Василий Галин

Русская революция

Политэкономия истории. Том 3

© Галин В.В., 2022

* * *

Пробуждение капитала

В России теперь происходит то же, что случилось в своё время на Западе: она переходит к капиталистическому строю… Это мировой непреложный закон.

С. Витте[1]

Пролог

Одиннадцать лет существования Государственной Думы и одиннадцать лет непрерывной борьбы между правительством и теми, кто отстаивает новый конституционный строй.

М. Родзянко-Николаю II, 10.02.1917[2]

Во главе либерального движения в России стояла прогрессивная часть ее высшего сословия, которая уже со времен Екатерины II и Александра I предлагала свои конституционные проекты. Однако превращение либеральной аристократии в политическую силу началось лишь с отменой крепостного права, тем самым еще раз подтвердив неразрывную связь крепостнического и абсолютистского принципов: Манифест об «освобождении крестьян» еще не был подписан, как видный общественный деятель, славянофил А. Кошелев уже заявлял, что не пройдет и двух лет, до предъявления всеми губернскими дворянскими собраниями «петиции о правах»[3]. На самом деле не прошло и месяца с провозглашения Манифеста, а помещики, по словам министра внутренних дел П. Валуева, уже потребовали предоставления «дворянству конституционных прав и преимуществ в виде вознаграждения за нарушение их прав на поземельную их собственность»[4].

Либеральное движение высшего сословия концентрировалось в земствах, активность которых резко возросла в последние годы жизни Александра II: «Можно почти с полной уверенностью сказать, — отмечал С. Витте, — что в эпоху 1881 г. ни для кого не было тайной или истиной, требующей доказательств, что дальнейшее правильное развитие земской реформы 1864 г., есть неизбежный путь к конституции»[5]. Фактически земским дворянством вопрос был поставлен так: конституция или самодержавие, «никакого среднего между этими двумя путями быть не может»[6].

Все нарастающая, упорная борьба с самодержавием перешла в активную фазу с началом неудач России в войне с Японией, поколебавших незыблемый авторитет верховной власти: Первая русская революция, по словам последнего дворцового коменданта В. Воейкова, началась с 6 ноября 1904 года, с даты, которую «можно считать штурмовым сигналом для активной работы общественных деятелей по захвату государственной власти, так как съехавшиеся в Москву представители земств в этот день приняли первую объединенную резолюцию с требованием политической свободы и народного представительства»[7].

«Либералам, опиравшимся теперь на принятую (земским) съездом программу, удалось, — как отмечает американский историк С. Беккер, — всего за несколько месяцев заручиться поддержкой значительной части провинциального дворянства. Поддержка пришла не только из земских организаций, в которых преобладали дворяне, но и, что особенно поразительно, от губернских дворянских собраний, которые традиционно привлекали более консервативных дворян, чем земство. Из семнадцати дворянских собраний, состоявшихся в декабре 1904 г. и январе 1905 г., одиннадцать поддержали призыв земского съезда о созыве общегосударственного представительного собрания»[8].

Во главе движения встала либеральная аристократия, подтверждал С. Витте: «Дворянство несомненно, хотело ограничения государя, но хотело ограничить его для себя и управлять Россией вместе с ним… Кто, если преимущественно не дворянство, участвовало во всех съездах, так называемых земских и городских представителей в 1904 и 1905 гг., требовавших конституцию, систематически подрывавших всякие действия царского правительства и самодержавного государя… К этому движению пристала буржуазия, и в особенности торгово-промышленная. Морозовы и другие питали революцию своими миллионами»[9].

Интересы буржуазии определялись тем, что именно Капитал становился основной движущей силой экономического и общественного прогресса новой эпохи. Эту данность властно и непоколебимо подчеркивали различия в доходности капитала: в то время как доходы аристократических групп: рантье, землевладельцев, владельцев городских имуществ, снижались (большей частью просто проедались), доходы торгово-промышленной группы — наоборот демонстрировали уверенный рост (Гр. 1). Промышленный и торговый капитал становился основным двигателем экономического и социального развития России.

Переход к новой форме хозяйствования неизбежно требовал и соответствующей смены политической формы власти: каждая форма хозяйствования может существовать и развиваться только при условии господства соответствующей ей формы власти. Точно так же как при феодализме формой выражения власти родового дворянства является абсолютная монархия, при капитализме — формой выражения власти капитала выступает либеральная демократия. К началу ХХ века вопрос обретения власти стал для капитала насущным и необходимым условием его дальнейшего развития.

Гр. 1. Рост дохода за 1909/1904 гг., по группам, в текущих и постоянных ценах, в %[10]

«Дворянину и буржуа нельзя уже стало вместе оставаться на плечах народа: одному из них приходится уходить», — констатировал этот факт печатный орган крупного капитала газета «Утро России», — «Жизнь перешагнет труп тормозившего ее сословия с тем же равнодушием, с каким вешняя вода переливает через плотину, размывая ее и прокладывая новое русло»[11]. Остроту этой борьбы отражали слова И. Солоневича, который говоря о консервативном дворянстве, заявлял: «Этот «сброд» проживавший свои последние, самые последние закладные, стоял на дороге Гучковым, Рябушинским, Стахеевым, Морозовым — людям которые делали русское хозяйство, которые строили молодую русскую промышленность, которые умели работать и которые знали Россию. От их имени А. И. Гучков начал свой штурм власти»[12].

В программе торгово-промышленного съезда, представлявшего богатейших промышленников России, в июле 1905 г. говорилось: «Русские торговцы и промышленники, не видя в существующем государственном порядке должной гарантии для своего имущества, для своей нормальной деятельности и даже для своей жизни, не могут не объединиться на политической программе, с целью содействовать установлению в России прочного правопорядка и спокойного течения гражданской и экономической жизни». Главным требованием съезда стало принятие конституционно-монархической системы правления[13]. Съезд бизнес-элиты был запрещен правительством, а у его руководителей проведены обыски.

За свободу и демократию

Не помогла тут ни частная телеграмма Витте… с призывом к «патриотизму» общественных деятелей, ни поддержка князя Долгорукова, считавшего, что «надо подать руку помощи Витте». Это был голос… вчерашнего дня. Так далеко большинство съезда (кадетов) идти не могло, не теряя лица.

П. Милюков[14]

Передовым отрядом либерального движения в России стала самая образованная и просвещенная часть российского общества, в лице либеральной интеллигенции, которая занимала в нем все более видную и ведущую роль. Рост ее влияния подтверждался впечатляющим ростом доходов группы «живущих личным трудом», т. е. главным образом интеллигенции и чиновничества. За 1904–1909 гг. ее доход, на фоне резкого падения доходов рантье и землевладельцев, наоборот практически удвоился. По темпам роста доходов она в четыре раза опережала даже торгово-промышленную группу (Гр. 1): рост доходов группы «живущих личным трудом» за 1904–1909 гг. в текущих ценах составил 128 %, а в постоянных — 98 %[15]!

Настроения либеральной интеллигенции передавало, в мае 1905 г. на I съезде Союза Союзов, воззвание ее лидера П. Милюкова: «Мы должны действовать, как кто умеет и может по своим политическим убеждениям… Все средства теперь законны против страшной угрозы (катастрофы), заключающейся в самом факте дальнейшего существования настоящего правительства… мы говорим: всеми силами, всеми мерами добивайтесь немедленного устранения захватившей власть разбойничьей шайки и поставьте на ее место Учредительное собрание…»[16].

Радикализм общественных настроений раздувался прессой до такой степени, что, по словам П. Милюкова, «Витте решил, что пресса сошла с ума»[17]. Председатель Комитета министров действительно «поразился необузданности прессы при существовании самого реакционного цензурного устава. Пресса начала разнуздываться еще со времени (русско-японской) войны; по мере наших поражений на востоке пресса все смелела и смелела. В последние же месяцы, еще до 17 октября, она совсем разнуздалась, и не только либеральная, но и консервативная. Вся пресса обратилась в революционную, в том или другом направлении, но с тождественным мотивом «долой подлое и бездарное правительство, или бюрократию, или существующий режим, доведший Россию до такого позора»[18].

Комментируя деятельность печати, С. Витте отмечал, что «пресса совсем изолгалась, и левая так же, как правая; а когда вспыхнула революция и началась анархия, то правая пресса…, в смысле небрезгания для преследуемых целей, начала распространять ложь, клевету, обман и, пожалуй, превзошла левую прессу»[19]. Одна из причин этого заключалась в том, что «до революционного движения 1905 года в России существовала бóльшая интеллектуальная свобода, чем даже в Великобритании, — отмечал британский историк Ч. Саролеа, — революционерам разрешалось почти беспрепятственно вести свою пропаганду через письменное слово, Российская империя была наводнена подрывной и анархистской литературой, и лучший шанс молодого писателя угодить большой части русской публики состоял в том, чтобы быть достаточно «продвинутым» и оппозиционным правительству»[20].

«Личные качества человека не ставились ни во что, если он устно или печатно не выражал своей враждебности существующему строю, — подтверждал вл. кн. Александр Михайлович, — Об ученом или писателе, артисте или музыканте, художнике или инженере судили не по их даровитости, а по степени радикальных убеждений. Чтобы не ходить далеко за примерами, достаточно сослаться на печальный личный опыт философа В. В. Розанова, публициста М. О. Меньшикова и романиста Н. С. Лескова»[21].

«Британская цензура во многих случаях жестче российской, — указывал Ч. Саролеа, — «Монна Ванна» Метерлинка была широко распространена в России, в Великобритании она была запрещена. Верно также и то, что любое личное нападение на членов правительства или бюрократию может привести к неприятным столкновениям с полицией, но любое личное нападение в Великобритании может привести к еще более неприятным судебным преследованиям по закону о клевете»[22].

«Русская цензура, даже в самые тяжелые свои дни, была совершенно бесполезна, и в течение последнего поколения она вмешивалась в свободу печати так же мало, как французская цензура вмешивалась в свободу французской литературы во времена Вольтера и Руссо…, — отмечал Ч. Саролеа, — Российская цензура не препятствует даже такому количеству интеллектуальной вольности, которое ошеломило бы британскую публику. Именно импульсивное и безответственное насилие части оппозиционной прессы во многом объясняет сохранение цензуры. Русские экстремисты еще не усвоили урок британской политической истории о том, что без самоконтроля и самоограничения невозможно саморазвитие. Если бы русская пресса использовала хотя бы малую толику того самоограничения, которое в Англии навязывается общественным мнением или законом о клевете, русская цензура давно перестала бы существовать»[23].

Бессилие правительства в борьбе с натиском революционных представителей привилегированных, просвещенных и имущих слоев общества, объяснялось, прежде всего, тем, что оно сопровождалось разгоравшимся Крестьянским бунтом в деревне, Рабочей революцией в городах, восстаниями солдат и матросов в армии, и на флоте. «Можно без всякого преувеличения сказать, — писал С. Витте, — что вся Россия пришла в смуту, и что общий лозунг заключался в крике души «так дальше жить нельзя!» — другими словами, с существующим режимом нужно покончить»[24].

«Наш государственный строй нуждается в коренной реформе…, — восклицал в отчаянии в 1905 г. товарищ министра финансов, управляющий Дворянским и Крестьянскими земельными банками, член Госсовета Н. Кутлер, — Нам нужна конституция, а… если ограничение самодержавия не ослабит смуты, не обновит государственной жизни? Тогда, стало быть, пришел конец жизни русского народа, стало быть, нам суждено пережить судьбу, подобную судьбе Древнего Рима»[25].

«При настоящих обстоятельствах, — докладывал С. Витте Николаю II, — могут быть два исхода, или диктатура, или конституция»[26]. И 17 октября под давлением С. Витте Николай II подписал Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка». В основу манифеста легли два положения: дарование законодательных прав Государственной Думе и дарование свободы слова, собраний, совести и неприкосновенности личности. Манифест обещал «принятие мер к скорейшему прекращению опасной смуты…, действительное участие (Думы) в надзоре» за властями и даже привлечение к выборам в Думу классов населения, «совсем лишенных избирательных прав», а в перспективе — «дальнейшее развитие общего избирательного права вновь установленным законодательным порядком»![27]

Одновременно был опубликован доклад С. Витте «О мерах к укреплению единства деятельности министров и главных управлений», которым, в сущности, создавался Кабинет министров. В этом докладе (с высочайшей надписью «Принять к руководству») в частности говорилось: «Волнение, охватившее разнообразные слои русского общества, не может быть рассматриваемо как следствие частичных несовершенств государственного и социального устроения или только как результат организованных крайних партий… Корни того волнения залегают глубже. Они в нарушенном равновесии между идейными стремлениями русского мыслящего общества и внешними формами его жизни. Россия переросла форму существующего строя и стремится к строю правовому на основе гражданской свободы…»[28].

«Кто создал Российскую империю так, как она была еще десять лет тому назад? Конечно, неограниченное самодержавие, — комментировал свои слова Витте, — Не будь неограниченного самодержавия, не было бы Российской великой империи. Я знаю, что найдутся люди, которые скажут: «Может быть, но населению жилось бы лучше». Я на это отвечу: «Может быть, но только может быть». Но, несомненно то, что Российская империя не создалась бы при конституции, данной, например, Петром I или даже Александром I»[29].

Однако продолжал премьер, «в конце XIX и в начале XX века, нельзя вести политику Средних веков; когда народ делается, по крайней мере, в части своей, сознательным, невозможно вести политику явно несправедливого поощрения привилегированного меньшинства на счет большинства. Политики и правители, которые этого не понимают, готовят революцию, которая взрывается при первом случае, когда правители эти теряют свой престиж и силу… Вся наша революция (1905 г.) произошла от того, что правители не понимали и не понимают той истины, что общество, народ двигается. Правительство обязано регулировать это движение и держать его в берегах, а если оно этого не делает, а прямо грубо загораживает путь, то происходит революционный потоп»[30].

«Если бы Государь…, — заключал Витте, — сам, по собственной инициативе сделал широкую крестьянскую реформу в духе Александра II, сам, по собственной инициативе дал известные вольности, давно уже назревшие, как, например, освободил от всяких стеснений старообрядцев, смело стал на принцип веротерпимости, устранил явно несправедливые стеснения инородцев и пр., то не потребовалось бы 17 октября. Общий закон таков, что народ требует экономических и социальных реформ. Когда правительство систематически в этом отказывает, то он приходит к убеждению, что его желания не могут быть удовлетворены данным режимом; тогда в народе экономические и социальные требования откладываются, и назревают политические требования как средство для получения экономических и социальных преобразований. Если затем правительство мудро не реагирует на это течение, а тем более если начинает творить безумие (японская война), то разражается революция. Если революцию тушат (что мной и моими сотрудниками было сделано — созыв Думы), но затем продолжают играть направо и налево, то водворяется анархия»[31].

Выборы в I Государственную Думу 1906 г.[32] были ограничены сословно-имущественным цензом–1 голос помещика[33] приравнивался к 3 голосам городской буржуазии, 15 голосам крестьян и 45 рабочих[34]. Возрастной ценз ограничивал минимальный возраст имеющих право голоса–25 лет [35]. Выборы были еще и сословно-многоуровневыми; например, для 26 крупнейших городов двух-, а для крестьян — четырехуровневыми. «Выборы двухстепенные или многостепенные, — пояснял П. Милюков, — теснее связывают представителя с его деревней; но это будет не представитель, а ходатай, доступный влиянию и подкупу». В. Ключевский в свою очередь предостерегал, что сословность выборов «может быть истолкована в смысле защиты интересов дворянства. Тогда восстанет в народном воображении мрачный призрак сословного царя. Да избавит нас Бог от таких последствий»[36]. Выборы бойкотировали многие социалистические и национальные партии.

Отличительной особенностью состава I-й Государственной Думы была очень большая доля крестьян ~ 30 % (121 человек) и рабочих ~ 4 % (17 человек)[37]. «Намного больше, чем в парламентах других европейских стран. Например, в английской Палате общин в то время было 4 рабочих и крестьянина, в итальянском парламенте–6, во французской палате депутатов–5, в германском рейхстаге–17»[38]. Причина особенностей I-й Госдумы крылась не в чрезмерном демократизме российской власти, а в ее ставке на крестьянство, которое считалось опорой монархии. В грядущей Думе, передавал эти надежды один из лидеров право-монархических кругов гр. А. Бобринский, «об устойчивую стену консервативных крестьян разобьются все волны красноречия передовых элементов»[39].

Пример тому давала французская революция 1848 г.: как только она «восстановила всеобщее избирательное право, крестьяне немедленно использовали его, проголосовав против революционеров, и утвердили в парламенте республики монархистское большинство»[40].

В России для отбора наиболее благонадежных крестьян, над выборами в Государственную Думу был установлен особый контроль земских начальников, кроме этого был произведен арест «лиц, которые казались администрации почему-либо опасными и «вредными» для избирательной кампании»[41].

Однако, оказавшись в Думе, депутаты от крестьян вдруг неожиданно создали свою Трудовую группу (102 человека–20,4 % всех депутатов), которая сразу выдвинула лозунг «Земли и воли»[42], и, в условиях бойкотирования выборов социалистическими партиями, заняла крайне левый фланг зала заседаний Государственной Думы.

Еще более неожиданным для правительства стал тот факт, что крайне правые не получили в Думе ни одного места, а абсолютным победителем на выборах стала крупнейшая либеральная партия России — партия конституционных демократов (кадетов), в январе 1906 г. насчитывавшая почти 100 000 зарегистрированных членов[43]. Член ЦК партии С. Муромцев стал председателем Госдумы, все его заместители и председатели 22 комиссий также были кадетами. Таким образом, несмотря на социальный ценз, I Дума получилась полностью либеральной. Вполне закономерно, что лидер партии П. Милюков настаивал на формировании чисто кадетского правительства. Столкнувшись с требованием либералов, монархия встала перед выбором: или смена правительства, или роспуск Думы.

Лидер право-либеральной партии октябристов А. Гучков, анализируя оба варианта, приходил к пессимистическим выводам: «В первом случае получим анархию, которая приведет нас к диктатуре; во втором случае — диктатуру, которая приведет к анархии. Как видите, положение, на мой взгляд, совершенно безвыходное. В кружках, в которых приходится вращаться, такая преступная апатия, что иногда действительно думаешь: да уж не созрели ли мы для того, чтобы нас поглотил пролетариат?»[44]

Неоднократные попытки С. Витте договориться с кадетами закончились безрезультатно. Кадеты стояли на своем. «Первая Государственная дума…, — приходил к выводу видный политэкономист и общественный деятель С. Булгаков, — обнаружила полное отсутствие государственного разума и особенно воли и достоинства перед революцией, и меньше всего этого достоинства было в руководящей и ответственной кадетской партии…, и это неудивительно, потому что духовно кадетизм был поражен тем же духом нигилизма и беспочвенности…»[45].

Кадеты, подтверждала член ЦК партии А. Тыркова-Вильямс, «не сделали ни одной попытки для совместной с правительством работы в Государственной Думе… Как две воюющие армии, стояли мы друг перед другом»[46]. Показательный факт, характеризовавший накал этого противостояния, приводил ген. В. Гурко: В связи с открытием Государственной Думы Московская городская управа внесла предложение послать ей приветствие. «Против этого предложения гласные кадеты… решительно восстали, причем их лидер, профессор А. Мануйлов, не постеснялся в частной беседе объяснить городскому голове Н. Гучкову: «Вы ей желаете плодотворной работы. Нам нужно свалить правительство»»[47].

«Адрес Думы показал, — подтверждал московский губернатор В. Джунковский, — что она не желает работать в рамках, предоставленных ей законом, а посягает на прерогативы Верховной власти… Все это действовало возбуждающе, особенно в провинции. Со всех концов России приходили вести о беспорядках, погромах, убийствах административных и должностных лиц. Казалось бы, с открытием Думы должно было бы наступить успокоение, между тем, произошло как раз обратное…»[48].

Теперь «правительство фигурировало даже не в роли обвиняемого, а прямо тяжкого заранее осужденного уголовного преступника, — отмечал пензенский губернатор И. Кошко, — Это бесповоротно роняло престиж власти…»[49]. «Продолжение деятельности Думы опаснее ее распущения, — предупреждали из Тамбовской губернии, — Опасность заключается в распространении мнения о слабости правительства»[50].

Показательным примером отношения кадетов к сотрудничеству с правительством был ответ лидера кадетов, на обращение П. Столыпина к Думе с требованием высказать «глубокое порицание и негодование всем революционным убийствам и насилиям… Тогда вы снимете с Государственной Думы обвинение в том, что она покровительствует революционному террору, поощряет бомбометателей и старается им предоставить возможно большую безнаказанность»[51].

Только с февраля 1905 г. по май 1906 г. при террористических покушениях погибли и были ранены 1273 человека, в том числе 13 генерал-губернаторов, губернаторов, градоначальников и их замов, более 800 полицейских всех уровней, около 20 генералов и офицеров, более 80 фабрикантов, банкиров и крупных торговцев и др., не считая жертв крестьянских восстаний и революции 1905–1907 гг.[52]

Николай II в то время писал П. Столыпину: «Непрекращающиеся покушения и убийства должностных лиц и ежедневные дерзкие грабежи приводят страну в состояние полной анархии»[53]. «Полиция на местах, — по словам вл. кн. Александра Михайловича, — была в панике. Из всех губерний неслись вопли о помощи и просьбы прислать гвардейские части или казаков. Было убито так много губернаторов, что назначение на этот пост было равносильно смертному приговору»[54].

Столыпин упрашивал Милюкова: «Напишите статью, осуждающую убийства; я удовлетворюсь этим…». Лидер крупнейшей либеральной партии страны, долго отказывался, но в конце «уступил»: «Личная жертва, не противоречащая собственному убеждению, и взамен — прекращение преследований против партии, может быть, спасение Думы! Я — подчеркивал Милюков, — поставил одно условие: чтобы статья была без моей подписи»[55]. Партия кадетов не приняла «жертвы» своего лидера и отказала в публикации статьи…[56].

Российских либералов поддержала европейская прогрессивная общественность. В Англии и Франции царя величали «обыкновенным убийцей», а Россию провозглашали «страной кнута, погромов и казненных революционеров». В 1906–1909 гг. от рук террористов погибло 5946 должностных лиц. За тот же период официально к смерти было приговорено не более 5086 человек…[57]

Непримиримый боевой настрой кадетов наглядно демонстрировала и их попытка объявить правительству настоящую экономическую войну: «господа кадеты, узнав о старании моем (Витте) совершить заем (без которого Россия после русско-японской войны становилась банкротом), действовали в Париже, дабы французское правительство не соглашалось на заем ранее созыва Государственной Думы…»[58].

В этих условиях правительству пришлось пойти на поддержку англо-французского соглашения по Марокко, к невыгоде Германии. За эту помощь «русское правительство потребовало компенсаций в форме займа, согласие на который эти державы волей-неволей должны были дать»[59]. Эти события, как отмечал В. Мукосеев, привели к «новой группировке держав»[60]. Тем не менее, «французские банкиры не хотели давать денег без согласия Государственной Думы, что «отдавало правительство во власть банкиров, диктовавших ему свои безбожные условия»[61].

«После созыва Думы, конечно, о займе говорить без её согласия было бы бесполезно, — пояснял П. Мигулин, — Все это банкиры прекрасно понимали и поэтому предложили за заем цену совершенно невероятную по состоянию денежного рывка и для страны, только что заключившей мир и вступающей на путь конституционализма. Банковый синдикат прямо бил на спекуляцию по случаю созыва Думы, рассчитывая на огромный подъем цен всех русских фондов»[62].

Заем, спасший Россию от банкротства, после русско-японской войны, был заключен Высоч. указом 4 апреля, т. е. за 23 дня до созыва Государственной Думы. Синдикат, состоявший из французских, английских, австрийских, голландских и русских банков, предложил русскому правительству 5 % заем по цене 83½ за 100 с тем, чтобы он был погашен по нарицательной цене в течение 50 лет (с 1917 г. по 1956 г.). «фактически облигации займа были реализованы из 17,19 % — процент прямо-таки чудовищный»[63].

Именно в это время на первый план выдвинулся П. Столыпин, за день до открытия I Думы назначенный Николаем II министром внутренних дел. Его мнение оказалось решающим: «Для разрешения создавшегося кризиса, — пояснял П. Столыпин свою позицию, — возможны только два выхода… сформирование кадетского министерства, или роспуск Думы в расчете, что новые выборы дадут более благоприятный состав. Если привести к власти министерство от партии к.-д., то оно неминуемо принуждено будет немедленно проводить в жизнь и осуществлять всю свою партийную программу полностью… Тогда левые партии неминуемо захлестнут кадет, выбросят их за борт и захватят власть в свои руки»[64].

Камнем преткновения стал аграрный вопрос, за которым стояла стихийная сила крестьянства, представлявшая более 80 % населения страны. Посылая своих представителей в Государственную Думу, указывал в своем выступлении один из лидеров Трудовой группы С. Аникин, «крестьянство сказало, что ему нужна воля и земля… Крестьянство считало себя вправе предъявлять народным представителям и верховной Власти требования об удовлетворении своей нужды, земельной нужды, не для эксплуатации земли темными путями, не для сдачи ее в аренду, не для перепродажи, не для того, чтобы сосать чужой труд, но для того, чтобы при помощи земли иметь право на труд! Мы, крестьяне, требуем этого права на труд… Если России не суждено еще ввергнуться в новый поток революции, то эти земли должны быть отобраны, должны быть немедленно отданы в руки трудового народа законодательным порядком»[65].

Когда же правительство Горемыкина явилось в Думу и в ответ на эти требования сказало: ««Земли ни в каком случае, частная собственность священна», — то тогда крестьянство, — отмечал С. Витте, — пошло не за царским правительством, а за теми, которые сказали: «Первым делом мы вам дадим землю, да в придаток и свободу», т. е. за кадетами (Милюков, Гессен) и трудовиками»»[66].

Кадеты в своей программе призывали к конфискации казенных, монастырских и частично помещичьих земель[67]. А Трудовая группа, поясняя свою позицию, в первом пункте своей программы отмечала: «Земельное законодательство должно стремиться к тому, чтобы установить такие порядки, при которых вся земля с ее недрами и водами принадлежала бы всему народу, причем нужная земля для сельского хозяйства могла бы отдаваться в пользование тем, кто будет ее обрабатывать своим трудом»[68].

В ответ на эти требования П. Столыпин заявил, что «начало неотъемлемости и неприкосновенности собственности является, во всем мире и на всех ступенях развития гражданской жизни, краеугольным камнем народного благосостояния и общественного развития, коренным устоем государственного бытия, без коего немыслимо и самое существование государства»[69]. I-я Дума была обвинена в разжигании смуты и распущена на 72-й день своего существования. В этот же день П. Столыпин был назначен председателем Совета министров.

«Когда Родичев (член ЦК партии кадетов) сравнивал этот редкий орган (Думу) с иконой, разбить которую у власти не поднимется рука, он жестоко ошибался; — откликнулся на разгон Думы П. Милюков, — его разбила рука подлинных «дикарей» сверху. «Революционная волна» как будто отхлынула перед грубым насилием. Но это была только отсрочка, данная власти, и уже последняя. И тот же В. Ключевский — даже вопреки своим настроениям — сделал из случившегося пророческий вывод: «Династия прекратится; Алексей царствовать не будет»»[70].

Опыт Первой Государственной Думы показал, отмечал С. Витте, что «интеллигентная часть общества впала в своего рода революционное опьянение не от голода, холода, нищеты и всего того, что сопровождает жизнь 100-миллионного непривилегированного русского народа или, точнее говоря, голодных подданных русского царя и русской державы, а в значительной степени от умственной чесотки и либерального ожирения… в то опьянение, которое страшно испугало имущих и по непреложному закону вызвало страшную реакцию, когда явились все эти обстоятельства…, то явилась попытка если не аннулировать напрямик, то, по крайней мере, косвенными путями (не мытьем, так катаньем) стереть или протереть 17 октября»[71].

«Дворянство увидело, что ему придется делить пирог с буржуазией — с этим оно мирилось, но ни дворянство, ни буржуазия не подумали о сознательном пролетариате. Между тем последний для этих близоруких деятелей вдруг только в сентябре 1905 г. появился во всей своей стихийной силе. Сила эта основана и на численности и на малокультурности, а в особенности на том, что ему терять нечего. Он, как только подошел к пирогу, начал реветь, как зверь, который не остановится, чтобы проглотить все, что не его породы. Вот когда дворянство и буржуазия увидели сего зверя, то они начали пятиться, т. е. начал производиться процесс поправения… Одним словом, — констатировал Витте, — дворянство сто лет добивалось конституции, но только для себя, и вся та часть дворянства, которая носит в себе только проглоченную пищу, а не идеи, когда она увидела, что конституция не может быть дворянской, явно или стыдливо тайно начала исповедовать идеи таких каторжников, а просто сволочи, как Дубровин, Пуришкевич и др.»[72]

«Крестьянские бунты в сочетании с угрозой экспроприации крупных и средних имений, и с не вызывавшим симпатий характером Первой Думы, положили конец заигрываниям помещиков с либерализмом», — подтверждал С. Беккер[73]. Доклад самаринской Комиссии предупреждал, что не следует следовать примеру Франции, где «в конце XVIII века произведена была полная перестройка всего государства сверху донизу». Местные учреждения, результат трудов многих поколений, были упразднены — с самыми печальными результатами[74].

Отмежевание консервативного дворянства дошло до того, что при подготовке к выборам во II-ю Думу, «в ноябре 1906 г. Объединенное дворянство продемонстрировало, что защищает интересы не первого сословия, и даже не дворян-землевладельцев в целом, а лишь тридцать одну тысячу дворян, имения которых давали им право прямого голосования в первой курии и которые составляли подавляющее большинство класса средних и крупных помещиков»[75].

Подобные перемены, как отмечал С. Витте, произошли и в торгово-промышленных кругах, и приводил в связи с этим пример, когда «в 1906 г. во время страшного государственного финансового кризиса вследствие войны…, Крестовников просил меня его принять… от имени московского торгово-промышленного мира. (Он) жаловался на то, что Государственный банк держит весьма высокие учетные проценты, и просил приказать их понизить… я ему объяснил, что ныне понизить проценты невозможно… После такого моего ответа Крестовников схватил себя за голову и, выходя из кабинета, кричал: «Дайте нам скорее Думу, скорее соберите Думу!» — и как шальной вышел из кабинета. Вот до какой степени представители общественного мнения не понимали тогда положения дел… представитель исключительного капитала воображал, что коль скоро явится первая Дума, то она сейчас же займется удовлетворением карманных интересов капиталистов. Все умеренные элементы, и в том числе колоссальный общественный флюгер — «Новое время», твердили: «Скорее давайте выборы, давайте нам Думу». Когда же Дума собралась и увидели, что Россия думает… то тогда эти умеренные элементы с умеренным пониманием вещей ахнули — и давай играть в попятную, чем занимаются и поныне»[76].

«Буржуазный попутчик революции, — подтверждал М. Покровский, — быстро отстал и прибег даже снова к весьма оригинальной форме правительственного «воспособления», арендуя на льготных условиях казенные пулеметы, для защиты своих имений»[77].

Реакция правительства отчетливо проявила себя при выборах во II-ю Государственную Думу, где для формирования нужного ему состава Столыпин прибег к откровенному политическому террору против лидеров даже пробуржуазных партий. Уже в период заседаний I-ой Думы были закрыты 92 газеты, а 141 редактор и журналист — арестованы или сосланы[78]. От участия в выборах во II Думу было отстранено 120 из 169 возможных кандидатов от кадетов. Зато появились «союзы» Михаила Архангела, «русского народа» и т. д. Гучков нашел лозунг, объединивший представителей помещиков с «черной сотней», — «пламенный патриотизм»[79].

Партия «черносотенцев», характеризовал ее С. Витте, «представляет собой дикий, нигилистический патриотизм, питаемый ложью и обманом; она есть партия дикого и трусливого отчаяния, но не содержит в себе мужественного и прозорливого созидания. Она состоит из темной, дикой массы, вожаков — политических негодяев, тайных соучастников из придворных и различных, преимущественно титулованных, дворян, все благополучие у которых связано с бесправием и лозунг которых «не мы для народа, а народ для нашего чрева». К чести дворян, эти тайные черносотенники составляют ничтожное меньшинство благородного русского дворянства. Это дегенераты дворянства, взлелеянные подачками (хотя и миллионными) от царских столов. И бедный государь мечтает, опираясь на эту партию, восстановить величие России»[80].

Однако, несмотря на все усилия правительства, результаты выборов во II-ю Думу, оказались «совершенно неожиданными для правительства… и дали больше левых депутатов, чем при выборах в I-ю Думу»[81]. Правительство получило всего пятую часть состава Думы. Кадеты, чей член ЦК Ф. Головин был выбран ее председателем, стали еще более радикальны. Впечатление, которое произвела новая Дума на власть, передавал вл. кн. Александр Михайлович: «Ники и его министры рассказывают мне о серьезности политического положения. Вторая Дума состоит из открытых бунтовщиков, которые призывают страну к восстанию»[82].

«Дума ничего более, как сборище жадных искателей своего личного благополучия. Все зиждется на достижении эгоистических в разных смыслах целей. О бескорыстном стремлении к осуществлению высших идеалов, — восклицал министр юстиции И. Щегловитов, — нет речи»[83]. «Делового обсуждения законодательных предположений с правительством нет, — подтверждал чиновник Министерства финансов В. Лопухин, — Дума представляет собою революционный митинг. Думская трибуна обслуживает исключительно революционную пропаганду»[84].

По мнению П. Столыпина, в данной ситуации перед Государем были «три дороги — реакции, передачи власти кадетам и образования коалиционного министерства с участием общественных деятелей… Путь реакции нежелателен, кадеты скомпрометировали себя Выборгским воззванием[85]… остается третий путь, имеющий особенное значение ввиду предстоящих выборов. Задача правительства проявить авторитет и силу и вместе с тем идти по либеральному пути, удерживая Государя от впадения в реакцию и подготовляя временными мерами основы тех законов, которые должны быть внесены в будущую Думу»[86].

Николай II поддержал премьера и даже начал подыскивать подходящих кандидатов в умеренной либеральной оппозиции, но потерпел неудачу: «Принял Львова и Гучкова. Говорил с каждым по часу. Вынес глубокое убеждение, что они не годятся в министры сейчас. Они не люди дела, т. е. государственного управления, в особенности Львов…»[87]. По мнению Столыпина: «Львов чрезвычайный фантазер и отвлеченный теоретик»[88]. Видный юрист, которого Столыпин упорно приглашал на пост министра юстиции, А. Кони, «был крайне неприятно поражен той легковесностью, с которою» лидеры либеральной оппозиции говорили «о важнейших вопросах… и довольно небрежно относясь к необходимости считаться с желаниями коренного русского народа… За словами моих собеседников я, — писал Кони, — к прискорбию, видел не государственных людей…, а политиканствующих хороших людей, привыкших действовать не на ум, а на чувства слушателей не теоремами, а аксиомами»[89].

В этом, по словам ближайшего помощника Столыпина — С. Крыжановского, крылась основная причина отказа от сотрудничества, а именно «в убеждении, как Государя, так и правительственных кругов в совершенном отсутствии общественных элементов, сколько-нибудь подготовленных к делу управления и способных отправлять обязанности власти. И последующие события показали, что они были правы. В составе лиц, выдвинутых политическими кругами, деловых людей не оказалось, а оказались либо теоретики и доктринеры, не отдававшие себе отчета в том, что такое управление… Это были мечтатели, способные только разрушать…»[90]

Либеральная оппозиция, в свою очередь, сама отказалась от участия в коалиционном министерстве, она не верила в реформаторские намерения Николая II, о чем говорило воспоминание А. Гучкова, о его аудиенции у монарха: «несмотря на то, что у него было желание образовать правительство, но в это время какое-то ощущение спокойствия, безопасности там начинало крепнуть, революционная волна не так грозна и можно без новшеств обойтись»[91]. К подобным выводам приходил и Н. Львов, после разговора со Столыпиным, «он убедился в отсутствии у правительства искреннего желания «переменить курс» и решиться на широкие реформы»[92].

Николай II, в свою очередь, находил причины отказа кадетов от сотрудничества в том, что «у них собственное мнение выше патриотизма, вместе с ненужною скромностью и боязнью скомпрометироваться»[93]. Действительно, подтверждал член ЦК кадетской партии В. Маклаков, либеральная оппозиция «не хотела себя компрометировать соглашением с ним (Николаем II)… Она хотела все делать сама и одна; пользы от соглашения с прежнею властью она не понимала»[94].

Олицетворением либеральной оппозиции являлся ее лидер, о котором В. Лопухин отзывался следующим образом: «Книжник, теоретик был Милюков, оторванный от жизни. Человек мысли…, человек свободно лившегося слова, человек пера. Но не дела! Не государственный человек!»[95] «Едва ли не самым большим его (П. Милюкова) недостатком, мешавшим ему стать государственным деятелем, было то, что верность партийной программе заслоняла от него текущие государственные нужды, потребности сегодняшнего дня, — подтверждала А. Тыркова-Вильямс, — У него не было перспективы, он не понимал значения постепенного осуществления определенной политической идеологии. В этом умеренном, сдержанном, рассудочном русском радикале сидел максимализм, сыгравший так много злых шуток с русской интеллигенцией»[96].

О II-ой Государственной Думе С. Булгаков отзывался еще более категорично, чем о первой: «Это уличная рвань, которая клички позорной не заслуживает. Возьмите с улицы первых попавшихся встречных… внушите им, что они спасители России… и вы получите II Государственную Думу. И какими знающими, государственными, дельными представлялись на этом фоне деловые работники ведомств — «бюрократы»…»[97].

«Несколько недель совместной работы со Второй Думой убедили правительство, — подтверждал товарищ министра внутренних дел С. Крыжановский, — что жить с нею нельзя, так как задачей господствовавшего большинства была не законодательная работа, а борьба с правительством и даже с государственным строем вообще, и думская деятельность рассматривалась им лишь как удобный способ пропаганды в условиях, не стесненных цензурой и полицией»[98]. Царь спрашивал: «Что же нужно делать, чтобы положить предел тому, что творится в Думе, и направить ее работу на мирный путь?» — «Готовиться к роспуску Думы и к неизбежному пересмотру избирательного закона», — отвечал министр финансов В. Коковцов[99].

Правые требовали закрытия Думы: политика Столыпина, восклицал экс обер-прокурор Святейшего синода К. Победоносцев, «это продолжение системы, заведенной роковым человеком — Витте — в декабре 1904 года. Он говорил тогда, что цель его — обратить к правительству благоразумную часть общества! Но это была лишь уступка улице и разнузданной толпе»[100]. «Заглянем в глубину наших душ, спросим нашу совесть, — восклицал популярный правый экономист С. Шарапов, — разве вот это наше собрание обладает необходимой мудростью, верой и нравственной силой, чтобы спасти и переустроить Россию?»[101]. Биограф Столыпина — А. Бородин приводит многочисленные примеры подобных заявлений и, подводя им итог, отмечает, что «недовольство и ругань по адресу П. Столыпина за то, что терпит Думу, не разгоняет ее, — общее место всех правых газет апреля-мая 1907 г.»[102]

Последней каплей, по словам П. Столыпина, снова стал земельный вопрос: «Самым же серьезным является отношение большинства Думы к земельному вопросу, в котором не видно ни малейшего желания пойти навстречу серьезным предположениям и работе правительства. Вообще вся Думская работа последнего времени начинает приводить к убеждению, что большинство Думы желает разрушения, а не укрепления Государства»[103].

В этой ситуации, по словам В. Коковцова, «министры… смотрели так, что нужно спасать самую идею Государственной Думы»[104]. «Свести к банкротству наше молодое народное представительство, — отмечал один из видных октябристов Н. Шубинский, — было очень легко: стоило только третье избрание народных представителей предоставить прежнему порядку, чтобы со спокойной совестью начать речь о неудавшемся опыте и незрелости страны для представительного строя в ней»[105]. «Государственная власть, — подтверждал товарищ министра внутренних дел В. Гурко, — стояла тогда перед дилеммой либо совершенно упразднить народное представительство, либо путем изменения выборного закона получить такое представительство, которое действительно было бы полезным фактором государственной жизни»[106].

В существовавших условиях созыв очередной Думы уже сам по себе становился фактом утверждения в России парламентского строя, и главную роль в этом, по мнению современников, сыграл Столыпин: «Что касается избирательного закона, то, — свидетельствовал В. Коковцов, — П. Столыпин решился на его изменение «исключительно во имя сохранения идеи народного представительства, хотя бы ценою… явного отступления от закона»[107]. «В тех условиях, — приходил к выводу биограф Столыпина А. Бородин, — другого способа спасти Государственную Думу не было»[108]. При этом «П. Столыпин, подчиняясь требованию Государя о роспуске Думы, сумел, — отмечал член II и III Государственных Дум адвокат В. Маклаков, — сохранить конституцию: переворот в манифесте оправдывается, государственной необходимостью и невозможностью легальным путем выйти из положения, а не законным правом Монарха»[109].

На этом, по словам П. Милюкова, закончилась Первая русская революция — государственным переворотом 3 июня 1907 года: разгоном II Государственной Думы и изданием нового избирательного «закона»[110]. В день роспуска II Думы были арестованы все социал-демократические депутаты, их осудили на каторжные работы сроком на 5 лет с последующей пожизненной ссылкой (20 человек) или просто к пожизненной ссылке (11 человек). Новый политический строй М. Вебер назвал «псевдоконституционализмом»[111], а С. Витте — «quasi-конституцей, а, в сущности, скорее — самодержавием наизнанку, т. е. не монарха, а премьера»[112].

«Переворот этот, по существу, заключался в том, — пояснял С. Витте, — что новый выборный закон исключил из Думы народный голос, т. е. голос масс и их представителей, а дал только голос сильным и послушным: дворянству, чиновничеству и частью послушному купечеству и промышленникам. Таким образом, Государственная Дума перестала быть выразительницей народных желаний, а явилась выразительницей только желаний сильных и богатых, желаний, делаемых притом в такой форме, чтобы не навлечь на себя строгого взгляда сверху», «закон этот был актом государственного переворота, но мне представляется, что этот закон искусственный, что он не даст успокоения, как основанный не на каких-либо твердых принципах, а на крайне шатких подсчетах и построениях. В законе этом выразилась все та же тенденциозная мысль, которую Столыпин выражал в Государственной думе: что Россия существует для избранных 130 000, т. е. для дворян, что законы делаются, имея в виду сильных, а не слабых, а потому закон 3 июня не может претендовать на то, что он дает «выборных» членов Думы, он дает «подобранных»… Теперешняя Государственная Дума есть Дума не «выборная», а «подобранная»»[113].

«Принятый в июне 1907 г. избирательный закон, — подтверждает С. Беккер, — завершил процесс концентрации непропорционально большой политической власти в квазипарламентской системе в руках крупных и средних землевладельцев, большинство которых принадлежало к первому сословию. Они образовали самую крупную фракцию в Думе точно так же, как еще за год до этого они были сделаны доминирующей фракцией в избираемой половине Государственного совета. Этой властью они распоряжались не как дворяне, а как землевладельцы»[114].

При выборах в III Государственную Думу по новому избирательному закону 1 голос помещика приравнивался к 4 голосами крупной буржуазии, 68 — средней и мелкой буржуазии, 260 — крестьян и 543 — рабочих[115]. Это была чисто «аристократическая» Дума. Дворяне заняли в ней 43 % мест, крестьяне–15 %, промышленники и торговцы–5 %, религиозные деятели — 10 %, представители либеральных профессий–19,5 %. На финансирование выборов правительство направило три с лишним млн. рублей, которые пошли в основном на субсидии правым партиям: «Курская быль», «Русское знамя», «Земщина», «Собрание националистов»…, кадеты и октябристы не получили ничего[116].

Правые обещали Коковцову «затмить самые смелые ожидания» относительно будущего состава Думы, если он не поскупится дать им… миллион. Получив отказ, Марков 2-й пригрозил: «Вы получите не такую Думу, которую бы мы вам дали за такую незначительную сумму»[117]. В то же время один из лидеров черносотенцев В. Пуришкевич, по словам В. Воейкова, получал дополнительные пособия для правых через дворцовую канцелярию и департамент полиции[118].

Кроме этого «все сколько-нибудь подозрительные по политике лица бесцеремонно устранялись от участия в выборах. Целые категории лишались избирательных прав или возможности фактически участвовать в выборах. При выборах присутствовали земские начальники. Нежелательные выборы отменялись. Предвыборные собрания не допускались, и сами названия нежелательных партий запрещалось произносить, писать и печатать. Съезды избирателей делились по любым группам для составления искусственного большинства. Весь первый период выбора уполномоченных первой стадии прошел втемную. Мелкие землевладельцы почти поголовно отсутствовали; зато по наряду от духовного начальства были мобилизованы священники, которые и явились господами положения. В 49 губерниях на 8764 уполномоченных было 7142 священника, и лишь для избежания скандала было запрещено послать в Думу более 150 духовных лиц; зато они должны были голосовать повсюду за правительственных кандидатов»[119].

В новом выборном законе «было бесчисленное количество недостатков…, — подтверждал С. Крыжановский, — но в условиях, в которых находилось тогда правительство, другого выхода не было»[120]. Выбор стоял между диктатурой и «русским хаосом», пояснял он, «и та Дума, которая на основании его была выбрана, — Третья — была первым… в России представительным учреждением, которое оказалось способным к творческой работе»[121].

Дума была спасена, подтверждал видный славянофил А. Киреев, «теперь без Думы управлять уже нельзя. Не будет этой Думы, будет 4, 5, 6-я… 3-я Дума не ругается, не плюется, не беснуется, как две первые, — но она гораздо тверже, самоувереннее, нежели 1-я и 2-я»[122]. В «III Думе, — отвечал лидер либералов П. Милюков, — наступающей стороной была власть; общественность, слабо организованная, только оборонялась, едва удерживая занятые позиции и идя на компромисс с властью»[123].

В то же время, правые расценивали само сохранение Думы, как свое поражение. «Победа премьера и способ пользования ею, — отмечала этот факт одна немецкая газета, — причинила острую боль весьма широким и весьма влиятельным кругам. Они оказались так плотно прижатыми к стене, что с трудом могут перевести дух. Этого здесь Столыпину никогда не простят. Они будут жить мечтой о реванше»[124]. Наглядным примером, отражавшим оппозиционные настроения консервативного дворянства, являлась его реакция на попытку Столыпина «затронуть особое положение дворянства в местном управлении…, — которая, по словам Крыжановского, — подняла против него и такие слои, которые имели большое влияние у Престола»[125], «под натиском дворянской оппозиции Столыпин отказался от мысли дать ему ход, и проект был спрятан под сукно»[126].

«В конце концов, от всех начинаний Столыпина, — отмечал Крыжановский, — осталось и прошло в жизнь только одно… законы о землеустройстве»[127]. Но даже эту, как ее назвал Т. Шанин, ««революцией сверху» не поддерживал ни один крупный общественный класс, ни одна партия или общественная организация. Поэтому кажется невероятным, — замечал Шанин, — как мог Столыпин, располагая столь ничтожной поддержкой, замахиваться на столь коренные социальные преобразования»[128].

И правых и левых объединяла одна слепая ненависть к Столыпину. «Одно появление Столыпина на трибуне (Думы), — вспоминала А. Тыркова-Вильямс, — сразу вызывало кипение враждебных чувств, отметало всякую возможность соглашения. Его решительность, уверенность в правоте правительственной политики бесили оппозицию, которая привыкла считать себя всегда правой, а правительство всегда виноватым»[129]. «Слева, — подтверждал Деникин, — Столыпина считали реакционером, справа — опасным революционером»[130]. По мнению правых, Столыпин превратился в диктатора[131]. Отношение правых к премьеру наглядно передавали слова видного монархиста Л. Тихомирова: «Это — полное подчинение Столыпину самого монарха… Конечно, наряду с рабским страхом перед проскрипциями, кипит жгучая ненависть…»[132].

Против Столыпина и его реформ выступали все: националисты и монархисты, либералы и социалисты, крестьяне и церковь, бюрократия и аристократы. С. Витте, уже со стороны наблюдавший за развитием событий, описывал их следующим образом: «17 октября 1905 г. законодательным учреждениям был дан достаточный контроль над действиями администрации. Тем не менее, ныне, через семь лет, в России не только нет гражданской свободы, но даже эта свобода, которая существовала до 1905 г., умалена административным произволом, который в последнее пятидесятилетие никогда так беззастенчиво не проявлялся.

Причиной такому положению вещей следующие обстоятельства: 1) полнейшая политическая бестактность и близорукость не только крайних революционных партий, но и почти всех либеральных партий того времени; они точно сорвались с цепи и, вместо того чтобы считаться с действительностью, обалдели; 2) так как новый строй, конечно, был не по шерсти верхам, то начала образовываться реакция, находившая себе покровительство наверху, — реакция, в своих правых флангах явившаяся столь же безумной и нахальной, как левые фланги революционно-либеральных партий; 3) правительство Столыпина, «для которого решительно все равно, будет ли конституция или неограниченный абсолютизм, лишь бы составить карьеру», которое на словах «мы за свободу», а на деле, благо это возможно и выгодно, «за полнейший полицейский произвол»[133].

При этом у «правых» оставался еще один рубеж обороны — Государственный Совет, который П. Милюков назвал «пробкой», превратившейся в «кладбище думского законодательства». Лидер кадетов буквально вторил П. Столыпину, который говорил Председателю Госдумы М. Родзянко: «Что толку в том, что успешно проведешь хороший закон через Государственную Думу, зная наперед, что в Государственном совете его ожидает неминуемая пробка»[134]. Государственный совет, пояснял С. Беккер, являлся ярким представителем сохранения сословного принципа власти: из 98 выборных его членов 74 — были представителями землевладельцев, большей частью дворян[135].

Таб. 1. Составы Государственных Дум[136]

Несмотря на «подобранный» характер III Думы, подавленное «переворотом 1907 г.» политическое противостояние не только не ослабло, а наоборот лишь накапливало в себе потенциальную энергию взрыва. «То, что происходит теперь, неясно, — отмечал этот факт в декабре 1910 г., т. е. относительно благополучное время, один из лидеров «объединенного дворянства» гр. А. Бобринский, — По видимому, начинается заря второй революции»[137]. Острота этого противостояния наиболее наглядно проявилась в убийстве в сентябре 1911 г. П. Столыпина. Тем не менее, III Дума проработала весь свой пятилетний срок — до июня 1912 г.

Суть произошедших в IV Думе перемен, — по словам П. Милюкова, заключалась в том, что «компромисс оказался невозможным и потерял всякое значение… Два противоположных лагеря стояли теперь открыто друг против друга…»[138]. Символичным стало возникновение в 1912 г. новой партии — прогрессистов, представлявшей интересы крупных промышленников, открыто перешедших в оппозицию к власти[139].

Министр внутренних дел Н. Маклаков в 1913 г. в своих сообщениях Николаю II неоднократно настаивал на необходимости роспуска Государственной Думы, обосновывая этот шаг тем, что «Дума прокладывает путь к свободе революции»; «я борюсь против неудержимо растущего у всех стремления, забыв царя, в одном общественном мнении видеть начало и конец всего»; «Родзянко — только исполнитель, напыщенный и неумный, а за ним стоят его руководители, гг. Гучковы, кн. Львов и другие, систематически идущие к своей цели»[140].

«Великий русский народ переживает невыносимо тягостное положение, — писал Николаю II в марте 1913 г. советник императора А. Клопов, — Всем нам, старым и малым, богатым и бедным, живется тяжело. Все мы боимся завтрашнего дня и своей будущности. Всюду царствует или апатия, или раздражение, хаос, безнравственность, безнадежность… Во всех областях государственной и общественной деятельности получились как бы два воюющих и не понимающих друг друга лагеря… Наша современная жизнь стоит на вулкане…»[141].

Наглядным подтверждением этих слов был взрывной рост рабочего движения: в 1911 г. бастовало 105 тыс., в 1912 г. — более 1 млн., в первом полугодии 1914 г.–1337 тыс. рабочих[142]. «Мостик к мирному исходу совсем разрушен», утверждал 24 мая 1913 г. на заседании своего ЦК П. Милюков, «другого исхода, кроме насильственного, при безоглядно-реакционном направлении политики правительства, нет»[143]. В конце сентября 1913 г. известный публицист М. Меньшиков, в один голос с ведущим сотрудником газеты «Новое время» (братом П. Столыпина) Александром, отмечал: «Внутри России опять начинает пахнуть 1905 годом»[144]. Внутреннее напряжение дошло до того, что 18 октября 1913 г. в письме министру внутренних дел Н. Маклакову Николай II требовал подготовить «роспуск Думы и объявление Питера и Москвы на положении чрезвычайной охраны…»[145].

В ответ, 8 ноября 1913 г. с трибуны Государственной Думы лидер октябристов А. Гучков заявил: «надо одуматься Россия накануне второй революции…, положение очень серьезное…, правительство своей неправильной политикой ведет Россию к гибели», в сущности, по словам председателя Госдумы М. Родзянко, речь Гучкова «была антидинастическая»[146]. В те же ноябрьские дни А. Гучков, на съезде своей партии, предложил «перейти в резкую оппозицию и борьбу» — и притом не с бессильным правительством, а со стоящими за ним безответственными «темными» силами. Он грозил иначе «неизбежной тяжкой катастрофой», погружением России в «длительный хаос»»[147].

В этих условиях Николай II вновь обратился к идее выработки какого-либо соглашения с оппозицией. В ответ, бывший министр внутренних дел, лидер правых в Госсовете П. Дурново в феврале 1914 г. писал Николаю II: «Хотя и звучит парадоксом, но соглашение с оппозицией в России безусловно ослабляет правительство. Дело в том, что наша оппозиция не хочет считаться с тем, что никакой реальной силы она не представляет. Русская оппозиция сплошь интеллигентна, и в этом ее слабость, так как между интеллигенцией и народом у нас глубокая пропасть взаимного непонимания и недоверия».

Либеральное присутствие в Государственной Думе обеспечено только благодаря искусственному выборному закону, мало того, нужно еще и прямое воздействие правительственной власти, чтобы обеспечить его избрание в Гос. Думу. «Откажи им правительство в поддержке, предоставь выборы их естественному течению, — и законодательные учреждения не увидели бы в самых стенах ни одного интеллигента, помимо нескольких агитаторов-демагогов»[148].

«Государственная дума решительно никакой поддержкой в стране не пользовалась, — подтверждал видный представитель либеральных деловых кругов А. Бубликов, — Правительство могло распускать ее сколько угодно — и в стране не раздалось и тени протеста. Если ее не разгоняли вовсе, то только потому, что ее умели «обезвреживать» через законодательную обструкцию верхней палаты и потому, что немного опасались заграницы — как бы не лишили кредита»[149].

Консервативные круги, в свою очередь, все больше возлагали свои надежды на появление «сильной руки» — «Нужен сильный», — писал в своей статье в 1911 г. М. Меньшиков[150]. «Московское дворянское собрание, — по словам М. Вебера, — было первым местом, где после выборов ненависть к демократии вылилась в резолюцию, требовавшую военной диктатуры»[151]. Непримиримость сторон привела к тому, что в начале 1914 г., на очередном совещании кадетской партии, один из ее лидеров Н. Некрасов заявил «о необходимости готовиться к надвигающейся революции», поскольку «мирный выход из создавшегося тупика» маловероятен[152].

* * * * *

К этому времени идея войны, как инструмента способного разрубить гордиев узел накопившихся противоречий, уже витала в воздухе. «Дело было в Третьей Думе…, — вспоминал Шульгин, — Выскакивает В. Маклаков (один из кадетских лидеров) и ко мне: «Кабак!» — сказал громко, а потом, понизив голос, добавил: «Вот что нам нужно: война с Германией и твердая власть»[153]. «Войны боится и центр, и крайне правые, — отвечал другой кадетский лидер А. Шингарев, — потому что боятся революции»[154].

И для подобных опасений правых были свои основания, подтверждением тому был опыт русско-японской войны, по итогам которой в 1906 г. ген. Е. Мартынов писал: «Что касается так называемой «передовой интеллигенции», то она смотрела на войну как на время, удобное для достижения своей цели. Эта цель состояла в том, чтобы сломить существующий режим и взамен его создать свободное государство. Так как достигнуть этого при победоносной войне было, очевидно, труднее, чем во время войны неудачной, то наши радикалы не только желали поражений, но и старались их вызвать…»[155].

Предупреждая превратное толкование подобной политики оппозиции, П. Милюков во время русско-японской войны пояснял: «Следует помнить, что по необходимости наша любовь к родине принимает иногда неожиданные формы и что ее кажущееся отсутствие на самом деле является у нас наивысшим проявлением подлинно патриотического чувства»[156]. Результаты русско-японской войны показали, отмечал в 1905 г. М. Вебер, что «только неудачная война могла бы окончательно покончить с самодержавием»[157].

Любая война является своеобразным кровавым экзаменом для власти, поражение в войне, говорит о ее неспособности обеспечить не только конкурентоспособное развитие общества, но и даже его выживание. Поражение в войне является приговором не просто для действующей власти, а для всей существующей политической системы. «Войны ужасны, но необходимы, — приходил к выводу в 1901 г. в своей книге о Гегеле, немецкий философ К. Фишер, — ибо они спасают государство от социальной окаменелости и стагнации…»[158].

Правые, боялись войны, но вместе с тем, только в ней они видели средство способное подавить ростки грядущей революции: то, «что русское общество и даже простонародье переживает период смуты — это верно, но именно война, — указывал в 1910 г. видный консервативный публицист М. Меньшиков, — самое действительное средство скристаллизовать снова дух народный»[159]. Механизм действия «маленькой победоносной войны», по словам американского историка Дж. Хоскинга, заключался в том, что армия в России несла моральную функцию, являя собой основу самодержавия, «она была главным законообразующим институтом монархии. До тех пор, пока русская армия одерживала победы на полях сражений Европы и Азии, право царя на управление государством не вызывало сомнений»[160].

Российская монархия, в данном случае, не была исключением. Инструмент «маленькой победоносной войны», является одним из наиболее широко распространенных во всем мире, к нему прибегало и прибегает, в том или ином виде, все даже самые развитые и демократические государства, для решения своих внутренних проблем в период их обострения. Причина этого заключается в том, пояснял М. Меньшиков, что «в психологии всего живого существует закон самосохранения; ничто так резко не может разбудить этот инстинкт в народе, как явная национальная опасность…». В случае ее отсутствия внутреннее политическое или социальное «соперничество, не нашедшее внешнего выхода, обращается внутрь и, как всякая неудовлетворенная страсть, вместо полезной работы начинает совершать разрушительную»[161].

Общая внутриполитическая дилемма, которую ставит война, заключается в том, что ничто так не укрепляет власть, как победоносные войны, а поражения, если не убивают страну совсем, так же неизбежно ведут к реформам:

Победа России в войне 1812 г. привела к усилению крепостного права и почти на полвека задержала его отмену, в то же время поражение в Крымской войне в 1856 г. дало толчок к «великому освобождению» и началу либеральных реформ 1861 г. В связи с этим российское общественное мнение того времени приходило к выводу, что «поражение России сноснее и даже полезнее того положения, в котором она находилась последнее время»[162]. Победа в русско-турецкой войне 1878 г. придала силу «реставрации крепостничества», в то время как поражение в русско-японской 1905 г. наоборот вызвало реформы П. Столыпина и введение парламентаризма.

С этой же дилеммой Россия столкнулась накануне Первой мировой войны: «Мы в Совете министров, — вспоминал министр финансов П. Барк, — при первом докладе Сазонова 11 июля 1914 г., обрисовавшего нам всю международную обстановку, вполне сознавали, что неудачная война означает гибель великодержавной России и вероятную революцию»[163]. Тем не менее, несмотря на царящие тревожные настроения, Совет министров практически единогласно поддержал министра иностранных дел С. Сазонова о необходимости вступления в войну[164].

«С. Сазонов, — по словам последнего дворцового коменданта В. Воейкова, — держался того мнения, что только война может предупредить революцию, которая непременно вспыхнет, если войны не будет»[165]. «Маленькая победоносная война», казалось «действительно была средством, необходимым для восстановления жизнеспособности и престижа царского режима…, — подтверждает американский историк Р. Уорт, — в первой половине 1914 года проявились зловещие признаки угрозы, которую могли предотвратить только война или кардинальные реформы…»[166]. И Россия здесь не была исключением, с подобной дилеммой столкнулись все участники Первой мировой[167].

Объявление войны было широко поддержано либеральной общественностью. Председатель Государственной Думы октябрист М. Родзянко уже во время второй Балканской войны в 1913 г., неоднократно обращался к Николаю II, настаивая на «решительных действиях» во внешней политике»[168], утверждал, что «война будет встречена с радостью и поднимет престиж власти»[169]. В июле 1914 г., когда Николай II «внезапно заколебался и приказал остановить мобилизацию военных округов», в ответ М. Родзянко заявил министру иностранных дел, ехавшему на доклад к государю: «я, как глава народного представительства, категорически заявляю, что народ русский никогда не простит проволочку времени…»[170]. И именно на общественное мнение, на решающем Совете министров, требуя вступления в войну, сошлется второй человек в правительстве А. Кривошеин: «Члены парламента и общественные деятели не поймут, почему в самый критический момент, когда речь идет о жизненных интересах России, правительство империи отказывается действовать решительно и твердо…»[171].

Война и политическая борьба

Для меня было ясно, что монархия не в состоянии довести эту войну до конца и должна быть какая-то другая форма правления, которая может закончить эту войну.

А. Колчак[172]

Начало Первой мировой вызвало всеобщий «патриотический подъем, который, — как вспоминал начальник петроградского охранного отделения К. Глобачев, — захватил Россию в момент объявления войны в июле 1914 г. и увеличивался под влиянием наших успехов в Восточной Галиции. Слабые проблески оппозиции и подпольного революционного движения, которые всегда захватывали некоторую часть нашей либеральной интеллигенции и рабочего класса, были совершенно подавлены»[173].

В либеральных кругах начало войны было встречено настоящим взрывом патриотических чувств, в воззвании ЦК партии кадетов, опубликованном в партийной газете «Речь», говорилось: «Каково бы ни было наше отношение к внутренней политике правительства, наш первый долг сохранить нашу страну единой и неделимой и защищать ее положение мировой державы, оспариваемое врагом. Отложим наши внутренние споры, не дадим противнику ни малейшего предлога рассчитывать на разделяющие нас разногласия и будем твердо помнить, что в данный момент первая и единственная наша задача — поддержать наших солдат, внушая им веру в наше правое дело, спокойное мужество и надежду на победу нашего оружия…»[174].

«Священное единение продолжалось, однако же, недолго. И не по вине Думы, — утверждал П. Милюков, — оно было нарушено. Заседание 26 июля было единственным, и мы ничего против этого не имели, в виду серьезности момента… Но уже накануне мы узнали, что по проекту Н. Маклакова Дума не будет собрана до осени 1915 г., то есть больше года. Тут проявилось не только оскорбительное отношение к Думе, но и прямое нарушение основных законов»[175]. В результате продолжал лидер кадетов, «борьба с правительством, очевидно, была безнадежна и теряла интерес. На очередь выдвигалась апелляция Думы непосредственно к верховной власти. И сессия открылась рядом заявлений о том, что с данным правительством сговориться невозможно — и не стоит сговариваться»[176].

Истинная причина разрушения «Священного единения», по мнению секретаря московского градоначальника В. Брянского, крылась в том, что для оппозиционных партий оно являлось не столько искренним порывом, сколько вынужденной мерой: уже «через несколько дней после объявления войны, — вспоминал он, — в квартире графа (И. Толстого, Петербургского Городского Головы) состоялось совещание левых (либеральных) фракций Гос. Думы начиная с кадетов. На этом совещании был поднят вопрос, не надлежит ли левым (либеральным) партиям использовать созданное войной трудное положение Правительства для производства государственного переворота. После долгих обсуждений было решено, что революция в настоящее время невозможна, т. к. патриотический подъем, охвативший население, сметет левые партии, но что пока надо готовиться к революции, стараясь занять все видные места членами левых (либеральных) партий»[177].

Активизация деятельности либеральной общественности была вызвана, успехами первых месяцев войны. «Неужели эта война, — отражал настроения этой общественности член партии кадетов, офицер И. Ильин, — не принесет свободы, прав и всего того, за что мы воюем?»[178] «Твердое решение воспользоваться войной для производства переворота принято нами вскоре после начала этой войны, ждать мы больше не могли, — пояснял лидер кадетов П. Милюков, — ибо знали, что в конце апреля или начале мая наша армия должна перейти в наступление, результаты коего сразу в корне прекратили бы всякие намеки на недовольство, вызвали бы в стране взрыв патриотизма и ликования»[179].

«Правительство полагало, что войну должно и можно выиграть одно оно, — возмущался председатель Государственной Думы октябрист М. Родзянко, — Царское правительство, без немедленной организации народных сил…»[180]. Победоносная война вела к укреплению самодержавия и окончательно разрушала все надежды оппозиции на скорый успех в борьбе за власть.

Кризис власти

Революция — есть свыше ниспосланная кара за грехи прошлого, роковое последствие старого зла… Революция всегда говорит о том, что власть имеющие не исполнили своего назначения… В обществе была болезнь и гниль, которые и сделали неизбежной революцию… Сверху не происходило творческого развития, не излучался свет, и потому прорвалась тьма снизу. Так всегда бывает. Это — закон жизни.

Н. Бердяев[181]

Первые тревожные симптомы стали проявляться с началом «Великого отступления» 1915 г. Характеризуя обстановку на фронте, военный министр и одновременно председатель Особого совещания по обороне ген. А. Поливанов сообщал Совету министров: «на фронте и в армейских тылах можно каждую минуту ожидать непоправимой катастрофы, Армия уже не отступает, а попросту бежит. Ставка окончательно потеряла голову»[182]. Начальник штаба Верховного главнокомандующего ген. Н. Янушкевич откровенно паниковал, требуя «Монаршего акта, возвещающего о наделении землею наиболее пострадавших и наиболее отличившихся воинов», поскольку «драться за Россию красиво, но масса этого не понимает»[183]…

«Я был на фронте и видел все…, — вспоминал видный монархист В. Шульгин, — Неравную борьбу безоружных русских против ураганного огня немцев… И когда снова была созвана Государственная Дума, я принес с собой, как и многие другие, горечь бесконечных дорог отступления и закипающее негодование армии против тыла… Я чувствовал себя представителем армии, которая умирала так безропотно, так задаром, и в ушах у меня звучало: пришлите нам снарядов! …Неудачи сделали свое дело… В особенности повлияла причина отступления… И против власти… неумелой… не поднявшейся на высоту задачи… сильнейшее раздражение…»[184].

«У нас нет снарядов и не хватает патронов. Необходимо народное представительство, иначе все равно ничего не выйдет»[185], — отражал эти настроения в июне 1915 г. И. Ильин, «Офицеры положительно делаются революционерами, и ведь это кавалеристы! Возмущаются порядками, хищениями»[186].

«Общее положение на фронте по-прежнему безотрадное, — подтверждал в июле 1915 г. управляющий делами Совета министров А. Яхонтов, — Немцы наседают, не встречая почти никакого сопротивления. В обществе назревает тревога. Кое-где начались беспорядки среди призывных и в местных гарнизонах. Определенно обнаруживается, что Дума настроена непримиримо. Правительство не может ждать от нее поддержки. Население, подогреваемое печатью, смотрит на Государственную Думу, как на магическую исцелительницу от всех бед и несчастий. Из Ставки идут вопли о пополнениях и снарядах. Генералы все более начинают заниматься внутренней политикой, стараясь отвлечь от себя внимание и перенести ответственность на другие плечи… Настроение в Совете Министров подавленное, Чувствуется, какая-то растерянность. Отношения между отдельными Членами и к Председателю приобретают, нервный характер…»[187].

«Получилось полное впечатление краха. Армия… не отступала, а бежала, бросая по дороге материальную часть и огромные склады продовольствия и фуража, взрывая форты сильнейших крепостей и оставляя без одного выстрела, прекрасно укрепленные позиции…, — вспоминал один из очевидцев «великого отступления» 1915 г., — Нужно было какое-то крупное решение. И вот в этот момент государь принял на себя всю ответственность за дальнейшую судьбу Отечества»[188].

Николай II хотел встать во главе армии еще в августе 1914 года, «но решительно все министры высказались против этого желания, доказывая императору, что все возможные неудачи, которые могут быть всегда, свалятся на него как на главного виновника»[189]. Однако 4 августа 1915 г., когда армия оказалась на грани поражения, а страна — революции, Николай II принял командование армией на себя. Решение Николая II передал председатель Совета министров И. Горемыкин: «когда на фронте почти катастрофа, его величество считает священной обязанностью русского царя быть среди войск и с ними либо победить, либо погибнуть…»[190].

Реакцию высшего командного состава на этот шаг Николая II передавал адмирал А. Колчак: «Я смотрел на назначение государя…, только как на известное знамя, в том смысле, что верховный глава становится вождем армии…, но фактически всем управлял (начальник штаба Верховного главнокомандующего) Алексеев. Я считал Алексеева в этом случае вышестоящим и более полезным, чем Николай Николаевич»[191].

Решение Николая II отвечало вроде бы и требованиям правительства. Например, А. Кривошеин, которого современники считали, а исследователи называли, фактическим премьером (И. Горемыкина только — формальным)[192], на секретном совещании Совета министров в июле 1915 г. заявлял: «Ставка ведет Россию в бездну, к катастрофе, к революции… Нельзя забывать, что положение о полевом составлялось в предположении, что Верховным Главнокомандующим будет сам император. Тогда никаких недоразумений не возникало бы, и все вопросы разрешались бы просто: вся полнота власти была бы в одних руках»[193].

Решение царя вроде бы отвечало чаяниям и либеральной общественности: военно-морская комиссия Думы, еще до решения Николая II, подала ему доклад, подписанный ее председателем кадетом А. Шингаревым и восемью другими членами Думы. Доклад содержал обвинения правительства и Главнокомандующего и был пронизан мыслью, что «общественность должна взять в свои руки обеспечение войны». В конце доклада говорилось, что «только непререкаемой царской властью можно установить согласие между ставкой великого князя, Верховного командования и правительством». Из этого, по мнению ген. Н. Головина, «Николай II имел полное право сделать логический вывод о том, что русские общественные круги желают, чтобы монарх в своем лице совместил управление страной и Верховное Главнокомандование»[194].

Однако, как только решение Николая II встать во главе Армии было принято, оно произвело настоящий взрыв, который трудно охарактеризовать другими словами, как взрыв отчаяния. «Надо протестовать, умолять, настаивать, просить, словом — использовать все доступные нам способы, — восклицал А. Кривошеин, — чтобы удержать Его Величество от бесповоротного шага. Мы должны объяснить, что ставится вопрос о судьбе династии, о самом троне, наносится удар монархической идее, в которой и сила, и вся будущность России»[195]. «Повсюду в России настроения до крайности напряжены. Пороху везде много. Достаточно одной искры, чтобы вспыхнул пожар…, — пояснял Обер-прокурор святейшего Синода А. Самарин, — смена Великого Князя и вступление Государя Императора в предводительство армией явится уже не искрой, а целой свечою, брошенною в пороховой погреб. Во всех слоях населения, не исключая деревни, думские речи произвели страшное впечатление и глубоко повлияли на отношение к власти…»[196].

Правительство откликнулось на решение его величества коллективным письмом восьми министров, в котором они, угрожая отставкой, требовали от Николая II отказаться от своего решения, которое: «грозит… России, Вам и династии Вашей тяжелыми последствиями… Находясь в таких условиях, мы теряем веру в возможность с сознанием пользы служить Вам и Родине»[197].

Против решения Николая II выступила и думская оппозиция: Председатель Государственной Думы «заявил Его Величеству…, что Царь наша последняя ставка, что армия положит оружие, что в стране неминуем взрыв негодования…»[198]. Против выступил и британский посол, который подчеркнул, «что его величеству придется нести ответственность за новые неудачи, могущие постигнуть русскую армию, и что вообще совмещать обязанности самодержца великой империи и верховного главнокомандующего — задача непосильная для одного человека»[199].

Однако, несмотря на все возражения и протесты, Николай II принял на себя Верховное командование. С этого времени, отмечал министр финансов П. Барк, в Совете министров «выяснилась глубокая отчужденность между его Величеством и министрами»[200]; «Совет министров, как объединенное правительство, перестал существовать, министры превратились в простых начальников своих ведомств… Понятно, что при таких условиях авторитет правительства не мог не пострадать»[201]. Отъезд Николая II в Ставку окончательно деморализовал министров. «Все в России делалось «по приказу его императорского величества», — указывал на причину этого явления В. Шульгин, — Это был электрический ток, приводящий в жизнь все провода. И именно этот ток обессиливался и замирал, уничтоженный безволием»[202].

Фактическим представителем верховной власти в столице оказалась императрица Александра Федоровна: «тебе надо бы быть моими глазами и ушами там, в столице пока мне приходится сидеть здесь, — писал Николай II своей жене, — На твоей обязанности лежит поддерживать согласие и единение среди министров… наконец-то ты нашла себе подходящее дело! Теперь я, конечно, буду спокоен, и не буду мучиться, по крайней мере, о внутренних делах»[203]. О характере самой императрицы говорила ее реакция на ультиматум министров: «Я не терплю министров, которые пытаются отговорить его (Николая II) от исполнения своего долга. Положение требует твердости. Царь, к сожалению, слаб, но я сильна и буду такой и впредь»[204].

Со времени переезда Государя в Ставку, Александра Федоровна, по словам В. Брянского, «неофициально стала регентшей, и Министры были принуждены, — независимо от докладов в Ставке, ездить к ней с очередными докладами, а ее повеления сделались почти равнозначащими Царским распоряжениям. Все близко знавшие Государыню, как преданные ей, так и не любившие ее люди, единогласно утверждают, что она поражала всякого входившего с ней в общение, своим обширным, мужского склада, умом и разносторонними знаниями в делах Государственного управления…», однако при этом «Государыня была окружена весьма темными личностями, которые старались использовать ее власть для своих личных, в большинстве случаев низких, целей»[205].

Целый ряд высших лиц обращались к Николаю II с предостережением об опасности вмешательства Александры Федоровны в управление государством. «Так дальше управлять Россией немыслимо…, — писал императору, вл. кн. Николай Михайлович, — огради себя от постоянных, систематических вмешательств этих нашептываний через любимую супругу. Если бы тебе удалось устранить это постоянное вторгательство во все дела темных сил, сразу началось бы возрождение России и вернулось бы утраченное тобою доверие громадного большинства твоих подданных… Ты находишься накануне эры новых волнений, скажу больше новых покушений»[206].

С подобными предостережениями выступали нач. Генерального штаба Алексеев, ген. Гурко, протопресвитер Шавельский, Пуришкевич, Родзянко, вл. кн. Александр Михайловичи и сама вдовствующая императрица и многие другие, «но, — как отмечал ген. Деникин, — никакие представления не действовали»[207].

«После отъезда царя в ставку столица со всею своею политическою жизнью очутилась в каком-то нелепом, как бы нелегальном положении. Решение государя сильно отозвалось на внутреннем управлении страною, — вспоминал начальник канцелярии Министерства императорского двора ген. А. Мосолов, — Не было настоящего кабинета, а был лишь Совет министров. Председатель его, престарелый Горемыкин, никак не мог достигнуть единомыслия со своими министрами, и результатом этого было полное отсутствие единства в управлении. Работа шла, но ею не руководили»[208].

«До тех пор пока Государь жил в Петербурге, он еще являлся тем фокусом, в котором государственная власть как-то централизовалась», — подтверждал плк. Р. Раупах, но когда он «уехал в Ставку…, тогда государственная власть распылилась и стала походить на сошедший с рельс, и нелепо метавшийся из стороны в сторону железнодорожный вагон»[209].

Основную причину постоянного ухудшения положения в стране министр иностранных дел С. Сазонов, видел именно в наглядно обнажившемся кризисе власти: «Для всех очевидно, что причина всеобщего недовольства в стране кроется в том, что правительство висит в воздухе и никого не удовлетворяет»[210]; «правительство не может висеть в безвоздушном пространстве и опираться на одну только полицию»[211]. Ощущение кризиса власти в полной мере передавали секретные совещания Совета министров августа 1915 г.: снова «поговорили о тяжком положении правительства, о начале решительного штурма на власть, открыто проповедываемого печатью, о грядущих острых осложнениях и т. д., но, — записывал А. Яхонтов, — никаких мер не намечено. Опять охватывает чувство бессилия перед надвигающейся грозою»[212].

Состояние страны наглядно передавал в своих докладах на Совете министров министр Внутренних дел Н. Щербатов. В августе 1915 г. он сообщал о беспорядках, которые «возникли в Иваново-Вознесенске, где пришлось стрелять, и момент был до крайности напряженный, так как не было уверенности в гарнизоне. Результат стрельбы–16 убитых и боле 30 раненых… Как Вы хотите, чтобы я боролся с растущим революционным движением, — восклицал министр, — когда мне отказывают в содействии войск, ссылаясь на их ненадежность и на неуверенность в возможности заставить стрелять в толпу. С одними городовыми не умиротворить всю Россию, особенно когда ряды полиции редеют не по дням, а по часам, и население ежедневно возбуждается думскими речами, газетным враньем, безостановочными поражениями на фронте и слухами о непорядках в тылу»[213].

В сентябрьском сообщении Н. Щербатов подчеркивал, что «и губернатор, и градоначальник, и директор департамента полиции сходятся на оценке положения в Москве, как очень серьезного. Там все бурлит, волнуется, раздражено, настроено ярко антиправительственно, ждет спасения только в радикальных переменах. Собрался весь цвет оппозиционной интеллигенции и требует власти для доведения войны до победы. Рабочие и вообще все население охвачены каким-то безумием и представляют собою готовый горючий материал. Взрыв беспорядков возможен каждую минуту. Но у власти в Москве нет почти никаких сил… Как же быть?»[214]

Кризис власти привел к расколу правительства на две непримиримые противоборствующие группы: первую представлял министр внутренних дел А. Хвостов, по мнению которого: «Наиболее громко кричащие прикрываются красивым плащом патриотизма для достижения своих партийных стремлений… Призывы, исходящие от Гучкова, левых партий Государственной Думы, от коноваловского съезда и от руководимых участниками этого съезда общественных организаций, явно рассчитаны на государственный переворот. В условиях войны такой переворот неизбежно повлечет за собою полное расстройство государственного управления и гибель отечества»[215].

Настроения второй группы отражал министр иностранных дел С. Сазонов, который в ответ заявлял: «Вы откровенно говорите, что не верите не только всему русскому обществу, но и волею Монарха призванной Государственной Думе. А Государственная Дума отвечает, что она со своей стороны не верит нам. Как в таких условиях может действовать государственный механизм. Такое положение невыносимо. Мы считаем, что выход из него в примирении, в создании такого кабинета, в котором не было бы лиц, заведомо не доверяющих законодательным учреждениям, и состав которого был бы способен бороться с пагубными для России течениями не только снизу, но и свыше»[216].

Сазонов открыто призвал к сплочению с «наиболее деятельными нереволюционными силами страны»[217]. «Сазонов больше всех кричит, волнует всех…, — сообщала в сентябре 1915 г. Николаю II Александра Федоровна, — он не ходит на заседание Совета министров — это ведь неслыханная вещь! Я это называю забастовкой министров»[218]. Сазонова поддерживал «фактический премьер»[219] А. Кривошеин, который заявлял официальному премьеру И. Горемыкину, что «…весь правительственный механизм в ваших руках (теперь) оппозиционен»[220].

«Кривошеин орудует всем и собирает такой кабинет министров, — сообщал Николаю II вл. кн. Андрей Владимирович, — который был бы послушным орудием у него в руках. Направление, взятое им, определяется народом как желание умалить власть государя»[221]. Говоря о военном министре, В. Сухомлинов указывал: «А. Гучков и А. Поливанов работают дружно, признавая существующий строй и порядок не соответствующими требованиям времени…»[222].

Некоторые из современников и исследователей событий усмотрели в этом «бунте министров» страх «за провал заговора (в пользу вл. кн. Николая Николаевича), в котором… они играли видную роль»[223]. Подробное обоснование этой версии приводит П. Мультатули, который утверждает, что царем, «когда он принял верховное командование» в конце августа 1915 г. была предотвращена попытка «тихого» переворота. В пользу этой версии, по словам Мультатули, говорил и тот факт, что встав во главе армии, Николай II одновременно сменил и все командование Ставки во главе с Начальником штаба Верховного Главнокомандующего[224].

На наличие заговора связанного с Николаем Николаевичем косвенно указывало и возникновение в начале сентября 1915 г., сразу после снятия его с поста Верховного главнокомандующего, сверхзаконспирированного «Комитета народного спасения», организаторы которого приходили к выводу, что для победы на внутреннем фронте необходимо оставить всякую мысль о «блоках и объединениях с элементами зыбкими и сомнительными». Во главе Комитета встали будущие руководители Временного правительства: Г. Львов, А. Гучков и А. Керенский[225].

В тему очевидно был посвящен, как следует из его беседы с лидером кадетов, и английский посол: «монархическое правление является единственно возможным способом удержания этой огромной империи, — писал Бьюкенен, — Эта страна не готова для республиканской формы правления, и у меня есть большие сомнения, будет ли республика приемлема для большинства нации. Причина, по которой я в беседе с Милюковым выступил за сохранение за великим князем Николаем поста главнокомандующего, заключается в том, что если он добьется доверия к себе армии и сможет удержать ее в руках, то возникнет реальный шанс для великого князя стать, в конечном счете, императором»[226].

Однако, по мнению последнего дворцового коменданта В. Воейкова, разговоры об этом заговоре были только мифом: «Я вполне разделял мнение И. Горемыкина, считавшего, что агитация вокруг имени великого князя Николая Николаевича являлась для левых партий одним из средств дискредитирования государя… Его величество… считает нежелательным откладывать свое вступление в командование, с одной стороны, из-за неудачных действий и распоряжений великого князя на фронте, а с другой — из-за участившихся случаев его вмешательства в дела внутреннего управления»[227].

Свидетельства вмешательства Николая Николаевича в дела управления оставили многие близкие к императорским кругам современники событий[228]. Но причина этого вмешательства, по мнению адм. А. Бубнова, крылась не в заговоре, а в слабости верховной власти: «когда стало очевидным, что верховное управление страной неспособно справиться со своей задачей и его деятельность может привести к поражению, великий князь… отказался от чрезмерной осторожности и начал выступать с решительными требованиями различных мероприятий…»[229].

Под давлением поражений 1915 г. и роста оппозиционных настроений в правительстве Николай II был вынужден пойти на уступки оппозиции, однако, как отмечал В. Брянский, эти «уступки были сделаны весьма неудачно. Во-первых, изменение состава Министерства не сделало деятельность Правительства более плодотворной и энергичной. Новые Министры яростно вмешались в придворные Интриги, но никаких новых способов к упорядочению внутренней жизни России и снабжения Армии не изобрели. Во-вторых, и сами новые Министры не соответствовали переживаемому времени…»[230].

Тем временем, как вспоминал М. Родзянко, положение в стране все более ухудшалось: «спекуляция, взятки, бешеное обогащение ловких людей. Одновременно возрастала дороговизна в городах…, а на заводах, работавших на оборону, начались забастовки, сопровождавшиеся арестами рабочих…, аресты вызывали новые волнения»[231]. В начале декабря 1915 г. председатель земского союза кн. Львов указывал, что «настроения в Москве становятся совершенно революционными: самые благонамеренные люди говорят о развале власти…»[232].

В 19 декабря 1915 г. М. Родзянко предупреждал И. Горемыкина, что заводы работающие на оборону «должны при сложившихся условиях остановиться…, о надвигающемся голоде населения в Петрограде и Москве и возможных в связи с этим беспорядках…, отечество наше верными шагами идет к пропасти…, приближается роковая развязка войны, а в тылу нашей доблестной и многострадальной армии растет расстройство всех проявлений народной жизни и удовлетворения первейших потребностей страны. Бездеятельностью власти угнетается победный дух народа и вера его в свои силы. Мы члены Государственной Думы не можем, имея лишь совещательный голос, принять на себя ответственность за неизбежную катастрофу…»[233].

Наиболее наглядным свидетельством все углубляющегося Кризиса власти стала непрекращающаяся смена членов правительства, — «министерская чехарда», — как назвал ее, выступая в Думе 12 февраля 1916 г., В. Пуришкевич: только за 1915–1916 гг. произошла смена 4-х премьер-министров; 6-ти министров внутренних дел; 4-х — военных, юстиции и земледелия; 3-х — иностранных дел и обер-прокуроров Синода[234]. За 1916 г., за исключением министра финансов (прошение об отставке которого не было удовлетворено), не было ни одного несмененного министра. Всего с июля 1914 по февраль 1917 г., т. е. за 31 месяц, министрами перебывали 39 человек[235].

При этом, по мнению последнего министра иностранных дел империи Н. Покровского, состав правительства с каждой сменой министров лишь все более ухудшался и в результате «к осени 1916 года состав Совета министров оказался во много раз слабее, чем в начале этого года», «как бы нарочно никогда Россия не имела такого слабого и бездарного правительства, как именно во время войны»[236]. Одна из основных причин этого явления, по мнению начальника петроградского охранного отделения К. Глобачева, заключалась в том, что «вся забота, вся энергия каждого вновь назначенного министра казалось, сосредоточивались главным образом на укреплении и сохранении своего личного положения, что действительно составляло нелегкую задачу, ввиду всевозможных влияний и интриг…»[237].

* * * * *

Кризис власти, который стал очевиден в 1915–1916 гг., по мнению М. Родзянко, был не случайным, а закономерным явлением, и стал следствием последовательных ошибок «в управлении Государством, в целом ряде десятилетий»[238]. Основная причина этих ошибок, «основная язва нашего старого бюрократического строя», по словам последнего Госсекретаря империи С. Крыжановского, крылась в «засилии на вершинах власти старцев… Усталые и телесно и душевно, люди эти жили далеким прошлым, неспособны были ни к творчеству, ни к порыву, и едва ли не ко всему были равнодушны, кроме забот о сохранении своего положения и покоя»; «административный и полицейский фундамент империи остался в архаическом состоянии, совершенно не приспособленным к новым требованиям, выдвинутым жизнью, и государству пришлось тяжело поплатиться за это, когда настали трудные времена»[239].

Истоки этого явления, по мнению такого ярого монархиста как Л. Тихомиров, крылись в том, что «господство бюрократической системы, охватившей Россию после 1861 г…, понизило уровень способностей самой бюрократии, так что стало уже невозможным находить способных и деловых работников администрации»[240]. Власть ослабела во всех отношениях, подтверждал монархист М. Меньшиков в 1908 г.: «Правительство в лице чиновников как будто утратило способность подавать народу импульсы. Вместо того чтобы быть центральной вихревой системой, которая захватывала бы все более обширные слои и увлекала бы народную энергию в ураган труда, — наша бюрократия представляет еле движущуюся, бестолково останавливающуюся систему, потуги которой только хаотизируют народ»[241].

Известный издатель А. Суворин, в свою очередь, находил причины Кризиса власти в том, что: «у нас нет правящих классов. Придворные — даже не аристократия, а что-то мелкое, какой-то сброд»; «Ничего не будет хорошего, когда нет госуд(арственных) людей. Страна не может управляться сама собой»[242]. Видный монархист В. Шульгин вообще приходил к выводу о вырождении правящего сословия: «Конечно, В.Н. не был виноват. Как не был виноват весь класс, до сих пор поставлявший властителей, что он их больше не поставляет… Был класс, да съездился…»[243].

Истоки этого вырождения, М. Меньшиков в 1914 г. связывал с тем, что «гибельный предрассудок, будто труд подл, а праздность благородна, остановил прогресс нашего труда народного на целое пятидесятилетие, если не больше… Дворянская праздность лишила Россию в прошлом столетии образованного сословия. Народ наш, потерявший культурное руководство, естественно, не мог ни догнать народы Запада, ни идти с ними нога в ногу»[244].

«Дворянство, начавшее утрачивать значение с освобождением крестьян, когда оно лишилось не только имуществ, но и влияния, к концу царствования императора Александра III из положения элемента, поддерживавшего престол, перешло уже на положение государственно призреваемого, — отмечал С. Крыжановский, — Оно требовало для поддержания внешности и видимости непрерывных вспомоществований в той или иной форме из средств государственного казначейства и становилось тунеядцем»[245]. В настоящее время, «большинство дворянства, в смысле государственном, — подтверждал С. Витте, — представляет собой кучку дегенератов, которые кроме своих личных интересов и удовлетворения своих похотей ничего не признают, а потому и направляют все свои усилия относительно получения тех или других милостей за счет народных денег, взыскиваемых с обедневшего русского народа для государственного блага…»[246].

Дворянство, приходил к выводу Н. Бердяев, было «неспособно уже к национальному служению, а способно лишь к реакционным интригам. Традиционная национальная фразеология дворянства — ветхие, пустые слова, риторика, которой уже никто не верит. Живых слов нельзя уже услышать от некогда первенствовавшего и передового сословия… Интересы современного отживающего дворянства не отождествляются с интересами России. Общенациональная, общенародная роль дворянства кончилась…»[247]. «Дворянство выродилось, — подтверждал, сам принадлежавший к древнему дворянскому роду[248], И. Ильин, — Это не в упрек, все вырождается, все кончается, но упрек в том, что преемственности не создали, и за дворянством никого не оказалось, а среднего класса, этого фундамента всякого народного существования, вернее государственного, в России вообще не было или был очень незначительный, ибо не успел еще народиться. Вот в критическую минуту и полетело все к черту»[249].

В этом вырождении высшего сословия М. Меньшиков находил прямую аналогию с Францией, в которой «Великая революция родилась не из головы Руссо, а из инстинктов расы, почувствовавшей, что важный и необходимый орган народный — культурное сословие — атрофировался от праздности… Обленившиеся классы теперь ничего не могут возразить апостолам социализма, ибо праздное бездельничество есть грех со всякой точки зрения, и языческой, и христианской»[250].

К подобным выводам, в своей книге о России, приходил в 1916 г. и британский историк Ч. Саролеа: «Все революционные всплески, как и стихийные катастрофы, имеют некоторые общие черты, потому что человеческая природа в таких чрезвычайных ситуациях остается неизменной во все времена и во всех странах. Везде, будь то в Афинах, Риме или Лондоне, мы находим в действии одни и те же силы, одни и те же мотивы, замаскированные под различные принципы… Повсюду мы видим одну и ту же закономерность, разворачивающуюся одинаково: сначала изнеженный и коррумпированный деспотизм, а затем Анархия и Террор…»[251].

Последним шансом Николая II являлось назначение «сильного» премьера, который смог бы не только отстоять интересы самодержавия, но и повести министров за собой. Однако все попытки найти такого премьера закончились полным провалом:

— в конце января 1916 г. И. Горемыкина, сменил видный представитель правых административных кругов Б. Штюрмер. Отношение к нему Думы отражали слова В. Шульгина: «Этот «дед» не только не принес порядка России, а унес последний престиж власти… Штюрмер — жалкий, ничтожный человек…»[252]. Мнение правительства передавал министр иностранных дел Н. Покровский: «С виду совсем старый, еле говоривший, он производил впечатление ходячего склероза. Чем объяснялось поэтому назначение одной развалины вместо другой — мне было, да и до сих пор осталось, совершенно непонятным»[253].

Американский посол Фрэнсис смотрел на назначение Б. Штюрмера, как на «победу реакции»[254]; британского посла Бьюкенена больше всего беспокоило, что «как реакционер… Штюрмер никогда не смотрел благожелательно на идею союза с демократическими правительствами Запада, боясь, что будет создан канал, по которому либеральные идеи проникнут в Россию»[255]; французский посол Палеолог сообщал в Париж: «Штюрмеру 67 лет. Человек он ниже среднего уровня. Ума небольшого, мелочен, души низкой, честности подозрительной, никакого государственного опыта и никакого делового размаха…»[256].

«Вся Россия исстрадалась от того сумбура, какой идет сейчас у нас в тылу…, — писал в августе начальник ГАУ ген. А. Маниковский, — Ведь только видимость правительства заседает у — нас в Мариинском дворце и всем ясно, что как там ни называйте и какими полномочиями ни снабжайте г-н Штюрмера — все же из него так и не получить того «диктатора» в котором так нуждается Россия и без которого ей угрожает опасность прямо смертельная. И неужели там у вас, в Ставке, этого не понимают?»[257]

Настроения в оппозиционных кругах того времени передавали воспоминания В. Шульгина: «Интеллигенция кричит устами Думы: вы нас губите… Вы проигрываете войну… Ваши министры — или бездарности, или изменники… Страна вам не верит… Армия вам не верит… пустите нас… Мы попробуем… Допустим, что все это неправда, за исключением одного: немцы нас бьют — этого ведь нельзя отрицать… А если так, то этого совершенно достаточно, чтобы дать России вразумительный ответ… Нельзя же, в самом деле, требовать от страны бесконечных жертв и в то же время ни на грош с ней не считаться… Можно не считаться, когда побеждаешь: победителей не судят… Но побеждаемых судят, и судят не только строго, а в высшей степени несправедливо… За поражения надо платить. Чем?.. Той валютой, которая принимается в уплату: надо расплачиваться уступкой власти… хотя бы кажущейся, хотя бы временной…

Можно поступить разно:

1. Позвать Прогрессивный блок, т. е., другими словами, кадетов, и предоставить им составить кабинет: пробуйте, управляйте. Что из этого вышло бы — бог его знает. Разумеется, кадеты чуда бы не сделали, но, вероятно, они все же выиграли бы время. Пока разобрались бы в том, что кадеты не чудотворцы, прошло бы несколько месяцев, — а там весна и наступление, которое все равно решит дело: при удаче выплывем, при неудаче все равно потонем.

2. Если же не уступать власти, то надо найти Столыпина-второго… Надо найти человека, который блеснул бы перед страной умом и волей… Надо сказать второе «не запугаете», эффектно разогнать Думу и править самим — не на словах, а на самом деле — самодержавно…

3. Если кадетов не призывать, Столыпина-второго не находить, остается одно: кончать войну.

Вне этих трех комбинаций нет пути, т. е. разумного пути. Что же делают вместо этого? Кадетов не зовут, Думы не гонят, Столыпина не ищут. Мира не заключают, а делают — что?.. Назначают «заместо Столыпина» — Штюрмера, о котором Петербург выражается так: абсолютно беспринципный человек и полное ничтожество…»[258].

— в ноябре 1916 г. Николай II был вынужден сменить Б. Штюрмера на А. Трепова, который стремительно эволюционировал влево: «это, — характеризовал его председатель Государственной Думы М. Родзянко, — человек большой воли, большого ума, человек, способный на компромисс, во имя пользы. У нас уже были отношения налажены, и через него, может быть, мы получили бы ответственное министерство»[259]. Стремительное полевение Трепова привело к тому, что уже к середине декабря 1916 г. Николай II полностью разочаровался в нем: «Противно иметь дело с человеком, которого не любишь и которому не доверяешь»[260].

— в конце декабря Николай II, по настоянию Александры Федоровны, назначил председателем Совета министров кн. Н. Голицына. Это был «человек уже далеко не молодой, в возрасте почти семидесяти лет…, обладал добрым, в высшей степени мягким характером и самым приятным обращением, но, — отмечал Н. Покровский, — твердости в нем не было решительно никакой и справиться с министрами он не был в состоянии, да едва ли и хотел»[261]. «Мрак усиливался, — приветствовал назначение нового премьера член императорской фамилии вл. кн. Александр Михайлович, — Князь Голицын… просто олицетворял собой то, что по-французски называется «ramolli», а по-русски — старческое слабоумие. Он ничего не понимал, ничего не знал, и только Ники или Аликс могли бы объяснить, чем их прельстил этот придворный старец без всякого административного опыта»[262].

Основная причина Кризиса власти, кроется вовсе не в персоналиях, указывал в конце 1916 г. на Совещании лидеров прогрессивного блока лидер кадетов: «Какое угодно «твердое» лицо, если пойдет в кабинет без программы и без общественной поддержки, ничего сделать не сможет. Положение слишком серьезно, чтобы справляться с ним путем личных перемен. Нужна не перемена лиц, а перемена системы. Родзянко: — В последних словах Пав. Ник. (Милюкова) заключается глубокая истина. Я совершенно согласен с тем, что нужна перемена режима, и могу вас уверить…, что то, что вы здесь выслушали, составляет общее мнение всех присутствующих членов Думы, без исключения, и ни в ком не вызовет возражений. Нет никого здесь, кто бы думал иначе»[263].

Николай II попытался найти компромисс с Государственной Думой путем назначения в июне 1916 г. товарища председателя Государственной думы А. Протопопова, по рекомендации председателя ГосДумы М. Родзянко, министром внутренних дел[264]. «Государь и императрица, — пояснял министр финансов П. Барк, — думали, что назначение популярного депутата на ответственный министерский пост, в особенности в виду того, что этот депутат был рекомендован председателем Государственной думы, произведет отличное впечатление, как среди депутатов, так и в стране. Вместе с тем, государь рассчитывал, что с привлечением Протопопова в состав правительства установятся более близкие отношения между Думой и Советом министров»[265].

Однако назначение А. Протопопова руководителем МВД не снизило, а наоборот обострило оппозиционность нижней палаты. М. Родзянко заговорил о необходимости увольнения А. Протопопова во время аудиенции уже 16 ноября 1916 г.[266]. Во время неофициального заседания кабинета, собранного на квартире А. Трепова 20 ноября 1916 г, министр юстиции А. Макаров, исходя из настроений Думы, сделал вывод, что «нужна уступка» — отставка А. Протопопова….»[267]. Либеральная оппозиция даже выдвинула и весьма настойчиво отстаивала версию о сумасшествии А. Протопопова[268].

«О Протопопове я позволяю себе сказать открыто, — говорил в декабре 1916 г. Николаю II министр иностранных дел Н. Покровский, — дальнейшее его пребывание у власти грозит государственному спокойствию. Из создавшегося конфликта между ним и Думой могут быть только два исхода: его увольнение или роспуск Думы»[269]. Это мнение полностью разделял начальник петроградского охранного отделения К. Глобачев, который в своих докладах чуть ли не дословно повторял слова министра иностранных дел[270].

«Вина» А. Протопопова заключалась в том, что, зная изнутри и хорошо понимая настроения, и реальные «силы» думской оппозиции, он считал, что «одним ответственным министерством страна не удовлетворится…, последуют и другие требования и таким образом учреждение ответственного министерства кончится революцией»[271]. В ноябре 1916 г. А. Протопопов предупреждал Николая II, что «политика уступок Государственной думе и общественности» «не приведет к умиротворению, а наоборот, послужит основанием к настойчивым домогательствам к изменению порядка государственного управления, что может вызвать большие потрясения в стране»[272].

Непрерывный и все более усиливавшийся Кризис власти привел к тому, что сформировать работоспособное правительство оказалось просто невозможно. Указывая на этот факт 25 декабря 1916 г., кн. Львов, от лица Председателей Губернских Земских Управ, в письме к М. Родзянко указывал, что «беспрестанная смена министров и высших должностных лиц государства в таких условиях, в которых она происходит в связи с постоянным изменением проводимой этими лицами политики, ведет к прямому параличу власти»[273]. «В целом ситуация создавала ощущение, — вспоминал вл. кн. Кирилл Владимирович, — будто балансируешь на краю пропасти или стоишь среди трясины. Страна напоминала тонущий корабль с мятежным экипажем. Государь отдавал приказы, а гражданские власти выполняли их несвоевременно или не давали им хода, а иногда и вовсе игнорировали их…»[274].

5 января 1917 г. «Русские ведомости», внешне скорбно, но внутренне торжествуя, сообщили: «Бюрократия теряет то единственное, чем она гордилась и чем старалась найти искупление своим грехам, — внешний порядок и формальную работоспособность»[275]. «Я, — вспоминал П. Милюков, — так же хорошо мог бы озаглавить этот предреволюционный год словами «паралич власти». «Власти нет», — вторил кн. Львов. «Правительства нет», — подтверждал А. Протопопов[276].

«Русский ковчег не годился для плавания, — приходил к выводу британский премьер-министр Д. Ллойд Джордж, — Этот ковчег был построен из гниющего дерева, и экипаж был никуда не годен. Капитан ковчега способен был управлять увеселительной яхтой в тихую погоду, а штурмана изображала жена капитана, находившаяся в капитанской рубке…»[277]. Но даже в этих условиях, отмечал председатель Государственной Думы, «умеренные партии не только не желали революции, но просто боялись ее…, тем не менее, мы все понимали, что курс принятый правительством, с еще большей вероятностью приведет к краху Государство»[278].

«Они — революционеры — не были готовы, но она — революция — была готова. Ибо революция только наполовину создается из революционного напора революционеров. Другая ее половина, а может быть, три четверти состоит в ощущении властью своего собственного бессилия. У нас, у многих, — вспоминал В. Шульгин, — это ощущение было вполне»[279].

Внутренний враг

Все иллюзии исчезли, все разногласия отпали… Я выставил бы боевой лозунг и шел бы на прямой конфликт с властью.

А. Гучков, 25.10.1915[280]

«Мы стоим на повороте, от которого зависит все дальнейшее течение событий…, — приходил к выводу в августе 1915 г. на Совете министров, министр торговли и промышленности В. Шаховской, — Нельзя не считаться с тем фактом, что поражения на фронте создали революционно-повышенное настроение в стране»[281].

И это революционное настроение, отмечал начальник петроградского охранного отделения К. Глобачев, создавалось вовсе не подпольными социалистическими организациями: «подпольное революционное движение, опирающееся на рабочие круги, не представляло особой опасности; оно всегда существовало и даже в более крупных размерах, а правительственные органы имели в своем распоряжении достаточно средств если не для полного уничтожения, то, во всяком случае, для систематической его парализаций. Но что было гораздо серьезнее и с чем нельзя было бороться обычными средствами, так это прогрессивное нарастание оппозиционного общественного настроения»[282].

Подтверждение тому давал уже майский 1915 г. съезд промышленников — «со всех сторон мне, — вспоминал М. Родзянко, — передавали, что участники съезда крайне возбуждены, и что на съезде готовится революционное выступление»[283]. «Разговоры кончены, должны начаться действия, — указывал в октябре на Совещании Прогрессивного блока член ЦК кадетской партии А. Шингарев, — Но на них или неспособны, или они не назрели…, надо делать революцию или дворцовый переворот, а они, невозможны или делаются другими»[284].

В этих условиях на первый план выдвинулась мобилизация либеральных общественных сил, которая стала осуществляться на базе легальных общественных и государственных организаций:

Земгор

Общественные стали возникать с первых дней войны, в августе 1914 г., когда земские и городские партии приступили к возрождению массовых организаций — «Союзов», времен японской войны: по аналогии с «Союзом земств» — был учрежден «Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам» (Земсоюз) под предводительством кн. Г. Львова. После поражений 1915 г. этот союз слился с «Союзом городов» (Согор) П. Милюкова, образовав «Земгор».

Объективная необходимость появления этих организация диктовалось тем, что ситуация с ранеными в 1914 г. действительно была критической. Об этой проблеме начальник штаба Ставки Н. Янушкевич неоднократно докладывал военному министру В. Сухомлинову: «Масса жалоб на эвакуацию раненых… Люди по 3–5 дней бывают не перевязаны, раненых не кормят по 48 ч. и т. д. Все это создает нехорошую атмосферу…, кажется и тут без Петровской дубинки не обойтись»[285];

«Доходит ропот, что тяжелораненые… перевозятся за собственный, а не казенный счет»[286]; «По всей армии в один голос клянут порядки госпиталей и эвакуационных пунктов по сравнению с Красным Крестом и частными организациями. Не столько жалуются на плохое (бедное) оборудование, как на явную инертность, неумелость врачей, а местами преступную небрежность…». Может разгореться костер, «который потушить мне не под силу»[287].

В этих условиях органы самоуправления дворянства, земств и городов, признавал военный министр В. Сухомлинов, оказались «значительно деятельнее бюрократии» (Таб. 2), «но все их добрые начинания привели к совершенно обратным результатам благодаря политическим тенденциям, внесенным в работу по оказанию помощи действующей армии антимонархическими партиями или такими честолюбивыми карьеристами, как Гучков и Родзянко»[288].

Таб. 2. Количество коек в санитарных учреждениях на 1.01.1916 и распределение средств отпущенных правительством для «призрения раненых и больных воинов»[289]

*Помимо этого Земсоюзом было оборудовано более 50 санитарных поездов.

Все общественные организации находились практически на полном государственном финансировании. Например, Земгор получил от государства около 605 млн. руб., на вложенный, собранный по подписке частный капитал–0,6 млн. рублей. (по другим данным 12 млн.[290]) Всего Земсоюз и Согор получили 65 % всех средств выделенных правительством общественным организациям, для «призрения раненых и больных воинов» (922,8 млн. руб.)[291]

Политические тенденции Земгора впервые проявились с началом «Великого отступления» и стали частью его программы в сентябре 1915 г., когда А. Гучков на съезде Земгора провозгласил, что: настоящая организации «нужна не только для борьбы с врагом внешним, но еще больше с врагом внутренним, той анархией, которая вызвана деятельностью настоящего правительства»[292]. Организации Земгора и ЦВПК, подтверждал начальник петроградского охранного отделения К. Глобачев, «руководились кадетской партией и обе работали как на фронте, так и в тылу, в пользу свержения монархии»[293].

Эта борьба в основном сводилась к критике правительства и стоящих за ним «темных сил», в расчете на то, что под давлением критики власть пойдет на сотрудничество с оппозицией и сама уступит свои права. Прибегать к более решительным мерам общественные организации остерегались. Этот факт наглядно проявился в конце 1915 г., когда тревогу вызвало предложение снова собрать съезды земского и городского союзов. Поддерживавший эту идею кадетский депутат Щепкин надеялся, что на съездах удастся «найти слова, чтобы это не был призыв к революции»[294].

Но созывать съезды союзов только для того, чтобы подтвердить старые, не дававшие результатов, лозунги и еще раз подчеркнуть приверженность к исключительно легальным средствам давления на правительство, отмечает историк С. Дякин, было уже опасно: «раз объявим, что мы против революции, — указывал один из лидеров кадетской партии и земского движения М. Челноков, — все будут знать, что дальше слов не пойдем». Но и он не мог предложить ничего другого, кроме как «вооружиться терпением и ждать»[295].

В то же время деятельность общественных организаций по санитарному и бытовому обслуживанию армии быстро набирала популярность. Уже к середине 1915 г. кн. Г. Львов, возглавлявший Земский Союз, по словам А. Кривошеина, «фактически чуть ли не председателем какого-то особого правительства делается, на фронте только о нем и говорят, он спаситель положения… Вся его работа вне контроля, хотя ему сыплют сотни миллионов казенных денег. Надо с этим или покончить, или отдать ему в руки всю власть»[296].

Финансовый вопрос стал поводом для проведения 6 декабря 1915 г. объединительного совещания представителей общеземских и общегородских союзов, ВПК и представителей Госдумы. Тревогу участников совещания вызвали призывы «правых» к проверке общественных организаций на предмет «расходования и отчетности казенных и общественных сумм… для их раскассирования», и в конечном итоге упразднения[297].

В ответ уже 8 декабре 1915 г. в статье «Русская буржуазия на переломе последнего десятилетия» газета промышленников «Утро России» провозгласила, что «либеральная русская буржуазия призвана сыграть руководящую роль в переживаемый нами исторический момент» и что «русская общественность» смотрит на буржуазию как на «законного преемника бюрократии в деле руководства русской государственностью»[298].

Необходимость установления строгого контроля за оборотами общественных организаций по призрению больных и раненых воинов была утверждена правительством в июне 1916 г.[299], а в сентябре в порядке ст. 87 было издано постановление о предоставлении министру внутренних дел особых полномочий командировать своих представителей во всякие, хотя бы и не публичные, собрания общественных организаций, их комитетов, и закрывать эти собрания в случае надобности[300].

Но это было только началом, поскольку правительство все более убеждалось в революционном характере Земского и Городского союзов. В конце 1916 г. последний премьер Н. Голицын сообщал, что «у союзов уже готов состав временного правительства, и отделы союзов соответствуют существующим министерствам»[301]. «Земский и городской союзы, а также военно-промышленные комитеты, — подтверждал 1.01.1917 министр внутренних дел А. Протопопов, — суть организации революционные…»[302].

Неслучайно, председатель Земгора кн. Г. Львов ожидал дальнейшего ужесточения политики правительства в отношении общественных организаций. Своим беспокойством он 11.02.1917 поделился с главой британской делегации — лордом А. Милнером: «налицо все признаки того, что министр внутренних дел в своем стремлении уничтожить всякую организацию, содержащую малейший зародыш политического либерализма, попытается прекратить выдачу правительственной субсидии союзу. Этот шаг был бы в полном смысле слова фатальным для русской армии…»[303].

ЦВПК

Торгово-промышленные круги пошли по пути создания своей организации. В мае 1915 г. на 9-м съезде представителей промышленности и торговли один из крупнейших промышленников П. Рябушинский выступил за мобилизацию промышленности, а в июне по его настоянию были созданы военно-промышленные комитеты (ВПК), которые охватили всю страну, было создано почти 300 областных и уездных ВПК[304]. Во главе Центрального ВПК встал А. Гучков. Целью создания ВПК являлась организация производства продукции по заказам военного министерства.

Политические цели торгово-промышленных кругов, председатель Московского ВПК П. Рябушинский озвучил 25 августа 1915 г.: «Путем давления на центральную власть добиться участия общественных сил в управлении страною… нам нечего бояться, нам пойдут навстречу в силу необходимости, ибо наши армии бегут перед неприятелем»[305]. «Военно-промышленные комитеты, — по словам редактора «Известий Особых совещаний…» Я. Букшпана, — сделались вскоре, так же как и Земский и Городской союзы, центром общественной борьбы с правительством. Борьба эта облегчалась тем, что комитеты располагали сетью местных организаций»[306].

3 сентября 1915 г., в тот самый день, когда была разогнана сессия Думы, газета крупного капитала «Утро России» поместила редакционную статью «Политическая идеология либеральной русской буржуазии», а на следующий день статью «С кем идти?». В этой второй статье обосновывалось право буржуазии на руководящую роль в стране. «У истории, — говорилось в ней, — есть свое точное «расписание», в котором деление по общественным эпохам предусмотрено законами общественной динамики… Определенным классам, из которых слагается современное общество, в этом «расписании» точно предуказан свой исторический час… Если до настоящего времени руководящую роль в русской государственности играли помещичье-дворянские элементы, то это отнюдь не означало, что дворянская гегемония будет неизбежной спутницей русской жизни и на будущих ее путях… На аванпостах русской политической жизни руководящей колонной является в настоящий момент буржуазия. По «историческому расписанию» наступил момент, когда государственным строительством должна руководить созревшая воля торгово-промышленного класса»[307].

«Надо сказать, что благомыслящая часть общества имела полное основание волноваться за судьбу России, т. к. с каждым днем наша неподготовленность обнаруживалась все в более ясном и грозном виде. Такое положение, естественно, давало могущественнейшее оружие в руки левых (либеральных) партий, но я, — писал секретарь московского градоначальника В. Брянский, — никогда бы не решился осудить их за эти выступления, если бы ясно не чувствовал за их патриотическими фразами страстное желание их лидеров, воспользовавшись тяжелым положением Правительства подобраться к казенному пирогу. Прости меня, Господи, но я убежден, что во всех этих выступлениях любовь к России и патриотизм играли самую последнюю роль»[308].

Подобные подозрения возникали и у В. Сухомлинова: «сформированные Военно-промышленные комитеты, в большом числе и повсеместно, получают много денег, но, — полагал военный министр, — едва ли для настоящей войны они окажут существенную пользу»[309]. «Прекрасной иллюстрацией деятельности военно-промышленных комитетов, — подтверждал эти сомнения В. Воейков, — может служить… ведомость состояния главнейших заказов центрального военно-промышленного комитета на 1 января 1916 года… Так, например, снарядов к бомбометам заказано 3 245 000, а сдано 96 135; мин заказано 663 400, а сдано 119 штук и т. д. А куда уходили деньги военно-промышленного комитета, осталось — и не для меня одного — тайной»[310]. На 1 декабря 1917 г. ВПК исполнили заказов сумму 197,3 млн. руб. из 349,5 млн. руб. предоставленных им заказов[311].

Общее собрание членов II съезда ВПК в феврале 1916 г. одобрило и приняло резолюцию, в которой Государственная дума призывалась «решительно стать на путь борьбы за власть и создать ответственное правительство, опирающееся на организованные силы народа»[312]. В ответ с апреля 1916 г. правительство стало ужесточать контроль над общественными организациями[313]. Однако возможности этого контроля были ограничены тем, указывал командующий войсками московского военного округа, что «ослабление деловой работы таких (общественных) организаций, несущих и разделяющих известную ответственность с правительством, как бы перенести всю ответственность (за рост «нервозного настроения общества, раздраженного все усиливающейся дороговизной») на правительство…»[314].

Наступление правительства привело к активизации деятельности промышленно-торговых организаций: необходимо, призывал на совещании промышленников в августе 1916 г. Рябушинский, «вступить на путь полного захвата в свои руки исполнительной и законодательной власти»[315].

Наибольшую тревогу правительства вызывало начавшееся в мае-июне 1915 г. создание при ВПК «рабочих групп», которые, по словам одного из лидеров либеральных деловых кругов А. Коновалова, были вызваны к жизни «сознанием необходимости сплочения и единения всех разнообразных слоев и классов населения для целей национальной обороны»[316]. «Рабочая секция» должна была заняться рассмотрением рабочего законодательства. Таким путем, по мнению начальника московского охранного отделения: организаторы «рабочих секций» думали, что «будет достигнуто приобретение симпатий рабочих масс и возможность тесного контакта с ними как боевого орудия в случае необходимости реального воздействия на правительство»[317].

Действительно, деятельность рабочих групп с самого начала приобрела не столько деловой, сколько революционный характер. «Рабочие не уклонялись никогда от политической работы, — отвечал на этот факт А. Коновалов, — поскольку страна выходит из инертного состояния, поскольку широкие массы населения чувствуют необходимость в общественной работе, поскольку страна поднимается, рабочая масса как многочисленный класс не может не считать необходимым заниматься политикой»[318].

«Военно-промышленный комитет, — приходил к выводу начальник петроградского охранного отделения К. Глобачев, — являлся, так сказать, той легальной возможностью, где можно было совершенно забронировано вести разрушительную работу для расшатывания государственных устоев, создать до известной степени один из революционных центров и обрабатывать через своих агентов общество и армию в нужном для себя политическом смысле»[319].

«ЦВПК, — констатировал К. Глобачев, — был организацией политической и служил исключительно целям подготовки революции, очень мало заботящимся об обороне страны, подтверждением тому служит то обстоятельство, что после Февральского переворота ЦВПК теряет всякое значенье, как в смысле организации, работающей на, оборону, так и в политическом отношении»[320].

Прогрессивный блок

Мобилизация оппозиционных сил в парламенте началась в августе 1915 г., когда по инициативе кадетов, влиятельными промышленниками А. Коноваловым и И. Ефимовым был создан антиправительственный Прогрессивный блок. Его фактическим руководителем стал лидер кадетской партии П. Милюков. В блок вошли 236 из 422 депутатов Государственной Думы. Программа блока выглядела относительно умеренной: из 9 предложенных мер — 8 касались прекращения преследования по национальным, политическим и религиозным вопросам, восстановления деятельности профсоюзов. И только 9-й — последний, требовал «соглашение правительства с законодательными учреждениями» «всех законопроектов имеющих ближайшее отношение к национальной обороне…» и проведения «программы законодательных работ, направленных к организации страны для содействия победе и к поддержанию внутреннего мира…»[321].

Действительная цель Прогрессивного блока, заключалось в требовании, озвученном Председателем Государственной Думы, обращенным непосредственно к Верховной власти: «Ваше величество… дайте ответственное министерство»[322]. Именно с созданием блока, Государственная Дума, по словам К. Глобачева, «стала революционизировать страну…, там образовался определенно революционный центр», который дирижировал «настроениями в столице и вместе с сим во всей России»[323].

Настроения этого центра наглядно выражал его лидер — П. Милюков, который еще в июле 1915 г. на партийной конференции кадетов заявлял: «Требование Государственной думы должно быть поддержано властным требованием народных масс, другими словами, в защиту их необходимо революционное выступление… Неужели об этом не думают те, кто с таким легкомыслием бросают лозунг о какой-то явочной Думе?» Они «играют с огнем… (достаточно) неосторожно брошенной спички, чтобы вспыхнул страшный пожар… Это не была бы революция, это был бы тот ужасный русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Это была бы… вакханалия черни…»[324].

И угрозы Милюкова были не простыми словами, оппозиционные деятели Государственной Думы так же, как и ВПК, искали поддержки в рабочей среде: «Всему есть предел…, — восклицал летом 1915 г. министр А. Кривошеин в ответ, — на посещение думцами Путиловского завода и на разговоры с рабочими. Даже конвент запрещал общение палаты с чернью»[325].

Радикализм либералов наглядно демонстрировал тот факт, что когда по предложению М. Родзянко, для консолидации общества, мобилизации военной и гражданской власти, тыла и фронта 20 июня 1915 г. Николай II согласился организовать Особое совещание по обороне, в состав которого вошли члены Госдумы, Госсовета, крупнейшие промышленники, финансисты, государственные деятели, «кадеты, устами своего лидера П. Милюкова совершенно неожиданно восстали против моей затеи, — вспоминал М. Родзянко, — доказывая, что всякое общение и совместная работа с военным министерством Сухомлинова являлось бы позорным для Думы»[326].

Против кадетов на этот раз выступил даже лидер трудовиков А. Керенский: «Кадеты всегда исходят из теоретических соображений и впадают в отвлеченность, отвергая всякое предложение, которое не совпадает с их теорией, хотя бы оно и было по существу полезным»[327].

Правительство почувствовало нарастание внутренней угрозы в августе 1915 г. Протоколы секретных совещаний Совета министров, тех дней, звучали все тревожнее, в них указывалось «на внутреннее положение в стране, обостряющееся с каждым днем, и на проявляемое Государственною Думою стремление занять, в захватном порядке, неподобающую законодательному учреждению роль посредника между населением и правительственною властью»[328].

«Одновременные наступления германских войск на внешнем и русских либералов на внутреннем фронтах посеяло, — подтверждал В. Брянский, — большую тревогу в рядах Правительства»[329]. Настроения правительства в этот период действительно начинали приобретать явно панический характер: «Мы неудержимо катимся по наклонной плоскости, — восклицал на совещании 11 августа «фактический премьер» А. Кривошеин, — не только к военной, но и к внутренней катастрофе»[330].

«В Москве состоялось у Коновалова секретное совещание так называемых прогрессивных деятелей, т. е. попросту — кадетов и кадетствующих, для обсуждения современного положения в стране…, — сообщал Совету министров 18 августа министр внутренних дел Н. Щербатов, — собравшимися единогласно признано необходимым использовать благоприятно складывающуюся обстановку для предъявления требования об образовании правительства, пользующегося доверием страны и полнотою власти. Настроение самое боевое под патриотическим флагом…»[331]. Предупредить грозящую катастрофу, по мнению верховной власти, мог только очередной роспуск Государственной Думы.

«Картина рисуется безотрадная, — замечал в ответ министр иностранных дел С. Сазонов, — С одной стороны рабочие беспорядки, принимающие, по-видимому, организованный характер, а с другой — дошедшее до предела настроение в Москве среди сосредоточившихся там общественных кругов… Везде все кипит, волнуется, доходит до отчаяния, и в такой грозной обстановке последует роспуск Государственной Думы…»[332]. «В случае роспуска Думы беспорядки неизбежны. Настроение рабочих очень скверное… — предупреждал морской министр И. Григорович, — надо опасаться, что и требования, и способ действия изменятся, как только явится предлог для более решительных выступлений. Я очень опасаюсь, что прекращение занятий Думы тяжело отразится на внутреннем положении в России»[333].

Дума была распущена 3 сентября, в ответ, тогда же — в сентябре 1915 г. был создан «Комитет народного спасения», главными деятелями которого стали Гучков, Керенский и князь Львов[334]. В Программе этой организации указывалось: «Необходимо: 1. Признать, что война ведется на два фронта… 2. Отделить определенно и открыто людей, понимающих и признающих наличность внутренней войны… 3. Признать, что достигнуть полной победы над внешним врагом немыслимо без предварительной полной победы над врагом внутренним… 4. Признать, что полная победа внутри означает публичное и окончательное связующее преклонение всех без исключения лиц в империи перед утверждением: «русский народ есть единственный державный хозяин земли русской»… 6. Признать, что организация борьбы за народные права должна вестись по установленным практикой правилам военной централизации и дисциплины… 7. Верховное командование организованным народом за свои права принять на себя А. И. Гучковым… 9. Кто за народ должен быть отделен и сорганизован, дабы тверды и дисциплинированы были его кадры. Кто против народа, тот должен быть занесен в особый список… 11… Все отрицательные поступки лиц у власти должны быть открыто и всенародно «записаны на книжку», с предупреждением, что по окончании войны будет отдан приказ «к расчету стройся»… Должно быть твердо установлено, что врагам народа… амнистии не будет в течение 10 лет после заключения мира. 12… подчинить прессу верховному командованию и требовать ее согласованных действий, несогласных же заставить замолчать…»[335].

Однако, несмотря на появление подобных программ, ключевым вопросом для оппозиции оставался выбор методов достижения своих целей: «возможен был двоякий переворот: путь дворцовый и революционный. Первый выход, — по словам ген. И. Данилова, — казался менее болезненным и менее кровавым»[336]. От революционного либералов предупреждал и французский посол М. Палеолог, который приводил слова «монархической оппозиции» времен революции 1848 г.: «Если бы мы знали, насколько тонки стены вулкана, мы бы не стремились вызвать извержение»[337].

Лидеры либеральной оппозиции отлично осознавали эту опасность: «Дело оказалось бы чрезвычайно легким, — вспоминал А. Гучков, — если бы вопрос шел о том, чтобы поднять военное восстание…, но мы не желали касаться солдатских масс»[338]. «Мы не хотели этой революции. Мы особенно не хотели, чтобы она пришла во время войны. И мы отчаянно боролись, чтобы она не случилась»[339], — подтверждал П. Милюков, мы, — «надеялись предупредить стихийную революцию дворцовым переворотом с низложением царской четы»[340].

Причину, по которой эти планы еще не были реализованы в 1915 г., видный кадет В. Маклаков образно объяснял сравнением России с автомобилем, ведомым безумным шофером по узкой дороге над пропастью, когда всякая попытка овладеть этим рулем закончится общей гибелью. Поэтому сведение счетов с шофером (Николаем II) откладывается «до того вожделенного времени, когда минует опасность»[341].

* * * * *

Основная проблема заключалась в том, что успех дворцового переворота зависел не столько от устранения Николая II, сколько от легитимизации переворота в глазах масс. В этих целях, задача думской оппозиции, по словам министра финансов П. Барка (октябрь 1915 г.), «сводилась к тому, чтобы атаку направить через голову правительства на личность самого монарха… Фронтальная атака была исключена. Намечалась длительная осада власти, которая требовала применения различных способов и в разных областях. Прежде всего, было решено добиваться скорейшего возобновления занятий Государственной Думы, дабы иметь открытую трибуну для пропаганды»[342].

«Если против России с внешней стороны был выставлен общий фронт центральных держав, то такой имел союзника в лице нашей передовой интеллигенции, составившей общий внутренний фронт для осады власти в тылу наших армий, — подтверждал К. Глобачев, — Работа этого внутреннего врага велась методично в течение двух лет, причем использовались все неудачи, все ошибки, малейшие события и явления последнего времени»[343].

С осени 1915 г. «программа осады власти приводилась в исполнение с неослабленной энергией, — подтверждал П. Барк, — Все средства прилагались к тому, чтобы дискредитировать распоряжения органов правительства, причем обвинения направлялись против верховной власти, то есть против личности Государя. Утверждалось мнение, что причиной всех непорядков было упрямство Государя, который не желал образовывать новый состав Совета министров из политических деятелей. Создавалось убеждение, что все непорядки могут быть легко и быстро устранены, если только во главе министерств появятся политические деятели, не имевшие до того времени никакого опыта в государственном управлении»[344].

Осада власти началась с того, что вину за кризис власти либеральная общественность возложила на влияние «темных сил». «Еще с зимы 1913–1914 годов, — по словам М. Родзянко, — в высшем обществе только и было разговоров, что о влиянии темных сил. Определенно и открыто говорилось, что от этих «темных сил, действующих через Распутина, зависят все назначения, как министров, так и других должностных лиц…»[345].

Когда с поражений 1915 г. начались поиски виновных, царский приближенный стал одним из первых: «участие Распутина в шпионаже, как агента Германии, не подлежало сомнению», — утверждал М. Родзянко[346]. «Видя, что легальная борьба с опасным временщиком (Распутиным) не достигает цели… Страна увидела, — восклицал председатель Государственной Думы, — что бороться во имя интересов России можно только террористическими актами, так как законные приемы не приводят к желанным результатам»[347].

Однако, убийство Распутина 17 декабря 1916 г. «нисколько не изменило политическое положение… Распутин, — приходил к выводу П. Барк, — был эпизодом и находкой для оппозиции, которая воспользовалась его существованием, чтобы дискредитировать императорскую власть»[348], в то же время, убийство Распутина стало «самым трагичным предупреждением для Государя и императрицы»[349]. «После убийства Распутина широкие слои общества, — подтверждал П. Милюков, — были убеждены, что следующим шагом, который нужно сделать в ближайшем будущем, является дворцовый переворот с помощью офицеров и солдат…»[350].

«Убийство Распутина ничего не изменило, — подтверждал в феврале 1917 г. глава британской миссии А. Милнер, — единственным результатом пожалуй являлась пессимистическая оценка убийства как средства воздействия на самодержавие. Таково настроение умов не только в Петрограде, но и во всей России. Все члены делегации (Милнера) слышали со всех сторон — из русских и из иностранных источников, о неизбежности серьезных событий; вопрос заключался лишь в том, будет ли устранен император, императрица, или г. Протопопов, или все трое вместе… Всех, кто хоть сколько-нибудь знаком с Россией, поражала откровенность, с которой люди всех классов, в том числе люди, наиболее близкие к трону, и офицеры, занимавшие командные посты в армии, высказываются против императрицы и двух ее слепых орудий — императора и г. Протопопова»[351].

Одним из основных инструментов осады власти стала печать, которая, по словам кадета И. Гессена, вела «партизанскую войну» с властью «с возрастающим ожесточением до самой революции»[352]. «Наша печать, — подтверждал министр А. Кривошеин, — переходит все границы не только дозволенного, но и простых приличий. До сих пор отличались только московские газеты, а за последние дни и петроградские будто с цепи сорвались. Они заняли такую позицию, которая не только в Монархии — в любой республиканской стране не была бы допущена, особенно в военное время. Сплошная брань, голословное осуждение, возбуждение общественного мнения против власти…»[353].

«Наши газеты совсем взбесились, — указывал премьер И. Горемыкин, в августе 1915 г., — Даже в 1905 году они не позволяли себе таких безобразных выходок, как теперь… Все направлено к колебанию авторитета правительственной власти…»[354]. «Масса статей в газетах совершенно недопустимого содержания и тона, — подтверждал А. Кривошеин, — Страну революционизируют на глазах у всех властей и никто не хочет вмешаться в это возмутительное явление… Неужели же у Совета Министров нет средств заставить эти подчиненные учреждения сознательно и добросовестно относиться к своим обязанностям?»[355].

Однако правительство, по словам министра внутренних дел Н. Щербатова, ничего не могло сделать, поскольку «на театре военных действий цензура подчинена военным властям…, а гражданская предварительная цензура у нас давно отменена и у моего ведомства нет никакой возможности заблаговременно помешать выходу в свет всей той наглой лжи и агитационных статей, которыми полны наши газеты»[356]. Положение отягощалось тем, что в зону ответственности военных властей входил и Петроград. В ответ на обращение в Ставку министра внутренних дел, начальник штаба Верховного главнокомандующего Н. Янушкевич заявил, «что военная цензура не должна вмешиваться в гражданские дела»[357].

Военный министр А. Поливанов в свою очередь требовал: «Дайте реальные указания военной цензуре, какие в печати губительные тенденции для России». На это A. Кривошеин смог лишь ответить: «Какие могут быть указания в таком вопросе, где должно руководить патриотическое чувство и любовь к страдающей родине»[358]. В результате констатировал Н. Щербатов, нам остается «наложение штрафов и закрытие газет, что вызывает запросы и скандалы в Государственной Думе, которые только содействуют популяризации подвергнутых преследованию органов печати»[359].

«Наши союзники в ужасе от той разнузданности, которая царит в русской печати, — сообщал в августе 1915 г. министр иностранных дел С. Сазонов, — В этой разнузданности они видят весьма тревожные признаки для будущего»[360]. Действительно «везде заграницею, у наших врагов и союзников — безразлично, даже в республиканской Франции, — подтверждал П. Барк, — печать находится под строжайшим режимом и служит орудием для борьбы с врагом»[361]. Однако российское правительство, в данном случае, оказалось бессильно, на этот факт накануне революции, в феврале 1917 г., указывал в своем отчете А. Милнер: «в России существует удивительная свобода слова»[362].

В. Шульгин оправдывал тактику думской оппозиции тем, что было необходимо «заменить недовольство масс, которое может легко перерасти в революцию, недовольством Думы…»[363]. Именно благодаря радикализму Прогрессивного блока, утверждал он, «раздражение России, вызванное страшным отступлением 1915 года…, удалось направить в отдушину, именуемую Государственной Думой. Удалось перевести накипевшую революционную энергию в слова, в пламенные речи и в искусные, звонко звенящие «переходы к очередным делам». Удалось подменить «революцию» «резолюцией», то есть кровь и разрушение словесным выговором правительству»[364]. «В нашем мировоззрении та мысль, что даже дурная власть лучше безвластья, — эта мысль занимает почетное место… И, тем не менее, у нас есть только одно средство: бороться с властью до тех пор, пока она не уйдет!.. Мне кажется, что рабочие будут спокойнее и усерднее стоять у своих станков, зная, что Государственная Дума исполняет свой долг…»[365].

«Именно кадетами напряжены были все усилия, чтобы сдержать и ослабить готовившиеся вспышки острого раздражения», подтверждала сводка московского охранного отделения, в то же время кадеты были уверены, «что «находящееся в безвыходном тупике правительство» быстро капитулирует при первых же признаках движения и, таким образом, революция будет предупреждена в самом начале»[366].

Между тем, «в минуту сомнений мне, — отмечал В. Шульгин, — иногда начинает казаться, что из пожарных, задавшихся целью тушить революцию, мы невольно становимся ее поджигателями. Мы слишком красноречивы… мы слишком талантливы в наших словесных упражнениях. Нам слишком верят, что правительство никуда не годно…»[367]. К подобным выводам приходил и А. Керенский, обращаясь к думскому большинству: «Подобно персонажу Мольера, не знающему, что он говорит прозой, вы отвергаете революцию, выражаясь и действуя, как настоящие революционеры»»[368].

«Правда Шульгина такая, — конкретизировал видный представитель правых Н. Марков 2-й, — мы в Думе владеем словом, могучим словом, и словом будем бить по ненавистному правительству, и это патриотизм, это священный долг гражданина. А когда рабочие, фабричные рабочие, поверив вашему слову, забастуют, то это государственная измена. Вот шульгинская правда, и я боюсь, что эту правду рабочие назовут провокацией, и, пожалуй, что это будет действительно правда… Знайте, что народ и рабочие — люди дела, они не болтуны и словам вашим верят, и если вы говорите эти слова — будем бороться с государственной властью во время ужасной войны, — понимайте, что это значит… чтобы рабочие бастовали, чтобы рабочие поднимали знамя восстания, и не закрывайтесь, что вы только словами хотели ограничиться; нет, знайте, что ваши слова ведут к восстанию, к народному возмущению… Речи депутатов Милюкова, Керенского, Чхеидзе и ласковое изречение г. Шульгина разнятся только в тоне, в манере, в технике, но суть их одна, и все они ведут к одному — к революции»[369].

Двойственная политика лидеров кадетской партии, на фоне преодоления кризиса поражений 1915 г., приводила к упадку оппозиционных настроений, на которые, отмечает С. Дякин, жаловалась даже «Речь», несмотря на обычный искусственно поддерживаемый оптимизм газеты, руководимой Милюковым. Так, например, уже в январе 1916 г. кадетский официоз указывал на нарастающее в либеральных кругах равнодушие, «которое начинает переходить в какое-то чувство безнадежности»[370]. Перелом, по словам В. Дякина, произошел и в настроениях буржуазии, о чем говорил провал списка «обновленцев» (кадетов, прогрессистов, октябристов) на выборах в Петроградскую думу в феврале 1916 г., победу тогда одержала группа «стародумцев», в которую, по данным полиции, входили в основном люди, стремившиеся устроить свои дела за счет города[371].

Наглядным примером произошедшего перелома, указывал В. Дякин, стало обсуждение в первой половине 1916 г. законопроекта о волостном земстве, где кадеты и прогрессисты вообще отказались от своих проектов, присоединившись к октябристскому… защищавшему привилегированное положение поместного дворянства[372]. Но даже в таком виде проект не удовлетворял ни правых, заявлявших, что «народ еще не созрел, чтобы управляться самому»[373], ни правительство, считавшее, что «Государственная дума слишком мало уделила внимания охране культурного элемента населения (т. е. помещиков, В. Д.)»[374].

При этом, по признанию самих членов блока, законопроект не касался «китов» крестьянского неравноправия — мирских повинностей, делавших обложение крестьянских земель более высоким, чем дворянских, особых крестьянских учреждений (земских начальников, волостных судов и т. п.), сохранявших гражданское неравенство крестьян и права МВД вмешиваться в ход выборов от крестьян в Думу[375]. Даже в таком виде законопроект о «крестьянском равноправии» вызвал бешеное сопротивление правых, протестовавших против «упразднения крестьянства как сословия» и называвших сословные ограничения крестьян их особыми правами![376]

Свою двойственную, выжидательную политику П. Милюков оправдывал тем, что «люди, которые выдвигают такие (революционные) лозунги, играют с огнем. Они не способны понять страшное напряжение, в котором живет сегодняшняя Россия, и последствия этого напряжения. Очень возможно, что правительство тоже не понимает, что происходит в глубинах России. Но мы, умные и чуткие наблюдатели, ясно видим, что ходим по вулкану, что достаточно малейшего толчка, чтобы все пришло в движение и полилась лава. Вся Россия — одна воспаленная рана, боль, скорбь и страдание… Напряжение достигло предела; достаточно чиркнуть спичкой, чтобы произошел страшный взрыв. Боже нас сохрани стать свидетелями этого взрыва. Это будет не революция, а тот самый «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», от которого бросало в дрожь Пушкина. Начнется та самая вакханалия, свидетелями которой мы были в Москве. Из глубин вновь поднимется та грязная волна, которая погубила прекрасные ростки революции 1905 г. Сильное правительство — не важно, плохое или хорошее — необходимо нам сейчас, как никогда раньше»[377].

«От нас, — пояснял свою позицию в августе 1916 г. П. Милюков, — требуется только одно: терпеливо ждать, глотать горькие пилюли, не увеличивать, а уменьшать народное возбуждение: рано или поздно положение правительства станет безнадежным, после чего наступит полный и абсолютный триумф российского либерализма»[378].

Тактика «терпеливого ожидания» П. Милюкова с самого ее начала сталкивалась с критикой внутри самой партии: «Борясь за победу и во имя этого, стремясь сохранить, во что бы то ни стало внутренний мир, — предупреждал в феврале 1916 г. член ЦК А. Шингарев, — мы не должны заходить так далеко, чтоб оказаться совершенно изолированными от крайних левых течений»[379]. «Мы не можем, — подтверждал лидер левого крыла кадетов М. Мандельштам, — устраняться от народного движения, не можем не стремиться играть в нем руководящей роли»[380].

С радикализацией общественных настроений к августу 1916 г. эта критика стала приобретать все более жесткий характер: «Тактика правого крыла кадетской партии, руководимого Милюковым, грозит бесповоротно скомпрометировать партию в глазах широких демократических кругов населения и либеральной интеллигенции…, — заявлял М. Мандельштам, — Страшная ошибка Милюкова заключается в непонимании бесплодности этой игры, в попытке укрепить бюрократию за счет авторитета кадетов, в стремлении что-то получить от этой сделки. На самом деле он теряет престиж и доверие у широких демократических кругов… В ближайшем будущем события изменятся так быстро, что все требования «прогрессивного блока» покажутся детским лепетом… Каждый, кто видит, как все выше поднимается волна народного гнева, ясно понимает, что кадетская партия должна вступить в блок не с правыми, а с левыми, должна идти рука об руку с демократическими партиями. Если мы этого не сделаем, то окажемся в хвосте событий и потеряем свою лидирующую роль. Скажем честно: многие члены нашей партии боятся размаха революции и видят в ней лишь новый пугачевский бунт. Но сами эти страхи должны диктовать политику, диаметрально противоположную милюковской. Если мы не хотим, чтобы стремление народа наказать преступное правительство превратилось в беспорядки, хаос, бессмысленное разрушение, то не имеем права игнорировать народное движение, мы должны стремиться возглавить его… Иначе кадетская партия, скомпрометированная в глазах народа, рискует раз и навсегда оказаться на стороне непопулярных умеренных политических партий. Это было бы несчастьем, как для нашей партии — партии российской интеллигенции, — так и для народа»[381].

На заседании «академической группы» кадетов, в присутствии ряда членов Думы и Гос. совета, проф. Д. Гримм уже в феврале 1916 г. говорил, что война проиграна, надвигается стихийная революция и надо думать о мире, умиротворении внутри страны и спасении интеллигенции[382]. «На другой день после мира, — предупреждал А. Коновалов в сентябре 1916 г., — у нас начнется кровопролитная внутренняя война. И весь ужас этой войны будет в том, что она будет протекать стихийно, без плана, без какого бы то ни было центрального руководительства. Это будет анархия, бунт, страшный взрыв исстрадавшихся масс»[383].

Выжидательная тактика полностью исчерпала себя к концу лета 1916 г., когда в настроениях широких масс общественности произошёл коренной перелом. Московская тайная полиция докладывала о впечатлениях Милюкова от старой столицы: «Я никогда бы не поверил, если бы не слышал собственными ушами, что Москва способна говорить таким языком. Я знаю Москву много десятилетий; если бы двадцать лет назад мне сказали, что в чувствах москвичей может произойти такая катастрофическая перемена, я бы назвал это глупой шуткой. Самые инертные, самые непросвещенные люди говорят как революционеры»[384]. На Съезде земств делегаты подтвердили, что схожие перемены произошли даже в таких традиционно монархических регионах, как казачьи станицы[385].

«Антиправительственные настроения, — сообщала петроградская тайная полиция, — охватили буквально все слои общества, в том числе и те, которые раньше никогда не выражали недовольства, — например, некоторые круги офицеров императорской гвардии»[386]. «Летом и осенью 1916 г., — я, подтверждал А. Гучков, — стал ощущать эту нарастающую опасность в настроениях городского населения и рабочих…»[387]. В своем донесении в министерство иностранных дел 18 августа 1916 г. британский посол подчеркивал: «Если император будет продолжать слушаться своих нынешних реакционных советчиков, то революция, боюсь, является неизбежной»[388].

Революционная ситуация

За эти три месяца произошла громадная перемена в настроениях общества, даже страшно становится, как мы неотвратимо, скачками летим к революции.

З. Арапова, 12.1916[389]

Перелом в настроениях думской оппозиции наступил в сентябре 1916 г., когда на совещании ее лидеров[390], «был поставлен вопрос о тревожном положении, очень ясно определившейся линии развития событий в сторону какого-нибудь большого народного движения, уличного бунта. Затем вопрос был поставлен не о том, нужно ли мешать этому либо содействовать. Предполагалось, что эти события пройдут независимо от воли и желания собравшейся группы, они сами собой разовьются. Вопрос был поставлен: что нам делать, когда это все наступит…, остановить это движение мы не можем, а присоединиться не хотим»[391].

Подобный перелом произошел и в настроениях деловых кругов. На неизбежность стремительно приближающегося революционного взрыва, указывал в своем выступлении в середине сентября 1916 г., на совещании промышленников, один из наиболее видных их представителей А. Коновалов: «Только глубокий патриотизм и сознательность… до поры до времени сдерживают рабочий класс. Что касается крестьянской массы, то здесь налицо все признаки анархии… В России уже сейчас нет никакого правительства. К тому же времени положение еще много ухудшится. При первых революционных взрывах правительство окончательно растеряется и бросит все русское общество на произвол судьбы. Вот почему все, кто сознает неизбежность того, что ждет нас…, теперь должны подумать о самозащите, об ослаблении грозных последствий анархии. Спасение в одном в организации себя, — с одной стороны, в организации рабочих — с другой. Если мы будем смотреть на организацию рабочих враждебно, мешать ей, то мы будем лишь содействовать анархии, содействовать собственной гибели. Объявляя в такой момент рабочим войну, мы рискуем превратить всю русскую промышленность в развалины. На правительство надеяться нечего, мы окажемся лицом к лицу с рабочими, — и тут совершенно бесспорно их сила и наше бессилие…»[392].

В городах уже начались рабочие волнения. Одной из самых крупных стала стихийная забастовка 30 тысяч рабочих Выборгского района Петербурга начавшаяся 17 октября. Рабочие направились к казармам, где размещалось 12 тысяч солдат 181 полка, и солдаты присоединилась к рабочим (правда, они не имели оружия). Казаки отказались стрелять в народ, на подавление бунта был брошен лейб-гвардии Московский полк, после ожесточенных столкновений огромные толпы рабочих и солдат были рассеяны, 130 солдат было арестовано[393].

На заседании бюро прогрессивного блока 24 октября 1916 г. один из лидеров кадетов А. Шингарев обрисовал положение в стране следующим образом: «Сгустить краски гуще того, что есть, невозможно. Внутри страны голодовка. Города накануне невозможности достать хлеба. Рабочие вот-вот вырвутся на улицу»[394]. Вместе с тем, октябрьская конференция кадетов, сообщал начальник московского охранного отделения Мартынов, «выявила ясно еще одну черту в партийной психике к.-д. — их непомерный страх перед революцией. Отмечая грозные факты в провинциальной жизни — предвестнике возможной смуты, многие ораторы ярко рисовали неизбежный анархический характер народного движения»[395].

В своей сводке за октябрь 1916 г. начальник Петроградского губернского жандармского управления доносил, что «постепенно назревавшее расстройство тыла…, носившее хронический и все прогрессирующий характер, достигло к настоящему моменту того максимального и чудовищного размера, которое… обещает в самом скором времени ввергнуть страну в разрушающий хаос катастрофической стихийной анархии… Необходимо считать в значительной мере правильной точку зрения кадетских лидеров, определенно утверждающих со слов Шингарева, что «весьма близки события первостепенной важности, кои нисколько не предвидятся правительством, кои печальны, ужасны, но в то же время неизбежны…»»[396].

Основными причинами складывающегося положения, по мнению начальника Петроградского губернского жандармского управления, являлись: «безудержная вакханалия мародерства и хищений различного рода темных дельцов в разнообразнейших отраслях торговой, промышленной и общественно-политической жизни страны; бессистемные и взаимно-противоречивые распоряжения представителей правительственной местной администрации; недобросовестность второстепенных и низших агентов власти на местах; и, как следствие всего вышеизложенного, неравномерное распределение продуктов питания и предметов первой необходимости, неимоверно прогрессирующая дороговизна и отсутствие источников и средств питания у голодающего в настоящее время населения столиц и крупных общественных центров… (Всë) определенно и категорически указывает на то, что грозный кризис уже назрел и неизбежно должен разрешиться…»[397].

«Во всех без исключения (докладах с мест), — подводил итог 30 октября в своем сводном докладе Министерству внутренних дел директор Департамента полиции А. Васильев, — главнейшей причиной всех переживаемых настроений…, признается то положение, в каком находится продовольственный вопрос и неразрывная связанная с ним беспримерная, непонятная населению, чудовищно растущая дороговизна. Все остальные тяжелые явления нашей действительности текущего периода представляются лишь следствиями этих причин. Наибольшая степень раздражения и озлобления масс под влиянием указанных причин наблюдается в обеих столицах…, теперь оппозиционность настроений достигла таких исключительных размеров, до которых она далеко не доходила в широких массах… (во время революции 1905–1906 гг.) Такое необычайное повышенное настроение населения столиц дает основание… заключить, …(что) как в Петрограде, так и в Москве могут вспыхнуть крупные беспорядки чисто стихийного характера»… При этом согласно предупреждению начальника кронштадтского жандармского управления, даже «в крепости находящейся на осадном положении, возможно возникновение рабочих беспорядков, причем на подавление их войсками гарнизона рассчитывать нельзя», ввиду их ненадежности[398].

«Что касается революционного движения в империи, — добавлял в своем докладе А. Васильев, — то в отношении его розыскные органы отмечают, что в настоящее время, благодаря призыву в войска массы партийных деятелей и распылению непризванных членов революционных партий по общественным учреждениям работающим на оборону, — революционных организаций, как таковых почти нигде не существует». «Сопоставляя все вышеприведенные признаки назревающего нового смутного периода…, департамент полиции полагает…, что нарастающее движение в настоящее время еще носит характер экономический, а не революционный»[399].

Если промышленники искали спасения от грядущей анархии в союзе с рабочими, то лидеры либеральной оппозиции продолжали связывать все свои надежды с добровольной уступкой власти монархом и правительством. «По мнению многих видных депутатов (Шингарев, Александров и др.), в случае отказа правительства войти в соглашение с «партией народной свободы» или в случае неприемлемости условий правительства, до «революции осталось всего лишь несколько месяцев, если только таковая не вспыхнет стихийным порядком гораздо раньше»: повсюду настроение достигло такого оппозиционного характера, что достаточно какого-нибудь пустячного предлога, чтобы вызвать бурные беспорядки ожесточившихся народных масс; беспорядки конечно вызовут кровавые подавления вооруженной силой, а последнее приведет к повсеместным протестам и еще более диким эксцессам»[400].

Однако именно эта революционная вспышка, как и в 1905–1906 гг., по мнению А. Гучкова, только и могла создать условия для того, чтобы правительство пошло на уступки: «после того, как дикая стихийная анархия, улица, падет, после этого люди государственного опыта, государственного разума, вроде нас, будут призваны к власти… Затем, другая возможность, что правительство, почувствовав свое опасное положение, прибегнет к нашей помощи…, — в любом случае утверждал Гучков, — Либо мы будем вынесены революционной волной наверх, либо [последует] призыв самой верховной власти…»[401].

Насколько далеки были эти надежды от действительности, говорила сводка директора Департамента полиции А. Васильева: «Отношение народных масс к Государственной Думе в последнее время серьезно изменилось, ибо деятельность Думы в прошлую сессию сильно разочаровала массы: в борьбе с наиболее насущными вопросами (дороговизной, продовольственными затруднениями) Дума ничего не сделала, а то, что сделало (закон о мясопустных днях) лишь еще ухудшило положение. Такое ослабление веры в народное представительство в широкой народной массе особенно озадачивает кадет, которые собираются в предстоящей сессии продемонстрировать перед народом, что они являются столь же деятельными, как и левые партии»[402].

Одновременно нарастал раскол в самой либеральной оппозиции, на что обращал внимание в своем донесении 2.11.1916 начальник московского охранного отделения Мартынов: «Настроение провинции явно анти-милюковское, неизмеримо более радикальное… Осторожная тактика Милюкова, чрезмерно заботящегося о легальности партии в глазах правительства, убивает партию в глазах в последнее время стихийно левеющего провинциального общества… Накануне выборов в 5-ю государственную Думу такая тактика прямо «самоубийственна»»[403].

Падение авторитета Думы и раскол либеральной оппозиции накануне выборов подрывало все надежды кадетов на «приглашение» во власть. «В настоящий момент, температура Москвы неизмеримо выше, чем была даже в 1905–1906 гг…, — предупреждал А. Коновалов, — На ближайших выборах в Государственную Думу, несомненно, к.-д. окажутся для Москвы слишком правыми…»[404]. Сам Милюков отмечал, что даже «московские старообрядцы… стали говорить языком, который до 1905–1906 гг. можно было слышать только в швейцарских эмигрантских кругах»[405].

Либеральная общественность ощутила реальную угрозу того, что она вообще может оказаться не у власти. Нарастающие опасения звучали в словах лидера октябристов А. Гучкова: «мне кажется, мы ошибаемся, господа, когда предполагаем, что какие-то одни силы выполнят революционное действие, а какие-то другие силы будут призваны для создания новой власти. Я боюсь, что те, которые будут делать революцию, те станут во главе этой революции…, допустить до развития анархии, до смены власти революционным порядком нельзя, что нужно ответственным государственным элементам взять эти задачи на себя, потому что иначе это очень плохо будет выполнено улицей и стихией. Я сказал, что обдумаю вопрос о дворцовой революции — это единственное средство»[406].

Настроения лидеров либеральной оппозиции к этому времени изменились кардинальным образом, они стали страстно возражать против призыва французов — терпеливо ждать. При слове «терпение» Милюков и Маклаков вскрикнули: «С нас довольно терпения! Наше терпение окончательно истощилось. Кроме того, если мы не будем действовать, народные массы перестанут нас слушаться»[407].

Проект дворцового переворота, по словам П. Милюкова, предусматривал, что «при перевороте так или иначе Николай II будет устранен с престола. Блок соглашался на передачу власти монарха к законному наследнику Алексею и на регентство — до его совершеннолетия — великого князя Михаила Александровича. Мягкий характер великого князя и малолетство наследника казались лучшей гарантией перехода к конституционному строю… Говорилось в частном порядке, что судьба императора и императрицы остается при этом нерешенной — вплоть до вмешательства лейб-гвардейцев, как это было в XVIII в.; что у Гучкова есть связи с офицерами гвардейских полков, расквартированных в столице, и т. д.»[408].

Основной вопрос вновь, как и летом 1915 г., уперся в необходимость легитимизации переворота в глазах масс. Единственным средством для этого являлась окончательная и полная дискредитация существующей власти. Для, этого отмечал В. Сухомлинов, большинства октябристов под эгидой Гучкова и вплоть до крайних левых «должны были напасть на тот пункт, где они думали найти доказательства того, что старый режим прогнил»[409].

И Петербург уже с середины 1916 г., отмечал вл. кн. Александр Михайлович, наполнился слухами: ««Правда ли, что царь запил?», «А вы слышали, что государя пользует какой-то бурят, и он прописал ему… лекарство, которое разрушает мозг?», «Известно ли вам, что Штюрмер, которого поставили во главе нашего правительства, регулярно общается с германскими агентами в Стокгольме?»… И никогда ни одного вопроса об армии! И ни слова радости о победе Брусилова! Ничего, кроме лжи и сплетен, выдаваемых за истину только потому, что их распускают высшие придворные чины»[410].

«Недовольство, — воспоминал ген. Ю. Ломоносов, — было направлено почти исключительно против царя и особенно царицы. В штабах и в Ставке царицу ругали нещадно, поговаривали не только о ее заточении, но даже о низложении Николая. Говорили об этом даже за генеральскими столами. Но всегда, при всех разговорах этого рода, наиболее вероятным исходом казалась революция чисто дворцовая, вроде убийства Павла»[411].

Поводом для роста недовольства стали слухи, основанные на немецком происхождение императрицы и премьер-министра. Уже с средины 1916 г. «высшие сферы и, прежде всего, императрицу Александру Федоровну, а под ее влиянием и правительство, стали подозревать в желании заключить сепаратный мир с Германией. Эта тема, — отмечал Н. Покровский, — была настолько популярна, что в большинстве общественных кругов не вызывала даже никакого сомнения. Таким образом, единственный тормоз для подготовки революционного движения — чувство патриотизма — не только устранили, но даже обращали на пользу подготовлявшегося движения»[412].

Для дискредитации власти «даже в центральных учреждениях, — по словам начальника петроградского охранного отделения К. Глобачева, — старались создать недовольство и оппозицию против существующего порядка. Было использовано все: ложные слухи, клевета в печати, тяжелые экономические условия, воздействие на рабочие массы, подпольное революционное движение, раздоры среди членов правительства, личные интриги и т. п. Словом, все средства были пущены в ход для создания революционной атмосферы, для того, чтобы ни одного защитника старого порядка не нашлось, когда будет поднято знамя восстания в пользу руководящего революционного центра»[413].

Один из примеров, распространения подобного рода слухов, приводил плк. Н. Балабин: «Объезжая в 1916 г. войсковые части в качестве главноуполномоченного Красного Креста, Гучков в интимной беседе со мной в штабе дивизии высказывал мне серьезные опасения за исход войны. Мы единодушно приходили к выводу, что неумелое оперативное руководство армией, назначение на высшие командные должности бездарных царедворцев, наконец, двусмысленное поведение царицы Александры, направленное к сепаратному миру с Германией, может закончиться военной катастрофой и новой революцией, которая, на наш взгляд, грозила гибелью государству. Мы считали, что выходом из положения мог бы быть дворцовый переворот: у Николая нужно силой вырвать отречение от престола». Учитывая дальнейшую судьбу Балабина, — отмечал Н. Яковлев, — летом 1917 года при Временном правительстве он был начальником штаба Петроградского военного округа, — это признание существенно[414].

Наряду с дискредитацией верховной власти, перед оппозицией прямо и непосредственно вставал вопрос подтверждения своего права на власть — своей лидирующей и ведущей роли, что неизбежно вынуждало ее переходить к активным действиям. Выбора нет «все зависит от нас, все в наших руках; предстоящая сессия Государственной Думы должна быть решительным натиском на власть, последним штурмом бюрократии…, — призывал А. Коновалов, — Более благоприятный момент для штурма власти едва ли повторится. Власть страшно растерялась перед продовольственной анархией, и в то же время, военное положение в данный момент весьма малоблагоприятно»[415].

Переход к активным действиям спровоцировало усиление давления правительства на Думу, «уступить этому давлению, — отмечает В. Дякин, — значило для блока полностью утратить свой политический авторитет. Поэтому блок отказался пойти на уступки. 1 ноября 1916 г. при открытии сессии Думы Шидловский зачитал декларацию, в которой требовалась немедленная отставка кабинета Штюрмера»[416].

Само же, непосредственное наступление на власть, началось с выступления П. Милюкова на той же сессии Думы 1 ноября 1916 г., которое вошло в историю под своей заключительной фразой: «Что это — глупость или измена?» В своем выступлении лидер кадетов указал на «мучительное, страшное подозрение, зловещие слухи о предательстве и измене, о темных силах, борющихся в пользу Германии и стремящихся… подготовить почву для позорного мира, которые перешли ныне в ясное сознание…». В подтверждение своих слов лидер российских либералов сослался на немецкую газету «Нойе фрайе цайтунг», где упоминались императрица и окружавшая ее камарилья — Распутин, Питирим, Штюрмер. А также на статьи в немецких и австрийских газетах: «Kölnische Zeitung», «Neues Wiener Tageblatt», «Reichspost», «Neue Freie Presse» и др.[417]

Кроме этого П. Милюков упомянул, без названия газет и фамилий тех о ком идет речь, о «московских газетах, где была напечатана записка крайне правых…». Сослался и на конфиденциальные источники: «Прошу извинения, что сообщая о столь важном факте (измене Штюрмера), я не могу назвать источника»[418]. И поставил точку тем, что «из уст британского посла сэра Джорджа Бьюкенена я выслушал тяжеловесное обвинение против известного круга лиц в желании подготовить путь к сепаратному миру»[419].

После Февральской революции «все факты, указанные в этой речи (Милюкова от 1 ноября), были проверены (Чрезвычайной следственной) Комиссией следственным путем, — и, по словам Члена президиума Комиссии А. Романова, — не нашли себе никакого подтверждения и оказались основанными лишь на слухах, неизвестно от кого исходивших, что должен был признать на допросе сам Милюков»[420]. Но это уже не имело значения, поскольку «Общественное мнение, — отмечал П. Милюков, — единодушно признало 1 ноября 1916 г. началом русской революции»[421].

Действительно, несмотря на то, что, фактический фундамент речи П. Милюкова «был крайне слаб», она, отмечал министр иностранных дел Н. Покровский, произвела громадное впечатление: «Совет министров был в чрезвычайном волнении»[422]. Слово «измена» с молниеносной быстротой разнеслось по стране… «Впечатление получилось, — вспоминал П. Милюков, — как будто прорван был наполненный гноем пузырь и выставлено напоказ коренное зло, известное всем, но ожидавшее публичного обличения»[423]. Уже на следующий день–2 ноября 1916 г., М. Родзянко, по его словам, получил письмо от главного комитета Всероссийского союза городов, в котором говорилось, что «наступил решительный час и что необходимо наконец добиться такого правительства, которое в единении с народом повело страну к победе»[424].

«Наиболее потрясающее впечатление, — подтверждал Деникин, — произвело роковое слово «измена». Оно относилось к императрице… Переживая памятью минувшее, учитывая то впечатление, которое произвел в армии слух об измене императрицы, я считаю, что это обстоятельство сыграло огромную роль в настроении армии, в ее отношении и к династии, и к революции…»[425].

Были потрясены даже высшие органы государственной власти: «В конце ноября Государственный Совет, подобно Думе, вынес резолюцию, в которой указывал, что правительство должно внять голосу народа и к власти должны быть призваны лица, облеченные доверием страны… Такую же резолюцию вынес и съезд объединенного дворянства»[426]. 25 декабря 1916 г. председатели Губернских Земских управ так же пришли к единодушному убеждению, что «стоящее у власти правительство, открыто подозреваемое в зависимости от темных и враждебных России влияний, не может управлять страной, и ведет ее по пути гибели и позора»[427].

Настроения промышленников передавал А. Коновалов, который 16 декабря заявил, что вся Россия уже осознала, что «с существующим режимом, существующим правительством победа невозможна, что основным условием победы над внешним врагом должна быть победа над внутренним врагом». «Мы переживаем трагическое время, — подтверждал П. Рябушинский, — и декабрь 1916 г. в истории России навсегда оставит память противоположности интересов Родины и правительства»[428].

Перелом, произошедший в настроениях буржуазно-интеллигентских кругов, наглядно подтвердили выборы в Московскую городскую думу, состоявшиеся в конце ноября — начале декабря: на них из 160 представителей московской буржуазии только 11 было правее прогрессистов (главным образом октябристы), а 149 прошло по списку прогрессивной группы, включая кадетов и левых во главе с меньшевиком Н. Муравьевым[429]. Правительство 30 декабря было вынуждено кассировать итоги выборов.

«Мы переживаем теперь страшный момент, — подводил итог П. Милюков с думской трибуны в декабре 1916 г., — На наших глазах общественная борьба выступает из рамок законности и возрождаются явочные формы 1905 г… Кучка слепцов и безумцев пытается остановить течение того могучего потока, который мы в дружных совместных усилиях со страной хотим ввести в законное русло. Гг., я еще раз повторяю это еще можно сделать. Но время не ждет. Атмосфера насыщена электричеством. В воздухе чувствуется приближение грозы. Никто не знает, гг., где и когда грянет удар»[430].

Военный цензор «Нового времени» Снесарев в конце 1916 г. подтверждал в разговоре с П. Барком, что письма и военных, и политических деятелей, и частных лиц, свидетельствуют, что по всей стране происходит серьезное брожение, которое представляет больше опасности, чем в 1905–1906 гг. и грозит гибелью[431].

«В это время, — вспоминал С. Булгаков о конце 1916 г., — в Москве происходили собрания, на которых открыто обсуждался дворцовый переворот и говорилось об этом, как о событии завтрашнего дня. Приезжали в Москву А. Гучков, В. Маклаков, суетились и другие спасители отечества… Особенное недоумение и негодование во мне вызвали в то время дела и речи кн. Г. Львова, будущего премьера… Его я знал…, как верного слугу царя, разумного, ответственного, добросовестного русского человека, относившегося с непримиримым отвращением к революционной сивухе, и вдруг его речи на ответственном посту зовут прямо к революции… Это было для меня показательным, потому что о всей интеллигентской черни не приходилось и говорить…»[432].

Некоторые проекты дворцового переворота, по словам А. Керенского, можно было осуществлять уже зимой 1916 г.: «наша смешанная группа представителей левых думских фракций… поддерживала отношения со всеми активными радикальными силами страны…, удалось выработать единую программу действий во избежание несогласованности, которая помешала бы государственному перевороту…»[433]. «В разработке заговоров участвовало огромное множество организаций, даже члены думского «прогрессивного блока». Заговорщики наладили контакты с военными, в их число вошли многие генералы, не говоря уже о младших офицерах»[434]. «К сожалению, — отмечал Керенский, — ни один серьезный план не осуществился», «все ждали инициативы».

* * * * *

Особое внимание, которое заговорщики уделяли армии, диктовалось тем, что успех любого переворота, а тем более во время войны, определялся отношением к нему, прежде всего, высшего военного командования. «Является совершенно бесспорным одно положение, — подтверждал Деникин, — исход революции во многом зависел от армии»[435]. Неслучайно А. Гучков, учитывая опыт первой русской революции, когда именно армия сказала решающее слово, еще до войны возглавил думский комитет по военным делам. При нем он организовал нечто вроде «военной ложи», в которую вошли военный министр Поливанов, генералы Алексеев, Брусилов, Гурко, Крымов, Ломоносов, Маниковский, Рузский и т. д…[436].

«Телеграммы и письма, получаемые Гучковым все это время, — отмечал военный журналист М. Лемке, — показывают, как популярен он в армии… кто его только не приветствует»[437]. Уже в ноябре 1915 г. М. Лемке приходил к выводу: «Очевидно, что-то зреет… Недаром есть такие приезжающие, о целях появления которых ничего не удается узнать… Имею основание думать, что Алексеев долго не выдержит своей роли, что-то у него есть, связывающее с генералом Крымовым именно на почве политической, хотя и очень скрываемой деятельности». «По некоторым обмолвкам Пустовойтенко (генерал-квартирмейстер ставки) видно, что между Гучковым, Коноваловым, Крымовым и Алексеевым зреет какая-то конспирация, какой-то заговор…»[438].

«Общественные деятели регулярно посещали фронт, — подтверждал вл. кн. Александр Михайлович, — якобы для его объезда и выяснения нужд армии. На самом же деле они ездили, чтобы завоевать симпатии командующих армиями. Члены Думы, обещавшие в начале войны поддерживать правительство, теперь трудились не покладая рук над разложением армии. Они уверяли, что настроены оппозиционно из-за «германских симпатий» молодой императрицы, и их речи в Думе, не пропущенные военной цензурой для опубликования в газетах, раздавались солдатам и офицерам в окопах в размноженном на ротаторе виде»[439].

Наибольшую известность получило открытое письмо А. Гучкова начальнику штаба Верховного главнокомандующего М. Алексееву в августе 1916 г.: «в тылу идет полный развал, ведь власть гниет на корню. Ведь как ни хорошо теперь на фронте, но гниющий тыл грозит еще раз, как было год тому назад, затянуть Ваш доблестный фронт, и Вашу талантливую стратегию, да и всю страну, в то невылазное болото, из которого мы когда-то выкарабкались со смертельной опасностью… А если Вы подумаете, что вся эта власть возглавляется господином Штюрмером, у которого (и в армии, и в народе) прочная репутация если не готового уже предателя, то готового предать… Мы в тылу бессильны, или почти бессильны, бороться с этим злом. Наши способы борьбы обоюдоостры и, при повышенном настроении народных масс, особенно рабочих масс, могут послужить первой искрой пожара, размеры которого никто не может ни предвидеть, ни локализовать…»[440].

Отношение высшего командного состава к назревавшим событиям, наглядно передавал в своем выступлении перед Государственной Думой, в начале января 1917 г., приехавший с фронта ген. Крымов: «Настроение в армии такое, что все с радостью будут приветствовать известие о перевороте. Переворот неизбежен и на фронте это чувствуют. Если вы решитесь, мы вас поддержим. Очевидно других средств нет… Времени терять нельзя»[441]. В ответ, один из кадетских лидеров А. Шингарев восклицал: «генерал прав — переворот необходим»; «Щадить и жалеть его нечего, когда он губит Россию», — добавлял крупный землевладелец, лидер октябристов, председатель бюро Прогрессивного блока С. Шидловский[442].

* * * * *

Беспокойство британского посла, внутренней ситуацией в России, было столь велико, что он обратился с «предложением» о смене премьер-министра и государственного строя прямо к русскому царю: «Указав на растущее чувство недовольства, открыто выражаемого всеми классами населения, я (Бьюкенен) сказал ему, что офицеры и даже генералы, возвращающиеся с фронта, заявляют, что пора убрать с дороги всех тех, кто виноват в страданиях армии. Принесенные народом жертвы, говорил я, заслуживают некоторой награды. И я советовал его величеству даровать в качестве акта милости за оказанные услуги то, что было бы унизительно отдать под давлением революционного движения»[443].

К этому времени, отмечал британский консул в Москве Б. Локкарт: «В Петербурге и даже в Москве война имела уже второстепенное значение. Надвигающийся катаклизм был у всех на уме и на устах. Правящий класс, наконец-то пробудившийся к надвигающейся катастрофе, стремился предупредить императора. Политические резолюции, принятые теперь не только либералами, но и дворянством, сыпались на императора, как осенние листья»[444].

Панические настроения захватили даже великих князей, которые забрасывали Николая II своими тревожными письмами: Вл. кн. Георгий Михайлович в ноябре 1916 г.: «Ненависть к Штюрмеру чрезвычайная…, общий голос — удаление Штюрмера и установление ответственного министерства… Эта мера считается единственною, которая может предотвратить общую катастрофу»[445], «если в течение двух недель не будет созвано новое правительство, ответственное в своих действиях перед Государственной Думой мы все погибнем»[446]. Вл. кн. Николай Михайлович в ноябре 1916 г.: «Ты неоднократно выражал твою волю «довести войну до победоносного конца». Уверен ли ты, что при настоящих тыловых условиях это исполнимо?»[447] Вл. кн. Михаил Михайлович: «Агенты Интеллидженс Сервис… предсказывают в ближайшем будущем в России революцию. Я искренне надеюсь, Ники, что ты найдешь возможным удовлетворить справедливые требования народа, пока еще не поздно»[448].

Вл. кн. Александр Михайлович 25 декабря 1916 г.: «Как это ни странно, но… само правительство поощряет революцию. Никто ее не хочет… Мы ведем войну, которую необходимо выиграть во что бы то ни стало. Все это сознают кроме твоих министров. Их преступные действия, их равнодушие к страданиям народа и их беспрестанная ложь вызовут народное возмущение…, грядущая революция 1917 года явится прямым продуктом усилий твоего правительства. Впервые в современной истории революция будет произведена не снизу, а сверху, не народом против правительства, но правительством против народа»[449].

5 января 1917 г., по свидетельству французского посла М. Палеолога, «несколько великих князей, в числе которых мне называют трех сыновей великой княгини Марии Павловны: Кирилла, Бориса и Андрея, говорят ни больше, ни меньше, как о том, чтобы спасти царизм путем дворцового переворота. С помощью четырех гвардейских полков»[450]. А вл. кн. Павел Александрович к 1 марта 1917 г. уже составил манифест о введении конституции после войны[451].

Своей едкой критикой «в этом великосветском притоне» — элитарном Императорском Яхт-клубе[452], великие князья Александр и Николай Михайловичи, по словам начальника канцелярии Министерства императорского двора ген. А. Мосолова, «немало способствовали ослаблению режима»[453], Если даже у великих князей были такие настроения то, что же тогда говорить о лидерах оппозиции.

«Дума и союзы, несомненно, толкнут часть населения на временные осложнения…, — приходил к выводу накануне переворота 9.02.1917 экс-министр внутренних дел Н. Маклаков, — Власть должна… быть уверенной в победе над внутренним врагом, который давно становится и опаснее, и ожесточеннее, и наглее врага внешнего». На это председатель кадетской комиссии[454] отвечал: «Вы, в сущности, объявляете всю Россию внутренним врагом»[455]. Термин «внутренний враг» набирал популярность и во все в большей мере определял взаимоотношения между противостоящими сторонами:

«Безудержная вакханалия, какой-то садизм власти, который проявляли сменявшиеся один за другим правители распутинского назначения, к началу 1917 года привели к тому, — отмечал Деникин, — что в государстве не было ни одной политической партии, ни одного сословия, ни одного класса, на которое могло бы опереться царское правительство. Врагом народа его считали все: Пуришкевич и Чхеидзе, объединенное дворянство и рабочие группы, великие князья и сколько-нибудь образованные солдаты»[456]. При этом, замечал И. Солоневич, если «речи социалистов (в Государственной Думе) не производили на массу никакого впечатления: «ну, это мы слышали сто раз», то когда с революционными речами выступают монархисты, то впечатление получается убийственное: «ну, если уж и Пуришкевич так говорит, значит наше дело совсем дрянь»[457].

«У нас был свой собственный внутренний враг, — отвечал В. Сухомлинов (имея в виду оппозицию), — В первую очередь, (мне) военному министру пришлось бороться с ним, и притом с негодными средствами. Именно этим объясняется многое из того, что потом случилось: самый совершенный цензурный аппарат не может помочь, если во время войны правительственная политика не будет основана на единодушной народной воле. Мне вскоре стало ясно, что на стороне царя не народная воля, а лишь тонкий слой чиновничества, офицерства и промышленников, в то время как политические партии готовили свою похлебку на костре военного времени»[458].

Императрица определяла состояние общества, как «внутреннюю войну». 14 декабря она писала мужу: «Я бы спокойно и с чистой совестью перед всей Россией отправила бы Львова… Милюкова, Гучкова и Поливанова также — в Сибирь. Идет война, и в такое время внутренняя война есть государственная измена… Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом… Раздави их всех под собой!» И эта «внутренняя война» приобретала вполне конкретные очертания: в феврале 1917 г. Петроградский округ был выведен из состава Северного фронта, в связи с нарастанием напряженности в столице. Командующим округом стал ставленник министра внутренних дел А. Протопопова ген. С. Хабалов.

Вместе с тем, вспоминал последний дворцовый комендант В. Воейков, «положение царя становилось все более и более тяжелым; верные слуги таяли, а число людей, оппозиционно настроенных, увеличивалось. Главную роль в обществе стали играть члены Государственной Думы, мнения которых принимались за непреложные истины…»[459].

Февральская буржуазно-демократическая…

Революция носилась в воздухе и единственный спорный вопрос заключался в том, придет она сверху или снизу…

Дж. Бьюкенен[460]

В конце января — начале февраля 1917 г. съезд Объединенного Дворянства, Земский Союз, Союз городов, от съезда промышленников и фабрикантов А. Коновалов придя к выводу, «что катастрофа уже наступила, и для спасения Отечества от гибели нужны экстраординарные меры», выступили за созыв совместного съезда, а так же обратились к председателю Государственной Думы М. Родзянко с предложением встать во главе движения[461]. В январе член ЦК партии кадетов А. Шингарев спешно вызвал из Киева в Петроград В. Шульгина и заявил ему: «Мы идем к революции»[462].

«Настроения в столице носит исключительно тревожный характер, — доносило в январе петроградское охранное отделение, — Циркулируют в обществе самые дикие слухи (одинаково), как о намерениях Правительственной власти (в смысле принятия различного рода реакционных мер), так равно и о предположениях враждебных этой власти групп и слоев населения (в смысле возможных и вероятных революционных начинаний и эксцессов). Все ждут каких-то исключительных событий и выступлений как с той, так и с другой стороны…»[463].

«Опасаясь при неожиданности «переворота» и «бунтарских вспышек» оказаться не у дел и явно стремясь при общем крушении и крахе сделаться вождями и руководителями анархически-стихийной революции лица эти (Гучков, Коновалов, кн. Львов) самым беззастенчивым и провокационным образом, — доносил в январе Департамент полиции, — муссируют настроение представителей руководящих и авторитетных рабочих групп (военно-промышленных комитетов), высказывая перед представителями последних уверенность свою в неизбежности уже «назревшего переворота»»[464].

«Подготовка к революционной вспышке, — подтверждал Милюков, — весьма деятельно велась — особенно с начала 1917 г. — в рабочей среде и казармах Петроградского гарнизона. Застрельщиками, должны были выступить рабочие. Внешним поводом для выступления рабочих на улицу был намечен на день предполагавшегося открытия Государственной Думы, 14 февраля. Подойдя процессией к Государственной думе, рабочие должны были выставить определенные требования, в том числе и требования ответственного министерства»[465]. Подобное выступление напоминало шествие 9 января 1905 г., разгон которого стал сигналом к началу Первой русской революции.

В полном соответствии с этими планами группа крайне правого крыла рабочих, представлявших Центральный военно-промышленный комитет, в преддверии открытия Думы, выпустила воззвание: «Рабочий класс и демократия больше не могут ждать. Каждый день промедления опасен. Решительное искоренение самодержавного режима и полная демократизация страны становятся задачей, требующей немедленного решения, вопросом жизни и смерти для рабочего класса и демократии… К открытию Государственной думы мы должны подготовить всеобщую демонстрацию. Вся страна и армия должны услышать голос рабочего класса: только создание Временного правительства, опирающегося на народ, организованный для борьбы, может вывести страну из тупика и фатальной разрухи, обеспечить политическую свободу и дать стране мир на условиях, приемлемых для российского пролетариата и пролетариата других стран»[466].

Правительство немедленно распустило группу и провело массовые аресты лидеров рабочих, профсоюзных и других организаций. В то же время, между заговорщиками — кадетским крылом «прогрессивного блока» и Рабочей группой Центрального военно-промышленного комитета неожиданно произошел раскол. Его причина, согласно донесению петроградской тайной полиции, заключалась в том, что «намерение подпольных социалистических организаций превратить мирную народную демонстрацию в стихийную революционную акцию чрезвычайно пугает «претендентов на власть» и заставляет их уныло спрашивать себя, не слишком ли высоко они занеслись. Этим людям кажется, что они, как библейская ведьма, нечаянно вызвали «фантом революции», но не смогли с ним справиться. Они хотели всего лишь напугать им упрямое правительство, однако злой дух революции на пути ко всеобщему уничтожению готов свергнуть правительство… и пожрать их самих»[467].

Раскол был связан с тем, подтверждал Милюков, что рабочее движение начало проявлять самостоятельность и выходить из сферы влияния «прогрессивного блока». Совершенно явно этот раскол прозвучал 10 февраля в письме Милюкова, опубликованном в газете «Речь», в котором лидер кадетов почти дословно повторил слова, сказанные за день до этого командующим войсками Петроградского военного округа С. Хабаловым, предупреждавшим рабочих от выхода на демонстрацию: «я, — писал Милюков, — обращаюсь с убедительной просьбой ко всем…, не принимать участия в демонстрациях 14 февраля»[468].

Массовые аресты и раскол в среде заговорщиков привели к тому, что демонстрация, назначенная на 14 февраля, провалилась. В день открытия Думы бастовало всего несколько десятков тысяч рабочих примерно шестидесяти предприятий[469]. С трибуны Думы, два левых депутата — лидеры меньшевиков Н. Чхеидзе и трудовиков А. Керенский выступили с резкой критикой «прогрессивного блока» и кадетов, за «отсутствие воли к действию» и за их страх перед революцией[470].

«Исторической задачей русского народа в настоящий момент, — провозглашал Керенский, — является задача уничтожения средневекового режима немедленно, во что бы то ни стало… Как можно законными мерами бороться с теми, кто сам закон превратил в оружие издевательства над народом? С нарушителями закона есть один путь борьбы — физического их устранения», «ответственность за происходящее лежит не на бюрократии и даже не на «темных силах», а на короне. Корень зла… кроется в тех, кто сидит на троне…»[471].

Николай II

Мой мозг отдыхает здесь — нет министров, нет беспокоящих вопросов, требующих осмысления. Я полагаю, что это хорошо для меня.

Николай II, из Ставки[472]

«Политические деятели, мнения которых разделялись большинством министров и которые находили поддержку среди интеллигенции, а так же в армии и среди многих членов Императорской фамилии, делали все, что только возможно, — вспоминал последний министр финансов империи П. Барк, — чтобы добиться парламентского режима»[473]. Однако «здесь не помогали никакие средства, никакие убеждения…»[474], Николай II оставался тверд в приверженности к абсолютизму, даже в самых кризисных условиях.

Именно отсутствие политической гибкости у Николая II, приходил к выводу американский историк С. Беккер, привело к революции: «Ответственность за катастрофу 1917 г., среди жертв которой оказались не только монархия и дворянство, но и, что много печальнее, большинство населения Российской империи, лежит главным образом не на дворянстве и даже не на остатках ее землевладельческого класса, а на самодержавии. Именно самодержавие, а не дворянство так и не смогло освободиться из плена прошлого и приспособиться к современному миру»[475].

Позиция Николая II действительно вызывала недоумение, как у современников, так и у исследователей событий. Свои выводы они связывали, прежде всего, с особенностями личности императора, характеризуя которые последний министр иностранных дел империи Н. Покровский отмечал, что «государь был очень трудолюбив и обладал, несомненно, хорошими способностями. Так, еще со вступления на престол он считал особою своей обязанностью читать губернаторские отчеты и делать на них отметки…, все отчеты читал от доски до доски, в этом его трудолюбии я убедился и по Министерству иностранных дел… Государь, несомненно, каждый день прочитывал эту корреспонденцию целиком и делал на ней свои отметки. Обладая при этом превосходною памятью, он отлично помнил все прочитанное… По словам одного из камердинеров, Государь работал каждую свободную минуту, как только не был занят обязанностями представительства. Мысли докладчика он схватывал всегда верно. Это мне подтверждали и такие долголетние его докладчики, как граф В. Н. Коковцов. Последний говорил мне не раз, что Государь отличается очень недурными способностями, быстро усваивает, но это усвоение не впрок — оно поверхностное: мысль не остается твердо в уме и быстро испаряется… При таком характере, впечатлительном и вместе мягком и неустойчивом, Государь должен был находиться под влиянием последнего докладчика и соглашаться с ним. Но, разумеется, гораздо сильнее должно было быть влияние тех сфер, которые непосредственно его окружали, и прежде всего влияние императрицы…»[476].

«К несчастью России, — приходил к выводу Н. Покровский, — Богу угодно было, чтобы в самую трагическую минуту ее истории на престоле сидел человек совершенно слабохарактерный, который в критический момент сумел только подчиниться требованию об отречении от престола»[477]. Выводы министра иностранных дел резко контрастировали с мнением министра финансов П. Барка, который отмечал, что «Император… со своим природным фатализмом не уступал и не соглашался с советами, от кого бы они ни исходили, и в особенности перед угрозами оставался непоколебимым»[478].

Лишь в критический момент начала 1917 г. Николай II пошел на обсуждение с министрами и премьером Н. Голицыным вопроса «о даровании ответственного министерства», но уже 20 февраля император отказался от этого шага[479]. Свою роль очевидно здесь сыграли пояснения, которые представил царю в январе 1917 г. бывший министр внутренних дел Н. Маклаков, в которых в частности отмечалось: «…при полной, почти хаотической, незрелости русского общества, в политическом отношении, объявление действительной конституции привело бы к тому, что… обнародование такого акта сопровождалось бы, прежде всего, конечно, полным и окончательным разгромом партий правых и постепенным поглощением партий промежуточных: центра, либеральных консерваторов, октябристов и прогрессистов партией кадетов, которая поначалу и получила бы решающее значение. Но и кадетам грозила бы та же участь. При выборах в Пятую Думу эти последние, бессильные в борьбе с левыми и тотчас утратившие все свое влияние, если бы вздумали идти против них, оказались бы вытесненными и разбитыми своими же друзьями слева… А затем… выступила бы революционная толпа, коммуна, гибель династии, погромы имущественных классов и, наконец, мужик-разбойник»[480].

Сам Николай II дал объяснение своей непреклонности уже после отречения, когда дворцовый комендант В. Воейков «обратился к его величеству с вопросом, отчего он так упорно не соглашался на некоторые уступки, которые, быть может, несколько месяцев тому назад могли бы устранить события этих дней. Государь ответил, что, во-первых, всякая ломка существующего строя во время такой напряженной борьбы с врагом привела бы только к внутренним катастрофам, а во-вторых, уступки, которые он делал за время своего царствования по настоянию так называемых общественных кругов, приносили только вред отечеству, каждый раз устраняя часть препятствий работе зловредных элементов, сознательно ведущих Россию к гибели»[481].

Подтверждением слов Николая II, об огромном риске коренных политических преобразований во время войны, говорил пример таких развитых демократических стран, как Англия и Франция, где война так же обострила противоречия между парламентом и правительством. Даже главнокомандующий Жоффр жаловался президенту Франции Р. Пуанкаре на участившиеся случаи вмешательства парламентских деятелей и требовал от правительства защиты, а также «эффективного руководства общественным мнением…»[482].

Премьер-министр Англии Д. Ллойд Джордж 3 июня 1915 г. отвечал на подобные запросы общественности следующим образом: «Во время войны вы не можете ждать, пока всякий человек станет разумным, пока всякий несговорчивый субъект станет сговорчивым… Элементарный долг каждого гражданина — отдавать все свои силы и средства в распоряжение отечества в переживаемое им критическое время. Ни одно государство не может существовать, если не признается без оговорок эта обязанность его граждан»[483].

В результате, с началом мировой войны, образцовые демократии Англии и Франции, пришли к тотальной мобилизации власти: «все выборы — в сенат, в палату депутатов, окружные и коммунальные — были отсрочены до прекращения военных действий»[484]. Сам парламент был практически отстранен от власти, в Англии был образован «Военный кабинет», в составе 11 человек, являвшийся по сути директорией. «Во время войны в Англии, — отмечал этот факт У. Черчилль, — небольшой Военный кабинет фактически управлял страной, а Кабинет министров в полном составе не имел большого значения»[485].

Во Франции в ноябре 1917 г. к власти был приведен премьер-министр Ж. Клемансо, который выступая от имени своего правительства, заявлял: «Мы представляем себя вам (депутатам) с единственной мыслью — о тотальной войне. Вся страна становится военной зоной. Все виновные будут немедленно преданы суду военного трибунала…». Цель одна: «Нет измене, нет полуизмене… Страна будет знать, что ее защищают»[486]. Французский дипломат в России Л. Робиен, в своем отклике на это решение, отмечал: «К сожалению, потребовалось четыре года поражений и столько смертей, чтобы понять, что анархия недопустима на войне и что должен быть командующий, чьи решения выполнялись бы всеми беспрекословно… Какой урок для демократов!»[487]

Неслучайно У. Черчилль полностью разделял опасения Николая II: «Он видел так же ясно, как и другие, возрастающую опасность. Он не знал способа ее избежать. По его убеждению, только самодержавие, создание веков, дало России силу продержаться так долго наперекор всем бедствиям. Ни одно государство, ни одна нация не выдерживали доселе подобных испытаний в таком масштабе, сохраняя при этом свое строение. Изменить строй, отворить ворота нападающим, отказаться хотя бы от доли своей самодержавной власти — в глазах царя это означало вызвать немедленный развал. Досужим критикам, не стоявшим перед такими вопросами, нетрудно пересчитывать упущенные возможности. Они говорят, как о чем-то легком и простом, о перемене основ русской государственности в разгар войны, о переходе самодержавной монархии к английскому или французскому парламентскому строю…».

«Следует, однако, отметить, — дополнял П. Барк, — что Государь, не желая слушать советников, которые стояли за изменение политики в более либеральном направлении, оставался одинаково глух и к советам, которые исходили из лагеря крайне правых»[488]. Таким советом являлась, например, записка, поданная в ноябре 1916 г. Николаю II от правой группы Римского-Корсакова, в которой предлагалось: «назначить на высшие посты министров, начальников округов, военных генерал-губернаторов лиц, преданных царю и способных на решительную борьбу с надвигающимся мятежом. Они должны быть твердо убеждены, что никакая примирительная политика невозможна. Заведомо должны быть готовы пасть в борьбе и заранее назначить заместителей, а от царя получить полноту власти. Думу распустить без указания нового срока созыва. В столицах ввести военное положение, а если понадобится, то и осадное…»[489]. К более жёстким мерам призывала и императрица Александра Федоровна: «Если мы хоть на йоту уступим, завтра не будет ни Государя, ни России, ничего!.. Надо быть твердыми и показать, что мы господа положения»[490].

Игнорирование Николаем II, советов исходящих из правых кругов, очевидно было вызвано не его слабостью, а объективной оценкой существовавших условий, в которых одна только попытка введения военной диктатуры неизбежно, вызвала бы такой революционный взрыв, который бы окончательно снес не только династию, привилегированные и имущие классы, но и все государство: невозможно одновременно вести две тотальных войны на два фронта — внешний и внутренний.

Несмотря на мягкость характера Николая II, его позиция, в вопросе о «министерстве общественного доверия», отличалась ответственностью и проницательностью. Этот факт подтверждал и непосредственно присутствовавший при подписании отречения Главком Северного фронта ген. Н. Рузский, который позже в интервью журналистам пояснял причины колебаний Николая II: «Основная мысль государя была, что он для себя ничего не желает, ни за что не держится, но считает себя не вправе передать все дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред родине, а завтра умоют руки, «подав с кабинетом в отставку»… Государь перебирал с необыкновенной ясностью взгляды всех лиц, которые могли бы управлять Россией в ближайшие времена в качестве ответственных перед палатами министров, и высказал свое убеждение, что общественные деятели, которые несомненно, составят первый же кабинет, — все люди совершенно неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не сумеют справиться с задачей…»[491].

Хлебный бунт

Подобного рода стихийные выступления голодных масс явятся первым и последним этапом по пути к началу бессмысленных и беспощадных эксцессов самой ужасной из всех — анархической революции.

Агентурное донесение по Петрограду от 25 января 1917 г.[492]

«Вспыхнувшая в конце февраля 1917 года революция не была неожиданностью. Она казалась неизбежной, — вспоминал правый кадет кн. В. Оболенский, — Но никто не представлял себе, как именно она произойдет и что послужит поводом для нее… Революция началась с бунта продовольственных «хвостов»… Все были уверены, что начавшийся в Петербурге бунт будет жестоко подавлен…»[493].

23 февраля — на следующий день после отъезда Николая II из Петрограда в Ставку[494], рабочие вышли на улицы с единственным лозунгом — «Хлеба!» Ранее, отмечал лидер эсеров В. Чернов, «ни большевики, ни меньшевики, ни Рабочая группа, ни эсеры, как по отдельности, так и общими усилиями не смогли вывести на улицу петроградских рабочих. Это сделал некто куда более могущественный: Царь-Голод»[495].

«Вчера были беспорядки на Васильевском острове и на Невском, потому что бедняки брали приступом булочные. Они вдребезги разнесли Филиппова, и против них вызвали казаков, — сообщала 24 февраля Александра Федоровна своему мужу, — … Все жаждут и умоляют проявить твердость». 25 февраля: «…Хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба… Если бы погода была очень холодная, они все, вероятно, сидели бы по домам…»[496].

Министр земледелия А. Риттих объяснял срыв снабжения Петрограда сильными морозами и снежными заносами, утверждалось, что вагоны с хлебом застряли в пути из-за снегопадов[497]. При этом Риттих 23 февраля с трибуны Государственной Думы указывал: «Взгляните на витрины гастрономических магазинов: все там есть, откуда-то подвозится, подвозится постоянно, а тут же рядом черного хлеба нет. Само собою разумеется, это не может не раздражать обывателя. И вот надо бы, гг., прекратить это безобразие, прекратить эту — непростительную в военное время роскошь, прямо воспретить подвоз новых предметов роскоши, подвоз предметов роскошного продовольствия, но прежде всего надо настаивать, чтобы хлеб был, черный хлеб. Если надо идти на известные жертвы, то надо на них пойти»[498].

В то же время, 23–25 февраля министр внутренних дел А. Протопопов и командующий войсками Петроградского военного округа С. Хабалов докладывали, что «за последние дни отпуск муки в пекарни для выпечки хлеба в Петрограде производился в том же количестве, как и прежде», «хлеба хватит», «волнения вызваны провокацией», «недостатка хлеба в продаже не должно быть»[499]. В. Воейков приводил заверения городского общественного управления от 25 февраля, что в «Петрограде в данный момент имеются достаточные запасы муки; на складах Калашниковской биржи было свыше 450 000 пудов муки, так что опасения о недостаче хлеба являлись совершенно неосновательными»[500]. О «благополучном положении дела с хлебными продуктами», сообщалось и на первом заседании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов 28 февраля[501].

«В Петрограде нет недостатка в ржаной муке…, — подтверждал британский военный атташе ген. А. Нокс, — Комиссия по контролю за продовольствием ежедневно выдает по 35 тыс. пудов муки в те пекарни, что обязуются выпекать хлеб. Если бы эти обязательства выполнялись, население не испытывало бы нехватки хлеба». Однако практически «нет овса и сена. В городе 60 тыс. лошадей. Рыночная цена овса составляет 9 рублей за пуд, а за рожь всего 2,8 рубля. При нынешней цене на топливо, которая выросла с 5-ти до 40 рублей, пекарям стало невыгодно торговать своей продукцией, и они предпочитают перепродавать ржаную муку, которую им выдают. Муку покупают владельцы лошадей, использующие ее на корм животным вместо овса. Отсюда и перебои с выпечкой хлеба»[502].

«Роковую роль, — подтверждали исследователи городского быта Москвы, — сыграли субъективные факторы: страсть к наживе владельцев московских булочных и пекарен, недостаточные усилия властей в борьбе со спекуляцией. Газеты сообщали, что продажа муки «на сторону» превратилось в повсеместное явление. Пока москвичи тщетно ожидали хлеба у дверей булочных, муку мешками продавали с черного хода по спекулятивным ценам. По оценкам журналистов, прибыльность таких операций составляла 500–600 %…»[503].

В свою очередь, начальник отделения по охранению общественной безопасности и порядка в Петрограде К. Глобачев считал, что «слухи о надвигающемся голоде и отсутствии хлеба были провокационными — с целью вызвать крупные волнения и беспорядки», «запас муки для продовольствия Петрограда был достаточный, и кроме того ежедневно в Петроград доставлялось достаточное количество вагонов с мукой»[504].

Возникновение хлебного кризиса, подтверждал министр внутренних дел А. Протопопов, в своих показаниях Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, было следствием целенаправленной деятельности оппозиционных партий: «Кто должен был этим продовольствием ведать? Должно было ведать правительство, а так как правительство само по себе уничтожалось, то, конечно, на его место стали общественные силы. Министерство оставалось ни при чем, и его можно было уничтожить, и это было бы, может быть, рационально, а то получилось то, что Риттих назвал «бисерной забастовкой», потому что для революционных действий, идущих против старого строя, нет более удобных путей, как экономическая борьба, т. е. путь, чтобы еще более расстроить кровообращение страны, вселяя недовольство и доводя его до сильнейшего состояния, пока не произойдет взрыв. Это ужас…»[505].

На версию преднамеренного ухудшения продовольственной ситуации, косвенно указывал и министр продовольствия А. Риттих, который даже «обратился к членам Государственной думы с призывом не затруднять работу земских представителей и агентов Министерства земледелия на местах (по заготовке продовольствия) внесением политического элемента в их чисто практическую деятельность». В ответ на призыв Риттиха Дума приняла резолюцию, в которой связывала продовольственный вопрос с «вопросом о коренном переустройстве исполнительной власти на началах, неоднократно, но тщетно указывавшихся законодательной палатой»[506].

Ноябрьское 1916-го г. донесение начальника московского охранного отделения Мартынова об октябрьской конференции кадетов, прямо указывало на версию заговора: в нем отмечалось, что подготовка к штурму правительства должна будет начаться с объединения оппозиционных сил под лозунгом: «противодействие общей опасности. Под опасностью к.-д. понимают анархию на почве продовольственного вопроса… Все признавали, что продовольственный вопрос — лучшая «платформа» для объединения на политической почве и планомерной организации развивающейся борьбы с правительством»[507].

В пользу версии заговора говорил и тот факт, что как только новая власть была установлена в Москве, в тот же день–1 марта хлебный кризис закончился: «Сегодня (1 марта) с утра раздача в булочных хлеба по карточкам (на человека 1 ф. пшеничного, или ¾ ф. муки) и картина поразительная, — свидетельствовал московский обыватель, — нет таких ужасающих хвостов (очередей), которые были вчера весь день и вообще все последние месяцы»[508].

Очевидно, что и спекуляции, и заговор имели место, и они оказали свое влияние на возникновение дефицита хлеба, но все они, в любом случае, были только следствием системного продовольственного кризиса.

С первого взгляда, этого кризиса вроде бы не должно было быть, что доказывал на обширных статистических данных видный экономист Н. Кондратьев: «баланс ежегодного производства — потребления сводится с огромными избытками в первые два года войны, особенно в урожайный 1915 г., и со значительными недостатками в последующие годы… Но, тем не менее…, легко видеть, что, если брать баланс не по каждому году отдельно, а вообще за время войны и по всем хлебам, то говорить о недостатке хлебов в России за рассматриваемое время не приходится и нельзя: их более чем достаточно»[509].

Однако неожиданно уже с весны 1916 г. видимые запасы главных хлебов, отмечает Н. Кондратьев, начинают стремительно падать. Уже в феврале 1916 г. А. Нокс, в связи с обострением продовольственной проблемы в Петрограде, говорил М. Родзянко о «неизбежных страданиях людей и о своем удивлении их терпению в условиях, которые очень скоро заставили бы меня разбивать окна»[510].

К ноябрю 1916 г. (накопление хлебных запасов происходило циклично (в соответствии с сельскохозяйственным циклом), достигая максимума в ноябре) видимые запасы главных хлебов оказались почти в 4 раза ниже показателей 1914 и 1915 гг. (Гр. 2)

Гр. 2. Видимые запасы главных хлебов, по Н. Кондратьеву, в млн. пуд. и цены на основные хлеба, в % к 1913 г.[511]

Еще более критичное значение, подчеркивал Н. Кондратьев, имел тот факт, что «за время войны количество товарного хлеба резко сокращается»[512]. Прекращение экспорта и обильные урожаи 1914 и 1915 гг., могли дать гораздо большее перевыполнение заготовок, для создания необходимых резервов, пояснял он, но этого не произошло: товарность хлебов стала падать с первого года войны в 1914 г. до 73 %, а в 1915 г. до 49 %[513].

Причины падения товарности хлебов октябрист Н. Савич, член Прогрессивного блока и Особого совещания по обороне, на заседании Государственной Думы 17 февраля объяснял следующим образом: «Мы привыкли думать, что раз мы много вывозим за границу, раз в городе дешевые сельскохозяйственные продукты, дешевые дрова, то всего этого избыток. Это было заблуждение, а сейчас колоссальная ошибка. Никогда у нас чрезмерных запасов не было, вследствие отсталости нашей деревни, бедности, низкой сельскохозяйственной культуры, как нигде в свете быть может»[514]. «В России вывоз хлеба за границу происходил за счет недоедания, — подтверждал ближайший сподвижник А. Колчака Г. Гинс, — Если бы русское крестьянство питалось удовлетворительно, оно съедало бы весь урожай целиком»[515]. У русского крестьянства эта возможность появилась только во время мировой войны, и оно не преминуло им воспользоваться.

В качестве одного из наиболее негативных факторов, повлиявших на выбор крестьян, Деникин выделял «неустойчивость твердых цен, с поправками, внесенными в пользу крупного землевладения…»[516]. Этот факт, в сочетании с жесткой «социальной сегрегацией» крестьянства, как сословия[517], окончательно подорвал доверие крестьян к власти. В России во время войны, по словам Мейендорфа, произошло «отделение русского мужика из экономической ткани нации»[518]. В результате полунатуральные крестьянские хозяйства в России, отмечает британский историк С. Бродберри, «вели себя подобно нейтральным торговым партнером», таким же каким были Нидерланды для Германии[519].

Однако очевидно решающую роль в этом сыграла переориентация промышленности с выпуска гражданской продукции на военную, что привело к опережающему росту рыночных цен на промышленную продукцию, по сравнению с твердыми — на сельскохозяйственную. В результате, все более расходящихся «ножниц цен», крестьянину стало выгоднее оставлять хлеб на внутреннее потребление своих хозяйств, чем пускать его на «рынок»[520].

«Вы забываете о том, что у нас были твердые цены на хлеб, они существуют и теперь, но у нас нет твердых цен на то, что необходимо для землевладельца, не только твердых цен, но и самих продуктов, — указывал министр земледелия А. Риттих с трибуны Госдумы 23 февраля 1917 г., — у нас нет гвоздей, у нас нет железа, подков…, и так во всем»[521]. Констатируя этот факт, печатный орган министерства продовольствия — «Известия по продовольственному делу» указывал, что «обесценение бумажных денег и общее бестоварье, при котором крестьянам — главным держателям хлеба — нечего купить на имеющиеся у них деньги, делают невозможным соблюдение твердых цен… Деревня отрывается от города, как бы замыкаясь в натуральном хозяйстве»[522].

Катализатором, способствовавшим многократному обострению продовольственного вопроса, стала растущая, как снежный ком спекуляция. Отличие спекуляции от обычной торговой, рыночной сделки заключается в том, пояснял видный экономист С. Прокопович, что «под спекуляцией понимаются действия, направленные к искусственному обострению недостатка в продуктах — их сокрытие или снятие с рынка, прекращение продажи, сокращение подвоза, порча или уничтожение, ограничение производства, стачка фабрикантов или торговцев с целью повышения цен»[523].

Первые признаки спекуляции, как отмечалось в трудах «Комиссии по изучению современной дороговизны», созданной в России в марте 1915 г., проявились уже с первых дней войны, когда «государство ведущее войну, создало колоссальный спрос на массовые предметы»[524], что в совокупности с «расстройством грузооборота»[525], привело к полному расстройству рынка[526]. Спекуляции приобрели по настоящему масштабный характер, после того, как в эту деятельность вовлеклись частные банки. На официальных заседаниях государственных органов открыто указывалось, что банки давали подтоварные ссуды своим агентам, которые задерживали подвоз и поднимали цены[527].

«Мучной, молочный, сахарный голод возникает исключительно по стачке крупных спекулянтов, забирающих в свои хищные лапы массу продуктов, удерживающих эти продукты до тех пор, пока цены на эти продукты не будут взвинчены… Торговля смешалась с ростовщичеством, почувствовала себя освобожденной от всяких законов экономической логики…, — восклицал в ноябре 1916 г. с трибуны Государственной думы депутат Околович, — Есть какой-то вампир, который овладел всей Россией. Своими отвратительными губами он прилит к сердцу ее народно-хозяйственного организма; в своих клещах он крепко держит голову, мешает работе мысли. Имя этому чудовищу банки…»[528]. Без банков эта спекулятивная деятельность была невозможна, поскольку только банки обладали необходимыми ресурсами для масштабной скупки продовольствия и сохранения его до повышения цен.

«Спекуляция продуктами первой необходимости, — подтверждал исследователь этого вопроса С. Касимов, — приобрела во время войны небывалый размах. В архивах сохранилось огромное множество документов, свидетельствующих о преднамеренном взвинчивании торговцами цен»[529]. Например, в начале 1916 г. по заданию орловского губернатора были собраны сведения о хранящихся в городах Орле, Брянске и Ельце жизненно важных продуктов и причине их дороговизны. Было выявлено «изобилие» продуктов в Орле и Ельце, а «причиной прогрессирующей дороговизны являлась спекуляция торговцев». Другой пример давала Пензенская газета «Чернозем», которая 26 января 1916 г. сообщала: «Несмотря на деятельность недавно созданной городской продовольственной комиссии, цены на товары повседневного спроса выросли в три раза, и не хватает муки, крупы, соли, мяса, сахара и прочих продуктов. Нет даже мало-мальски съедобного хлеба»[530].

В спекуляцию хлебом оказались втянуты и представители власти. Например, воронежский полицмейстер в своем донесении губернатору в марте 1916 г. обращал внимание на то, что «Воронежская городская управа прекратила продажу муки жителям города с целью дать возможность усиленно поторговать мучным торговцам, которые почти все состоят гласными Думы… В связи с этим стали ходить слухи о предстоящем 24 марта погроме рынка и магазинов»»[531].

Последней каплей, сломавшей продовольственный рынок, стало изменение политики твердых цен, начавшееся с сентября на урожай 1916 г., когда, ранее более или менее соответствовавшие рыночным ценам, твердые цены на рожь были резко понижены — в среднем почти на 50 % ниже рыночных[532]. Именно в твердых ценах помещики находили главные причины хлебного кризиса: на общем собрании Всероссийской с.-х. палаты 30/XI–1/XII 1916 г. один из помещиков цитировал Э. Золя «La crise des subsistances sous la revolution», в которой шла речь о влиянии твердых цен на революционную ситуацию, во время французской революции 1793 г., «твердые цены вызывают сокращение посевов, останавливают работы… и ведут к банкротству, анархии и голодовке»[533].

Настроения крестьянства предавал в своем выступлении в Госдуме 23 февраля 1917 г. крестьянин К. Городилов, который указывал, что «твердые низкие цены на хлеб погубили страну. Они убили всю торговлю и все земледельческое хозяйство. При этих условиях деревня сеять хлеб больше не будет, кроме как для одного своего пропитания… Кто же, гг., является здесь виновником этих твердых цен? (начиная от 1 р. 34 к. и до 1 р. 62 к.? Рыночные цены стоят–4 р. 50 к.)… закон этот о понижении твердых цен на хлеб издала сама Государственная Дума по настоянию прогрессивного блока с участием Милюкова, Шидловского и Шульгина… посмотрите, кто поднимает восстание в стране? Это прогрессивный блок. Вы, гг., опять закрепостили нас, крестьян, снова загнали в крепостное право…»[534].

Против политики твердых цен в середине октября 1916 г. выступил министр внутренних дел А. Протопопов, который внес для утверждения циркуляр с предложением губернаторам «воздержаться от реквизиций и не стесняться запретами вывоза, если это потребуется для спокойствия губерний»[535]. Протопопов призывал к полному восстановлению свободы торговли[536], и требовал передачи продовольственного снабжения из Министерства земледелия в МВД. Против этого высказались только два министра — земледелия и просвещения. Однако после того как против высказалась и Бюджетная комиссия Государственной Думы, кабинет министров, не желая обострять отношения с нижней палатой, на заседании правительства 22 октября провалил предложение А. Протопопова[537].

Не менее острое противоборство шло и в Особом совещании по продовольствию, и в бюджетной комиссии Госдумы, где представители аграрного крыла прогрессивного блока нападали на своих либеральных союзников, требуя повышения цен и введения принудительных работ для крестьян (которые они сами цинично называли крепостным трудом)[538]. И в то же самое время они протестовали против регулирования хлебного рынка — предложений о введении карточной системы, называя ее «продуктом немецкой культуры, которую без нужды хотят навязать нам»[539].

Тем временем ситуация в городах продолжала стремительно ухудшаться. «Продовольственный кризис, — сообщал в своих донесениях сентября-ноября 1916 г. начальник отделения по охранению общественной безопасности и порядка в Петрограде К. Глобачев, — является исключительной и значимой причиной общественного ожесточения и недовольства… В данном случае имеются определенные и точные данные, позволяющие категорически утверждать, что пока все это движение имеет строго экономическую подкладку и не связано почти ни с какими чисто политическими программами. Но стоит только этому движению вылиться в какую-либо реальную форму и выразиться в каком-либо определенном акте (погром, крупная забастовка, массовое столкновение низов населения с полицией и т. д.). оно тотчас же и безусловно станет чисто политическим»[540].

Перебои с поставкой муки в столицы начались с ноября 1916 г.: среднемесячное потребление муки в 1916 г. в Петрограде составляло 1276 тыс. пуд., в ноябре в столицу было доставлено 1171 тыс. пуд.; в декабре — до 606 тыс., в январе–731 тыс. пудов[541]. В Москве суточная норма потребления белой и ржаной муки была равна 86 вагонам. Средний же суточный подвоз за декабрь давал всего 47 вагонов, а за январь — 39,5 вагонов[542]. В начале 1917 г. московский городской голова М. Челноков послал председателю Совета министров четыре телеграммы, предупреждая, что нехватка продовольствия «угрожает вызвать в ближайшие дни хлебный голод, последствием чего явится острое недовольство и волнения со стороны населения столицы».

Исполнение нарядов для других городов предфронтовой и северной полосы в ноябре-декабре, отмечал А. Шляпников, было еще более плачевным[543]. Из-за отсутствия зерна остановились мельницы в Царицыне, Тамбове, Нижнем и других местах. Из Иваново-Вознесенска сообщали в январе, что запасов муки в торговле у города нет. В других городах района положение было не лучше[544]. Например, в донесении о продовольственном положении на Мальцевских заводах говорилось: «с ноября 1916 г. испытывается острый дефицит продуктов — только ржаная мука, а муки пшеничной, крупы и пшена рабочие давно уже не едят. Выдаваемые рабочим рационы вынуждены постоянно сокращать… Продовольственный вопрос с каждым днем становится серьезнее и все более волнует рабочих»[545].

Начальник Воронежского губернского жандармского управления доносил губернатору, что 17 декабря 1916 г. рабочие завода Столля во время перерыва «как и всегда, бросились к ближайшим лавкам купить что-либо поесть, но ни в одной из них не было даже черного хлеба. Рабочие в этот день были совершенно голодные»[546]. В конце января владимирский губернатор сообщал, что сохранение спокойствия в губернии возможно только, если будет улучшено продовольственное снабжение: «Озлобление в некоторых, особенно фабричных, районах едва сдерживается. Забастовочное движение на фабриках приняло упорный характер и влечет за собой более чем тревожное настроение среди фабрикантов. Ореховские и ивановские фабриканты испытывают едва ли не панический страх за судьбу свою и своих предприятий»[547].

«Многочисленная мемуарная литература, — отмечают исследователи событий, — свидетельствует об отсутствии хлеба, огромных очередях у продовольственных магазинов в столицах. Тяжелым было положение и в других городах, даже на Черноземье, где в соседних с городами деревнях от хлеба ломились амбары. В Воронеже населению продавали только по 5 фунтов муки в месяц, в Пензе продажу сначала ограничили 10 фунтами, а затем вовсе прекратили. В Одессе, Киеве, Чернигове, Подольске тысячные толпы стояли в очередях за хлебом, без уверенности что-либо достать. В декабре 1916 года карточки на хлеб были введены в Москве, Харькове, Одессе, Воронеже, Иваново-Вознесенске и других городах — но по карточкам выдавали очень мало и нерегулярно. В некоторых городах, в том числе, в Витебске, Полоцке, Костроме, население голодало»[548].

В поисках хлеба в декабре 1916 г. было начато изъятие хлеба из сельских запасных магазинов, в которых деревенские общины хранили запасы на случай голода. Эта мера вызвала бурный протест крестьян и была отменена после того, как столкновения с полицией приняли массовый характер. Были введены надбавки к твердым ценам за доставку хлеба к станциям, но ничего не помогало, широко использовались угрозы реквизиции у не желавших продавать хлеб помещиков — но крестьянам грозить реквизициями не решались[549].

В декабре удалось выполнить лишь 52 % месячного плана, и почти весь этот хлеб пошел на снабжение армии. Что касается городов, то в конце января ЦК Союзов городов и земств, представил в правительственную Комиссию по снабжению меморандум, в котором говорилось, что «города получили лишь пятую и восемнадцатую долю поставок, причитавшихся им, соответственно, на ноябрь и декабрь 1916 г. Все запасы исчерпаны. В феврале хлеба не будет»[550]. Задания по снабжению гражданского населения были выполнены в январе 1917 г. всего на 20 %, в феврале — на 30 %[551].

«Очереди за хлебом стояли круглые сутки, и не каждый день в булочной продавался хлеб, — вспоминали москвичи, очевидцы событий января-февраля 1917 г., — Я сам видел, как человек умер в очереди, люди оттащили его в сторону, не уделив ему и десяти минут времени, и снова уткнулись в спины друг другу — дома ждали голодные дети. Случаи голодной смерти уже никого не удивляли»[552].

Проблемы с продовольствием дошли даже до армии, о чем свидетельствовала, например, справка главного полевого интенданта 16 декабря 1916 г. с предложением снизить ежедневную дачу хлеба с нормативных 3 до 2,5 фунтов[553], или решение совещания Ставки верховного главнокомандующего от 16–17 февраля 1917 г.: «Довести число постных дней в неделю до трех, а в тыловом районе до четырех-пяти»[554].

«Рост дороговизны и повторные неудачи правительственных мероприятий по борьбе с исчезновением продуктов вызвали еще перед Рождеством резкую волну недовольства… — сообщал секретный доклад Отделения по охранению общественной безопасности и порядка в столице, от 19 января 1917 г., — Население открыто (на улицах, в трамваях, в театрах, магазинах) критикует в недопустимом по резкости тоне все Правительственные мероприятия»[555]. Главнокомандующий Северным фронтом Н. Рузский на совещании в Ставке докладывал: «Общее мнение таково, что у нас все есть, только нельзя получить. В Петрограде, например, бедный стонет, а богатый все может иметь. У нас нет внутренней организации…»[556].

В феврале 1917 г. пензенский губернатор Евреинов телеграммой сообщал «о начавшейся голодовке в городах и больших поселках губернии, о совершенно безвыходном положении населения»[557]. Подобная ситуация с продовольствием, отмечает С. Касимов, наблюдалась по всем центральным земледельческим губерниям: угроза голода к февралю 1917 г. нависла повсеместно, кое-где, особенно в крупных городах, он уже начался[558].

«С каждым днем продовольственный вопрос становится острее, заставляет обывателя ругать всех лиц, так или иначе имеющих касательство к продовольствию, самыми нецензурными выражениями», — доносило охранное отделение 5 февраля 1917 г., — «Новый взрыв недовольства» новым повышением цен и исчезновением с рынка предметов первой необходимости охватил «даже консервативные слои чиновничества… Никогда еще не было столько ругани, драм и скандалов, как в настоящее время… Если население еще не устраивает голодные бунты, то это еще не означает, что оно их не устроит в самом ближайшем будущем. Озлобление растет, и конца его росту не видать»[559].

Революция

Масса двинулась сама, повинуясь какому-то безотчетному внутреннему порыву… Ни одна партия при всем желании присвоить себе эту честь не могла…, стихийное движение, сразу испепелившее старую власть без остатка.

В. Станкевич[560]

По свидетельству лидеров всех политических сил Февральская революция произошла совершенно неожиданно и стихийно: «Революция ударила как гром с ясного неба, — вспоминал член ЦК партии эсеров В. Зензинов, — и застала врасплох не только правительство и Думу, но и существующие общественные организации»[561]. По словам видного представителя либеральных деловых кругов А. Бубликова, все «думали, что самые «беспорядки» были инсценированы правительством… Намечалось будто бы, что ссылаясь на угрозу революции, русское императорское правительство потребует от союзников согласия на заключение им сепаратного мира»[562].

«Случилось что-то…, — свидетельствовал лидер кадетов П. Милюков, — чего не ожидал никто: нечто неопределенное и бесформенное, что, однако, в итоге двусторонней рекламы получило немедленно название начала великой русской революции»[563]. «Февральское восстание именуют стихийным…, в феврале никто заранее не намечал путей переворота; никто не голосовал по заводам и казармам вопроса о революции; никто сверху не призывал к восстанию, — подтверждал Троцкий, — Накоплявшееся в течение годов возмущение прорвалось наружу, в значительной мере неожиданно для самой массы»[564]. «Все давно было готово к последнему удару, но как почти всегда случается, — подтверждал лидер трудовиков А. Керенский, — никто в точности не ожидал произошедшего…»[565].

Все «это и верно и неверно, — замечал в ответ один из лидеров революции П. Милюков, — Верно, как общая характеристика движения 27 февраля. Неверно как отрицание всякой руководящей руки в перевороте. Руководящая рука, несомненно была, только она исходила, очевидно, не от организованных левых политических партий!»[566]. То, что революция не была абсолютной случайностью, подтверждал британский посол, который в своих воспоминаниях отмечал, что еще в январе один его «русский друг, который был впоследствии членом Временного правительства, известил меня… что до Пасхи (до 2 апреля) должна произойти революция, но что мне нечего беспокоиться, так как она продлится не больше двух недель»[567].

«Смотрины» нового правительства, представителями британских и французских союзников, по словам А. Тырковой-Вильямс, прошли на встрече 13 января, на которой присутствовали: Д. Протопопов, А. Шингарев, А. Гучков и П. Милюков[568]. Заручиться поддержкой союзников поспешил и будущий глава Временного правительства кн. Львов, который 11 февраля во время встречи с главой британской миссии А. Милнером, «чтобы не было никаких сомнений относительно его взглядов», вручил ему текст своего меморандума, суть которого сводилась к тому, «что если не произойдет никаких перемен в отношении императора, то в течение трех недель произойдет революция»[569].

В сами дни революции, оптимизм, главным образом, официальных лиц, по словам британского представителя при русской армии ген. А. Нокса, «был необычайным»[570]. В качестве примера он приводил слова председателя Временного комитета Государственной Думы М. Родзянко, который 15 (2) марта успокаивал его: «Мой дорогой Нокс, вы не должны волноваться. Все идет правильно. Россия — большая страна, и может вести войну и делать революцию одновременно»[571].

Начальник охранного отделения Петрограда К. Глобачев прямо склонялся к версии заговора: «Все было приготовлено к переходу в общее наступление весной 1917 г. по плану, выработанному союзным командованием Центральные державы должны были быть разгромлены в этом году. Таким образом, для революционного переворота в России имелся 1 месяц срока, то есть до 1 апреля. Дальнейшее промедление срывало революцию, ибо начались бы военные успехи, а вместе с сим ускользнула бы благоприятная почва. Вот почему после отъезда Государя в Ставку решено было воспользоваться первым же подходящим поводом для того, чтобы вызвать восстание. Я не скажу, чтобы был разработан план переворота во всех подробностях, но главные этапы и персонажи были намечены…», все представляли надвигающиеся события, «как простой дворцовый переворот в пользу великого князя Михаила Александровича с объявлением конституционной монархии…»[572].

В пользу версии К. Глобачева, говорил и последний доклад Председателя Государственной Думы М. Родзянко — Николаю II 10 февраля 1917 г., который звучал, как прямой ультиматум: «Мы подходим к последнему акту мировой трагедии в сознании, что счастливый конец для нас может быть достигнут лишь при условии самого тесного единения власти с народом во всех областях государственной жизни. К сожалению, в настоящее время этого нет, и без коренного изменения всей системы управления быть не может…, страна должна быть уверена, что во время мирной конференции, правительство должно иметь опору в народном представительстве… Поэтому, необходимо немедля же разрешить вопрос о продлении полномочий нынешнего состава Государственной Думы вне зависимости от ее действий… Колебания же принятия такой меры нашего правительства, равным образом, как и отсрочка принятия этой меры, порождает убеждение, что именно в момент мирных переговоров правительство не желает быть связанным с народным представительством… (в таких условиях) Государственная Дума потеряла бы доверие к себе страны… Этого допустить никак нельзя, это надо всячески предотвратить и это составляет нашу основную задачу»[573].

Понимание ультимативного тона Родзянко дает история окончания русско-японской войны, которая была еще свежа в памяти: после того как «был подписан мирный договор с Японией на условиях, довольно выгодных для России. Российские революционные партии, — отмечал Т. Шанин, — очутились неожиданно посреди стремительно усилившегося массового противостояния, с горьким чувством слабости, организационной беспомощности и упущенных возможностей»[574].

Охранное отделение если и не в деталях, то в общем было в курсе готовившихся событий, об этом говорят донесения К. Глобачева января-февраля 1917 г. Так 19 января он сообщал: «действительно возможно, что роспуск Государственной Думы послужит сигналом для вспышки революционного брожения и приведет к тому, что Правительству придется бороться не с ничтожной кучкой оторванных от большинства населения членов Думы, а со всей Россией»[575];

26 января Глобачев доносил, что между Родзянко и Гучковым уже началась борьба за будущую власть: эти «две исключительно серьезные общественные группы самым коренным образом расходятся по вопросу о том, как разделить «шкуру медведя»»[576]. При этом «всем крайне хотелось бы предоставить право первой и решительной «боевой встречи» с обороняющимся правительством кому угодно, но не себе, и потом уже, когда передовые борцы «свалят власть» и расчистят своими телами дорогу к «светлому будущему» — предложить свои услуги стране на роли «опытных и сведущих государственных строителей»…»[577].

В докладе охранного отделения указывалось, что группа Гучкова «все надежды… возлагает на дворцовый переворот силами по крайней мере одного-двух сочувствующих полков»[578]. Согласно материалам следственной комиссии Временного правительства: «Гучков надеялся, что армия за небольшим исключением одобрит дворцовый переворот, сопровождаемый каким-нибудь террористическим актом (совершенным (например) собственными телохранителями царя, как в восемнадцатом веке…). Одновременно с помощью солдат следовало арестовать правительство, а потом объявить о дворцовом перевороте и составе нового правительства»[579].

В свою очередь группа Родзянко, по данным охранного отделения, опиралась на рабочие группы ВПК, которые должны были организовать мирное шествие в день открытия Государственной думы (14 февраля) и выразить «категорическую решимость поддержать Государственную Думу в ее борьбе с ныне существующим Правительством»[580]. Непосредственным следствием этого доклада стал арест рабочей группы 27 января. Однако, несмотря на это, в своих докладах от 5–7 февраля Глобачев предупреждал, что при высокой инфляции и продовольственных затруднениях, «следует считать неизбежными стачки… и попытки устроить шествие (рабочих) к Таврическому Дворцу, не останавливаясь даже перед столкновениями с полицией и войсками»[581], «дабы кровавые события», подтолкнули «страну к революционному перевороту в пользу буржуазных слоев»[582].

Что касается социалистических партий, то их лидеры даже не догадывались о готовящейся революции: «Приблизительно за месяц до Февральской революции, — вспоминал Н. Бердяев, — у нас в доме сидели один меньшевик и один большевик, старые знакомые, и мы беседовали о том, когда возможна в России революция и свержение самодержавной монархии. Меньшевик сказал, что это возможно, вероятно, не раньше чем через 25 лет, а большевик сказал, что не раньше чем через 50 лет…»[583]. «Мы, старое поколение, — говорил 9 января 1917 г. из Цюриха В. Ленин, — не увидим будущей революции»[584]. «Все в стране, — подтверждают диссидентские историки М. Геллер и А. Некрич, — ждут неминуемых перемен, кроме революционеров»[585].

Основная причина этого неведения, по словам К. Глобачева, заключалась в том, что партия социалистов-революционеров «влачила жалкое существование до 1916 г., с какового времени как действующая организация прекращает совершенно свое существование»; партия большевиков, «наиболее жизненная, рядом последовательных ликвидации приводилась к полной бездеятельности, но… боролась за свое существование»; партия «меньшевиков главным образом использовала легальные возможности»[586].

«Мы, — объяснял легальную позицию своей партии член ее ЦК А. Мартынов, — страдая меньшевистской боязнью разрухи и «анархии», серьезно не верили или боялись развития революции в условиях войны…, мы оставались более или менее пассивными зрителями стихийно развивающихся событий». Следствием этой позиции стало «вхождение меньшевиков в оборонческую организацию военно-промышленных комитетов». Рабочая Группа ВПК, в которой меньшевики заняли ведущую место, в первой своей декларации, изданной 3-го декабря 1915 г. ставили своей задачей — «спасение страны от внешнего и внутреннего разгрома»[587].

Социалистические партии, подтверждал секретарь московского градоначальника В. Брянский, «в это время… никакой самостоятельной политики не вели, а если и начинали в это время противоправительственную агитацию, то лишь при помощи Союзов и Военно-промышленных комитетов, во главе которых стояли члены партии Народной Свободы (кадетов)»[588]. «Социалистические партии держались в стороне от широкого рабочего движения последних дней перед революцией, — подтверждал П. Милюков, — Они были застигнуты врасплох, не успев организовать в стране своих единомышленников»[589].

Мало того, социал-демократы, указывая на то что «рабочий класс не вполне организован, что его вождь социал-демократическая партия переживает тяжелый кризис», призвали рабочих «не поддаваться на удочку слуг буржуазии, зовущих вас 14 февраля к стачке и демонстрациям перед Государственной Думой»[590]. «С.-д. большевики, относясь к Рабочей Группе, как к организации политически-нечистой и не признавая Государственной Думы», так же решили не поддерживать выступление Рабочей группы 14 февраля[591].

Несмотря на аресты руководителей Рабочей группы и бойкотирование выступления социалистическими партиями, оно, как и предупреждал Глобачев, состоялось: 14 февраля в столице бастовало 89 576 чел., но уже на следующий день движение пошло на спад, (число бастовавших упало до 24 840 чел.), а к 20-тому числу оно практически полностью сошло на нет[592].

Однако неудавшийся дворцовый переворот вдруг неожиданно стал превращаться в революцию! Уже 23 февраля бастовало 87 тыс., 24-го — 197 тыс., а 25-го — 240 тыс. человек. Решающую роль в этом выступлении сыграла поддержка Хлебного бунта выступлением еще одной стихийной силы, которая 18–23 февраля обратилась в Государственную Думу с вопросом о закрытии Ижорского и Путиловского заводов «и частичного расчета рабочих в связи с недостатком топлива и сырья. Это обстоятельство при царящей продовольственной разрухе и мизерном заработке подавляющей массы рабочих создало тревожное настроение», — отмечал в своем выступлении 23 февраля в Государственной Думе А. Керенский, — «Мы сегодня говорим о Петербурге, но передо мной выписка из газеты, которая говорит о том, что к 18 февраля в Москве готовится расчет 38 000 рабочих. Сейчас уже там закрыто свыше десяти фабрик и готовятся к закрытию 46 больших фабричных учреждений…»[593].

Политический характер этим выступлениям, превратившим «хлебный бунт» в революцию, придавало требование восставшими прекращения войны: уже 23 февраля, толпы демонстрировавших рабочих, пробивали себе дорогу к центру города с криками: «Долой войну!» и «Хлеба!»; путиловцы вышли с двумя красными знаменами с надписью: «Долой правительство, да здравствует республика!» и «Долой войну!»[594].

Революция напоминала взрыв разорвавшейся бомбы: 23 февраля с толпой еще справлялись полиция и жандармы, однако М. Родзянко в своем сообщении Николаю II уже предупреждал: если все останется по прежнему и Дума будет распущена последствием «станет революция и анархия, которую никто не в силах будет обуздать»[595]. Казаки, как вспоминал А. Мартынов, с явным сочувствием относились к митингующим, и даже «в ответ на стрельбу полицейских в толпу, дали залп в полицию. Во всех полицейских сводках в эти дни выражалось недовольство полиции поведением казачьих частей: 25 февраля донские казаки освобождали арестованных и били при этом городовых»[596]. Уже 24-го пришлось пустить военные части, а 25-го, после царского приказа, решено стрелять, и на следующий день войска местами стреляли. Но одна рота запасного батальона Павловского полка уже требовала прекращения стрельбы и сама стреляла в конную полицию[597].

«Положение серьезное, — сообщал М. Родзянко — Николаю II 26 февраля, — В столице анархия. Правительство парализовано. Транспорт продовольствия и топлива пришел в полное расстройство. Растет общее недовольство. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Частью войска стреляют друг друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя…»[598]. В ответ 26 февраля Николай II телеграфировал начальнику Петроградского военного округа ген. С. Хабалову и министру внутренних дел А. Протопопову: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны…»[599].

Однако было поздно, беспорядки уже переросли в революцию, которая началась 27 февраля «с военного бунта запасных батальонов Литовского и Волынского полков. Рано утром началась в распоряжении этих полков перестрелка, и мне по телефону, — вспоминал М. Родзянко, — дали знать, что командир Литовского батальона… убит взбунтовавшимися солдатами и убито еще два офицера, а остальные гг. офицеры арестованы… Злоба озверевших людей сразу направилась на офицеров и так далее шло, как по трафарету, во всех бунтах и волнениях в полках впоследствии»[600].

И 27 февраля ген. С. Хабалов телеграфировал начальнику штаба Ставки ген. M. Алексееву: «Прошу доложить его императорскому величеству, что исполнить повеление о восстановлении порядка в столице не мог. Большинство частей одни за другими изменили своему долгу, отказываясь сражаться против мятежников. Другие части побратались с мятежниками и обратили свое оружие против верных его величеству войск… К вечеру мятежники овладели большею частью столицы…»[601].

27 февраля Николай II приостановил деятельность Думы, несмотря на то, что еще 19 февраля ее председатель М. Родзянко предупреждал Николая II, что в случае роспуска Думы вспыхнет революция, которая «сметет вас, и вы уже не будете царствовать». — «Ну, Бог даст», — отвечал самодержец…»[602]. В ответ 27 февраля М. Родзянко телеграфировал Николаю II: «Занятия Государственной думы указом Вашего Величества прерваны до апреля. Последний оплот порядка устранен. Правительство совершенно бессильно подавить беспорядок. На войска гарнизона надежды нет. Запасные батальоны гвардейских полков охвачены бунтом. Убивают офицеров… Гражданская война началась и разгорается. Повелите немедленно призвать новую власть на началах, доложенных мною… Завтра может быть уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба Родины и династии»[603]. Но и на эту телеграмму Родзянко ответа не получил[604]. Между тем, роспуск Думы, подтверждал П. Милюков, действительно стал сигналом к началу революции[605].

О том, как это произошло, рассказывал лидер эсеров В. Чернов: «Думе предстояло остаться на мелководье, забытой всеми, не способной на союз с народом, отвергнутой самодержавием и никому не приносящей пользы. Но тут ей на выручку нечаянно пришло правительство. Когда уличные демонстрации достигли своего пика, правительство издало указ о роспуске Думы. Внезапно петроградские улицы облетела весть: Дума отказалась «распуститься»! Для всех недовольных, которые еще колебались, и всех тех, кто начинал сомневаться в прочности правительства, которое они защищали, это стало последней каплей»[606].

«Однако отказ Думы «распуститься» был всего лишь легендой. Да, левые депутаты призывали к такому отказу. Но «отказ подчиниться монарху означал бы, что Дума разворачивает знамя мятежа и возглавляет этот мятеж; со всеми вытекающими отсюда последствиями, — пояснял В. Шульгин, — Родзянко и подавляющее большинство думцев, включая кадетов, были абсолютно не способны на такое»[607]. И «Дума решила подчиниться царскому указу о роспуске…»[608]. Таким образом, по словам П. Милюкова, «самоубийство Думы совершилось без протеста»[609].

Однако «легенда об отказе подчиниться указу о роспуске постепенно привела к беспрецедентной и двойственной ситуации. Прибывали военные отряды, открыто бросившие того самого царя, которому Дума решила подчиняться даже после декрета о собственном роспуске. Они подтвердили свою преданность революции, представленной Думой, которая дрожала от ужаса, сталкиваясь с ней. Толпа приветствовала Родзянко громкими криками»[610]. М. Родзянко ничего не оставалось, как в тот же день 27 февр. возглавить Временный Комитет Государственной Думы.

«В телеграмме царю членов Государственного совета в ночь на 28 февраля положение определялось следующим образом: «Вследствие полного расстройства транспорта и отсутствия подвоза необходимых материалов остановились заводы и фабрики. Вынужденная безработица и крайнее обострение продовольственного кризиса, вызванного тем же расстройством транспорта, довели народные массы до полного отчаяния… Правительство, никогда не пользовавшееся доверием в России, окончательно дискредитировано и совершенно бессильно справиться с грозящим положением»[611].

В тот же день Совет министров подал царю просьбу о коллективной отставке и разошелся. И «во время «революции», — как отмечал П. Милюков, — в столице России не было ни царя, ни Думы, ни Совета министров». И «во всем этом огромном городе, — вспоминал В. Шульгин, — нельзя было найти несколько сотен людей, которые бы сочувствовали власти…»[612]. 28 февраля многие министры, включая председателя, были арестованы, а к Таврическому дворцу шли уже в полном составе полки, перешедшие на сторону Государственной Думы[613].

Сам Николай II был фактически блокирован в Ставке с 23 февраля, куда прибыл по настойчивой просьбе ген. М. Алексеева. Лейб-медик семьи Николая II Д. Боткин в связи с этим полагал, что: «Революция началась задолго до того дня, когда Гучков и Шульгин добивались в Пскове отречения… Государь фактически был узником заговорщиков еще до подписания отречения…»[614]. Этой же версии придерживался один из лидеров октябристов С. Шидловский: «Временною властью были приняты все меры, чтобы не допустить его в Петроград из опасения личного его появления». Между тем открытое противодействие означало прямой мятеж, который нельзя было бы прикрыть демагогической заботой «о судьбах династии»[615]. Правда у Николая II оставались еще надежды на гвардию…

По воспоминаниям А. Вырубовой, Николай II «выражал желание, чтобы полки гвардии поочередно приходили в Царское Село на отдых, думаю, чтобы в случае нужды предохранить от грозящих беспорядков». Но попытки Николая II вызвать гвардию в Царское Село и Петроград под разными предлогами отклонялись, назначенным на время отдыха М. Алексеева на его место, ген. В. Гурко[616]. И в решающий момент «каким-то странным и таинственным образом, — вспоминал вл. кн. Александр Михайлович, — приказ об их (гвардейцев) отправке в Петербург был отменен»[617]. Мало того генералом С. Хабаловым из Петрограда на фронт было отправлено несколько тысяч городовых и нижних чинов полиции.

Все это вызывало немало подозрений у современников: «Генералы не могли места найти для запасных батальонов на всем пространстве империи. Или места в столице империи для тысяч двадцати фронтовых гвардейцев. Это, конечно, можно объяснить и глупостью; это объяснение наталкивается, однако, на тот факт, — утверждал И. Солоневич, — что все в мире ограничено, даже человеческая глупость…»[618].

Однако эти надежды на гвардию были сильно преувеличены, отвечал А. Гучков: «Мы крепко верили, что гвардейские офицеры, усвоившие отрицательное, критическое отношение к правительственной политике, к правительственной власти гораздо более болезненное и острое, чем в каких-нибудь армейских частях, мы думали, что среди них мы в состоянии будем найти единомышленников»[619]. И эти надежды не были пустыми мечтаниями, например, когда в декабре 1916 года 1-я гвардейская кавалерийская дивизия получила приказ двигаться на Петроград «офицеры кавалергардского полка, — по словам А. Нокса, — серьезно обсуждали целесообразность… осуществления заговора с целью ареста императора и принуждения его к принятию Конституции»[620].

«По собственному опыту, приобретенному в результате частого общения с офицерским составом во время войны, я знаю, — писал А. Нокс 2 марта 1917 г., — что практически все они выступали за политические реформы»[621]. «Ваше Императорское Величество, я должен подтвердить…, — подтверждал, при подписании отречения, главком Северного фронта ген. Н. Рузский, — нет такой части, которая была бы настолько надежна, чтобы я мог послать ее в Петербург»[622].

Тем не менее, для изоляции Николая II и фронтовых воинских частей были специально приняты предупредительные меры, о чем вполне откровенно признавался П. Милюков: «В Петербург для усмирения восстания царем были посланы войска. Генерал Иванов назначен диктатором с объявлением военного положения в Петербурге, сам царь выехал 1 марта из Ставки в Царское. Но в то же время наши инженеры Некрасов и (прогрессист) Бубликов вместе с левыми вошли в связь с железнодорожным союзом и оказались хозяевами движения по всей железнодорожной сети»[623]. «Я приказал не пускать царя в Петербург», подтверждал видный представитель либеральных деловых кругов А. Бубликов, «разбирая рельсы и стрелки, если он вздумает проезжать насильно. Одновременно я воспретил всякое движение воинских поездов ближе 250 верст от Петербурга»[624].

Но для того чтобы остановить армию этого недостаточно. Не случайно А. Гучков вскоре после переворота добавлял: «Нужно признать, что тому положению, которое создалось теперь, когда власть все-таки в руках благомыслящих людей (Временного правительства), мы обязаны, между прочим, тем, что нашлась группа офицеров Генерального штаба, которая взяла на себя ответственность в трудную минуту и организовала отпор правительственным войскам, надвигавшимся на Питер, — она-то и помогла Государственной Думе овладеть положением»[625]. Отпор правительственным войскам дал высший командный состав русской армии. «Вожди армии фактически уже решили свергнуть царя, — приходил к выводу Д. Ллойд-Джордж, — По видимому все генералы были участниками заговора. Начальник штаба (Ставки) генерал Алексеев был безусловно одним из заговорщиков»[626].

Еще в первоначальном варианте А. Гучкова, предложение об отречении должен был передать царю один из великих князей. «Если бы царь ответил отказом то, — по словам Деникина, — ожидалось «его физическое устранение». Генералов Алексеева, Рузского и Брусилова попросили ответить, согласились бы они участвовать в таком заговоре. Решительным «нет» ответил только первый из них»[627].

Однако с началом революции настроения М. Алексеева полностью изменились, об этом свидетельствуют его письма начальнику штаба Кавказской армии Н. Юденичу. В одном из них говорилось: «потеря каждой минуты может стать роковой, для существования России… между высшими начальниками армии нужно установить единство мысли и целей и спасти армию от колебаний и возможных случаев измены…»[628]. М. Алексеев просил вл. кн. Николая Николаевича и М. Юденича поддержать его мнение, что спасение отечества возможно лишь в случае отречения Николая II[629].

В своем обращении к Николаю II начальник штаба Ставки Верховного главнокомандующего М. Алексеев, от лица высшего командного состава армии, писал: «умоляю безотлагательно принять решение, которое Господь внушит Вам; промедление грозит гибелью России. Пока армию удается спасти от проникновения болезни, охватившей Петроград, Москву, Кронштадт и другие города, но ручаться за дальнейшее сохранение воинской дисциплины нельзя. Прикосновение же армии к делу внутренней политики будет знаменовать неизбежный конец войны, позор России и развал ее…»[630].

1 марта М. Алексеев телеграфировал Николаю II: «Ежеминутно растущая опасность распространения анархии по всей стране, дальнейшего разложения армии и невозможность продолжения войны при создавшейся обстановке настоятельно требуют немедленного издания Высочайшего акта, могущего еще успокоить умы, что возможно только путем призвания ответственного министерства и поручения составления его председателю Государственной думы…»[631].

В ответ царь телеграфировал ген. Н. Иванову, чтобы тот не предпринимал никаких мер до получения его личного приказа. Николай согласился вернуть части на фронт и разрешил генералу Рузскому начать телеграфные переговоры с Родзянко[632]. Одновременно, в ночь на 2 марта, по предложению Н. Рузского, Николай II подписал указ об «ответственном министерстве» хотя, как вспоминал сам командующий Северным фронтом, «я знал, что этот компромисс запоздал»[633]. Этот факт подтверждал и ответ председателя исполнительного комитета Государственной думы М. Родзянко, и 2 марта Николай II подписал отречение, первой из причин вынудивших его пойти на этот шаг он поставил «желание избежать в России гражданской войны»[634].

Современники событий восприняли революцию, как неизбежное и давно ожидаемое событие: «К 1917 г. в атмосфере неудачной войны все созрело для революции, — писал Н. Бердяев, — Старый режим сгнил и не имел приличных защитников. Пала священная русская империя, которую отрицала и с которой боролась целое столетие русская интеллигенция»[635]. «Революция, — подтверждал Деникин, — была неизбежна. Ее называют всенародной. Это определение правильно лишь в том, что революция явилась результатом недовольства старой властью решительно всех слоев населения…»[636]. Уже «в декабре, — подтверждал А. Керенский, — вся Россия инстинктивно боролась с правительством революционными методами»[637]. В результате «старый строй, — по словам К. Глобачева, — просто сдался на капитуляцию, не оказав ни малейшего сопротивления восставшим. Не было никаких элементов, которые могли бы встать на защиту старого строя…»[638].

Самой большой неожиданностью оказалась быстрая и практически полная измена всей армии своему монарху от генералитета до солдат, от тыловых батальонов до самых привилегированных гвардейцев. ««Верноподданные», почти все ближайшее окружение с поистине примечательной поспешностью бросили бывшего царя со всей фамилией»[639]. Еще до отречения Николая II в Думу пришла депутация из Петергофа «во главе колонны шли наиболее обласканные короной войска, шли казаки свиты… За ними следовали… привилегированные части императорской гвардии. Появился полк Его Величества, своего рода священный легион, куда попадали лучшие, отобранные из представителей гвардейских частей, — они специально предназначались для охраны царя и царицы… Шествие замыкала императорская дворцовая полиция — отборные телохранители… Вчера они охраняли царя, а сегодня заявляли о преданности новой власти, даже названия которой они не знали»[640].

Вл. кн. Кирилл Владимирович 1 марта, еще до отречения Николая II, надел красный бант и вывел свой батальон Гвардейского Экипажа на присоединение к восставшим войскам и призвал к этому других. «Нас осаждали депутации от императорского конвоя…, — вспоминал один из организаторов переворота А. Бубликов, — и даже придворных лакеев и поваров с выражением верноподданнических чувств по отношению к революции…»[641]. «3 марта офицерский состав Петроградского гарнизона, собравшись… в здании Собрания Армии и Флота, вынес самые резкие резолюции, до требования ареста Императора Николая II…»[642].

«Определение Святейшего Правительствующего Синода Русской Православной Церкви» от 2 марта 1917 г. начиналось словами: «Старое правительство довело Россию до края гибели… Нельзя перечислить все ее (прежней власти) тяжкие и великие грехи»[643]. На торжественном заседании Священного Синода 4 (17) марта «первенствующий член С в. Синода, митрополит Владимир выразил от лица всех присутствующих радость освобождению Православной Церкви… чрезвычайно сильное впечатление на присутствующих произвело то место речи обер-прокурора, когда он предложил вынести из зала заседания С в. Синода Царское кресло, как эмблему цезаро-папизма»[644]. 6 марта Священный Синод постановил прекратить молитвы за Романовых и петь многие лета Временному правительству. 9 марта депутат Госдумы протоирей Ф. Филоненко в своем обращении к духовенству писал: «Темные силы цезарепапизма, державшие церковь Христову в тяжелых тисках гнета и насилия — рухнули. Совесть русского православного духовенства и всех православных чад церкви отныне свободна. Приветствую вас, дорогие братья, с этой зарей свободы, несущей благо и счастье родной стране и церкви»[645].

«Со всех концов великой России, — сообщала газета «Речь» 5 (18) марта, — приходят вести об отражениях, которые имела разразившаяся в столице революция на местах…, судя по бесчисленным телеграфным известиям, это не революция, а парад… Едва ли не единственное исключение составил Тверской губернатор Бюнтич, который и был убит»[646].

У заговорщиков же начало революции вызвало не столько восторг, сколько страх: «В этом хаосе мы должны прежде всего думать о спасении монархии, — восклицал А. Гучков, — Видимо, нынешний монарх править больше не должен. Но можем ли мы спокойно ждать, пока этот революционный сброд уничтожит монархию? А это неминуемо случится, если мы выпустим инициативу из своих рук… Поэтому мы должны действовать тайно, быстро, не задавая вопросов и не слушая ничьих советов. Мы должны поставить их перед свершившимся фактом. Мы должны дать России нового монарха… Под этим знаменем мы должны собрать всех, кого можно… Мы должны действовать быстро и решительно!»[647]

С началом революции роли переменились, комментировал эти слова Гучкова лидер эсеров В. Чернов, крайне левый член «прогрессивного блока» сейчас стал более правым, чем его коллеги… «Ради спасения династии он был готов начать гражданскую войну»[648]. В стремлении кадетов и октябристов спасти династию, В. Чернов видел попытку «думских «революционеров поневоле» подавить революцию»[649].

Эта попытка состоялась 3 (16) марта на встрече членов Временного правительства и Гос. Думы с вл. кн. Михаилом Александровичем. Однако из присутствовавших 12-ти лиц, из которых все кроме А. Керенского были представителями либеральных и правых группировок, все, за исключением двух, настаивали на том, чтобы вл. князь Михаил Александрович отказался от трона и передал власть Временному правительству. Только вдруг стремительно поправевший лидер российских либералов П. Милюков энергично выступил против[650].

«Если вы откажетесь, ваше высочество, — убеждал Милюков вл. кн. Михаила, — будет гибель. Потому что Россия, Россия теряет свою ось. Монарх — это ось. Единственная ось страны. Масса, русская масса, вокруг чего она соберется? Если вы откажетесь, будет анархия, хаос, кровавое месиво. Монарх — это единственный центр. Единственное, что все знают. Единственное общее. Единственное понятие о власти пока в России. Если вы откажетесь, будет ужас, полная неизвестность, ужасная неизвестность, потому что не будет присяги, а присяга — это ответ, единственный ответ, который может дать народ нам всем на то, что случилось. Это его санкция, его одобрение, его согласие, без которого нельзя ничего, без которого не будет государства, России, ничего не будет»[651].

«Милюков ошибается, — отвечал Керенский, — Приняв престол, вы не спасете Россию. Наоборот. Я знаю настроение массы рабочих и солдат. Сейчас резкое недовольство направлено именно против монархии. Именно этот вопрос будет причиной кровавого развала… Пред лицом внешнего врага начнется гражданская, внутренняя война… Умоляю вас во имя России принести эту жертву! Если это жертва. Потому что, с другой стороны, я не вправе скрыть здесь, каким опасностям вы лично подвергаетесь в случае решения принять престол»[652].

«Диспут закончился предложением созвать Учредительное собрание с участием обеих сторон; мол, это позволит избежать гражданской войны. Но даже слух о временном сохранении старой династии, — по словам Чернова, — подействовал на людей как взрыв бомбы. Тщетно Милюков пытался объяснить представителям демократических Советов, что Романовы не опасны»[653]. «Для нас было совершенно ясно, — вспоминал М. Родзянко, — что Великий Князь процарствовал всего несколько бы часов, и немедленно произошло бы огромное кровопролитие в стенах столицы, которое положило бы начало общегражданской войне. Нам было ясно, что Великий Князь был бы немедленно убит и с ним все сторонники его, ибо верных войск уже тогда он в своем распоряжении не имел и поэтому на вооруженную силу опереться не мог»[654].

Настроения масс далеко опережали текущие события, этот факт еще в середине 1916 г. отмечал член ЦК партии кадетов А. Шингарев: «Зашло так далеко, пропущены все сроки, я боюсь, что если наша безумная власть даже пойдет на уступки, если даже будет составлено правительство из этих самых людей доверия, то это не удовлетворит… Настроение уже перемахнуло через нашу голову, оно уже левее Прогрессивного блока… Придется считаться с этим… Мы уже не удовлетворим… Уже не сможем удержать… Страна уже слушает тех, кто левее, а не нас… Поздно…»[655]

О характере этих настроений накануне отречения Николая II говорил М. Родзянко, отвечая на просьбу ген. Н. Рузского «сначала предложить Николаю доверить Родзянко сформировать правительство, которое будет отчитываться только перед самим царем, но постепенно добавить новое требование: правительство будет подчиняться законодательным органам. «Его Величество и вы, — отвечал Родзянко, — видимо, не понимаете, что происходит. Началась одна из самых страшных революций на свете, и справиться с ней будет очень нелегко… Страсти разгорелись так, что обуздать их нет никакой возможности»»[656].

Революционный огонь

В огне гражданской войны сгорает общенациональный фетиш, а классы размещаются с оружием в руках по различным сторонам революционной баррикады.

Н. Бухарин[657]

«Если вовремя не давать разумные свободы, то они сами себе пробьют пути. Россия представляет страну, в которой все реформы по установлению разумной свободы и гражданственности запоздали и все болезненные явления происходят от этой коренной причины, — приходил к выводу С. Витте, — Покуда не было несчастной войны, прежний режим держался, хотя в последние годы перед войной он уже претерпевал потрясения; несчастная война пошатнула главное основание того режима — силу и, особенно, престиж силы, сознание силы. Теперь нет выхода без крупных преобразований, могущих привлечь на сторону власти большинство общественных сил»[658].

Результат русско-японской войны, о котором писал С. Витте, повторился в гораздо более масштабных формах в 1917 году: «Великая движущая сила — страх исчезла. Еще более великой движущей силы войны — причины — Иван никогда не знал. Никто не удосужился объяснить ему хоть одну…, — писала из Петрограда американская журналистка Б. Битти, — Внезапно ситуация изменилась. Старых богов смело за час. Царь, церковь и отечество одновременно превратились в прах. Их место заняла революция… Клич «Спасем революцию!» всех сплотил. Общей верой стало спасение революции и того, что она символизировала для каждого. Как бы сильно ни различались определения термина «революция», все были согласны использовать этот лозунг. Россия была готова следовать только за этим флагом»[659].

«Слова: Россия, родина, отечество стали почти неприличными и из употребления на митингах были совершенно изъяты, — подтверждал А. Бубликов, — Можно было «спасать революцию», но «спасать Россию» — это было уже нечто контрреволюционное»[660].

Армия

Армия представляет собою сколок общества, которому служит, с тем отличием, что она придает социальным отношениям концентрированный характер, доводя их положительные и отрицательные черты до предельного выражения.

Л. Троцкий[661]

Почему армия стоит первой? Потому, что именно она, — отвечал ген. А. Деникин, — сыграла решающую роль в судьбе революции: «Исследуя понятие «власть» по отношению ко всему дооктябрьскому периоду русской революции, мы, в сущности, говорим лишь о внешних формах ее. Ибо в исключительных условиях мировой войны небывалого в истории масштаба, когда 12 % всего мужского населения было под ружьем, вся власть находилась в руках Армии»[662]. И это была крестьянская армия на 90–92 % состоявшая из выходцев с сельской местности[663].

Решающая роль принадлежала армии, подтверждал министр П. Барк: «Опыт 1905 г., когда вспыхнула первая революция в России, показал, что пока армия верна режиму, переворот невозможен»[664]. Во время Первой мировой, к марту 1917 г. ситуация изменилась кардинально: «солдаты, — по словам Керенского, — вышли из подчинения»[665].

* * * * *

Ключевую роль в этом мятеже, по мнению многих видных современников и непосредственных участников событий, сыграли запасные батальоны. «Вы не смотрите на то, что на каждой площади и улице они «печатают» на снегу…, — писал В. Шульгин, — Вы знаете, что это за публика? Это маменькины сынки!.. Это — все те, кто бесконечно уклонялись под всякими предлогами и всякими средствами… Им все равно, лишь бы не идти на войну… Поэтому вести среди них революционную пропаганду — одно удовольствие… Они готовы к восприятию всякой идеи, если за ней стоит мир…»[666].

И эти запасные части, по словам К. Глобачева, «1 марта должны были выступить на фронт, чего совершенно не желали»[667]. Действительно, вспоминал ген. А. Игнатьев, «серьезно призадуматься над «беспорядками» в столице заставили промелькнувшие намеки на участие в них солдат Волынского полка. Варшавская гвардия! Как могла она попасть в Петербург? Это может быть, наверное, только запасный батальон этого полка, решил я, надо же быть Беляевыми и Хабаловыми, чтобы додуматься для обеспечения порядка в столице набить ее запасными войсками, поддающимися легче всего разложению!»[668]

«В тылу полное разложение, — подтверждал начальник канцелярии премьера И. Манасевич-Мануйлов, — Тыловые части ровно ничего не делают или, во всяком случае, недостаточно заняты…, в этом году это обучение проходило в особенно сокращенном и упрощенном виде из-за недостатка ружей, пулеметов, орудий, а главное — из-за недостатка в офицерах. Кроме того, солдаты очень скверно помещены в казармах. Их набивают как сельдей в бочку… Это прекрасный бульон для культуры революционных бактерий. И наши анархисты, конечно, прекрасно это понимают»[669].

«Так называемые запасные батальоны новобранцев, плохо обученные и недисциплинированные, разбегались по дороге на фронт, а те, которые доходили в неполном составе, по мнению регулярной армии, лучше бы не доходили вовсе, — подтверждал П. Милюков, — Раньше чем они прочли номер «Окопной правды» — листка, разбрасывавшегося в окопах на германские деньги с целью разложить армию, — и раньше чем появились в ее рядах в заметном количестве свои, русские агитаторы, процесс разложения уже зашел далеко в солдатских рядах»[670].

Основной причиной такой ситуации ген. А. Игнатьев считал «несоразмерно большие потери в офицерском составе в первые месяцы войны и запоздалые меры по подготовке прапорщиков (которые) создали подлинную угрозу боевой способности русской пехоты. Казармы ломились от запасных батальонов, а обучить и вести в бой этих солдат было некому»[671].

Между тем, запасные батальоны угрожали уже не только столице, Деникин вспоминал про «буйную солдатскую чернь, наводнявшую области в качестве армейских запасных батальонов и тыловых армейских частей. Этот бич населения положительно терроризировал страну, создавая анархию в городах и станицах, производя разгромы, захват земель и предприятий, попирая всякое право, всякую власть и создавая невыносимые условия жизни»[672]. Но ведь тем же закончилась и русско-японская война, положившая начало Первой русской революции: «400 тысяч запасных из солдат, — сообщал в конце декабря 1905 г. ген. М. Алексеев, — превратились в истеричных баб — дряблых, безвольных, помешанных на одной мысли — ехать домой»[673]…

Запасные батальоны, действительно сыграли свою роль в революции, но не они были ее причиной, и не их разложение, которое само было лишь следствием уже давно начавшегося развала армии…

Развал

Трехлетняя война осталась чужда русскому народу, он ведет ее нехотя, из-под палки, не понимая ни значения ее, ни цели…, он утомлен и в том восторженном сочувствии, с которым была встречена революция, сказалась надежда, что она приведет к скорому окончанию войны…

В. Набоков[674]

«Дисциплина, — указывал морской министр Временного правительства адм. Д. Вердеревский, — была уничтожена на корню не в момент революции, а намного раньше, новые и демократические формы следовало начать создавать уже давно…, дисциплину невозможно восстановить кнутом или гильотиной»[675]. «Симптомы разложения Армии были заметны и чувствовались, — подтверждал М. Родзянко, — уже на второй год войны»[676].

«Настоящая суровая и беспристрастная правда в том, что вся Русь, а не только ее армия, начала разрушаться задолго до того, как социалисты получили в ней право голоса…, — подтверждал М. Горький, — О том, что армия неизбежно должна развалиться, говорила еще докладная записка Комитета обороны, поданная в 16-ом году на имя царя»[677]. В сентябре 1916 г. генерал-губернатор Кронштадта Р. Вирен извещал Главный морской штаб: «Достаточно одного толчка из Петрограда, и Кронштадт вместе с судами, находящимися сейчас в кронштадтском порту, выступит против меня, офицерства, правительства, кого хотите. Крепость — форменный пороховой погреб, в котором догорает фитиль — через минуту раздастся взрыв… Мы судим, уличенных ссылаем, расстреливаем их, но это не достигает цели. 80 тысяч под суд не отдашь»[678].

«Настроения в армии очень тревожное, отношение между офицерами и солдатами крайне натянутые, почему неоднократно имели и имеют место даже кровавые столкновения, — сообщалось в сводке за октябрь 1916 г. начальника Петроградского губернского жандармского управления, — держат себя солдаты крайне вызывающе, публично обвиняя военные власти во взяточничестве, трусости, пьянстве и даже предательстве. Повсюду тысячами встречаются дезертиры, совершающие преступления и насилия в отношении мирного населения, с сожалением говорящего о том, что «напрасно не пришли немцы», что «немцы навели бы порядок» и т. д… Всякий, побывавший вблизи армии, должен вынести полное убежденное впечатление о безусловном моральном разложении войск. Солдаты указывают на необходимость мира уже давно, но никогда это не делалось так открыто, с такой силой как сейчас. Офицеры часто даже отказываются вести команды в бой, в виду опасности быть убитыми своими же людьми»[679].

Сводка директора департамента полиции А. Васильева от 30.10.1916 в отношении армии, указывала на «растущее дезертирство и массовые сдачи в плен»[680]. «В конце 1916 г., — вспоминал атаман Г. Семенов, — дезертирство из армии приняло такие размеры, что наша дивизия была снята с фронта и направлена в тыл для ловли дезертиров… Мы ловили на станции Узловая до тысячи человек в сутки. Солдатский поток с фронта был настолько значителен, что это явление нельзя было рассматривать иначе, как грозным признаком грядущего развала армии»[681][682].

Из-за больших потерь, «кадровой армии почти не осталось, — отмечал в дневнике 14 января 1917 г. И. Ильин, — уровень офицеров весьма низок и, конечно, все или большая часть всех этих прапорщиков из сельских учителей, настроены озлобленно, а главное, общее утомление от войны несомненно»[683]. «Армия в течение зимы может просто покинуть окопы и поле сражения, — предупреждал в январе 1917 г. с фронта ген. А. Крымов председателя Госдумы М. Родзянко, — Таково грозное, все растущее настроение в полках»[684]. «Можно сказать, что к февралю 1917 года вся армия…, — приходил к выводу командующий Юго-Западным фронтом А. Брусилов, — была подготовлена к революции»[685].

Действительно с первых дней февральской революции, еще до того как появились Советы и Временное правительство, полки, по свидетельству В. Шульгина, один за другим «покидали казармы без офицеров. Солдаты многих арестовали, многих убили. Другие скрылись, бросив части, как только почувствовали враждебное агрессивное настроение людей»[686]. «В армии, — отмечал А. Керенский, — уже фактически царила анархия, когда 16 марта к власти пришло Временное правительство. То же самое происходило по всей стране. Анархию породило не Временное правительство, ему пришлось только бороться с ее результатами»[687].

С этой набиравшей силу анархией в армии не могло справиться даже, наделенное всей полнотой власти, высшее командование. Именно это бессилие было причиной того, что «от наших высших начальников — ген. Алексеева и ген. Рузского, не последовало ни одного энергичного слова, которое вселило бы М. Родзянко убеждение, что с разрушительной стихией нужно бороться с самого начала ее возникновения»[688].

Высшее командование было вынуждено пойти по пути умиротворения этой стихии. Именно этой цели служила та настойчивость начальника штаба Верховного главнокомандующего М. Алексеева, с которой он убеждал Николая II подписать отречение еще до прибытия к нему представителей Временного правительства. И Алексеева поддержал весь Высший состав армейского командования[689]. «Не подлежит никакому сомнению, — приходил в этой связи к выводу Н. Головин, — что решающим моментом в отречении Императора Николая II явились телеграммы Высшего Командования»[690].

Деникин оправдывал решение Высшего командования встать на сторону революции двумя обстоятельствами: «первое — видимая легальность обоих актов отречения, причем второй из них, призывая подчиниться Временному правительству, «облеченному все полнотой власти», выбивал из рук монархистов всякое оружие, и второе — боязнь междоусобной войной открыть фронт…»[691]. Сам Алексеев обосновывал свое решение надеждой на предупреждение революции снизу: «революция в России… неминуема», «подавление беспорядков силою, при нынешних условиях, опасно и приведет Россию и армию к гибели»[692].

Однако отречение произвело прямо противоположный эффект. Его наглядно отражали слова Деникина: «Родины не стало. Вождя распяли…»[693]: отречение привело к полному и окончательному развалу «армии, сбитой с толку, развращенной ложными учениями, потерявшей сознание долга и страх перед силой принуждения. А главное — потерявшей «вождя». Ни правительство, ни Керенский, ни командный состав, ни Совет, ни войсковые комитеты по причинам весьма разнообразным и взаимно исключающим друг друга, не могли претендовать на эту роль»[694].

Солдаты шли в бой под лозунгом «За веру, царя и отечество». Параграф первый «Устава 1874 г. о всеобщей воинской повинности», гласил: «Защита престола и Отечества есть священная обязанность каждого русского подданного…» Отречение царя от престола во время войны для солдат было равносильно освобождению от присяги… А как же — «Отечество. Увы, затуманенные громом и треском привычных патриотических фраз, расточаемых без конца по всему лицу земли русской, мы, — отмечал Деникин, — проглядели внутренний органический недостаток русского народа: недостаток патриотизма»[695].

«Чем он был для тех, кто умирал за него? Для тех миллионов «неизвестных солдат», что умерли в боях, для тех простых русских, что и посейчас живут в гонимой, истерзанной Родине нашей. Пусть из страшной темени лжи, клеветы и лакейского хихиканья, — писал уже из эмиграции ген. П. Краснов, — раздастся голос мертвых и скажет нам правду о том, что такое Россия, ее вера православная и ее Богом венчанный царь»[696]. «С падением царя пала сама идея власти, — подтверждал ген. П. Врангель, — в понятии русского народа исчезли все связывающее его обязательства. При этом власть и эти обязательства не могли быть ничем заменены»[697].

«Революция сразу смела все традиционные устои в Армии, не успев создать новые, и спустила вековое политическое знамя. Солдаты, — подтверждал М. Родзянко, — видя это и не ощущая цели дальнейшей борьбы, просто потянулись домой…»[698]. «Русский солдат сегодняшнего дня не понимает, за что или за кого он воюет, — подтверждал английский посол Дж. Бьюкенен, — Прежде он был готов положить свою жизнь за царя, который в его глазах олицетворяет Россию, но теперь, когда царя нет, Россия для него не означает ничего, кроме его собственной деревни»[699].

«Россия была темным мужицким царством, возглавленным царем. И это необъятное царство прикрывалось очень тонким культурным слоем. Огромное значение для душевной дисциплины русского народа имела идея царя. Царь, — пояснял Н. Бердяев, — был духовной скрепой русского народа, он органически вошел в религиозное воспитание народа… Без царя для огромной массы русского народа распалась Россия и превратилась в груду мусора»[700].

Видный публицист монархист Д. Пихно еще в 1905 г., после опубликования Манифеста, вводившего конституцию, предупреждал: «За веру, царя и отечество» — умирали, и этим казалась Россия. Но чтобы пошли умирать за Государственную Думу — вздор»[701]. Наблюдения С. Витте подтверждали этот прогноз: «Я вынес то глубокое впечатление, что армия после (Манифеста 1905 г.)… находилась в весьма революционном настроении, что многие военачальники скисли и спасовали не менее, нежели некоторые военные и гражданские начальники в России, что армия была нравственно совершенно дезорганизована, и что шел поразительный дебош во многих частях, возвращавшихся в Россию…»[702].

Первым и наиболее грозным явлением, последовавшим за февральской революцией, стал массовый отказ солдат от продолжения войны. Герой войны ген. Н. Игнатьев, командовавший гвардейской дивизией, уже в первые месяцы революции писал: «надо отдать себе ясный отчет в том, что война кончена, что мы больше воевать не можем и не будем, потому что армия стихийно не хочет воевать. Умные люди должны придумать способ ликвидировать войну безболезненно, иначе произойдет катастрофа… Я, — вспоминал В. Набоков, — показал одно из писем (Игнатьева) Гучкову. Он его прочел и вернул мне, сказав при этом, что он получает такие письма массами»[703].

«Для меня, — уже в мае подтверждал А. Колчак, — стало ясно, что войну, в сущности говоря, надо считать проигранной, и я положительно затруднялся решить, что предпринять для того, чтобы продолжить войну… фронт у нас в настоящее время разваливается совершенно… оказать сопротивление неприятелю невозможно»[704].

Наглядным подтверждением развала армии стал обвальный рост дезертирства: если среднемесячное количество учтенных дезертиров с начала войны до февраля 1917 г. составляло примерно 6346 человек, то с февраля по август–31 000[705], к ним нужно добавить незарегистрированных дезертиров, количество которых в этот период насчитывалось почти 200 000 ежемесячно. Уже в мае 1917 г. в плен сдавались дивизиями, (например, 120-я дивизия). Повальное дезертирство ограничивалось только пропускными возможностями транспорта. К 1 ноября 1917 г., по данным Н. Головина, по стране бродило более 1,5 млн. дезертиров, т. е. на каждых трех чинов действующей армии приходился один дезертир[706], и это помимо 2,4 млн. солдат сдавшихся в плен[707].

Проверкой «на прочность» «революционной» армии стало наступление немецких армий 3 апреля у реки Стоход. Наступление превзошло ожидание, русский войска были разгромлены, более 25 тыс. солдат и офицеров попало в плен[708]. «Революция, — приходил к выводу в апреле управляющий делами Временного правительства В. Набоков, — нанесла страшнейший удар нашей военной силе, ее разложение идет колоссальными шагами, командование бессильно»[709].

В то же время командующий немецкими войсками ген. Э. Людендорф облегченно вздыхал: «Наше положение было чрезвычайно затруднительным и почти безвыходным…, наша экономика не отвечала требованиям войны на истощение. Силы на родине были подорваны… В апреле и мае 1917 г., несмотря на одержанную победу на Эне и в Шампани, только русская революция спасла нас от гибели»[710].

Другим и наиболее кровавым, свидетельством развала армии стало все более нарастающее противостояние между солдатами и офицерами. Исследованию причин этого явления Деникин посвятил одну из глав своей книги «Старая Армия», в которой он подчеркивал, что «характер взаимоотношений между начальниками и подчиненными имеет особенно серьезное, иногда решающее значение во время войны»[711].

«В отношениях между офицерами и солдатами была трещина…, — вновь и вновь повторял Деникин, — Но когда ей, и только ей, многие склонны приписывать крушение русской армии, такой вывод слишком поспешен и не обоснован…». В частности «Во время мировой войны каждая войсковая часть знала сотни примеров самопожертвования за други своя. Бывало не раз, что из-под неприятельских проволочных заграждений ползком вытаскивали своих раненых — солдат офицера, офицер солдата… Там — в тесной совместной жизни, там — в мокрых и грязных окопах, под свист пуль и вой снарядов, на грани между жизнью и смертью — выковывалось истинное боевое братство… Чтобы с первыми громами революции потонуть в пучинах братоненавистничества и братоубийства»[712].

Для того чтобы эта «трещина» превратилась в «пучину братоубийства», казалось не было критических бытовых причин. Да во время войны секретным приказом Николая Николаевича во время войны были введены телесные наказания солдат[713]. Например, один из солдат писал в марте 1916 г.: письма «просматривает военная цензура и, если найдут 2–3 слова о чем-либо таком, то сейчас же допытываются: кто писал… и 25 розог всыпят, а то ставят под ружье на окопы, чтобы германец стрелял… у нас без боя выбыло за 40 дней из полка 112 человек…»[714]. Но, отмечал Деникин, в немецкой и австро-венгерской армиях отношение к солдату было не лучше, если не хуже[715].

Для роста антагонизма между солдатами и офицерами, казалось не было и видимых социальных причин, поскольку за три с небольшим года мировой войны было произведено в офицеры около 220 тыс. человек, то есть больше, чем за всю предыдущую историю русской армии[716]. При этом «…едва ли не весь кадровый офицерский состав выбыл из строя уже за первый год войны»[717]. В результате свой классовый, сословный состав офицерский корпус, казалось, утратил вовсе. Подавляющее большинство, особенно младших боевых офицеров, было выходцами из простого народа.

До войны (1912 г.) 53,6 % офицеров (в пехоте–44,3) происходили из дворян, 25,7 — из мещан и крестьян, 13,6 — из почетных граждан, 3,6 — из духовенства и 3,5 — из купцов. Среди выпускников военных училищ военного времени и школ прапорщиков доля дворян никогда не достигает 10 %, а доля выходцев из крестьян и мещан постоянно растет… Свыше 60 % выпускников пехотных училищ 1916–1917 гг. происходило из крестьян[718]. Из 1000 прапорщиков в его (Н. Головина) армии (7-й), около 700 происходило из крестьян, 260 из мещан, рабочих и купцов и только 40 из дворян[719].

В то же время, вместе с получением первого офицерского чина, выходец из простого народа автоматически становился еще и дворянином. Что это означало для него? По словам правого историка С. Волкова, «момент, когда человек получал первый офицерский чин, был важнейшим в его жизни: он переступал грань, очерчивавшую высшее в стране сословие, переход в которое коренным образом менял его положение в обществе… это был акт особого значения — гораздо большего, чем поступление на военную службу или получение высших чинов, вплоть до генеральских (ибо в социально-правовом плане между прапорщиком и генерал-фельдмаршалом разницы не было, тогда как между старшим унтер-офицером — фельдфебелем или подпрапорщиком и прапорщиком она была огромной)…»[720].

В результате солдаты, даже по отношению к офицерам вышедшим из их среды, оставались представителями низшего, жестко сегрегируемого, по социальному признаку, сословия[721], в просторечии высших классов называвшегося «чернью». В результате, несмотря на утрату, в массе, своего социального различия по происхождению, армия по факту оставалась сословным институтом, носящим полуфеодальный характер. Не случайно, «несмотря на то, что офицерские кадры за 2 1/2 года сильно обновились…, не было ни одного случая, — отмечает А. Мартынов, — чтобы солдаты перешли на сторону восставших рабочих под руководством своих офицеров, солдатские части делали это неизменно без своего командного состава и против него»[722].

Сословные противоречия углублялись тем, что «в Русской Армии существовало между офицерами и солдатами одно различие, которое, — по словам ген. Н. Головина, — не проявлялось столь резко в армиях других государств. Русский офицер, в силу полученного им образования, являлся по отношению к солдату интеллигентом»»[723]. Это различие за годы войны еще более обострилось, в связи с тем, что «офицерство, — по словам эсера В. Шкловского, — почти равнялось по своему качественному и количественному составу всему тому количеству хоть немного грамотных людей, которое было в России. Все, кого можно было произвести в офицеры, были произведены. Грамотный человек не в офицерских погонах был редкостью»[724]. Огромная разница в образовании, в общественном развитии между солдатами и офицерами, лежала в основе той культурной пропасти, которая разделяла их.

Но все же, несмотря на все эти противоречия, «для меня не представляет сомнений, — утверждал Деникин, — что в ряду многообразных причин, приведших в 1917 г. к полному разрыву между солдатом и офицером, самой серьезной является одна… Наша казарма не восполняла огромный пробел гражданской школы: она не делала ничего или почти ничего для познания солдатом своей Родины и своих сыновних обязанностей в отношении ее; не воспитывала в чувстве здорового патриотизма и даже накануне войны не разъясняла ее смысла. «Прикажут — пойдем» — эта формула бессознательного, безоговорочного повиновения годилась еще, пока власть стояла крепко; когда же власть пошатнулась, то ясного военной массе стимула для самопожертвования не оказалось. И в результате — инстинкт самосохранения заглушил все другие чувства, все моральные побуждения»[725].

Тяготы войны привели к резкому обострению сословных и культурных противоречий разделявших офицеров и солдат: «Настроение солдат, их отношение к войне накануне февраля и в февральские дни, — указывал на этот факт А. Мартынов, — очень резко отличалось от настроения офицеров. Их недовольство шло гораздо дальше: они хотели не устранения помех к успешному ведению войны, а ликвидации самой войны, а заодно и ликвидации всех властей, как военных, так и гражданских, которые заставляли народ воевать. Именно поэтому между солдатской массой и офицерством возник раскол с первых же дней революции»[726].

Демократизация

Политика в условиях настоящей войны неотделима от военного дела… (сегодня) воюет не регулярная армия, а вооруженный народ.

И. Горемыкин[727]

Постфевральская история армии, в воспоминаниях почти всех участников событий, начинается с Приказа № 1 Центрального исполнительного комитета (ЦИК) Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, вышедшего 2 марта 1917 г. тиражом 9 млн. экземпляров![728] С Приказа, имеющего «такую широкую и печальную известность и, давш(его), — по словам Деникина, — первый и главный толчок к развалу армии»[729]. Приказ № 1 требовал «немедленно выбрать комитеты из выборных представителей от нижних чинов… Всякого рода оружие… должно находиться в распоряжении… комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам…»[730]. Солдаты истолковали этот приказ, как разрешение выбирать командиров, хотя в приказе об этом не было ни слова, а наоборот предписывалось соблюдение «строжайшей воинской дисциплины»[731]. Однако появление Приказа № 1, отмечал ген. М. Алексеев, «спровоцировало серьезные беспорядки в окопах»[732].

Керенский объяснял появление «Приказа» тем, что в Петрограде, «проблемы с наведением порядка в войсках сильно осложнялись фактическим отсутствием… офицеров, способных возглавить массу солдат, имевшихся в нашем распоряжении». Десятки тысяч солдат необходимо было, как то организовать именно этой цели и служил Приказ № 1[733]. «Вам, может быть, был бы понятен Приказ № 1, если бы вы знали обстановку, в которой он был издан. Перед нами была неорганизованная толпа, и ее надо было организовать», — подтверждал один из меньшевистских лидеров, член ЦИК И. Церетели[734].

Другое объяснение звучало на заседании правительства, главнокомандующих и ЦИК из уст представителя Совета Скобелева: «В войсках, которые свергли старый режим, командный состав не присоединился к восставшим, и чтобы лишить его значения, мы были вынуждены издать Приказ № 1. У нас была скрытая тревога насчет того, как отнесется к революции фронт. Отдаваемые распоряжения внушали опасения. Сегодня мы убедились, что основания для этого были»[735].

«Приказ № 1 — не ошибка, а необходимость, — подтверждал член Совета и редактор «Новой жизни» И. Гольденберг, — Его редактировал не Соколов; он является единодушным выражением воли Совета. В день, когда мы «сделали революцию», мы поняли, что если не развалить старую армию, она раздавит революцию. Мы должны были выбирать между армией и революцией. Мы не колебались: мы приняли решение в пользу последней и употребили — я смело утверждаю это — надлежащее средство»[736].

Повод тому, по словам А. Керенского, давали «бесконечно ходившие слухи о контрреволюционных заговорах, готовившихся офицерами и высшим армейским командованием, (которые) только подогревали страсти»[737]. «Достаточно было одной дисциплинированной дивизии с фронта, — подтверждал эти опасения А. Бубликов, — чтобы восстание в корне было подавлено. Больше того, его можно было усмирить простым перерывом железнодорожного сообщения с Петербургом: голод через три дня заставил бы Петербург сдаться»[738].

Наибольшую тревогу вызывал тот факт, отмечал лидер эсеров В. Чернов, что «офицеры, которые требовали, что бы солдаты отказались от политики, сами от политики не отказывались напротив, они мечтали о «суровой чистке Петрограда»…, собираясь использовать в качестве тарана именно те части, которые были равнодушны к политике и беспрекословно подчинялись своим командирам»[739]. Уже 1 марта генерал Иванов, которому были даны диктаторские полномочия, начал свое выдвижение в сторону Петрограда. А ведь были еще Алексеев и Корнилов, а в то время, по мнению офицеров близких к Деникину, «один надежный батальон под командой офицера, знающего чего он хочет, мог бы изменить ситуацию»[740].

Непосредственным поводом к изданию Приказа № 1 стало появление 28-го февраля приказа председателя Временного Комитета Государственной Думы М. Родзянко, требовавшего, «чтобы солдаты вернулись в казармы и принесли обратно свое оружие, — приказ, вызвавший сильное волнение среди гарнизона[741]. 1-го марта солдатские представители гарнизона и Совета обратились к военному коменданту Петрограда с предложением разработать совместный приказ регулирующий отношения солдат и офицеров. В ответ плк. Энгельгардт заявил, что Временный комитет Думы считает создание такого приказа преждевременным, член Совета вышел со словами: «тем лучше. Мы напишем его сами»»[742].

Именно в этих условиях была «конституирована солдатская секция (Петроградского) Совета», появился Приказ № 1 и под давлением Совета в условия соглашения с Временным Комитетом был внесен пункт о не разоружении и не выводе из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революции[743].

«Произведенное военными властями расследование не выявило авторов приказа. Тем не менее, через 3 дня, 5 марта, Совет отдал приказ № 2, подтвержденный официальной властью — Временным правительством, который разъяснял, что Приказ № 1 относится только к Петроградскому военному округу. Однако приказ № 2, как и воззвание о незаконности обоих приказов, не получил никакого распространения в войсках и, — по словам Деникина, — ни в малейшей степени не повлиял на ход событий, вызванных к жизни Приказом № 1»[744]. И даже наоборот: 17 марта был обнародован приказ № 10, командующего московским военным округом плк. Грузинова, устанавливавший революционные «порядки» аналогичные Приказу № 1, для московского гарнизона[745].

С Приказа № 1 начались реформы в армии, которые возглавил военный министр Временного правительства А. Гучков, поставивший перед собой две основные задачи:

— во-первых, предотвратить возможность военного контрреволюционного переворота. В этих целях А. Гучков начал свою деятельность: «с увольнения огромного числа командующих генералов… В течение нескольких недель были уволены… до полутораста старших начальников», то есть около половины»[746]. «Среди нашего командного состава было много честных людей, но многие из них были не способны проникнуться новыми формами отношений, — пояснял Гучков, — и в течение короткого времени в командном составе нашей армии было произведено столько перемен, каких не было, кажется, никогда ни в одной армии»[747].

— во-вторых, восстановить боеспособность армии. Добиться этого А. Гучков надеялся путем ее демократизации, или, говоря словами А. Керенского, за счет многочисленных уступок[748]. Выполнение этой задачи было возложено на созданную Гучковым Особую комиссию по реорганизации армии под командованием ген. А. Поливанова, сыгравшую, по словам Деникина, решающую роль: «Ни один будущий историк русской армии не сможет пройти мимо поливановской комиссии, этого рокового учреждения, печать которого лежит решительно на всех мероприятиях, погубивших армию. С невероятным цинизмом, граничившим с изменой Родине, это учреждение, в состав которого входило много генералов и офицеров, назначенных военным министром, шаг за шагом, день за днем проводило тлетворные идеи и разрушало разумные устои военного строя…»[749].

Первым делом был изменен устав внутренней службы — отменялись титулование офицеров, обращение к солдатам на «ты» и целый ряд мелких ограничений для солдат, установленных уставом: воспрещение курить на улицах и в других общественных местах, посещать клубы и собрания, играть в карты и т. д. «Солдатская масса, не вдумавшись нисколько в смысл этих мелких изменений устава, приняла их просто как освобождение от стеснительного регламента службы, быта и чинопочитания. — Свобода — и кончено!.. Но если все эти мелкие изменения устава, толкуемые солдатами распространительно, отражались только в большей или меньшей степени на воинской дисциплине, то разрешение военным лицам во время войны и революции «участвовать в качестве членов в различных союзах и обществах, образуемых с политической целью», представляло уже угрозу самому существованию армии». Но военный совет, состоявший из старших генералов — хранителей опыта и традиции армии, — на своем заседании 10 марта полностью поддержал инициативы Временного правительства[750]. В итоге, вспоминал Деникин, «дисциплинарная власть начальников упразднена была вовсе…, вносилась полная анархия во внутреннюю жизнь войсковых частей и законом дискредитировался начальник…»[751].

Вторым шагом по демократизации армии стало создание Комитетов, которые возникли, как формы революционной организации санкционированные Приказом № 1. Появление Комитетов не вызвало сопротивления, наоборот их приветствовали, как «председатель Государственной Думы Родзянко, так и председатель Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов Чхеидзе и главнокомандующий Западным фронтом генерал Гурко»[752]. Комитеты быстро набирали силу. Скоро в «число задач комитетов вошло «принятие законных мер против злоупотреблений и превышений власти должностных лиц своей части»…, на комитеты возлагалась обязанность входить в отношения с политическими партиями без всякого ограничения, посылать в части депутатов, ораторов и литературу для разъяснения программ перед выборами в Учредительное собрание…»[753].

«Понемногу установилось фактическое право (комитетов) смещения и выбора начальников, ибо положение начальника, которому «выразили недоверие», становилось нестерпимым. Таким путем, например, на Западном фронте, войсками которого я (Деникин) командовал, к июлю ушло до 60 старших начальников — от командира корпуса до полкового командира включительно… в результате и на Юго-Западном фронте, где комитеты пользовались исключительным вниманием главного командования (Брусилов, Гутор), и у меня, на Западном фронте, все они сознались в полном своем бессилии не только двинуть войска вперед, но и остановить их безумное, паническое бегство…»[754].

«Теоретически становилось все яснее, — приходил к выводу комиссар Временного правительства при Ставке верховного главнокомандующего В. Станкевич, — что нужно или уничтожить армию, или уничтожить комитеты. Но практически нельзя было сделать ни того ни другого. Комитеты, — пояснял Деникин, — были ярким выражением неизлечимой социологической болезни армии, признаком ее верного умирания, ее паралича. Но было ли задачей военного министерства ускорить смерть решительной и безнадежной операцией?»[755]

«Следующая мера демократизации армии — введение института комиссаров. Заимствованная из истории французских революционных войн, эта идея поднималась в разное время в различных кругах, имея своим главным обоснованием недоверие к командному составу». Находясь в прямом и исключительном подчинении органам Временного правительства, комиссары лишь согласовывали свои действия с соответствующими военными начальниками… Между тем напор, и довольно сильный, шел с другой стороны. Совещание делегатов фронта в середине апреля обратилось с категорическим требованием к Совету рабочих и солдатских депутатов о введении в армии комиссаров, мотивируя необходимость его тем, что нет далее возможности сохранить порядок и спокойствие… Совещание предложило совершенно нелепый проект одновременного существования в армиях трех комиссаров от: 1) Временного правительства; 2) Совета; 3) армейских комитетов… Никаких законов, определяющих права и обязанности комиссара, издано не было. Начальники, по крайней мере, не знали их вовсе — это одно уже давало большую пищу для всех последующих недоразумений и столкновений»[756].

«Негласной обязанностью комиссаров явилось наблюдение за командным составом и штабами в смысле их политической благонадежности. В этом отношении демократический режим, — по словам Деникина, — пожалуй, превзошел самодержавный… Состав комиссаров, известных мне, определялся таким образом: офицеры военного времени, врачи, адвокаты, публицисты, ссыльные переселенцы, эмигранты, потерявшие связь с русской жизнью, члены боевых организаций и т. п. Ясно, что достаточного знания среды у этих лиц быть не могло… Что касается личных качеств комиссаров, то, за исключением нескольких — типа, близкого к Савинкову, — никто из них не выделялся ни силой, ни особенной энергией. Люди слова, а не дела»[757].

«Итак, — заключал Деникин, — в русской армии вместо одной появились три разнородные, взаимно исключающие друг друга власти: командира, комитета и комиссара. Три призрачные власти. А над ними тяготела, на них духовно давила своей безумной, мрачной тяжестью власть толпы…»[758].

В довершение всего в конце апреля появился знаменитый «Приказ по армии и флоту», получивший собственное имя — «Декларация прав солдата». Она была подготовлена Советом и согласована с комиссией ген. Поливанова. «Эта «декларация прав», — по словам Деникина, — давшая законное признание тем больным явлениям, которые распространились в армии… окончательно подорвала все устои старой армии. Она внесла безудержное политиканство и элементы социальной борьбы в неуравновешенную и вооруженную массу, уже почувствовавшую свою грубую физическую силу…»[759]; «Вся военная иерархия была потрясена до основания, наружно сохраняя атрибуты власти и привычный порядок сношений: директивы, которые не могли сдвинуть армии с места, приказы, которые не исполнялись, судебные приговоры, над которыми смеялись…»[760].

Даже Гучков, протестуя против «Декларации», сложил с себя полномочия военного министра, «не желая разделять ответственность за тот тяжкий грех, который творится в отношении родины»: «в том угаре, который нас охватил, мы зашли за ту роковую черту, за которой начинается не созидание, не сплочение, не укрепление военной мощи, а постепенное ее разрушение»[761]. Гучков мотивировал свою отставку сложившимися условиями «которые изменить я не в силах и которые грозят роковыми последствиями армии и флоту, свободе и самому бытию России…»[762].

«Безысходной грустью и жутью веяло от всех спокойных по форме и волнующих по содержанию речей главнокомандующих, рисовавших крушение русской армии, на объединенном совещании Временного правительства и ЦИК Совета 2–4 мая: Генерал Брусилов: «…Есть еще надежда спасти армию и даже двинуть ее в наступление, если только не будет издана декларация… Но если ее объявят — нет спасения»; Генерал Алексеев: «…Реформы, которые армия еще не успела переварить, расшатали ее, ее порядок и дисциплину. Дисциплина же составляет основу существования армии… Свобода на несознательную массу подействовала одуряюще…»; Генерал Драгомиров: «…Трудно заставить сделать что-либо во имя интересов России. От смены частей, находящихся на фронте, отказываются под самыми разнообразными предлогами: плохая погода, не все вымылись в бане. Был даже случай, что одна часть отказалась идти на фронт под тем предлогом, что два года назад уже стояла на позиции под Пасху…»;

Генерал Щербачев: «Главнейшая причина этого явления — неграмотность массы. Конечно, не вина нашего народа, что он необразован. Это всецело грех старого правительства, смотревшего на вопросы просвещения глазами министерства внутренних дел… Я не буду приводить вам много примеров, я укажу только на одну из лучших дивизий русской армии, заслужившую в прежних войсках название Железной и блестяще поддержавшую свою былую славу в эту войну. Поставленная на активный участок, дивизия эта отказалась начать подготовительные для наступления инженерные работы, мотивируя нежеланием наступать… Причина — исчезла дисциплина, нет доверия к начальникам, слово «Родина» для многих стало пустым звуком… Если вы введете декларацию, то армия рассыплется в песок»[763].

С Черноморского флота (25 апреля) слышался голос адмирала Колчака: «Мы стоим перед распадом и уничтожением нашей вооруженной силы во время мировой войны, когда решается участь и судьба народов оружием и только при его посредстве. Причины такого положения лежат в уничтожении дисциплины и [в] дезорганизации вооруженной силы и последующей возможности управления ею или командования. Если же мы будем продолжать идти по тому пути, на который наша армия и флот вступили, то нас ждет поражение со всеми проистекающими из этого последствиями»[764]. «Главное сказано, и это правда, — подводил итог генерал Алексеев, — Армия на краю гибели. Еще шаг — и она будет ввергнута в бездну, увлечет за собой Россию и ее свободы, и возврата не будет. Виновны все. Вина лежит на всем, что творилось в этом направлении за последние два с половиной месяца»[765].

7 мая Всероссийский съезд офицерских депутатов, военных врачей и чиновников открылся речью Верховного главнокомандующего М. Алексеева: «…Это, к сожалению, тяжелая правда. Россия погибает. Она стоит на краю пропасти. Еще несколько толчков вперед — и она всей тяжестью рухнет в эту пропасть…»[766].

* * * * *

«Фактически участие России в войне надо считать законченным в марте 1917 г., — приходил к выводу ген. А. Зайончковский, а именно с того момента, — когда выяснилось со стороны Временного Правительства и в частности со стороны объединившего в своих руках посты военного, морского министров и большинство функций Верховного Главнокомандующего Гучкова, полное непонимание сути военного дела, соединенное к тому же с большим самомнением и решительностью»[767].

В оправдание своей политики, Гучков заявлял, что он стремился: «удержать армию от полного развала под влиянием того напора, который шел от социалистов, и в частности из их цитадели — Совета рабочих и солдатских депутатов, выиграть время, дать рассосаться болезненному процессу, помочь окрепнуть здоровым элементам»[768]. «Временное Правительство, — пояснял Гучков ген. М. Алексееву 9 марта, — не располагает какой-либо реальной властью и его распоряжения осуществляются лишь в тех размерах, которые допускает Совет Рабочих и Солдатских депутатов… В частности, по военному ведомству ныне представляется возможным отдавать лишь те распоряжения, которые не идут коренным образом вразрез с постановлениями вышеназванного Совета»[769]. Неслучайно именно с этого времени «в примитивно политически мыслящем массовом офицерстве, — по словам ген. Н. Головина, — навсегда закрепилось убеждение, что всякий социалист, крайний или умеренный, должен быть, в конце концов, «предателем отечества»»[770].

Но Советы сами были заложниками разбушевавшейся стихии, той стихии, которая начала массовое дезертирство и избиение офицеров еще до февральской революции, — отвечал на подобные обвинения Керенский, «Достаточно на миг представить себе разгулявшуюся толпу, пока бесформенную расплавленную революционную массу, что бы понять, какую огромную роль сыграли Советы, энергично устанавливая во всей России и Петрограде революционную дисциплину»[771].

Прежние основы дисциплины, которые держались на военной силе и авторитете монархической власти, или, говоря словами Н. Головина на прежнем «политическом обряде», рухнули вместе со свершением в феврале буржуазно-демократической революции. Новую дисциплину необходимо было основывать на новых началах соответствующих новому политическому строю, в основе которых лежат гражданские права. Т. е. было необходимо, прежде всего, превратить «святую серую скотинку» в сознательных граждан. Именно эту цель и преследовал Приказ № 1, который, по словам представителей Совета, по своей сути, сводился к предоставлению солдатам гражданских прав[772].

Солдаты поняли эти права по своему, в упрощенном и утрированном виде, как например, отмену отдачи чести или выборность командиров. Но можно ли было ожидать, какой-либо другой, более сознательной реакции от полуобразованной и веками забитой крестьянско-солдатской массы. В свою очередь проявление первых признаков гражданственности сразу же ставило вопрос о целях войны — ради чего солдаты должны были идти на смерть? И именно на этот ключевой вопрос, никакого определенного ответа, как отмечал британский посол Д. Бьюкенен, ни царское, ни Временное правительства дать не могли: «если русским солдатам скажут, что они должны воевать до тех пор, пока не будут достигнуты цели, указанные в этих (секретных) соглашениях, то они потребуют сепаратного мира»[773][774].

Наступление

Если мы не хотим развала России, то мы должны продолжать борьбу и должны наступать.

Командующий Румынским фронтом

ген. Д. Щербачев, май 1917 г.[775]

«Было бы полным безумием дальше идти тем же путем…, — заявлял в мае 1917 г. уходя в отставку с поста военного министра А. Гучков, — Мы дошли до критической точки, за которой видно не возрождение, а разложение армии»[776]. Должность военного министра вместо Гучкова, по рекомендации командующих выраженной ген. М. Алексеевым, занял А. Керенский.

Впечатление нового военного министра от первого посещения фронта, подтверждало выводы предыдущего: «Армия как будто забыла о существовании противника и целиком обратилась внутрь страны, сосредоточив свое внимание на происходивших событиях… Окопы стояли пустыми… Большинство офицеров пребывало в полной растерянности… миллионы солдат, предельно уставшие от войны, задавались вопросом: «За что мы умираем? Почему мы должны умереть?» Вопрос о смысле самопожертвования парализовал их волю»[777].

Своей первой задачей А. Керенский поставил поднятие боевого духа солдат. Объезжая фронты он без конца выступал на многочисленных митингах, обращаясь к чувствам солдат, взывая к патриотизму, к защите революции и свободы…[778] За свои усилия Керенский получил даже прозвище «главноуговаривающего».

Свою вторую задачу Керенский видел в «постепенной ликвидации «революционных» мер генерала Поливанова»[779]. Новый министр не мог, не вызывая конфронтации с Советами, отменить «Декларации прав солдата», но внес изменения в еще официально не опубликованный документ: «Во время боевых действий на фронте офицеры вправе прибегать к дисциплинарным мерам, включая использование силы, в случаях нарушения субординации…»; вместо статьи Поливанова о праве выбора офицеров армейскими комитетами, «назначение, перевод и смещение офицеров» относилось к юрисдикции высшего командования[780]. Эти изменения вызвали недовольство большинства в Советах, декларацию назвали «новым закрепощением солдата»[781].

Третья задача носила явно неординарный характер, по мнению Деникина, «несомненно, Керенский сделал это от отчаяния»[782]. — Для возрождении боевого духа премьер-министр предложил … начать наступление: «переход русской армии к активным действиям после трех месяцев полного застоя категорически диктовало развитие событий внутри страны…»[783]. «Приходилось выбирать ту или иную альтернативу, — пояснял Керенский, — мириться с неизбежными следствиями фактического роспуска русской армии и капитуляции перед Германией или брать на себя ответственность за начало активных боевых действий… Ни одна армия не может бесконечно бездействовать…», в противном случае она превращается «в никчемную, праздную, буйную озлобленную толпу, способную на любые крайности. Поэтому для предотвращения полного разгула анархии внутри страны, угрожавшей перекинуться и на фронт, у правительства оставался единственный выход»[784].

Деникин в те дни посетил: «худшую часть… Мы подъехали к огромной толпе безоружных людей, стоявших, сидевших, бродивших на поляне за деревней. Одетые в рваное тряпье (одежда была продана и пропита), босые, обросшие, нечесаные, немытые, они, казалось, дошли до последней степени физического огрубения. Одержимые или бесноватые, с помутневшим разумом, с упрямой, лишенной всякой логики и здравого смысла речью, с истерическими криками, изрыгающие хулу и тяжелые, гнусные ругательства. Мы все говорили, нам отвечали — со злобой и тупым упорством. Помню, что во мне мало-помалу возмущенное чувство старого солдата уходило куда-то на задний план, и становилось только бесконечно жаль этих грязных, темных русских людей, которым слишком мало было дано и мало поэтому с них взыщется…»[785].

Попытки разрядить обстановку уступками не только не приводили к успеху, а наоборот лишь ухудшали положение. Примером мог служить приказ военного министра от 5 апреля «об увольнении из внутренних округов солдат старше 40 лет для направления их на сельскохозяйственные работы до 15 мая (фактически же почти никто не вернулся), а постановлением от 10 апреля вовсе увольнялись лица старше 43 лет. Первый приказ вызвал психологическую необходимость под напором солдатского давления распространить его и на армию, которая не примирилась бы со льготами, данными тылу; второй, — отмечал Деникин, — вносил чрезвычайно опасную тенденцию, являясь фактически началом демобилизации армии»[786].

Идею наступления, по словам Керенского, поддержали все политические силы: «не оставалось ни одной политической группировки, ни одной общественной организации (за единственным исключением большевиков), которые не считали бы восстановление боеспособности армии и переход в наступление первым, важнейшим, настоятельным национальным долгом освобожденной России»[787]. «Воинственные призывы прессы звучали все громче и громче. Она пела гимны и трубила: наступление, наступление, наступление! Одного трезвого слова, сказанного против этого единодушного хора, — по словам лидера эсеров В. Чернова, — было достаточно, чтобы заработать репутации большевика, предателя, даже германского агента»[788].

Состояние армии, казалось, позволяло рассчитывать на решительный успех: еще в марте командующие фронтами единодушно констатировали, что: «1) армии желают и могут наступать; 2) наступление вполне возможно, это наша обязанность перед союзниками, перед Россией и перед всем миром…»[789].

Наступление было предусмотрено еще в феврале 1917 г. на Петроградском совещании союзников. На нем Россия обязалась начать наступление в соответствии с общим союзническим планом. И, несмотря на революцию, официальный Лондон и Париж требовали выполнения существующих договоренностей. Мало того «в Россию прибывали делегации социалистов стран-союзников, тесно связанных со своими правительствами и получавших от последних тайное задание уговорить русских предпринять более активные действия на фронте. Особенно сильное впечатление произвела на русских бельгийская делегация… Она тронула сердца многих рассказом о трагической судьбе бельгийского народа и просьбой спасти его, проведя наступление. Вся цензовая Россия стояла за это»[790].

Временное правительство в своей декларации от 9 апреля (27 марта) подтвердило полное соблюдение «обязательств, принятых в отношении наших союзников…», т. е. перейти в наступление[791]. Кадеты, чьи настроения отражали слова их лидера П. Милюкова, ставшего министром иностранных дел, были полны оптимизма: «Мы ожидали взрыва патриотического энтузиазма со стороны освобожденного населения, который придает мужества в свете предстоящих жертв. Я должен признать, что память о Великой французской революции — мысли о Вальми, о Дантоне — воодушевляли нас в этой надежде»[792].

Правда всего десять дней спустя, после создания Временного правительства, Верховный главнокомандующий М. Алексеев уже сообщал военному министру А. Гучкову, что он не в состоянии исполнить обязательство, принятое перед союзниками на совещаниях в Шантильи в ноябре 1916 г. и в Петрограде в феврале 1917 г.: «Мы приняли обязательство не позже как через три недели после начала наступления союзников решительно атаковать противника… Теперь дело сводится к тому, чтобы с меньшей потерей нашего достоинства перед союзниками или отсрочить принятые обязательства, или совсем уклониться от исполнения их…»[793].

16 апреля Алексеев снова писал Гучкову: «С большим удивлением читаю отчеты безответственных людей о «прекрасном» настроении армии. Зачем? Немцев не обманем, а для себя — это роковое самообольщение…». «Боеспособность армии понижена, и рассчитывать на то, что в данное время армия пойдет вперед, очень трудно, — подтверждал на совещании в Ставке ген. Лукомский, — Таким образом, приводить ныне в исполнение намеченные весной активные операции недопустимо… Надо, чтобы правительство все это совершенно определенно и ясно сообщило нашим союзникам…»[794]. И Гучков не решился на подготовку наступления. Вопрос вновь поднялся только с приходом Керенского.

В мае правительство и Совет снова обратились к командованию с вопросом о возможности наступления и услышали почти единодушный ответ: ген. Брусилов: «Наступление или оборона? Успех возможен только при наступлении. При пассивной обороне всегда прорвут фронт»…, ген. Гурко: «если противник перейдет в наступление, то мы рассыпаемся, как карточный домик»[795]. Одним из наиболее активных сторонников наступления выступил ген. Деникин.

Что им двигало? — ответить на этот вопрос попытался ген. Н. Головин: «Если вновь перечитать… обоснования ген. Деникиным наступления Русской Армии, нельзя не убедиться, что в основе всех его рассуждений лежат не стратегические данные, а вера в революционный пафос… В нашем командном составе это сказалось в том, что в своих стратегических расчетах оно ставило себе такие задания, которые выходили из пределов русских возможностей. Так было и в рассматриваемом нами вопросе о переходе нашей армии в наступление»[796].

Против наступления выступил ген. Вирановский, который «будучи сам противником наступления, заявил дивизионным комитетам, что он ни в каком случае не поведет гвардию на убой…»[797]. С военной точки зрения, утверждал ген. Брусилов, «на успех рассчитывать не приходится»[798]. «У наступления нет ни малейшего шанса на успех…, — подтверждал ген. Данилов, — оно вызвано только политическими причинами»[799]. Лидер эсеров В. Чернов фактически обвинил Керенского в провокации, поскольку «военная авантюра» с наступлением неизбежно провалится и приведет к краху армии[800].

«Руководители русской революции…, — писал позже, уже став атаманом, Г. Семенов, — наивно верят в возможность двинуть в наступление армию, которую сами же усиленно разлагают. Разговоры о наступлении и подготовка к нему велись полным темпом, но нельзя было сомневаться в том, что из этого ровно ничего хорошего выйти не может. Солдаты воевать не желали и не существовало силы, которая при существующих условиях, могла бы заставить их идти в бой»[801].

Действительно «целые полки, дивизии, даже корпуса на активных фронтах, и особенно на Северном и Западном, отказывались от производства подготовительных работ, от выдвижения на первую линию. Накануне наступления приходилось назначать крупные военные экспедиции для вооруженного усмирения частей, предательски забывших свой долг»[802]. Кроме этого для наступления «стали формироваться особые отборные части…» В них собирались офицеры и лучшие солдаты из разлагавшихся войсковых частей, что «ускоряло процесс их гниения»[803].

Но дело было не только в настроениях войск, отмечал ген. Н. Головин: несмотря на то, что Русская Армия «вышла из катастрофы в боевом снабжении, все-таки оказывалась в 1917 году, по сравнению с далеко шагнувшей вперед в военной технике германской армией, более отсталой, нежели в 1914 г. Эта техническая отсталость Русской Армии не позволяла не только рассчитывать на сокрушающую победу на Русском фронте, но и вообще на большой и прочный успех, который, по словам ген. Деникина, оздоровил бы настроение армии…»[804].

Несмотря на все сомнения и колебания, вопрос о наступлении был решен. Оно началось 18 июня (1 июля). На отдельных участках «Начало атаки выглядело великолепно: части охотно шли вперед под красными флагами». 2-ой армии «австрияки, как обычно, сдавались целыми полками»[805]. В материальном отношении к началу июньского наступления русская армия была готова лучше, чем когда-либо: «Никогда еще мне (Деникину) не приходилось драться при таком перевесе в числе штыков и материальных средств. Никогда еще обстановка не сулила таких блестящих перспектив. На 19-верстном фронте у меня было 184 батальона против 29 вражеских, 900 орудий против 300 немецких; 138 моих батальонов введены были в бой против перволинейных 17 немецких». Однако в морально-психологическом плане армии не существовало. В результате после трех дней успешного наступления, 11-я армия «обратилась в паническое бегство… и при огромном превосходстве сил и техники уходила безостановочно»[806].

«Летнее 1917 г. наступление русской армии, когда артиллерия буквально смела с лица земли укрепления противника, велось отборными частями. Остальная пехота следовала неохотно, — вспоминал Н. Головин, — причем были случаи, когда полки, подойдя к бывшим позициям противника, возвращались назад под предлогом, что наша артиллерия так разрушила неприятельские окопы, что ночевать негде. Отборные части были почти полностью выбиты. В результате небольшой нажим немцев привел удачное на первых порах русское наступление к повальному паническому отступлению»[807].

Артиллерия смела только укрепления противника, но не его самого. Зная заранее, благодаря шумихе поднятой в прессе, о дате начала наступления, немцы на отдельных участках отвели свои войска с первого рубежа обороны на второй, и русская артиллерия несколько часов бомбила пустые окопы. Дальнейшее наступление на участке 7-й армии было остановлено проволочными заграждениями, не уничтоженными артиллерией, и оказалось беспомощным: «Они не были обучены для преодоления таких препятствий». Потрясенный главный комиссар армии восклицал: «С таким оборудованием атака под сильным огнем немцев не имеет шансов на успех даже в том случае, если боевой дух армии высок как никогда»[808].

По мнению Чернова, полученный результат был предсказуем, поскольку наступление было начато «на авось»[809]. Сам Керенский после возвращения с фронта заявлял: «Я не верю в возможность успеха наступления»[810]. Ген. Корнилов потребовал «немедленного прекращения наступления на всех фронтах для сохранения армии…»[811].

Донесения с фронта гласили: «Дивизии 11-й и частью 7-й армии бежали под давлением в 5 раз слабейшего противника, отказываясь прикрывать свою артиллерию, сдаваясь в плен ротами и полками, оказывая полное неповиновение офицерам. Зарегистрированы случаи самосудов над офицерами и самоубийств офицеров, дошедших до полного отчаяния… Озверелые банды дезертиров грабят в тылу деревни и местечки, избивая жителей и насилуя женщин»[812]. «С фронта бежали тысячами, грабя и насилуя в тылу»[813]. «И все пошло прахом»[814].

«Армия обезумевших темных людей, не ограждаемых властью от систематического разложения и развращения, потерявших чувство человеческого достоинства, бежит. На полях, которые, — восклицал ген. Корнилов, — нельзя даже назвать полями сражения, царит сплошной ужас, позор и срам, которых русская армия не знала с самого начала своего существования»[815].

«Начатое германской армией 5 (19) июля наступление приобрело поистине катастрофический размах…, — сообщали Временному правительству комитеты и комиссары 11-й армии, — Ни доводы, ни убеждения больше не действуют, вызывая только угрозы, порой даже стрельбу. Некоторые части оставили позиции, даже не дожидаясь приближения противника… Бесчисленные колонны дезертиров, с оружием и без, растянулись на сотни верст, нисколько не думая о своевременном наказании. Порой таким образом дезертируют целые части… Уже сегодня главнокомандующий Юго-Западным фронтом (генерал Корнилов) и командующий 11-й армией отдали с одобрения комиссаров и комитетов приказ открывать огонь по войскам, покидающим свои позиции»[816].

«Работа безответственных демагогов уже породила свои кровавые плоды на поле сражений. Вражда и замешательство проникли в ряды армии. А силы армии и ее боеспособность развеялись, как призрак…, — писали 13 июля в статье «Перед лицом неминуемой гибели» Известия Советов, — Армия разобщена и надломлена, недосчитывающие бойцов полки бегут от врага… они бегут прочь, обезумевшие от войны… Войска, которые храбро сражались под кнутом царизма, превратились в толпу жалких трусов сейчас, когда знамя свободы развевается над нами…»[817].

Однако, несмотря на полный провал наступления, Керенский назвал главу своих воспоминаний, посвященных этим событиям, — «Национальная победа». «С поражением русских войск на фронте, — пояснял Керенский, — во всей стране развернулась широчайшее антибольшевистское движение, которое почти полностью смело большевистские комитеты и печатные агентства… Число большевистских представителей в Исполкоме Совета… сократилось почти до нуля. Параллельно с исчезновением большевистского элемента из всего советского аппарата руководители Советов сами начали признавать, что такие Советы уже нельзя считать властным органом, а только переходным механизмом к новому хорошо организованному демократическому государству»[818].

В середине июля «единогласным решением Временного правительства был издан приказ о восстановлении на фронте смертной казни и военных трибуналов. Одновременно правительство восстановило военную цензуру, предоставило МВД право с согласия военного министра закрывать газеты, запрещать собрания, проводить аресты без обычного ордера… принимать все необходимые меры для обеспечения обороны и безопасности страны»[819]. И это было только началом, указывал Керенский, поскольку «мгновенно одним разом восстановить в армии дисциплину» невозможно[820].

«Удар, нанесенный нам неприятелем на юго-западном фронте, можно рассматривать как благодеяние по отношению к России, — подтверждал министр иностранных дел М. Терещенко в разговоре с британским послом, — Несомненно, что неприятель спас Россию… Он сделал то, чего правительство со времени революции желало, но не могло сделать, т.-е. он способствовал тому, что правительство… обуздало крайние партии, укрепило… единение страны»[821].

После провала наступления, подтверждал ген. Н. Головин, «наступило некоторое отрезвление от революционного угара первых месяцев революции… наступление, приведшее к поражению, сыграло своего рода положительную роль, вызвав в солдатских и народных массах проблески инстинкта государственного самосохранения»[822].

Корнилов

Временное правительство под давлением большинства советов действует в полном согласии с планами германского генерального штаба… убивает армию и потрясает страну внутри. Тяжёлое сознание неминуемой гибели страны повелевает мне в эти грозные минуты призвать всех русских людей к спасению умирающей Родины…

Л. Корнилов, 28.08.1917[823]

Реакция Высшего командного состава на провал наступления была прямо противоположна оптимизму Керенского. Она наглядно проявилась на совещании в Ставке 16 июля, созванном для чисто стратегических военных целей, но неожиданно пошедшем в совсем другом направлении. На него указал Деникин, который обвинив Керенского в развале армии, констатировал: «У нас больше нет пехоты. Скажу резче, у нас больше нет армии. Армия развалилась»[824].

«Все несчастья, катастрофы, позор, ужас первых трех лет войны, для них больше не существовали, — отвечал на эти обвинения Керенский, — Первопричину всего этого, в том числе и июльских событий в Петрограде, они склонны были видеть исключительно и единственно в революции и ее влиянии на русского солдата…, здесь в первый раз генерал Деникин обрисовал программу «реванша» — этой «музыки будущего» военной реакции, которая вдохновляла многих и многих сторонников корниловского движения»[825].

На совещании встал вопрос о замене на посту верховного главнокомандующего ген. Брусилова. Керенский отверг предложенные кандидатуры поскольку, по его словам, «назначение (на этот пост) приверженца политики Деникина спровоцирует одновременный мятеж среди всех войск»[826]. При выборе главнокомандующего очевидно сыграл роль и другой фактор, о котором А. Керенскому сообщал управляющий военным министерством Б. Савинков: «Сейчас атмосфера в Ставке отчаянная; они совершенно не выносят вас»[827].

Премьер-министру был нужен «надежный» генерал, его порекомендовал Савинков, предложивший — Л. Корнилова. По мнению В. Чернова, Б. Савинков планировал использовать его в своих целях, «генерал не слишком искушенный в общественных делах», как раз подходил для этого[828]. Керенский остановил свой выбор на Корнилове, очевидно, как на неком противовесе справа, в ответ на усилившееся, после создания коалиционного правительства, влияние левых: еще 2 июля кадеты, оставшись в меньшинстве, при голосовании по автономии Украины, вышли из правительства, однако, по мнению Керенского, это был только предлог, «настоящий повод заключался… в чрезмерной зависимости правительства от Совета»[829].

Корнилов не скрывал своих убеждений, в его ответе на предложение Керенского «звучало презрение к людям, которые «думают, что могут командовать на поле боя, где царят смерть, измена, трусость и эгоизм», «по собственной инициативе заявляю, что отечество гибнет», «либо революционное правительство покончит с этим безобразием, либо история неизбежно выдвинет вперед других людей». У Керенского возникали подозрения относительно намерений Корнилова, но очевидно он надеялся, что генерал, не имеющий поддержки даже в собственной среде, станет послушным орудием и «продвигал его упорно, несмотря на сопротивление высшего командования[830] и враждебность левых групп»[831].

В офицерской среде настроения к этому времени ушли далеко дальше возможности поиска какого-либо компромисса. Усиление влияния левых партий во Временном правительстве и «подготовка Русской Армии к наступлению не могл(и) не отразиться на формировании контрреволюционных сил…, — пояснял Н. Головин, — Это обостряло чувства разочаровании и недовольства офицерского состава Временным правительством и порождало в нем стремление собственными силами бороться против разрушительных сил революции. Это настроение выразилось, прежде всего, в образовании в офицерской среде различных офицерских союзов…»[832].

Именно эти правые петроградские офицерские организации: «Военная лига», «Союз Георгиевских кавалеров», «Союз воинского долга», «Союз чести Родины», «Союз добровольцев народной обороны», «Добровольческая дивизия», «Батальон свободы», «Союз спасения Родины», «Общество 1914 года», «Республиканский центр», «Союз офицеров Армии и Флота» выступили в поддержку Корнилова 13 августа (31 июля). А кроме петроградских существовали еще организации районные, полковые и т. д.[833] Определяя свои цели в августе «правые уже начинали все громче и тверже поднимать голос за военную диктатуру»[834].

Поводом к выступлению Корнилова стало заявление управляющего военным министерством Савинкова о готовящемся выступлении большевиков[835]. Газета «Русское слово» 19 августа сообщала: «По имеющимся у правительства сведениям большевики готовятся к вооруженному выступлению между 1 и 5 сентября. В военном министерстве к предстоящему выступлению относятся весьма серьезно…»[836].

20 августа Керенский, на основании доклада Савинкова, согласился на «объявлении Петрограда и его окрестностей на военном положении и на прибытие в Петроград военного корпуса для реального осуществления этого положения, т. е. для борьбы с большевиками»[837]. 23 августа Савинков прибыл в ставку для личных переговоров с Корниловым, где стороны пришли к заключению, что «если на почве предстоящих событий кроме выступления большевиков выступят и члены Совета, то придется действовать и против них»; при этом действия должны быть «самые решительные и беспощадные»[838].

Советы и профсоюзы откликнулись на подобные сообщения совместным заявлением: «Мы, представители рабочих и солдатских организаций, заявляем: эти слухи распускают провокаторы и враги революции. Они желают вызвать массы солдат и рабочих на улицу и в море крови утопить революцию. Мы заявляем: ни одна политическая партия рабочего класса и демократии не призывает ни к каким выступлениям…». Ответ ЦК большевиков последовал в газете «Рабочий» 26 августа: «Темными личностями распускаются слухи о готовящемся выступлении, и ведется провокационная агитация якобы от имени нашей партии. ЦК, призывает рабочих и солдат не поддаваться на провокационный призыв к выступлению и сохранять полную выдержку и спокойствие»[839].

К выводу о том, что слухи распространяемые Б. Савинковым были откровенной провокацией, приходил и лидер кадетов П. Милюков, который проанализировав все факты, констатировал: «мы приходим к заключению, что подозрения крайне левых кругов были правильны. Агитация на заводах, несомненно входила в число «намеченных задач», исполнить которые должны были офицерские организации»[840].

Эти выводы подтверждал тот факт, что «выступления большевиков» так и не произошло, поскольку, по словам его организатора … атамана Дутова, возглавлявшего Совет Союза казачьих частей, в решающий момент «за мной никто не пошел»[841]. Другой организатор «выступления большевиков» … полковник Винберг, отвечавший за офицерские организации, объяснял причины его провала тем, что суммы потраченные на его организацию «некоторыми крупными участниками злосчастного дела» были попросту присвоены или прокручены[842].

С началом движения казаков ген. Крымова на Петроград намерения Корнилова уже не оставляли сомнений. По мнению Керенского, они сводились к попытке под «предлогом столкновения с большевиками» «захватить правящую власть силой», «цель движения — военная диктатура» (выделено в оригинале)[843]. И 27 августа Керенский объявил Корнилова мятежником. В ответ Корнилов обвинил Временное правительство в том, что оно «действует в полном согласии с планами Германского генерального штаба»[844].

Корниловский мятеж был быстро и бескровно подавлен, армия не пошла за своим главнокомандующим. Корнилова, за исключением Деникина, не поддержали даже свои — представители Высшего командного состава. Доминирующее отношение командующих фронтов к выступлению Корнилова отражала телеграмма, направленная в Ставку главнокомандующим Кавказским фронтом ген. Прежевальским: «Я остаюсь верным Временному правительству и считаю в данное время всякий раскол в армии и принятие ею участия в гражданской войне гибельными для отечества»[845].

На то, что это были не пустые слова, указывал начштаба Главнокомандующего немецкими войсками на Восточном фронте ген. М. Гофман: «В России по-видимому происходит большое свинство. Корнилов и Керенский выступают друг против друга с оружием в руках и борются за диктатуру. Очень жалко, что мы не в состоянии продолжать наше наступление. Немецкое наступление на Петербург привело бы сейчас к полному развалу России»[846].

31 августа командующий восками Московского военного округа А. Верховский телеграфировал атаману войска Донского А. Каледину, намеревавшемуся поддержать Корнилова: «Появление в пределах Московского округа казачьих войск без моего разрешения я буду рассматривать, как восстание против Временного правительства, и немедленно отдам приказ о полном уничтожении всех, идущих на вооруженное восстание. Сил к тому, как вам известно, у меня достаточно…»[847]. В тот же день А. Верховский был назначен управляющим военным министерством, вместо Б. Савинкова.

Несмотря на успешное подавление мятежа, именно «авантюра Корнилова…, — приходил к выводу А. Керенский, — сыграла роковую роль в судьбе России, поскольку глубоко и болезненно ударила по сознанию народных масс. Большевики, которые до 13 августа были бессильны, 7 сентября стали руководителями Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов и завоевали большинство впервые за весь период революции. Этот процесс повсеместно распространялся с быстротою молнии… Никому никогда не удастся поставить под сомнение роковую связь между 27 августа (9 сентября) и 25 октября (7 ноября) 1917 г.»[848].

И в этом с А. Керенским были согласны даже его противники, например, такие как ген. Н. Головин: ««Военная субординация» могла логично обосновываться только, как часть более общего целого — «субординации государственной». В том же случае, если «цепь» субординации, связывавшая солдата с самым верхом Государственной власти, разрывалась в каком-либо звене, нижняя часть этой цепи падала… Выступление ген. Корнилова, обреченное на полную неудачу, ввергало солдатскую массу в окончательную анархию», и одновременно «оно подставляло наше офицерство под новые удары»[849].

Однако решающее значение здесь, несомненно, имела не «субординация», а угроза установления правой военной диктатуры, которая резко толкнула маятник общественных настроений влево и радикализовала их. Корниловский мятеж привел к правительственному кризису, от которого последнее уже не смогло оправиться, а армия стала рассыпаться на глазах. Офицеры потеряли последнее доверие солдат, превратившись поголовно в реакционеров, что нередко заканчивалось их массовым избиением. После корниловского мятежа, приходил к выводу П. Милюков, «два последних месяца были уже только агонией»[850].

Армии уже практически не существовало. Временное правительство откликнулось на ситуацию на фронте своей последней декларацией от 25 сентября. В ней повторялись лозунги приверженности демократии, призывы к миру без «возмещения всяких издержек» и «только сокровенный смысл фразы «защита общесоюзнического дела», предназначенный для успокоения союзных стран, — по словам Деникина, — нарушал несколько общий тон «декларации бессилия», как назвала этот акт печать…»[851].

2 октября тральщики Балтийского флота отказались подчиняться Временному правительству и минировать проходы, что позволило немцам захватить Моонзундский архипелаг (350 км от Петрограда) и взять в плен до 20 тысяч человек… Немцы начали демонстративную подготовку наступления на Петроград, для чего, в частности, высадили десант на материк южнее Гапсаля.

В донесении командующего 12-й армией сообщалось: «Армия представляет из себя огромную, усталую, плохо одетую, с трудом прокармливаемую, озлобленную толпу людей, объединенных жаждой мира и всеобщим разочарованием. Такая характеристика без особой натяжки может быть применена ко всему фронту вообще»[852]. «Осенью на одном из заседаний Петроградского совета прибывший с фронта офицер Дубасов говорил: «Солдаты сейчас не хотят ни свободы, ни земли. Они хотят одного — конца войны. Что бы вы здесь ни говорили, солдаты больше воевать не будут»[853].

«Вообще вопрос о возможно скором мире — самый злободневный вопрос в войсках корпуса, — сообщалось 24 октября в Сводке о настроениях в частях Западного фронта, — Стремление к братанию принимает массовый характер»[854]. Настроения солдат передавал протокол собрания одной из батарей: «Мы даем этот наказ в наш Петроградский революционный парламент с тем, чтобы они там заявили, что, несмотря на нашу крайнюю усталость, за революцию и свободу мы все умрем, но воевать мы больше не будем…», мы требуем «немедленною перемирия на всех фронтах, и это единственный путь к окончанию пожирающей нашу революцию бойни. Если же и Советы окажутся неспособными это сделать, то сделаем это мы, сами солдаты, но войну, уничтожающую нашу революцию, мы кончим, а революцию доведем до конца. Принимая во внимание нашу крайнюю усталость, мы заявляем требования, которые должны выполниться без малейшего промедления»[855].

Воевать русская армия не только больше не хотела, но и не могла по чисто объективным причинам, а именно из-за полного исчерпания ее материальных и продовольственных ресурсов[856]. Еще в середине августа Л. Корнилов, отмечал, что в армии «были — уже не отдельные случаи, а общее явление — голода на фронте»[857].

В начале октября Главный Полевой Интендант бесстрастно констатировал, что на регулярное пополнение продовольственных запасов «многие из которых приближаются к исчерпанию, он рассчитывать не может». На вопрос Н. Головина «что же будет дальше, Главный Полевой Интендант развел руками и сказал «Голодные бунты». Через 10 дней после этого разговора автор (Головин) участвовал в заседании министров Временного правительства. На этом совещании Министр продовольствия г-н. Прокопович категорически заявил, что снабжать продовольствием он может только 6 000 000 человек, между тем как на довольствии в то время находилось 12 000 000 человек…»[858].

Итог подводил 20 октября, на заседании Комиссии по обороне и иностранным делам, военный министр А. Верховский: «Содержать такую огромную армию… государству в настоящее время не по средствам», «объективные данные заставляют прямо и откровенно признать, что воевать мы не можем…»[859].

«Буржуазные элементы и печать призывали к борьбе с немцами. Умирающие исполнительные комитеты также призывали демократию «стойко защищать родную землю». Петроградская дума откликнулась многоречивыми заседаниями, образованием «центрального комитета общественной безопасности» и новых пяти комиссий. Временное правительство постановило эвакуировать Петроград. Но наиболее безотрадную картину распада, — по словам Деникина, — явил собою «Совет Российской республики». После долгого обсуждения вопроса об обороне государства 18 октября на голосование Совета было поставлено… шесть формул, все шесть были отвергнуты — и вопрос снят с обсуждения. «Совет Российской республики» в дни величайшей внешней опасности и накануне большевистского переворота не нашел ни общего языка, ни общего чувства скорби и боли за судьбу Родины. Поистине, и у людей непредубежденных могла явиться волнующая мысль: одно из двух, или «соборный разум» — великое историческое заблуждение, или в дни разгула народной стихии прямым и верным отображением его в демократическом фокусе может быть только «соборное безумие»»[860].

* * * * *

Виновными в развале армии были объявлены большевики, причина этого, по словам Деникина, заключалась в том, что «в стране не было ни одной общественной или социальной группы, ни одной политической партии, которая могла бы, подобно большевикам и к ним примыкающим, так безоговорочно, с такой обнаженной откровенностью призывать армию «воткнуть штыки в землю»»[861].

«Не понимаю я…, — восклицал в ответ видный представитель либеральных деловых кругов А. Бубликов, — чего обвиняют большевиков в том, что они «лишили» Россию армии. Разве большевики писали «Приказ № 1»? Разве они положили прочное основание делу уничтожения русской армии?»[862]. «Когда повторяют на каждом шагу, что причиной развала армии послужили большевики, я протестую. Это неверно. Армию развалили другие, — подтверждал Деникин, — а большевики — лишь поганые черви, которые завелись в гнойниках армейского организма»[863].

У. Черчилль прибегнул к той же аналогии: «С победой в руках она (Россия) рухнула на землю, съеденная заживо… червями». Но «черви, которые пожирали внутренности старого режима и подрывали его силы, были вызваны к жизни, разложением самого режима, — отвечал Д. Ллойд Джордж, — Царизм пал потому, что его мощь, его значение и авторитет оказались насквозь прогнившими»[864].

К Октябрю авторитет Временного правительства и эсеро-меньшевистских Советов оказался не только еще более прогнившим, но и уже демонстрировал все признаки разложения: «Русская (февральская) революция была благом, поскольку она в первые дни свои освободила Россию от кошмара разлагавшейся самодержавной власти…, — писал Н. Бердяев, — (но) мы оставим потомкам нашим размотанное и разоренное наследство. Мы получили Россию от старой власти в ужасном виде, больную и истерзанную, и привели её в ещё худшее состояние. После переворота произошло не выздоровление, а развитие болезни, прогрессирующее ухудшение положения России. Не новая жизнь раскрывается и расцветает, а старая жизнь, окончательно распустившаяся, гниет»[865].

Власть

Боюсь, что теперь Россия пройдет через все стадии революционной лихорадки и ничто не поможет ей, даже если это будет длиться годами — пока новая форма власти, вероятно, деспотическая и непредсказуемая по своему характеру, не возникнет из этого хаоса.

А. Милнер, 15.05.1917[866]

«Революция, с точки зрения государственного строительства, есть разрыв непрерывности (переход «порядок — хаос»). В это время, — пояснял Деникин, — утрачивает силу старый способ легитимации власти». Власть царя, как помазанника Бога, освященная Церковью, прекратилась. Вообще, Февральская революция нанесла сильнейший удар по всем основаниям государственности. Как признал тогда А. Гучков, «мы ведь не только свергли носителей власти, мы свергли и упразднили саму идею власти, разрушили те необходимые устои, на которых строится всякая власть»[867].

А. Керенский воспринимал революцию, как полный крах всей государственной машины: «Разом ликвидировались все государственные и политические институты», произошел полный развал всего «механизма управления», необходимо было «сберечь хотя бы его обломки, без чего все программы, формулировки, резолюции и т. п. можно выкидывать на помойку»[868]. «Нужен центр. Нужен во что бы то ни стало какой-нибудь фокус…, — пояснял В. Шульгин, — Не то все разбредется… Все разлетится… Будет небывалая анархия…»[869].

Временное правительство

Мы вот уже полтора года твердим, что правительство никуда не годно. А что, если «станется по слову нашему»? Если с нами, наконец, согласятся и скажут: «Давайте ваших людей». Разве мы готовы? Разве мы можем назвать, не отделываясь общей формулой, «людей, доверием общества облеченных», конкретных, живых людей?..

В. Шульгин[870]

«Кто-то должен был овладеть движением. И после горячих споров, после проявления некоторой растерянности и нерешительности эту роль приняла на себя Государственная Дума, выделив из своей среды Комитет Государственной Думы…»[871]. Проект его председателя М. Родзянко предусматривал, что «Государственная Дума… явилась бы носительницей верховной власти и органом, перед которым Временное правительство было бы ответственным». Этому решительно воспротивились представители кадетской партии[872]. «Можно ли было признавать это учреждение фактором сложившегося положения? — восклицал лидер кадетов П. Милюков, — Дума была тенью своего прошлого. К тому же срок ее избрания наступал в том же году…»[873].

«Временный комитет (Государственной Думы), — утверждал Милюков, — существовал независимо от санкции председателя (Думы), и также независимо он (комитет), а не председатель наметил состав Временного правительства. Не он, а князь Львов должен был это правительство возглавить, а не «назначить»… «Нас выбрала русская революция!» «Эта простая ссылка на исторический процесс, приведший нас к власти, — по словам Милюкова, — закрыла рот самым радикальным оппонентам. На нее потом и ссылались, как на канонический источник нашей власти»[874].

С Государственной Думой, либеральное Временное правительство поступило еще радикальней, чем царское: просто де факто отстранив ее от власти[875]. Именно этот отказ от преемственности власти, по мнению Керенского, погубил «все шансы на создание единственного и единого центра революционной власти… Временный комитет начал отдавать приказы и распоряжения. Но по какому праву…? Он имел не больше полномочий, чем Совет, который поспешно взялся за то же самое»[876].

Преемственность, отвечал на это Деникин, не имела никакого значения: «когда царская власть пала, в стране до созыва Учредительного собрания не стало вовсе легальной, имевшей какое-либо юридическое обоснование власти. Это совершенно естественно и вытекает из самой природы революции… Оставим, следовательно, в стороне всенародное и демократическое происхождение временной власти. Пусть она будет самозваной, как это имело место в истории всех революций и всех народов. Но самый факт широкого признания Временного правительства давал ему огромное преимущество перед всеми другими силами, оспаривавшими его власть»[877]. Под «широким признанием» скрывалось, прежде всего, признание Временного правительства странами союзников.

Временный комитет Государственной Думы был образован 27 февраля, и уже на следующий день, еще до того как исход революции был предопределен, послы Антанты провели с ним первые консультации. 1 марта «Известия» опубликовали обращение французского и английского послов к председателю Государственной думы М. Родзянко: «Правительства Франции и Англии, — говорилось в документе, — вступают в деловые отношения с Временным исполнительным Комитетом Государственной думы, выразителем истинной воли народа и единственным законным временным правительством России»[878]. Николай II отречется от престола на следующий день.

Российская пресса не без сарказма отмечала, что следует позавидовать невероятному чутью и прозорливости западных дипломатов. Анализируя произошедшие события, «Новое время» 5 марта подчеркивало: «самое удивительное, что произошло в истекшую неделю и чему нет никаких прецедентов в дипломатической истории, — это выступление послов Англии и Франции»[879]. Признание союзников стало, по сути, первым и единственным официальным актом легитимизирующим деятельность Временного правительства.

Состав Временного правительства был далеко неслучаен, его костяк сложился еще 6 апреля 1916 г.: «Именно этот тайный кабинет министров составлял «бюро Прогрессивного блока», который, — по словам В. Шульгина, — после революции с прибавлением Керенского и Чхеидзе, образовал Временное правительство. «Это было расширение блока налево…»[880] Но и «бюро блока» с небольшими изменениями лишь воспроизводило список Комитета обороны П. Рябушинского, опубликованный в августе 1915 г. Уже тогда планировалось правительство, поголовно состоящее из кадетов и октябристов, что поддержали меньшевики и эсеры. «С. р. и с. д., — изумлялся П. Милюков, — намечали чисто «буржуазное министерство»»![881]

Что же являл собой первый состав революционного Временного правительства?

Представление о его характере передавали тревоги, которые возникали у членов Прогрессивного блока при одном только приближении к власти: «При открытии Думы страна будет говорить: вот Хвостов делает, а вы?… Мало сказать, что дурно. Надо сказать, что делать… Мы — восклицал В. Шульгин, — не выработали практических мер… Правительство стало хуже, — подтверждал В. Бобринский, — но что скажем мы? «Я ответа не нахожу, и меня созыв Думы страшит»»[882].

Накануне Февральской революции В. Шульгин попал на совещание, где «были все видные деятели Думы, земцы. Мелькали лица Гучкова, Некрасова, князя Львова, но было множество других, собрание никак не носило узкого характера. Чувствовалось что-то необычайное, что-то таинственное и важное… Но можно было догадываться. Может быть, инициаторы хотели говорить о перевороте сверху, чтобы не было переворота снизу… У меня было смутное ощущение, что грозное близко. А эти попытки отбить это огромное были жалки. Бессилие людей, меня окружавших, и свое собственное в первый раз заглянуло мне в глаза. И был этот взгляд презрителен и страшен… Мы способны были, в крайнем случае, безболезненно пересесть с депутатских скамей в министерские кресла, при условии, чтобы императорский караул охранял нас… Но перед возможным падением власти, перед бездонной пропастью этого обвала у нас кружилась голова и немело сердце»[883].

«Это была попытка не самим захватить власть, а очистить другим путь к власти, — оправдывался позже один из лидеров февральского переворота А. Гучков, — Я всегда относился весьма скептически к возможности создания у нас в России (по крайней мере, в то время) общественного или парламентского кабинета, был не очень высокого мнения…, не скажу — об уме, талантах, а о характере в смысле принятия на себя ответственности, того гражданского мужества, которое должно быть в такой момент. Я этого не встречал. Я скорее встречал это у бюрократических элементов. Я осторожно относился к проведению на верхи элементов общественности; так, некоторые элементы ввести — это еще туда-сюда, но избави Бог образовать чисто общественный кабинет — ничего бы не вышло. У всех этих людей такой хвост обещаний, связей личных, что я опасался (особенно у людей, связанных с партиями). Меня очень подбадривала вот какая мысль. Мне казалось, что чувство презрения и гадливости, то чувство злобы, которое все больше нарастало по адресу верховной власти, все это было бы начисто смыто, разрушено тем, что в качестве носителя верховной власти, — заявлял один из лидеров буржуазно-демократической революции, — появится мальчик, по отношению к которому ничего нельзя сказать дурного»[884]!

Характеризуя первый — кадетский состав Временного правительства, сразу после его создания, британский посол доносил в Лондон: «Положение очень далеко от нормального, и в надвигавшейся борьбе с Советом требовался человек действия, способный воспользоваться первой благоприятной возможностью для подавления этого соперничавшего и незаконно образовавшегося собрания. В правительстве не было ни одного такого человека»[885]. Спустя всего две недели после февральской революции Дж. Бьюкенен приходил к пессимистичным выводам: «я не держусь оптимистических взглядов на ближайшее будущее этой страны. Россия не созрела для чисто демократической формы правления, и в ближайшие несколько лет мы, вероятно, будем свидетелями ряда революций и контрреволюций, как это было около пятисот лет назад в Смутное время»[886].

Практическим следствием этих выводов стал тот факт, что британское правительство, столь горячо приветствовавшее февральскую революцию, уже в первый месяц существования Временного правительства фактически списало его со счетов: оно не только отказалось от подписания с ним финансового соглашения, на основании Меморандума 25 января (7 февраля) 1917 г., но и с 1 апреля вообще прекратило предоставление ему ежемесячных кредитов[887]. Еще до этого, в середине марта А. Нокс предупредил А. Гучкова, «что отправил в свою страну телеграмму, в которой рекомендовал больше не отправлять в Россию военного имущества, до тех пор пока не будет восстановлен порядок в Петрограде»[888].

Французский посол М. Палеолог был доволен, что наконец создалось новое правительство, но так же разочарован его составом: «эти октябристы, кадеты — сторонники конституционной монархии люди, серьезные, честные, благоразумные, бескорыстные». Но ни один из них «не обладает политическим кругозором, ни решительностью, ни бесстрашием и смелостью, которых требует столь ужасное положение». «На одного из них мне указывают, как на человека действия — …Керенского». «Именно в Совете надо искать людей инициативных, энергичных, смелых… заговорщиков, ссыльных, каторжников: Чхеидзе, Церетели, Зиновьева, Аксельрода. Вот настоящие герои начинающейся драмы». Все это записано 4(17) марта, два дня спустя после появления Временного правительства[889].

На следующий день 5 (18) марта М. Палеолог телеграфировал своему премьеру: «Беспорядок в военной промышленности и на транспорте не прекратился и даже усилился. Способно ли новое правительство осуществить необходимые реформы? Я нисколько этому не верю. В военной и гражданской администрации царит уже не беспорядок, а дезорганизация и анархия. В любом случае следует предвидеть ослабление национальных усилий, которые и без того анемичны и беспорядочны. И восстановительный кризис рискует быть продолжительным у расы, в такой малой степени обладающей духом методичности и предусмотрительности… Факторы, призванные играть решающую роль в конечном результате революции (например: крестьянские массы, священники, евреи, инородцы, бедность казны, экономическая разруха и пр.), еще даже не пришли в действие. Поэтому невозможно установить логический и положительный прогноз о будущем России. До сих пор русский народ нападал исключительно на династию и на чиновничью касту. Вопросы экономические, социальные, религиозные не замедлят выйти на поверхность. Это — с точки зрения войны — вопросы страшные, потому что славянское воображение, далекое от конструктивности (как воображение латинское или англосаксонское), в высшей степени анархично и разбросано. Их решение не пройдет без глубоких потрясений…»[890].

Взгляды американцев на первый — либеральный состав Временного правительства передавали слова С. Харпера: «Казалось, что они вели дело хорошо в противовес пресловутым неумелым бюрократам. Естественно, они вносили политический элемент в свою работу. (Но) Впоследствии многие были разочарованы в способности этого класса к практической работе, когда они стали полностью нести ответственность за управление Россией после Февральской революции 1917 г.»[891].

«На первом приеме, устроенном Временным правительством, западные дипломаты имели возможность впервые воочию рассмотреть правительство, пришедшее на смену царским сановникам…». Даже благоволящий к ним М. Палеолог сбивался в рассказе об этой встрече на саркастический тон: «какой у них обессиленный вид…! Задача, которую они взяли на себя, явно превосходит их силы. Как бы они не изнемогли слишком рано! Только один из них, кажется, человек действия: министр юстиции Керенский… Он, по-видимому, самая оригинальная фигура Временного правительства и должен скоро стать его главной пружиной»[892].

Бессилие Временного правительства стало очевидным с первых дней его существования даже его сторонникам. «Всем приходилось прежде всего учиться, — оправдывался один их лидеров февральской революции А. Бубликов, — потому что знали они (члены Временного правительства) в сущности, только одно дело — говорить речи и критиковать чужую работу»[893]. «В конце концов, что мы смогли сделать? — оправдывался В. Шульгин, — Трехсотлетняя власть вдруг обвалилась, и в ту же минуту тридцатитысячная толпа обрушилась на голову тех нескольких человек, которые могли бы что-нибудь скомбинировать. Представьте себе, что человека опускают в густую, густую, липкую мешанину. Она обессиливает каждое его движение, не дает возможности даже плыть, она слишком для этого вязкая… Приблизительно в таком мы были положении, и потому все наши усилия были бесполезны — это были движения человека, погибающего в трясине… По этой трясине, прыгая с кочки на кочку, мог более или менее двигаться — только Керенский…»[894].

«Керенский, — подтверждал британский посол, — был единственным министром, чья личность, пусть и не во всем симпатичная, останавливала на себе внимание. Как оратор он обладал магнетическим влиянием на аудиторию… Владея этим рычагом воздействия на массы, в отсутствии подлинного квалифицированного соперника, Керенский стал единственным человеком, способным, по нашему мнению, удержать Россию в войне»[895]. «Есть только один человек, который может спасти страну. Это Керенский…, — подтверждал А. Нокс, — Без Керенского правительство в Петрограде просто не может существовать»[896].

О впечатлении, которое производили выступления Керенского на солдат, свидетельствовал один из унтер-офицеров: «Мы слушали Керенского раскрыв рты и искренне верили, что действительно интересы революции требуют завершить войну победой. Глава Временного правительства казался нам в те дни каким-то новым революционным царем. Психологическое воздействие его короткой, но энергичной речи было огромно»[897].

Советы

Если бы нашелся безумец, который в настоящее время одним взмахом пера осуществил бы политические свободы России, то завтра же в Петербурге заседал бы Совет рабочих депутатов, который через полгода своего существования вверг бы Россию в геенну огненную.

П. Столыпин, из выступления в Государственной Думе, 1910 г.[898]

За день до создания Временного правительства неожиданно для всех, возникла совершенно новая независимая власть. 27 февраля из стен Таврического дворца вышло воззвание: «Граждане! Заседающие в Государственной Думе представители рабочих, солдат и населения Петрограда объявляют, что первое заседание их представителей состоится сегодня в 7 часов вечера в помещении Государственной Думы. Всем перешедшим на сторону народа войскам немедленно избрать своих представителей по одному из каждой роты. Заводам избрать своих депутатов по одному на каждую тысячу…». Так возникли «Советы рабочих и солдатских депутатов»[899].

Идея «Совета…» была выдвинута еще «Союзом освобождения» после «кровавого воскресенья» 9 января 1905 г., в период действия правительственной комиссией, назначенной для разбора нужд и требований рабочих. Правда вскоре по причине того, что «депутатами овладели революционеры», комиссия была распущена. Часть уцелевших депутатов комиссии образовала Совет. В конце 1905 г. С. Витте, под впечатлением восстания севастопольских матросов, сначала арестовал лидера Совета Хрусталева-Носаря, а потом и весь Совет в составе 267 членов. Руководители Совета ответили вооруженным восстанием в Москве (9–20 декабря), которое было быстро подавлено правительственными войсками[900]. Но именно это восстание, по мнению А. Мартынова, стало «исторически необходимой репетицией для будущего победоносного восстания в феврале 1917 г. Можно с уверенностью сказать, что не будь декабря 1905 г., не было бы и февраля 1917 года»[901].

У крестьян были свои аналоги «Советов» — «Русская деревня с незапамятных времен имела свое самоуправление, называвшееся волостным. Волостной сход составляли все хозяева данной волости. Хозяином почитался каждый, кто владел наделом, то есть участком земли, полученным в 1861 году… Волость как старинная форма самоуправления, хорошо знакомая крестьянам, и была положена в основу крестьянских выборов в Государственную Думу. Волостные сходы выбирали делегатов в уездное избирательное собрание. Это последнее выбирало делегатов в губернское,… где уже выбирались члены Государственной Думы от губернии»[902]. В 1905 г. при земствах появились расширенные, с участием крестьян, экономические «советы»[903]. Высшей формой самостоятельной крестьянской организации стал Всероссийский крестьянский союз, образованный в 1905 г.[904] Организаторы «союза…» были арестованы в 1906 г.

В основе образования этих революционных Союзов лежал глубокий социальный раскол российского общества, на который за год до февральской революции, указывал французский посол М. Палеолог: «Социальный строй России проявляет симптомы грозного расстройства и распада. Один из самых грозных симптомов — это глубокий ров, та пропасть, которая отделяет высшие классы русского общества от масс. Никакой связи между этими двумя группами, их разделяют столетия…»[905].

Именно огромная социальная пропасть, разделявшая российское общество на две непримиримые части, и организационный опыт Первой русской революции, привели в феврале 1917 г. к стихийному и практически мгновенному появлению новой, доселе неведомой, формы государственной власти. Это, пожалуй, уникальный случай в истории человечества, по крайней мере, аналогов не дает ни одна другая революция. «Только природой российского общества, — подтверждал британский историк Дж. Хоскинг, — можно объяснить тот факт, что после падения самодержавия образовался не один наследственный режим, а целых два»[906].

Стихийный характер образования Советов подчеркивал тот факт, что его организаторы даже не подозревали о приближении революции. Например, будущий первый председатель ЦИК Совета, лидер меньшевиков Н. Чхеидзе накануне февральской революции говорил своему соратнику: «В Петербурге… Вы увидите некоторых из наших эсдеков, скажите им, никаких надежд в ближайшее время на какую-нибудь удачную революционную вспышку нет. Я знаю, что полиция пытается инсценировать такие вспышки, вызвать наших людей на улицу для того, чтобы подавить. Скажите там, чтобы остерегались таких провокаций и не допускали»[907].

Стихийность появления Советов привела к тому, отмечал член меньшевистского ЦИК В. Войтинский, что в исполнительном комитете Совета «царила поразительная растерянность. Это было результатом того, что ни у правого, ни у левого крыла комитета, ни у его центров в то время не было ясной, продуманной до конца линии — были лишь осколки программ, разбитых катастрофической быстротой нагрянувших событий». «Отсутствие же ясной политики у руководителей Петроградского Совета зависело не от личных свойств, а от того, что революционная волна подняла их на свой гребень в тот момент, когда сами народные массы еще не осознали своих стремлений, когда ни одна группа населения, и во всяком случае, ни одна группа демократии не могла точно сформулировать свою волю»[908].

Именно на неготовности Советов взять власть, П. Милюков строил свое логическое обоснование прав на власть Временного правительства: «Родзянко, который смешивает всех левых в одну кучу, приписывает им заранее обдуманный план. Такого плана не существовало, и именно поэтому правительство было сильно… ораторы на съезде Советов 30 марта откровенно признавали эту «психологическую» причину своего воздержания от власти. «Нам не было еще на кого опереться. Мы имели перед собой лишь неорганизованную массу», — говорил Стеклов. «Мы не чувствовали в первые дни революции почвы под ногами для захвата власти», — подтверждал Есиповский. Таким образом, «буржуазное» правительство получило отсрочку и не могло не быть признано именно как власть по праву»[909].

Вместе с тем «стихийность движения, — замечал Ленин, — есть признак его глубины в массах, прочности его корней, его неустранимости, это несомненно»[910]. В стихийном характере создания Советов была своя сила и бессилие. Поддержка масс давала силу, «куда двигался Совет, туда двигалась и Россия. Он выражал мнение проснувшихся народных масс»[911], но в то же время сами Советы являлись заложниками этих масс, и, практически бессильные проводить какую-либо самостоятельную политику, были вынужденные идти у них на поводу.

В этот период «революционные партии испытывали такой приток новых членов, — подтверждал лидер эсеров В. Чернов, — что их лидеры смотрели на это с тайным ужасом: что будет, когда старая гвардия растворится в этой политически неопытной сырой массе? Решения такой массы, скорее всего, будут случайными. Партии станут непрочными ассоциациями, реагирующими на настроения уличной толпы как флюгер»[912].

Так и произошло, подтверждал член Исполнительного комитета Петроградского Совета В. Станкевич: ««Совет — это собрание полуграмотных солдат — оказался руководителем потому, что он ничего не требовал, потому что он был только ширмой, услужливо прикрывавшей полное безначалие». Две тысячи тыловых солдат и восемьсот рабочих Петрограда образовали, — пояснял Деникин, — учреждение, претендовавшее на руководство всей политической, военной, экономической и социальной жизнью огромной страны! Газетные отчеты о заседаниях Совета, свидетельствовали об удивительном невежестве и бестолочи, которые царили в них. Становилось невыразимо больно и грустно за такое «представительство» России»»[913].

Но, «несмотря на свои серьезные ошибки и частые глупости, именно Советы, — указывал Керенский, — стали первой примитивной общественно-политической формой, куда можно было направить поток революционной лавы»[914].

«Советы никогда не имели четкого устава; выборы в них всегда были хаотическими и неорганизованными. Менее всего они напоминали орган государственной власти, действующий на основании определенных правил. Однако, — по словам В. Чернова, — в переходный период все это нисколько не мешало Советам быть единственной активной законодательной властью…»[915]. «Совет превратился в гигантский рабоче-солдатский предпарламент… Каждое решение немедленно передавалось в казармы и рабочие кварталы по тысяче каналов. Такой силе, — отмечал Чернов, — не мог противостоять никто»[916].

«Только Совет мог остановить всеобщую забастовку и вновь открыть фабрики. Только он мог восстановить уличное движение. Поскольку Совет контролировал профсоюз печатников, только он мог разрешить издание газет… Сразу же после своего создания Временное правительство было вынуждено обратиться к лидерам Совета, чтобы напечатать свое первое воззвание к народу. Когда воинские части Петрограда стали частью организованной советской демократии, Совет превратился в единственный реальный источник власти. На своей первой сессии Совет решил принять немедленные меры по изъятию всех общественных фондов из-под контроля старого правительства. После этого решения вооруженные солдаты заняли и начали охранять Государственный банк, центральное и местные казначейства, Монетный двор и т. д.»[917] Об авторитете Совета, говорил, например, тот факт, что 3 марта совещание представителей петроградских банков именно у Совета попросило разрешения «немедленно открыть банки»[918].

«Незаконно образованное», по словам британского посла, собрание — Советы показали свою реальную силу уже в первые дни революции: только «благодаря усилиям Исполнительного Комитета (Совета) во вторник, 1 (13) марта, положение в городе обнаружило признаки улучшения…»[919]. И в тот же день 1 марта Совет обратился к Временному комитету с предложением обсудить условия поддержки правительства демократическими организациями, заявив права на некий вид верховной партийной власти[920].

Лидеры февральской революции с первых дней существования Временного правительства отчетливо ощущали эту политическую силу Советов, как и свое бессилие бороться с ней: «без соглашения с демократическими элементами, — указывал на этот факт М. Родзянко, — не было никакой возможности водворить даже подобия порядка и создать популярную власть»[921]. И кадеты были вынуждены включить руководителей Советов в состав Временного правительства, «как представителей левых фракций Думы и очень дорожили их участием», — вспоминал Милюков. Но Чхеидзе, председатель Совета рабочих депутатов, отказался от предложения из-за желания соблюсти «чистоту риз» социалистов в «буржуазной революции»[922].

4 апреля руководители Совета уточнили свою позицию: «Организуясь и сплачивая свои силы вокруг Советов рабочих и солдатских депутатов, быть готовым дать решительный отпор всякой попытке правительства уйти из-под контроля демократии или уклониться от выполнения принятых на себя обязательств»[923]. В ответ В. Шульгин заявил, что представители Совета «ведут подкоп против Комитета Государственной Думы, что этим путем они подрывают единственную власть, которая имеет авторитет в России и может сдержать анархию… Одно из двух: или арестуйте всех нас, посадите в Петропавловку и правьте сами, или уходите и дайте править нам»[924].

Однако лидеры совета категорически отказывались брать власть в свои руки. Формальная причина этого, по словам лидера эсеров В. Чернова, заключалась в том, что в Совете преобладала «классическая» социал-демократическая «точка зрения, согласно которой русская революция являлась буржуазной и должна была положить начало долгому историческому периоду капиталистической индустриализации России»[925]. «Не настал еще момент для осуществления конечных задач пролетариата, классовых задач…, — разъяснял политику своей партии член ИК Совета меньшевик И. Церетели, — Мы поняли, что совершается буржуазная революция… И не имея возможности полностью осуществить светлые идеалы…, не захотели взять на себя ответственность за крушение движения, если бы в отчаянной попытке решились навязать событиям свою волю в данный момент»[926].

«Мы сейчас совершаем не социальную, а буржуазную революцию, — подтверждал другой член ЦИК Совета меньшевик Н. Суханов, — а потому во главе ее должны стоять и делать буржуазное дело ее люди из буржуазии»; иначе социалистам «пришлось бы делать своими социалистическими руками буржуазное дело, это было бы гибелью доверия демократии и социалистических партий к своим вождям»[927]. В состав Временного правительства вошел только А. Керенский, который, «можно сказать, вынудил согласие Совета».

Идеологическое нежелание эсеро-меньшевистских лидеров Совета брать власть в свои руки подкреплялось чисто практическими соображениями: «вся наличная государственная машина, армия чиновничества, цензовые земства и города, работавшие при содействии всех сил демократии, могли быть послушными Милюкову, но не Чхеидзе», пояснял Н. Суханов. Если же Советы попытаются взять власть в свои руки, то это неизбежно приведет к тому, что «вся буржуазия, как одно целое, бросит всю наличную силу на чашу весов царизма и составит с ним единый накрепко спаянный фронт — против революции»[928].

Организовать свою власть, в этих условиях, Советы были не готовы, поскольку они не имели ни надлежащей воли, ни практических идей, ни опыта управления государством. Причина этого заключалась в том, пояснял лидер эсеров В. Чернов, что «долгое «подпольное» существование и отлучение от легальной политической деятельности… (как во) все времена и у всех народов была школой беспредметного теоретизирования и гордой непримиримости»[929], а с другой — «отражало интеллектуальный уровень довоенного социализма, действовавшего во всей Европе как безответственная оппозиция»[930].

Но основная причина нежелания брать власть в свои руки заключалась в том, что реальная власть принадлежала не партиям, а стихии, и «в этом заключался весь трагизм положения правительства Керенского и Совета, — отмечал Деникин, — Толпа не шла за отвлеченными лозунгами. Она оказалась одинаково равнодушной и к родине, и к революции, и к Интернационалу и не собиралась ни за одну из этих ценностей проливать свою кровь и жертвовать своей жизнью…»[931].

Для того, что бы взять власть необходимо было, прежде всего, организовать и повести эту стихию за собой, т. е. взять на себя ответственность власти, но к этому оказалась не готова ни одна политическая сила страны. «Нет, нежелание советской демократии создавать правительство было вызвано не теориями и догмами, — признавал лидер эсеров, — а ощущением «бремени власти»»[932].

Именно страх перед этой народной стихией, по словам видного представителя эсеров С. Мстиславского, привел к тому, что «обманывали и те, и другие. Верховники обоих Советов — Совета Министров и Совета Рабочих — равно лгали, когда говорили «своим» о непримиримости… На деле они не только не старались потопить друг друга, но судорожно цеплялись за соглашение… Люди Временного Комитета и люди Исполкома в подавляющем его большинстве были уже — от первого часа революции — объединены одним, общим, все остальное предрешавшим признаком: страхом перед массой. Как они боялись ее! Глядя на наших «социалистов», когда в эти дни они выступали перед толпами…, я чувствовал до боли, до гадливости их внутреннюю дрожь; чувствовал, какого напряжения стоит им не опустить глаза перед этими, так доверчиво раскрыв, — настежь раскрыв, — душу теснившимися к ним рабочими и солдатами; перед их ясным, верящим, ждущим, «детским» взглядом. И вправду: ставка была страшна. Они были стихийны, эти «дети»…

Когда ощутима стала даже наиболее нечувствительным эта стихийная, воистину стихийная сила, способная вознести, но и способная раздавить одним порывом, одним взмахом, — невольно слова успокоения, вместо вчерашних боевых призывов, стали бормотать побледневшие губы «вождей». Им стало страшно…, в возможность удержать ее (эту массу) они не верили: для этого надо было прежде всего суметь «удержать» государство, а «государства» — думские социалисты наши (не знали и) боялись, пожалуй, не меньше, чем рабочих и солдат… В этих условиях они, естественно, не могли решиться «взять власть»… (и) должны были пойти на… уступки кадетам, октябристам и иным, в которых они видели мастеров государственного дела…

Настроение ее (стихии) Милюков и прочие знали не хуже, чем Исполнительный Комитет, и, в сложившейся обстановке, лидеры социалистов, естественно, казались им единственным под руками спасительным громоотводом. Так или иначе, но для обеих сторон было ясно, что друг без друга им «не жить», что не только твердой, но и вообще никакой своей опоры нет ни у тех, ни у других. А, стало-быть, чтобы удержаться на ногах, им не оставалось ничего иного, как опереться друг на друга: они так и сделали…»[933].

Оба лидера: правительства — кн. Львов и Советов — Чернов определяли сложившуюся ситуацию практически одними словами: «Правительство было «властью без силы», тогда как Совет рабочих депутатов был «силой без власти»»[934]. «Отсюда, — отмечал Деникин, — и лживый пафос бесконечных митинговых речей, и популизм кн. Львова, и Керенского, и Чхеидзе»[935]. Менее чем через два месяца после революции «полное бессилие Временного правительства стало настолько очевидным, что князь Львов с согласия комитета Государственной Думы и кадетской партии обратился к Совету, приглашая его «к непосредственному участию в управлении государством…»»[936].

Двоевластие

Разрыв с Советами кончился бы анархией, хаосом и гражданской войной…

А. Гучков[937]

Сила Советов наглядно проявилась во время апрельского кризиса, — после того, как Корнилов, в ответ на стихийное антиправительственное вооруженное выступление в Петрограде, попытался вызвать войска. Исполнительный комитет Советов предотвратил столкновение, распоряжением «не выходить с оружием в руках без вызова Исполнительного комитета в эти тревожные дни». Правоту этого шага косвенно признал даже Милюков, но Совет, по его мнению, «несомненно, вторгался в права правительства» и 26 апреля Временное правительство «разъяснило», что «власть главнокомандующего остается в полной силе и право распоряжения войсками может быть осуществляемо только им»[938].

Однако тут же первое — кадетское правительство признавало свою полную неспособность справиться с наступающей анархией. Его заявление от 25 апреля звучало уже, по словам Гучкова, как «политическое завещание»[939]: «трудности только множатся и внушают серьезные опасения за будущее… строительство новых социальных устоев, укрепляющих основы нового общественного порядка в стране… далеко отстает от процесса распада, вызванного крушением старого государственного режима…, положение вещей делает управление государством крайне затруднительным и в своем последовательном развитии угрожает привести страну к распаду внутри и поражению на фронте. Перед Россией встает страшный призрак междоусобной войны и анархии…»[940].

«Вся страна когда-то признала: отечество в опасности. Мы сделали еще шаг вперед, — указывал 27 апреля (10 мая) военный министр А. Гучков, — отечество на краю гибели»[941]. В эти дни М. Палеолог сообщал в Париж: «Вы создаете себе иллюзию, что этот славянский народ оправится. Нет! Он с этого момента осужден на разложение… Никакое усилие не может его спасти: он идет к гибели; он следует своему историческому пути, его подстегивает анархия…»[942].

В начале мая кадеты сделали последнюю попытку удержаться у власти, потребовав передачи Временному правительству всей полноты власти, «полного и безусловного доверия к правительству всего революционного народа…, права применения силы и распоряжения армией»[943]. Но требовать доверия бессмысленно, его можно только заслужить. Кадеты же за два месяца нахождения у власти, успели растерять даже тот кредит доверия, который случайно достался им во время февральской революции. Доверие к Совету наоборот возрастало. Эту динамику отмечал в своем донесении, в начале мая, английский посол Бьюкенен: «Львов, Керенский и Терещенко пришли к убеждению, что так как Совет — слишком могущественный фактор, чтобы его уничтожить или с ним не считаться, то единственное средство положить конец двоевластию — это образовать коалицию»[944].

Против коалиции с социалистами выступили Гучков и Милюков. «Я, — писал Милюков, — решительно протестовал… против введения социалистов в состав министерства. Я доказывал, что, признавая свои провалы, правительство дискредитирует само себя, а введение социалистов ослабит авторитет власти…»[945]. «Создать ясную и четкую программу такого правительства невозможно, — пояснял Милюков, — коалиция была компромиссом, парализовавшим правительство изнутри, в то время как прежнее правительство было парализовано давлением снаружи»[946].

Однако П. Милюков остался в меньшинстве и в ответ на создание коалиции вышел из правительства[947]. «Мне хочется ему ответить, — писал в недоумении французский посол М. Палеолог, — когда страна находится на краю бездны, то долг правительства — не в отставку уходить, а с риском для собственной жизни удержать страну от падения в бездну»[948].

Исполнительный комитет Совета так же первоначально выступил против коалиции: 23 голосами против 22 он отклонил это предложение и лишь под давлением Керенского поставившего членов Совета между коалицией и анархией, Исполком 44 голосами против 19 проголосовал за вхождение в правительство[949]. «Большинство Совета защищало коалицию с буржуазией неохотно, — отмечал В. Чернов, — словно неся на себе тяжелый крест»[950].

Стихия встретила создание коалиции забастовкой в Кронштадте[951]. Волнения удалось погасить, но резолюция Кронштадтского совета однозначно указывала: «Мы признаем центральную власть Временного правительства и будем признавать ее до тех пор, пока вместо существующего правительства не возникнет новое, пока Всероссийский центральный совет не найдет возможным взять в свои руки центральную власть»[952].

29 мая собрание одного из гренадерских полков постановило: «Мы не хотим умирать, когда в душу закрадывается сомнение, что снова вовлечены в бойню капиталистами. Нет сил с легкой душой двинуться вперед… Мы умрем все за Совет… Нам не страшна смерть — страшно сгубить свою свободу. Нужна уверенность перед смертью, что умираем за дело народа, а для этого требуется, чтобы вся власть была у народа, вся власть у Совета… Итак, если нужно пожар тушить пожаром, если до скорого достижения мира нужна война, нужно наступление — то, чтобы пойти вперед, необходимо, чтобы Совет взял свою власть в свои руки…»[953]

В июне начался I-й Всероссийский съезд Советов, собравший 1090 делегатов от 305 Советов, которые представляли 20,3 млн. человек (5,1 млн. рабочих, 4,24 млн. крестьян и 8,15 млн. солдат.), т. е. рабочие и солдаты были представлены практически полностью.

Таб. 3. I-й Всероссийский съезд представителей Советов рабочих и солдатских депутатов, 3–24 июня 1917 г.[954]

* от всех депутатов, заявивших о своей партийности.

Произошедшие примерно в то же время отставки Корнилова и Гучкова привели к тому, что «уже 6 июня обе главные партии большинством 543 против 126… одобрили решение Исполнительного комитета принять участие во власти в коалиции с буржуазией. А 8 июня резолюция съезда признала ответственными перед Советами одних «министров-социалистов», при этом еще раз подчеркнув, что «переход всей власти к Советам в переживаемый период русской революции значительно ослабил бы ее силу, преждевременно оттолкнув от нее элементы, еще способные ей служить, и грозил бы крушением революции…»[955].

«Легко можно представить себе то впечатление, которое производили подобные резолюции на буржуазию и ее «заложников» в коалиционном министерстве. И хотя Совет выражал новому правительству свое полное доверие и призывал демократию «оказать ему деятельную поддержку, обеспечивающую ему всю полноту власти», эта «власть», — отмечал Деникин, — была уже окончательно и безнадежно дискредитирована и потеряна»[956]. Несмотря на согласие принять участие в коалиции, Совет опять ускользал от участия во власти, пытаясь оставить за собой лишь роль ее идеологического контролера. Своим отказом от власти «Совет в действительности не прямо разрушал русскую государственность. Он ее, — по словам Деникина, — расшатывал…»[957].

Однако Совет сам был заложником той стихии, которая уже перешагнула через его голову. Это стало очевидно в июне, когда запрещение Советами шествий и собраний, под страхом объявления «врагами революции», продержалось всего несколько дней. «Министры-социалисты стали такими же буржуями и идут против народа… Если даже большевики отменят демонстрацию, то все равно через несколько дней мы выйдем на улицу и разгромим буржуазию… Так, — по словам Милюкова, — формулировались лозунги подонков революции, пытавшихся организовать уличное выступление 10 июня»[958].

18 июня сотни тысяч солдат и рабочих вышли на улицы с красными знаменами и требованиями: «Долой царскую Думу!», «Долой Государственный совет!», «Долой десять министров-капиталистов!», «Вся власть Советам!», «Долой анархию в промышленности и локаутчиков-капиталистов!», «Да здравствует контроль и организация промышленности!», «Пора кончать войну!», «Хлеба, мира, свободы!». «Манифестация 18 июня превратилась в манифестацию недоверия Временному правительству»[959].

Среди организаторов демонстрации «большевики, конечно, были…, — отмечал Милюков, — но только с пропагандистскими целями. О выступлении для себя они еще не могли думать. И настроение (организаторов демонстраций) было не большевистское, а анархистское, направленное против съезда…»[960]. Коренной поворот произошел на Первом Всероссийском съезде Советов, когда Ленин в ответ на заявление меньшевика Церетели о том, что в России нет политической партии, которая была бы готова взять власть, заявил о готовности большевиков в любую минуту взять всю государственную власть в свои руки[961]. С этого момента, по словам «второго большевика после Ленина» Г. Зиновьева[962], влияние большевистской партии «росло не по дням, а по часам», даже опережая развитие событий. Поэтому «мы делали все возможное, чтобы сдержать преждевременное выступление петроградских рабочих»[963].

Июльский кризис

Однако и большевикам этого сделать не удалось, что наглядно продемонстрировали события 3–4 июля, когда озлобленные недавним разгромом анархисты, воспользовавшись правительственным кризисом и выходом из правительства 2 июля трех кадетских министров, подняли восстание в Петрограде. Большевики сначала отказались принимать в нем участие, мало того «городская конференция большевиков решила закончить работу и направить делегатов на все промышленные предприятия Петрограда, чтобы остановить рабочих»[964]. Члены большевистской военной организации в свою очередь пытались отговорить восставших солдат[965]. Но «все усилия военной организации (большевиков), — по словам ее руководителя Н. Подвойского, — оказались тщетными»[966].

«Июльские дни, — подтверждал В. Чернов, — застали большевиков врасплох… Растерянные и неспособные справиться со стихийным движением, большевики устремились вперед сломя голову»[967]. Для того, чтобы не потерять «лица» и сохранить свой авторитет в массах большевики были вынуждены принять самое активное участие в восстании. Для Ленина, замечал в этой связи Чернов, «июльские дни стали нечаянным переходом Рубикона»[968].

Член исполкома Петроградского Совета меньшевик И. Церетели определял существующее положение следующим образом: «Это не только кризис власти — это кризис революции. В ее истории началась новая эра». На своем боевом языке Ленин обозначил ее следующим образом: «4 июля еще возможен был мирный переход власти к Советам… Теперь мирное развитие революции в России уже невозможно, и вопрос историей поставлен так: либо полная победа контрреволюции, либо новая революция»[969].

О вынужденно-стихийном характере большевистского участия в июльском восстании говорило и их вполне прагматичное отношение к власти: еще 22 апреля резолюция большевистского ЦК гласила: «Лозунг «Долой Временное правительство» потому и неверен сейчас, что без прочного… большинства народа на стороне революционного пролетариата такой лозунг есть фраза, либо объективно сводится к попыткам авантюристического характера. Только тогда мы будем за переход власти в руки пролетариев, когда Советы… станут на сторону нашей политики и захотят взять эту власть»[970].

В октябре Ленин опять повторит: «если у революционной партии нет большинства в передовых отрядах революционных классов и в стране, то не может быть и речи о восстании»[971]. Тем не менее, в июне на съезде Советов, повинуясь настроениям стихии, большевики призовут передать всю власть Советам, которые брать эту власть категорически не хотели, а большевики имели на этом съезде менее 10 % голосов.

Основной причиной стихийных выступлений стал прогрессирующий развал власти, который, с одной стороны, вел к нарастанию анархических настроений, а, с другой — к поиску точки опоры, для предотвращения дальнейшего распада. Наглядным примером пробуждения этого инстинкта коллективного самосохранения, стал приход 4 июля на заседание Совета 90 представителей 64 заводов и фабрик Петрограда, потребовавших передачи власти Советам, для установления контроля над промышленностью и борьбы с надвигающимся голодом[972].

«Военные отряды и народные толпы днем и ночью в течение этих трех дней (3–5 июля) шли к Таврическому дворцу, где заседал Совет, и держали его в непрерывной осаде… Церетели хотели арестовать, но не нашли. Чернова застигли на крыльце, и какой-то рослый рабочий исступленно кричал ему, поднося кулак к лицу: «Принимай, сукин сын, власть, коли дают!» Кронштадтские матросы потащили его в автомобиль — в заложники, что Советы возьмут «всю власть», и выручил его только Троцкий»[973]. 4 июля рабочая секция Петроградского Совета приняла резолюцию: «Ввиду кризиса власти рабочая секция считает необходимым настаивать на том, что бы Всероссийский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов взял в свои руки всю власть…»[974].

Подавлению восстания способствовало обнародование в дни мятежа «сведений о связях большевиков с немцами». Первоначально сообщение появилось, — по словам С. Мельгунова, — «в газете, не имеющей никакого общественного авторитета и плохую репутацию — «Живом Слове»»[975]. Обвинения «в измене» активно поддержали кадеты, против выступило большинство социалистических лидеров и организаций. Лидер меньшевиков Мартов высказал «глубокое возмущение против клеветнической кампании», а Дан призвал привлечь «автора разоблачений к суду за клевету», эсер Суханов назвал публикацию «вздорным обвинением»[976]. Против выступил и Крыленко «признанный издавна, как бы общественной совестью»[977].

ВЦИК Советов в свою очередь, по просьбе большевистской фракции, «создал специальную комиссию для расследования»[978]. И прямых доказательств «связи», как отмечал А. Керенский, добыть не удалось. «Решающим для судьбы большевиков» должен был стать арест прибывающего в те дни из Швеции Ганецкого, который по точным данным властей вез неопровержимые улики. Но Ганецкий неожиданно повернул назад и с ним вместе «уехали назад… и уличающие большевиков документы…». И «Мы Временное Правительство, — констатировал Керенский, — потеряли навсегда возможность документально установить измену Ленина…»[979].

Эта ошибка, по словам министра юстиции П. Переверзева и представителей контрразведки была сделана «совершенно сознательно», «в критический для родины и свободы момент», в «интересах государства» «было допущено преждевременное опубликование данных предварительного следствия…, опубликование спасло растерявшееся перед событиями правительство, которое к тому же находилось в состоянии очередного «глубокого политического кризиса»»[980]. Публикация действительно сыграла ту роль, которая ей отводилась, и прежде всего, по словам Керенского, она «произвела сильное впечатление на армию. Колебавшиеся полки немедленно перешли на сторону правительства»[981].

«Весьма заметная перемена в общественном мнении, произошедшая после подавления большевистского мятежа, — отмечал Керенский, — укрепила авторитет правительства»[982]. Начались аресты большевиков, в том числе Троцкого, Каменева, Луначарского. Ленин и Зиновьев успели скрыться. Был запрещен ввоз в армию большевистских газет, разогнаны штабы большевиков… «Но это продолжалось недолго… Керенский, вернувшись в Петроград…, запретил штабу продолжать аресты большевиков, прекратил их обязательное разоружение, заменив его совершенно недействительным добровольным»[983]. Министр юстиции был отправлен в отставку. Мало того, «правительство запретило помещать в печати сведения, порочащие доброе имя товарища Ленина, и прибегло к репрессиям… против чинов судебного ведомства»[984].

Нет Керенский не отрекся от обвинений в адрес большевиков, наоборот в своих воспоминаниях он не оставлял сомнений в своей полной уверенности в связи и в прямом координировании действий большевиков с немцами. Мало того он утверждал, что «вся история России пошла бы иным путем, если бы Терещенко удалось довести до конца… работу изобличения Ленина»[985].

Что же тогда двигало Керенским и Советами в их стремлении всеми силами погасить преследование большевиков? Позиция Керенского и Советов, отвечал Деникин, получила «откровенное объяснение в резолюции ЦИК (8 июля), которая, осуждая попытку анархо-большевистских элементов свергнуть правительство, вместе с тем выражала опасение, что «неизбежные меры, к которым должны были прибегнуть правительство и военные власти, создают почву для демагогической агитации контрреволюционеров, выступающих пока под флагом установления революционного порядка, но могущих проложить дорогу к военной диктатуре»[986].

Действительно, подтверждал Чернов, «предпринять решительные шаги против левых, продолжая поддерживать коалицию с правыми, в тот момент, когда начал свои политические демонстрации генерал Корнилов означало бы навсегда порвать с демократией, и открыто присоединиться к контрреволюции»[987]. Последующие неизбежные «вооруженные столкновения…, — предупреждал член Исполкома Петроградского Совета меньшевик Ф. Дан, — означают не торжество революции, а торжество контрреволюции, которая сметет в недалеком будущем не только большевиков, но и все социалистические партии…»[988].

Именно угроза правого переворота заставила Советы 8 июля обратиться к Керенскому с призывом сгруппироваться вокруг Временного правительства, «спасти страну, и … помириться с буржуазией. Никогда! — восклицал Керенский, — Никогда я не видел, не слышал ничего подобного за все время своего пребывания во Временном правительстве. Россия должна была победить обезумивших генералов…»[989]. Декларация ЦИК Советов от 11 июля гласила: «Мы признаем Временное правительство, как правительство, спасающее революцию. Мы признаем, что это правительство наделено полной и неограниченной властью. Пусть его приказы станут для всех законом. Любой, кто не подчинится какому-либо боевому приказу Временного правительства — предатель. Для трусов и предателей пощады не будет»[990].

Для того чтобы расчистить Керенскому возможность создания нового Временного правительства, после выхода из него министров кадетов и его председателя кн. Львова, 13 июля все министры подали в отставку. Однако при переговорах об организации нового кабинета выяснилось, отмечал Керенский, что ни одна из партий не осмелилась открыто «нести ответственность за судьбы страны», тем не менее, каждая из сторон «конфиденциально» предъявила мне свой ультиматум[991]. В результате 25 июля была образована 2-я коалиция, в которой угроза справа вынудила социалистов принять более активное участие: эсеры и меньшевики получили в правительстве 7 мест из 15-ти, а кадеты–4-ре.

Создание 2-й коалиции вело к усилению влияния левых партий, и у праволиберальных кругов в этой ситуации оставалось единственное средство захватить власть — военный переворот и военная диктатура. Если «первый правительственный кризис и замена цензового правительства коалиционным, заставила все контрреволюционные силы пробудиться», то после второго, отмечал лидер эсеров Чернов, «вокруг кандидата в диктаторы начали группироваться реальные силы, впервые давшие себя знать за все время революции и возникшие, как из-под земли…»[992]. «В либеральных кругах июльские события, — подтверждал ген. Н. Головин, — вызывают контрреволюционные настроения и стремление к военной диктатуре»[993].

За военную диктатуру

Последней попыткой консолидации власти стал созыв Керенским 12–15 августа Московского государственного совещания, по итогам которого он приходил к выводу, что «партии и общественные организации, составляющие левое крыло московского Государственного совещания, представляли собой вместе взятые единственную неоспоримую опору власти»[994].

Право-либеральные круги были разочарованы результатами Московского совещания, они видели перед собой правительство «слабое, безвольное, рабски покорившее Советам»[995]. Но главное, восклицал Деникин, у правительства «программы все нет. Надеялись на Московское государственное совещание, но оно прошло и не внесло никаких перемен в государственную и военную политику»[996]. «Именно в это время, — по словам Керенского, — в кругу банкиров и финансистов возникла идея заговора с целью свергнуть Временное правительство. Эта дата свидетельствует, что они вступали в борьбу не против революционных «эксцессов», не против «слабого» правительства Керенского, а против самой революции и нового порядка вещей в России»[997].

О позиции право-либеральных сил наглядно говорила резолюция, предшествовавшего московскому, совещания представителей несоциалистических общественных групп: «В стране нет власти, ибо органы ее на местах исчезли в первые же дни революции… «В стране нет суда и закона…» Правильный кругооборот хозяйственной жизни нарушен… «В промышленности и земледелии эти стремления приводят к расхищению народного капитала… Этот разгул частных интересов… торжествует в такое время, когда условия войны требуют высшего самоотречения и самопожертвования… Значительная часть населения оторвана от производительного труда и поедает государственные средства. В итоге при обилии денежных знаков исчезают товары, голод и холод грозят городскому населению, замирает промышленность, останавливаются перевозки». «Народности… предъявляют требования, далеко превышающие их действительные нужды, избирая минуты смертельной опасности, грозящие общей родине, чтобы разорвать вековые связи с ней»…, «страна идущая этим путем, роковым образом приближается к собственной гибели…»[998].

«Где причина зла?» Резолюция отвечала: это «подмена великих общенациональных задач революции мечтательными стремлениями партий, принадлежащих к социалистическим…»[999]. Не случайно общий тон выступлений право-либеральных сил на Московском государственном совещании сводился к тому, что «страну от окончательной гибели может спасти только твердая власть», установленная на общенациональной основе, во внутренней «борьбе с изменой и предательством»[1000]. «Совещание, — по словам Милюкова, — наглядно обнаружило…, что страна делится на два лагеря, между которыми не может быть примирения и соглашения…»[1001].

В. Чернов описывал механизм планировавшегося правого переворота следующим образом: «Бонапартизм всегда был демократичнее легитимизма. Он не отвергает революцию, но считает себя ее наследником… Одним из лучших способов совершения «бескровного путча» казалось навязывание Временному правительству беспощадной борьбы с большевиками, в которой не было и намека на уступки революционной демократии, и которая заставила бы восстать даже небольшевистские и антибольшевистские партии входившие в Совет. Логика событий делала борьбу с большевиками борьбой с Советами. Это превратило бы Временное правительство в заложника сил, которые обеспечили ему победу, и волей неволей заставило бы принять их требование об установлении диктатуры»[1002].

Эту «бонапартистскую тактику» и использовал Л. Корнилов, объявляя войну правительству: «Вынужденный выступить открыто, я генерал Корнилов, заявляю, что Временное правительство находится под давлением большевистского большинства Советов…»[1003]. В обоснование своего выступления Корнилов заявлял, «что в конце августа по достоверным сведениям в Петрограде произойдет восстание большевиков»[1004].

«Это явная ложь, — отвечал Керенский, — поскольку перед восстанием Корнилова политическое влияние Советов было меньше, чем в любое другое время революции… (выделено в оригинале). Возбуждение первых месяцев революции спало, а Советы теряли свое исключительное значение в жизни масс. Эта здоровая и нормальная эволюция приветствовалась в прессе наиболее активными членами ЦИК самих Советов»[1005].

Керенский в своих воспоминаниях настойчиво повторял, что «до мятежа Корнилова и во время него не существовало реальной опасности, ни даже симптомов восстания большевиков…, до восстания Корниловского мятежа большевистская угроза встречала отпор со стороны громадной демократической силы…., которая защищала страну и правительство от хаоса крайних левых…, повсюду в то время большевики были в меньшинстве»[1006].

Разговоры о возможности большевистского восстания, вновь и вновь повторял Керенский, были сознательно «спровоцированы организациями правых»[1007]. «Слух» о восстании большевиков, подтверждал лидер эсеров Чернов, противоречил истине и «распространялся сознательно, чтобы оправдать готовившийся переворот»[1008].

«Именно в этот момент, — по словам Керенского, — некоторые лидеры правого крыла вместе с действующими… фронтовыми командирами положили конец этой новой коалиции, союзу трудового народа и буржуазии. Они подписали ему смертный приговор, санкционировав бессмысленную попытку жалкой кучки офицеров и политических авантюристов свергнуть Временное правительство, иначе говоря, полностью снести единственную преграду, способную спасти Россию от анархии»[1009].

Корнилов потребовал официальной передачи ему власти Временным правительством, при этом он обещал Керенскому в своем кабинете должность министра юстиции, а Савинкову военного министра[1010]. Князь Трубецкой предупреждал проправительственные силы: если «они согласятся на сотрудничество и смирятся…, то все пройдет безболезненно; но в случае сопротивления им придется принять на себя ответственность за новые неисчислимые бедствия»[1011]. Посредник в переговорах сторон В. Львов указывал Керенскому на мощь силы, которая стоит за спиной Корнилова и на то, что «озлобление против Советов нарастает…, оно уже прорывается наружу и закончится бойней»[1012].

Однако переговоры оказались бесплодны и закончились тем, что премьер-министр назвал генерала «изменником». Развязка наступила 26 августа, когда В. Львов прибыл в Петроград и «представил ультиматум премьер-министру от имени Корнилова»[1013]. По словам Керенского, «Корнилов был твердо убежден в абсолютном бессилии правительства, он смотрел на правительство…, как на некий рудимент, на который не нужно обращать никакого внимания»[1014].

Силы, на которые ссылался Львов, говорят о масштабах и характере выступления Корнилова. По словам ген. М. Алексеева, «дело Корнилова не было делом группы авантюристов, оно поддерживалось сочувствием и помощью больших кругов среди наших интеллектуалов…, определенные круги нашего общества не только все знали об этом, не только симпатизировали идее, но помогали Корнилову насколько могли»[1015]. «За спиной Корнилова, — подтверждал Керенский, — стояла весьма определенная группа людей…, обладавших большими финансовыми средствами и положением, позволявшим им забирать суммы денег из банков»[1016].

За спиной заговорщиков стояли Всероссийский союз торговли и промышленности, крупнейшие промышленники России: Третьяков, Сироткин, Рябушинский, Вышнеградский, Путилов и т. д.[1017] Финансирование осуществлялось через различные фонды и частных лиц, поскольку, по словам Деникина, представителей банков, торговой и промышленной аристократии боялись «быть скомпрометированными в случае неудачи»[1018]. В заговоре приняли участие и правые организации, «тесно связанные с дворянством и крупными землевладельцами». Правая рука Корнилова Завойко сам был крупным землевладельцем и уездным предводителем дворянства[1019]. Эти силы, по словам Керенского, финансировали целую серию газет, которые начали нападать на Временное правительство: «Живое слово», «Народная газета», «Новая Русь», «Вечернее время» и др.[1020]

Либеральные политические силы выступили вместе с правыми в поддержку военного переворота. Их позицию наглядно передавал министр финансов Временного правительства М. Терещенко: «В течение шести трагических месяцев, прожитых Россией, они (Советы) ничему не научились и ничего не позабыли. Вместо того чтобы стараться спасти Россию, демагоги думали только о своих собственных партийных интересах и о том, чтобы контролировать и чинить препятствия работе правительства…, контрреволюция, хотя и не непременно монархическая, представляет единственную надежду на спасение родины»[1021].

Кульминацией движения стало решение Конференции общественных деятелей, представителей Прогрессивного блока. По ее итогам Родзянко телеграфировал Корнилову: «Конференция общественных деятелей, приветствуя вас, вождь русской армии, заявляет, что они (рабочие) считают все попытки подорвать ваш авторитет в армии и в России преступными и присоединяет свои голоса к голосу офицеров, рыцарей святого Георгия и казаков. В ужасный час тяжких испытаний вся мыслящая Россия взирает на вас с надеждой и верой»[1022].

«Родзянко и другие слишком много говорили о контрреволюции и указывали на то, что военный переворот есть единственное средство, которое может спасти Россию, — подтверждал английский посол Дж. Бьюкенен, — Хотя кадеты говорили более осторожным языком, однако и они решили попытаться свалить правительство, и своей тактикой внушали мысль, что они также работают в пользу контрреволюции»[1023].

Кадеты, по словам Керенского, стали основной объединяющей силой: в июле «вокруг кадетов группировались и объединялись политические силы страны, представлявшие интересы собственников, высшего командования, старой бюрократии, даже аристократии»[1024]. Для того, что бы «подорвать» правительство четыре кадетских министра, по плану заговорщиков, должны были подать в отставку накануне путча[1025]. Уход кадетов, по словам Керенского, «сделал бы дальнейшее поддержание равновесия в стране невозможным» кадетские министры именно так и поступили, но при этом перестраховались и подали в отставку только через день после выступления Корнилова–27 августа.

Один из лидеров кадетской партии Ф. Родичев приветствовал выступление Корнилова словами: «Вы теперь символ нашего единства. На вере в Вас мы сходимся все…»[1026]. Выступление Корнилова поддержал и британский военный кабинет, который информировал Керенского, что «британское правительство, крайне озабоченное возможностью гражданской войны, требует прийти к соглашению с генералом Корниловым — не только в интересах самой России, но и в интересах союзников»[1027].

Что касается армии то, утверждал кн. Трубецкой, «при трезвой оценке положения следует признать, что весь командующий персонал, подавляющее большинство офицеров, и лучшая часть армии на фронте пойдет за генералом Корниловым. В тылу на ее стороне будет стоять все казачество, большинство военных школ, равно как лучшие части войск. К их физической силе нужно добавить превосходство военной организации над слабостью правительственных органов, моральное сочувствие всех несоциалистических элементов населения, постоянно растущее недовольство существующим порядком среди низших классов и среди большинства народных и городских масс, которые одурманены во всех отношениях, и равнодушие, которое повинуется лишь удару хлыста. Бесчисленное множество тех, кто были социалистами в марте, без колебаний немедленно перейдут на их сторону. С другой стороны, последние события на фронте и в тылу, особенно в Казани, продемонстрировали с безошибочной ясностью картину полного банкротства нынешнего порядка вещей и неизбежность катастрофы, если немедленно не разразится кризис»[1028].

27 августа Керенский потребовал у членов своего кабинета заявлений об отставке, оправдывая эту «концентрацию власти» тем, что: ««В борьбе с заговором, во главе которого стоит человек с сильной волей, государство должно противопоставить ему власть, обладающую способностью к быстрым и решительным действиям. Такая власть не может быть коллегиальной, а еще менее коалиционной»… Но, он был сделан не из того теста, из которого лепят диктаторов»[1029], — отмечал Чернов, — «Вокруг Керенского образовался ужасающий вакуум… — он обладал «всей полнотой власти», не зная, что с ней делать»[1030].

Над Временным правительством нависла реальная угроза быть свергнутым в ближайшие дни. Этому способствовал тот факт, свидетельствовал дублер Савинкова Филоненко, что «поведение Петроградских частей было ниже всякой критики». В результате, как отмечал А. Верховский, «во время корниловского мятежа одна кавалерийская дивизия или полк тяжелой артиллерии могли разогнать весь Петроградский гарнизон»[1031]. Те же Петроградские части высланные Керенским навстречу Корнилову заняли нейтральную позицию. Корнилов дошел бы до Петрограда…, если бы не Совет.

Совет остался единственной силой и «действовал, как в лучшие дни революции»[1032]. Кронштадт прислал матросов, началось массовое создание отрядов Красной гвардии, на улицах и заводах строились баррикады, в первые же дни в рабочую милицию вступило 25 000 человек, десятки агитаторов были направлены навстречу частям Корнилова. Вся власть по сути перешла в руки Совета, он начал массовые аресты среди тайных обществ корниловцев. Общее число арестованных превысило 7000 человек. «Организованное Советом Железнодорожное бюро работало с остервенением, мешая продвижению эшелонов с частями Крымова… Батальон ремонта путей бесследно исчез. Крымов отдал приказ продвигаться дальше пешком, но из этого ничего не вышло, так как не удалось решить вопрос с питанием. Солдат буквально забрасывали прокламациями Временного правительства и Советов… Местные гарнизоны — например, в Луге — угрожали расстрелять эшелоны из пушек…»[1033].

«Дикую дивизию должна была встретить большая мусульманская делегация, организованная Советом. Огромное количество прокламаций от мусульманских организаций и Совета было напечатано на основных языках народов Кавказа…». Агитаторы выходили прямо к солдатам и офицеры ничего не могли сделать. Армейские комитеты по всему фронту начали аресты офицеров. На Юго-Восточном фронте был арестован Деникин вместе с начштаба. На Севере ген. Клембовский передал свой пост революционному генералу Бонч-Бруевичу… «Батальон георгиевских кавалеров заявил, что поддерживает Советы и устраивал постоянные стычки с туркестанцами. В собственном полку Корнилову пришлось арестовать восемь офицеров за неподчинение приказу. В ставку перестали подвозить оружие, продукты питания, фураж. Революционный контроль над почтой телеграфом практически изолировал ее от остальной России»[1034]. Командующие Кавказским и румынским фронтами, а так же многие генералы заявили о своей поддержке правительства[1035].

Назначенный новым военным министром, А. Верховский заявил, что пора «покончить с этой насмешкой над здравым смыслом. Корнилов… должен быть немедленно арестован». К Ставке началось массовое выдвижение фронтовых частей выступивших на стороне Советов и правительства. Этому движению Корнилов мог противопоставить только свой полк, 5 батальонов поляков и туркестанские части кавалерии, (русская часть кавалерии, заявила о своей лояльности к Временному правительству)[1036].

Судьба мятежа была решена в течение нескольких дней «уже 29 августа стало очевидно, что вся реальная сила страны — против Корнилова… Корнилов оказался в абсолютной изоляции…, мятеж был окончательно и бескровно подавлен. Корнилова не поддержала ни одна сколько-либо значительная политическая организация, он не мог опираться на силу какого-либо класса»[1037]. ««Реалистическая» политика непримиримого крыла буржуазных интеллектуалов, которые поставили своей целью освободить государство от гнета всей «революционной демократии», не имея при этом в распоряжении никакой реальной силы, может озадачить кого угодно, — замечал в этой связи Керенский, — Поистине, бог лишает разума тех, кого хочет наказать»[1038].

В то же время, отмечал Деникин, «тот факт, что защиту его (Временного правительства) в основном пришлось организовывать Петроградскому Совету, в глазах граждан означало полное банкротство правительства»[1039]. «В первой половине сентября правительства в стране не было, — подтверждал В. Войтинский, — Кабинет, самоупразднившийся 26 августа, в начале конфликта со Ставкой, с тех пор не был восстановлен… При отсутствии власти в центре, на местах шел процесс распада государственной ткани, развивалась анархия»[1040]. Московский городской голова, кадет Н. Астров уже 1 сентября восклицал с трибуны городской Думы, обращаясь к социал-демократам: «Возьмите власть — она валяется на улицах Петрограда»[1041].

Одновременно восстание Корнилова, привело и еще к одному совершено неожиданному эффекту, отмечал Керенский, «возбудив в массах психологию полнейшего недоверия к властям, (оно) воскресило в Советах большевизм и его тенденцию узурпировать функции правительства»[1042]. «Совершенно объективно можно отметить после Корниловского выступления повсеместное развитие большевицких ячеек и постепенный, все больший захват большевиками Советов…», — подтверждал П. Милюков[1043]. Причина этого «воскрешения», по словам С. Мельгунова, заключалась в том, что «большевики были призваны к борьбе с Корниловым во имя защиты революции… Можно даже сказать, что они сыграли в эти дни главенствующую роль…»[1044].

Перелом, который произошел в сознании масс, передавала американская журналистка Б. Битти: «До корниловского мятежа они (матросы) склонялись к тому, чтобы принять методы меньшевиков и проявить лояльность. Дело Корнилова, которое они расценили как атаку на революцию, смыло их лояльность и толкнуло в ряды радикалов»[1045], после корниловского мятежа матросы обезумели «от того, что они сочли атакой на революцию»[1046].

А. Керенский в своих воспоминаниях неоднократно, в разных вариациях повторял: «авантюра Корнилова была прологом к большевистскому перевороту. Если бы не было 9 сентября не было бы и 7 ноября», «я весьма серьезно могу заявить, что большевики должны воздвигнуть на одной из площадей прежней России обелиск Корнилову…»[1047].

Тем не менее, Керенский попытался перехватить инициативу: С целью противодействия Петросовету он образовал 1 сентября новый орган власти — Директорию («Совет пяти»), которая провозгласила Россию республикой и распустила IV Государственную думу. 3 сентября Временное правительство единогласно одобрило меры по: переезду к концу ноября правительства в Москву; введению в Петрограде военного положения; срочного отзыва с фронта в распоряжение правительства надежных войсковых частей, способных «отразить нападение справа, единственное, которое нам угрожало в начале сентября»[1048].

Одновременно правительство было вынуждено пойти, по сути, на официальное признание большевиков, освободив 4 сентября Троцкого, «в те же дни государственная власть широко открывала двери петроградских тюрем и выпускала на волю многих влиятельных большевиков…»[1049]. С другой стороны, страх перед контрреволюцией привел к тому, что после корниловского выступления Временным правительством были арестованы все участники мятежа, составившие позже костяк Белой армии. Через несколько дней была ликвидирована Ставка.

В свою очередь «революционная демократия в лице Петроградского Совета огромным большинством голосов левых эсеров и большевиков (уже) требовала отстранения от власти не только партии народной свободы (кадетов), но и всех цензовых элементов, и передачи ее в руки исключительно «революционного пролетариата и крестьянства»[1050]. По данным Штейнберга, из 165 резолюций разных провинциальных организаций не менее 115 высказались за переход всей власти в руки Советов, причем солдатские комитеты оказывались часто левее рабочих. К этому времени (1–9 сентября) президиум Петроградского Совета незначительным большинством голосов проголосовал против «умеренных» социал-демократов — за большевиков и левых эсеров[1051].

Сентябрьские выборы в московские районные думы показали громадный рост большевизма — вместо прежних 11 % мест большевики получили 51 %. Это возрастание произошло за счет эсеров, процент занимаемых ими мест упал с 58 % до 14 %, и меньшевиков — с 12 до 4 %[1052]. 7 сентября за большевиков проголосовал Московский Совет. Новый председатель Совета Троцкий, сменивший Чхеидзе, считал, что народные массы уже вполне подготовлены к восприятию советской власти, но «после жестокого урока июльских дней стали только более благоразумными, отказались от собственной инициативы и ожидают призыва свыше»[1053]. «Авторитет большевиков, — подтверждал ген. Н. Головин, — возрос до громадной высоты»[1054].

Военный министр А. Верховский видел две возможности избежать перехода власти к большевикам: либо немедленные решительные социальные реформы, либо пойти на соглашение с большевиками. Верховский доложил свою программу 8 сентября на ВЦИК Советов. Он сослался на свою деятельность в Московском военном округе, где вторая программа прошла предварительную проверку. «За это время, — заявил он, — я ни разу не вступил в конфликт с большевиками, которые оказывали мне поддержку даже в тех случаях, когда речь шла о подавлении мятежей»[1055]. Однако договориться с петроградскими большевиками не удалось, после Корниловского мятежа, с одной стороны они почувствовали свою силу, а с другой, — больше не доверяли ни Временному правительству, ни Советам. И для этого были веские основания, о чем говорил провал первой возможности, предложенной Верховским:

Первая возможность предполагала создание правительства популярного в массах, не боящегося провести социальные реформы сверху, Верховский обещал быстро выполнить эту программу, если Временное правительство даст необходимые полномочия. «Эту программу…», указывает Чернов, «диктовало само развитие событий, но она была отвергнута из-за нерешительности умеренных партий Совета». Большинство правительства ответило Верховскому решительным вето. Верховский с грустью отмечал в дневнике, что Керенский и его группа «в данный момент не думают о требованиях ситуации… Массы сворачивают налево, а интеллигенция направо. Керенский стоит на месте, и под ним образуется пропасть»[1056].

Агония

Меньшевики и эсеры, так же как двумя месяцами раньше кадеты и октябристы, стремительно теряли свое влияние в массах. Перед ними вплотную встала дилемма: новая «коалиция или советская власть». Попыткой 3-й коалиции стал созыв 14–19 сентября Демократического совещания, на котором уже социалистические партии призывали буржуазию к сотрудничеству. 21 сентября передовая статья газеты «Дело народа», официального органа эсеров, предупреждала: «Если буржуазия не захочет работать с демократией до Учредительного собрания…, тогда… большевики будут обязаны формировать кабинет…»[1057].

Создалось «парадоксальное положение, — замечал Милюков, — буржуазная республика защищалась теперь «одними социалистами умеренных течений», утратив в то же время «последнюю поддержку буржуазии», которая окончательно отказалась от буржуазной демократии и реформистских идей[1058]. Неслучайно попытка Демократического совещания организовать новую коалицию полностью провалилась: против было подано 813 голосов, за — всего 180. «Пресса напутствовала безвременно угасшее Демократическое совещание однообразной эпитафией: «В потоке слов погибла еще одна русская иллюзия»[1059].

Вместе с тем Демократическое совещание окончательно определило расстановку сил в стране: «На совещании присутствовали два разросшихся крайних фланга, в то время как центр исчез. Президиум обсудил ситуацию и пришел к единогласному решению, что среди организованной демократии не выкристаллизовывалось единства воли»… Демократия трудящихся не могла нанести себе более убийственного удара. Она не только расписалась в своем банкротстве, но и косвенным образом признала, что в данных условиях единственным выходом из положения является диктатура. В тот день, — по словам Чернова, — победителем оказалась самая малочисленная фракция — большевики»[1060].

К подобным выводам приходил и британский посол, который в своем донесении в Лондон сообщал: «Первоначальная мысль его (Дем. совещания) инициаторов заключалась в том, чтобы дать демократии возможность выступить объединенным фронтом против несоциалистических партий, но единственным результатом его было расщепление демократии на бесчисленное множество мелких групп и подрыв авторитета ее признанных вождей. Одни только большевики, составляющие компактное меньшинство, имеют определенную политическую программу. Они более активны и лучше организованы, чем какая бы то ни было иная группа… Если правительство не будет достаточно сильно, чтобы раздавить большевиков силой, рискуя раздавить вместе с ними и Совет, то единственной возможностью будет большевистское правительство»[1061].

Наглядно ситуацию в стране 20 сентября передавала статья «Разложение» в «Русских Ведомостях»: «По всей России разлилась широкая волна беспорядков…: запад и восток, центр и окраины попеременно или одновременно становятся ареной погромов и разного рода беспорядков… Стихийность и бессмысленность погромов ярче всего бросаются в глаза… Толпа в худшем смысле этого слова все более выходит на улицу и начинает чувствовать себя господином положения, не признавая над собой никакой власти. Иногда эта толпа, глубоко невежественная, не признающая ничего, кроме грубых личных интересов, — взбунтовавшиеся рабы. Демократия все больше приближается к полному распаду, из которого она уже не в состоянии будет выбраться собственными силами»[1062].

27 сентября министр внутренних дел Никитин, на совещании правительства, доложил, что по сообщениям с мест, анархия, как в городах, так и в сельской местности продолжает расти. Он так же отметил стихийный характер движения, особенно опасный в деревнях. Аграрные беспорядки, по его словам, принимали в большинстве случаев характер бессмысленного буйства…[1063]

Однако Министерство внутренних дел, по словам эсера Вознесенского, занимавшего пост московского градоначальника, с «мертвым равнодушием» относилось к надвигающейся катастрофе: После окончания Дем. Совещания «московские гости» были приглашены на завтрак министром в роскошные палаты, где сохранялся в полной неприкосновенности административный аппарат старого времени — камердинеры в ливрее, лакеи в белых перчатках и т. д. «За стаканом вина, налитым в хрустальные бокалы из хрустальных графинов, выяснилось положение. Товарищи министра перебрасывались веселыми, шуточными замечаниями по поводу текущего момента. Когда же мы задали самому министру вопрос о положении дел, он сходил в кабинет и вернулся с полуулыбкой, держа в протянутой руке пачку телеграмм. Это были донесения отовсюду… От них веяло ужасом. Отовсюду лаконически сообщалось о восстаниях, погромах, пожарах… «Что же вы намерены делать?» — спросил я и почувствовал, что мой вопрос звучит смешно и наивно. «Ничего! Что же мы можем сделать?» — услышал я спокойный ответ. И еще несколькими фразами перебросились мы на эту же тему: «Ничего нельзя сделать»»[1064].

«Я выехал снова… на фронт, — описывал свои ощущения того времени комиссар Временного правительства В. Войтинский, — унося с собою из Петрограда гнетущее, тяжелое чувство бессилия и безнадежности. Начиналась агония Февральской революции»[1065].

«Нет сомнения, конец сентября принес нам величайший перелом в истории русской… революции…, — констатировал 29 сентября Ленин в статье «Кризис назрел», — Мы стоим в преддверии всемирной пролетарской революции. И так как мы, русские большевики, одни только из всех пролетарских интернационалистов всех стран, пользуемся сравнительно громадной свободой, имеем открытую партию, десятка два газет, имеем на своей стороне столичные Советы рабочих и солдатских депутатов, имеем на своей стороне большинство народных масс в революционное время, то к нам поистине можно и должно применить слова: кому много дано, с того много и спросится. В России переломный момент революции несомненен»[1066].

В этой обстановке всплыла идея Предпарламента[1067], принятая подавляющим большинством голосов, но и она умерла своей смертью, не успев даже толком появиться на свет. Правительство сразу «дало понять совершенно ясно, что оно отнюдь не считает себя в какой-либо мере ответственным перед учреждением, которое было задумано как чисто совещательный орган»[1068]. К новоявленному Совету Республики, по словам Мельгунова, «с презрительной небрежностью относились даже его собственные творцы — «ублюдочное» учреждение, возникшее из неудачного Демократического Совещания. Так охарактеризовал его Дан… Сплочения не произошло, и в результате получился какой-то «коалиционный недоносок»»[1069]. Чернов называл его «Мертворожденным детищем»[1070].

«Рожденный в таких условиях «Совет Российской Республики» не мог пользоваться авторитетом, — подтверждал Н. Головин, — Таковым по-прежнему продолжали пользоваться Советы солд., рабочих и крестьянских депутатов, причем авторитет этих революционных организаций возрос теперь до небывалой высоты. Народные и солдатские массы шли теперь за этими Советами уже без оглядки и беспрекословно»[1071].

7 октября большевики вышли из Предпарламента. В Петрограде создалось следующее положение: «на одной стороне Совет, на другой стороне — раздираемый спорами, сплетенный из взаимоисключающих друг друга элементов, бессильный и беспомощный предпарламент; вокруг Смольного — наэлектризованная толпа и гарнизон, вокруг Мариинского дворца — пустота всеобщего равнодушия и недоверия»[1072]. При этом отмечал весьма далекий от симпатии к большевикам, непосредственный участник событий С. Ан-ский, «не говоря уже о весьма существенной разнице в политическом содержании, в большевистских «нападках» не было ничего подобного тому остервенелому вою, которым особенно отличались эсеро-меньшевистские газеты…»[1073].

Непосредственным поводом, подтолкнувшим большевиков к выступлению, послужило обсуждение в Совете Республики и Предпарламенте 7–13 октября возможности переезда правительства в Москву. «Русская буржуазия и Керенский с К^0», приходил к выводу Ленин, решили «сдать Питер немцам для того, чтобы нанести удар в спину революции» — идет «явное подготовление второй корниловщины»[1074]. С. Мельгунов категорически отрицает, подобные намерения правых.

Между тем британский генконсул в Москве Б. Локкарт докладывал в Лондон, что прихода немецких частей больше всего ждут в России, оппозиционные по отношению к большевикам силы[1075]. «Большинство русских из высшего общества больше не скрывали свою готовность к приходу немцев в Петроград…», — подтверждала американская журналистка Б. Битти: «если придут немцы, мы сможем сохранить наши титулы и наши поместья…», «это наша единственная надежда. Большевики отберут все», говорили они[1076].

Пример подобных настроений давал М. Родзянко, который в те дни прямо заявлял в газете «Утро России»: «Петроград находится в опасности… Я думаю, бог с ним, с Петроградом… Опасаются, что в Питере погибнут центральные учреждения (т. е. Советы и т. д.)… Очень рад, если все эти учреждения погибнут, потому что, кроме зла, России они ничего не принесли… Со взятием Петрограда флот все равно погибнет». Но жалеть об этом не приходится: «Там есть суда совершенно развращенные»… Родзянко совершенно точно объяснял, зачем именно это нужно. «После сдачи Риги, — говорил он, — там водворился такой порядок, какого никогда не видали. Расстреляли десять человек главарей, вернули городовых, город в полной безопасности…»[1077].

«Удирающие внутрь страны без оглядки петроградские аристократы, богатеи и буржуи оставляют большую часть своего имущества в Петрограде под страховку и платят за это страховым обществам страховую премию по 60 р., с 1000 р., но такая высокая премия определена только до момента занятия столицы неприятелем, а с того времени премия понижается до 40 р., с 1000 р. Кто же, выходит, самый страшный для нас враг?»[1078], — недоумевал в те дни либеральный московский обыватель, «Правительство собирается покинуть Петроград и перебраться в Москву. Вот в чем я согласен с большевиками: бегут из Петрограда, значит — хотят сдать его без сопротивления немцам»[1079].

Настроения, царившие в право-либеральных кругах, несколько месяцев спустя продемонстрирует «сам Милюков, прославленный российской общественности вождь, сверхчеловек народного доверия»[1080], который сначала обвинял в предательстве Столыпина, назвав его политику «антинациональной и антипатриотической»[1081]; затем царское правительство, обвинив его в «предательстве и измене»; затем Советы, опиравшиеся на «германские деньги»[1082]; потом Керенского, «продавшегося немцам» и наконец «немецких агентов» большевиков. В начале 1918 г. «пламенный патриот», лидер российских либералов П. Милюков вступит в непосредственный контакт с командованием германских войск и будет упрашивать их занять Москву и Петербург[1083].

О том, как воспринимала эту «угрозу» либеральная интеллигенция, писал ее видный представитель И. Бунин: «В газетах — о начавшемся наступлении немцев. Все говорят: «Ах, если бы!»… Вчера были у Б. Собралось порядочно народу — и все в один голос: немцы, слава Богу, продвигаются, взяли Смоленск и Бологое… Слухи о каких-то польских легионах, которые тоже будто бы идут спасать нас…»[1084]. Зимой 18-го года, продолжал Бунин, те же сотни тысяч «возложили все свои упования на спасение… именно через немцев. Вся Москва бредила их приходом»[1085]. Весь «пламенный патриотизм» российской либеральной общественности испарился сразу же, как только она потеряла свое привилегированное положение.

Большевики

Необходимость немедленного выступления вызывала у большевиков, по словам С. Мельгунова, «неразбериху и сумятицу»[1086]. Сообщения партийных лидеров свидетельствовали: если ничего не делать, то «стихийная волна перескочит через нас», но при этом на широкую поддержку рабочих и солдат большевики рассчитывать не могут. «Общее впечатление, что на улицу никто не рвется…», — докладывал Володарский от Совета; «Настроение таково, — подтверждал Шмидт от профессиональных союзов, — что активных выступлений ожидать не приходится»; «Выступление не является популярным, — сообщал Шляпников от Союза металлистов, — слухи об этом вызвали даже панику»; и т. д. Даже Калинин, соглашавшийся с тем, что большевики, как бы уперлись в восстание, все же предлагал последнее отложить на год[1087].

Твердость сохранял лишь Ленин: «Все доводы, которые здесь приводились — только отсрочка». «Гарантии победы нет», но «если у нас нет сил, то их позже больше не станет; если мы теперь не удержим власть, то потом будет еще хуже…, у нас потом не будет сил и для обороны»[1088].

«Получив большинство в обоих столичных Советах рабочих и солдатских депутатов, большевики могут и должны взять государственную власть в свои руки, — убеждал своих соратников Ленин, — Могут, ибо, предлагая тотчас демократический мир, отдавая тотчас землю крестьянам, восстанавливая демократические учреждения и свободы, помятые и разбитые Керенским, большевики составят такое правительство, какого никто не свергнет. Большинство народа за нас. Это доказал длинный и трудный путь от 6 мая до 31 августа и до 12 сентября: большинство в столичных Советах есть плод развития народа в нашу сторону. Колебания эсеров и меньшевиков, усиление интернационалистов среди них доказывают то же самое… Демократическое совещание обманывает крестьянство, не давая ему ни мира, ни земли… А отдаче Питера при армии с Керенским и К° во главе мы помешать не в силах… Ждать «формального» большинства у большевиков наивно: ни одна революция этого не ждет… История не простит нам, если мы не возьмем власти теперь. Нет аппарата? Аппарат есть: Советы и демократические организации…»[1089].

Слухи о подготовке большевистского восстания распространились по всему Петрограду. Однако Временное правительство, несмотря на них, бездействовало. «Просто не верится, — писала «Русская Воля», — что в то время как бунтари так открыто бросают преступный вызов, власть ходит вокруг да около, собирает сведения и ждет, приведут ли большевики свои угрозы в исполнение или не приведут»[1090].

Британский посол в те дни убеждал Керенского принять жесткие меры: «большевизм является источником всех зол, от которых страдает Россия, и если бы он только вырвал его с корнем, то он вошел бы в историю не только в качестве вождя революции, но и в качестве спасителя своей страны»[1091]. И 21 октября министр вн. дел Никитин разослал губернским комиссарам «энергичную циркулярную телеграмму с директивой о применении вооруженной силы для подавления беспорядков на местах»[1092].

23 октября Керенский потребовал от Главкома Северного фронта ген. В. Черемисова: прислать надежные войска в Петроград на случай беспорядков. «Они там совершенно рехнулись…, — отвечал Черемисов, — Откуда возьму я им «надежные войска»?» «Организация и отправка отряда под лозунгом защиты Временного правительства невозможна, — подтверждал правительственный комиссар фронта В. Войтинский, — За этим лозунгом никто не пойдет…»[1093].

Ответ В. Черемисова вызывал немало подозрений в его адрес, в предоктябрьские дни против Черемисова в своей газете вел ожесточенную кампанию Бурцев, обвиняя его в слишком «дружественном» отношении к большевикам. Однако, по мнению С. Мельгунова, «о таком сочувствии не приходится и говорить — в последующих неоднократных переговорах с представителями фронтовых организаций главнокомандующий Северным фронтом в октябрьские дни… всегда подчеркивал безнадежность позиции большевиков…»[1094].

Черемисов определял свою позицию следующим образом: «Я всегда решительно стоял за невмешательство армии в политику, так как это может кончиться гибелью для государства. Придут немцы, сметут все партии и водворят свои порядки»[1095]. Гражданская война на фронте грозила окончательным развалом армии. А что тогда? «Тогда, — отвечал Черемисов…, — немцы сметут Россию с карты Европы»[1096].

В Октябре на защиту Временного правительства не встало даже офицерство. По словам правого историка С. Волкова: «после всего того, что офицерство претерпело по вине Временного правительства, после августовских событий офицерство в массе своей не могло, да и не хотело защищать его»[1097]. Поясняя позицию офицерского корпуса, ген. Н. Головин указывал, что «во-первых, офицерство само было обезглавлено. Вожди, за которыми оно пошло бы с самоотвержением, были или арестованы или удалены. Лица, подставленные им на замену, не только не пользовались уважением, но часто даже презирались. Во-вторых, офицеры, распыленные в толще армии, были бессильны что-либо сделать после неудачи корниловского выступления: солдатская масса видела в офицерстве своего врага»[1098].

Настроения правых, отражало беспокойство Керенского, который «подозревал организованный заговор правых — руками большевиков низвергнуть ненавистное Временное правительство…», и, по мнению Мельгунова, не напрасно[1099]. Например, плк. Муравьев, в то время возглавлявший комитет по формированию добровольческих частей, вспоминал: «Когда в кулуарах Предпарламента велись разговоры о грозящем восстании большевиков…, то правые (тор. промышл., к.-д. и особенно казаки), совершенно не стесняясь, признавались, что желают, чтобы большевики выступили возможно скорее…, в открытом бою большевики немедленно же будут наголову разбиты…»[1100].

««Левые» и «правые» в большинстве, — пояснял Мельгунов, — приблизительно одинаково в то время оценивали шансы большевиков при выступлении — эта авантюра для правительства сама по себе не страшна. Опасен не Ленин, а вожди «ошалевшей черни», как писал Белорусов в «Русских Ведомостях»»[1101]. «Правые несомненно, мечтали (и не скрывали этого) о «сильной» власти в корниловском духе, но добиться этой власти они думали не тем, что свергнут Вр. правительство руками большевиков, — пояснял Ф. Дан, — а тем, что «спасут» его силой военщины и уже затем, как победители мятежа, продиктуют ему свою волю и преобразуют в «своем духе»»[1102].

В Москве, подтверждал министр продовольствия С. Прокопович, правые тогда говорили открыто: «Лишь бы большевики свергли власть Временного правительства, а там уж справиться с ними будет легко». «В стане правых и левых, — прибавлял он, — я видел в эти дни чуть ли не открытое ликование по поводу молодцеватости большевиков»[1103]. «Без Керенского, — утверждал в те дни лидер кадетов П. Милюков, — можно будет легче и скорее справиться с большевиками»[1104]. Подождем, объяснял Муравьев логику правых, «пока большевики повесят все Временное правительство, а мы с вами (будущим атаманом Семеновым) потом будем вешать большевиков»[1105].

В итоге, «к моменту, когда большевистские части начали наступать в районах… Временное правительство, — по словам С. Мельгунова, — в сущности говоря, осталось почти без защитников»[1106]. «Режим, — вспоминал об этом дне один из лидеров правых кадетов А. Изгоев, — погибал при всеобщем к нему отвращении. Ясно, что никто и пальцем не шевельнет на его защиту»[1107]. «В этот решительный момент правительство оказалось столь же бессильно, как и в июльские дни, — подтверждал Войтинский, — на его стороне в Петрограде не было никого и ничего»[1108].

В критический момент в Зимнем дворце будет находиться всего около 1000 человек из окрестных школ прапорщиков, 50–60 случайных офицеров и женский батальон в 200 человек[1109]. Но и эти силы в основной массе скоро исчезли[1110]. Сам Керенский, бывший в то время во дворце, подтверждал: «подходы к Зимнему Дворцу… остались без охраны»[1111]. «Керенский, — по словам Н. Головина, — оказался морально столь же изолированным, как и Император Николай перед началом революции»[1112].

Члены Временного правительства сами не знали, какой приказ отдать: «Защищаться до последнего человека, до последней капли крови? Во имя чего? Если власть не защищали те, кто ее организовывал, нужна ли она?» «Мы не могли отдать приказ биться до последнего человека, потому что, может быть, мы уже защищали только самих себя». Но «мы не могли отдать и другой приказ — сдаться, потому что не знали, наступил ли такой момент, когда сдача неизбежна»… «Какой же военный приказ могли мы отдать? Никакого». Таким образом, «мы предоставляли свободному решению наших защитников связать свою судьбу с нашей судьбой»[1113].

Настроения царящие в правительстве передавали слова министра иностранных дел Терещенко, сказанные 24 октября американскому послу Д. Фрэнсису: «Я ожидаю большевистское выступление сегодня ночью… Я думаю, что мы сможем его подавить…, но я надеюсь, что оно произойдет независимо от того, подавим мы его или нет. Я устал от неуверенности и напряжения»[1114].

* * * * *

Что представляла собой Россия накануне Октябрьской революции?

«Народ интересовался реальными ценностями, проявлял глубокое безразличие к вопросам государственного устройства и, видя ежечасное ухудшение своего правового и хозяйственного положения, роптал и глухо волновался. Народ хотел хлеба и мира. И не мог поверить, что хлеб и мир немедленно не может дать ему никто — ни Корнилов, ни Керенский, ни Церетели, ни Ленин. Между тем распад всей государственной жизни с каждым днем становился все более угрожающим…, — вспоминал Деникин, — Окончательно самоопределялись окраины. Туркестан пребывал в состоянии постоянной дикой анархии. В Гельсингфорсе открывался явочным порядком финляндский сейм… Украинская Центральная рада приступила к организации суверенного учредительного собрания…, формировала «вольное казачество» (не то опричнину, не то просто разбойные банды), угрожавшее окончательно затопить Юго-Западный край. В стране творилось нечто невообразимое…»[1115]

«Вот заголовки сегодняшних (25 октября) газет: «Анархия», «На погромах», «Бой в Казани», «Захват фабрик и заводов», «Бесчинства солдат», «Уничтожение лесов», «Продовольственные беспорядки», «Следствие над следствием», «Голод», «Разгром имения Тяньшанского», «Захват мельниц», «Грабежи», «Ультиматум городских служащих», Убийство генерала Зебарова», «Осквернение мощей», «Карательный отряд в Калуге», «Самовольный захват участка», «Забастовка», «Самосуды», «Убийство князя Сангушко и разгром его замка», «Самочинные обыски», «Разгромы экономий» и т. д. и т. п. Так вот каждый день. Впрочем с той разницей, что вчера ужасов было меньше, чем сегодня, а завтра их будет больше, чем сегодня»[1116].

Министр продовольствия С. Прокопович в те дни поведал Совету российской республики, «что не только в городах, но и над армией висит зловещий призрак голода, ибо между местами закупок хлеба и фронтом все пространство объято анархией и нет сил преодолеть его. На всех железных дорогах, на всех водных путях идут разбои и грабежи. Так, в караванах с хлебом, шедших по Мариинской системе в Петроград, по пути разграблено крестьянами при сочувствии или непротивлении военной стражи сто тысяч пудов из двухсот. Статистика военного министерства: за одну неделю только в тыловых войсках и только как исключительные события: 24 погрома, 24 «самочинных выступления» и 16 «усмирений вооруженной силой»[1117].

«На местах в провинции было еще хуже, — вспоминал плк. Р. Раупах, — Там общественный элемент растаял совершенно. На всей территории огромного государства царили анархия и самый дикий разгул темных сил. Армия обратилась в банды вооруженных людей, грабивших собственное население, неприятель вторгался по всему фронту, окраины отпали»[1118]. «Создавшаяся в России в ноябрьские дни 1917 года социально-психологическая обстановка была иная, чем в мартовские дни того же года, — подтверждал ген. Н. Головин, — Революционный процесс захватил уже самую толщу народных масс. Вся страна представляет собою клокочущую лаву. Повсюду разлилась широкая волна беспорядков и погромов. При этом бросалась в глаза стихийность и бессмысленность этих погромов»[1119].

Особенно страшно, по словам Деникина, страдала прифронтовая полоса. Начальник Кавказской туземной дивизии в таких черных красках рисовал положение Подольской губернии, где стояли на охране его части: «Теперь нет сил дольше бороться с народом, у которого нет ни совести, ни стыда. Проходящие воинские части сметают все, уничтожают посевы, скот, птицу, разбивают казенные склады спирта, напиваются, поджигают дома, громят не только помещичьи, но и крестьянские имения. В каждом селе развито винокурение, с которым нет возможности бороться из-за массы дезертиров. Самая плодородная страна — Подолия — погибает. Скоро останется голая земля»[1120].

* * * * *

Временное правительство никто не свергал, оно пало само. Октябрьская революция лишь констатировала свершившийся факт де-юре. Легализация новой власти прошла в два этапа: «После «тихого» восстания столичного гарнизона к середине октября, с того момента как батальоны по приказу Военно-революционного комитета отказались выступить из города и не вышли (См. Справку). Мы, — вспоминал Троцкий, — имели в столице победоносное восстание, чуть-чуть еще прикрытое сверху остатками буржуазно-демократической государственности. Восстание 25 октября имело только дополнительный характер. Именно поэтому оно прошло так безболезненно»[1121].

Справка: 20 октября Временное правительство приказало 150-тысячному гарнизону Петрограда выступить на фронт и закрыть брешь, образовавшуюся в результате массовых братаний на Северо-Западном фронте. Гарнизон по приказу Военно-революционного комитета (ВРК) отказался. Войска, вызванные Керенским для усмирения бунта Петроградского гарнизона, отказались выполнять приказ. 21 октября общее собрание всех полковых комитетов Петроградского гарнизона приняло резолюцию, в которой приветствовало образование ВРК и потребовало передачи власти Советам.

22 октября ВРК разослал в войска обращение с призывом исполнять приказания штаба лишь с предварительного распоряжения Военно-революционного комитета. Временное правительство ответило 23 октября ультиматум: отменить ВРК свое распоряжение. 24 октября было объявлено о закрытии большевистских газет и привлечении к суду членов ВРК, большевиков и авторов статей, призывавших к вооруженному восстанию[1122].

Действительно, отмечал начальник охранного отделения Петрограда К. Глобачев: «Октябрьский переворот произошел легче и безболезненней, чем Февральский. Один день, и дело было, в сущности, кончено…, на первых порах новый режим принес значительное облегчение, которое заключалось в том, что новая власть своими решительными действиями против грабителей поставила в более сносные условия жизнь и имущество обывателя. Но, должен оговориться, это было только на первых порах, пока еще не разгорелась сильная борьба нового правительства с саботажем буржуазии, вызванным Партией социалистов-революционеров и кадетов…»[1123].

Большинство обывателей столицы революции даже не заметило. Суета была только вокруг Зимнего и Мариинского дворцов. При захвате правительственных учреждений никакого сопротивления не оказывалось. Эти первые «военные операции», по выражению члена Совета Н. Суханова, походили скорее на «смену караула»[1124]. Ген. Полковников доносил начштаба Верховного главнокомандующего ген. Н. Духонину: «положение в Петрограде угрожающее. Уличных выступлений, беспорядков нет, но идет планомерный, мирный захват учреждений, вокзалов, аресты. Никакие приказы не выполняются. Юнкера сдают караулы без сопротивления, казаки, несмотря на ряд приказаний, до сих пор из своих казарм не выступили…»[1125].

«В данном случае прав Троцкий…, — подтверждал С. Мельгунов — никаких расстрелов не было и «по настроению обеих сторон в тот период быть не могло»[1126]. «Это… подтвердила позднее и специальная комиссия избранная Городской Думой…, Газеты отметили лишь отдельные случайные самосуды»[1127]. По словам Мельгунова, «обыватель, заснувший при Временном правительстве проснувшийся при советской власти, недоумевал»[1128].

«Полная тишина царила в городе в этот и на следующий день, — подтверждала непосредственная свидетельница событий Б. Битти, — Тишина сопровождалась таким порядком, которого страна не знала с первых дней после Мартовской революции… Каждому солдату было сказано, что честь революции в его руках… Бойцов предостерегали от совершения насилия и призвали предотвращать мародерство в любой форме, где бы то ни было обнаружено. На домах расклеили объявления с предупреждением против беспорядков, а на каждом углу стояли патрули…»[1129].

Отсутствие во время Октябрьской революции массового движения в поддержку большевиков, приводило Керенского к выводу о чисто субъективном характере революции: «Октябрь волею людей, а не силою стихии стал неминуем»[1130]. Мельгунов был более категоричен: народ не пошел за большевиками, следовательно «о стихийности выступления не приходится и говорить»[1131]. Действительно народ шел не за большевиками, он шел — против Временного правительства.

«Большевизм победил не своей силой, а бессилием России, — приходил к выводу религиозный философ Г. Федотов, — Октябрь был не торжеством восстания, а пределом разложения русской государственности»[1132]. «Только крайнее отчаяние страны может заставить ее видеть свое спасение в Троцких и Лениных, не от радости она их приняла, — подтверждал видный представитель либеральной деловой среды А. Бубликов, — а по отсутствию всяких других путей спасения»[1133].

* * * * *

Один из лидеров февральского переворота видный промышленник А. Коновалов в декабре 1916 г. приходил к выводу, что не революционеры, а сама царская власть виновна в своем крахе: «Десятилетия самой интенсивной революционной пропаганды не могли сделать того, что сделала беспрерывная министерская «чехарда». Власть сама расшатала последние свои устои…»[1134]. Исходом агонии царской власти стала победа февралистов.

«Но бессилие старой власти… перешло по наследству и к новой власти», — признавал П. Милюков, — «Стихийный ход русской революции вел ее от переворота к перевороту, причем каждый новый переворот ослаблял революционную власть… становившуюся все более и более номинальной и фиктивной…». Последовательная смена кабинетов отражала «прогрессирующий распад власти», исходом агонии которой стала победа большевиков[1135].

Таб. 4. Хронология власти в 1917 г.[1136]

«Три состава Временного правительства, сменявшие друг друга в период между 2 марта и 25 октября 1917 года, показали, — подтверждал французский историк Н. Верт, — полную его неспособность решить проблемы, доставшиеся в наследство от старого режима: экономический кризис, продолжение войны, рабочий и земельный вопросы… Неудача корниловского переворота 25–30 августа 1917 года вызвала окончательный кризис Временного правительства, переставшего контролировать все традиционные рычаги власти»[1137].

За 9-ть месяцев 1917 г. в России были перепробованы все варианты власти от царской, до буржуазной, коалиционной и социалистической, и ни одна из них не смогла больше двух месяцев удержаться у руля страны. Попытка установления правой военной диктатуры провалилась не успев начаться. С сентября власть еще билась в судорогах различных совещаний, предпарламента, громких речах и заявлениях, но это была уже только Агония. К концу Октября власти в стране не было…

«Верховная государственная власть лежала низвергнутой, — подводил итог «белый» ген. Н. Головин, — нужно было только, чтобы какие-нибудь руки подобрали ее. Руки большевиков и сделали это. Поэтому большевики абсолютно правы, утверждая, что в ноябре они Правительственную власть не низвергали, а только подобрали уже брошенную»[1138]. «Власть падала из слабых рук Временного правительства и во всей стране, — подтверждал «белый» ген. Деникин, — не оказалось, кроме большевиков, ни одной действенной организации, которая могла бы предъявить свои права на тяжкое наследие во всеоружии реальной силы»[1139].

Учредительное собрание

Бывают времена, когда нельзя нарушать правила и принципы, но бывают и другие времена, когда опасно соблюдать их.

С. Киндлебергер[1140]

У демократической общественности оставалась последняя надежда — Учредительное собрание. «Лучшие русские люди почти сто лет жили идеей Учредительного Собрания, — политического органа, который дал бы всей демократии русской возможность свободно выразить свою волю. В борьбе за эту идею погибли в тюрьмах, в ссылке и каторге, на виселицах и под пулями солдат тысячи интеллигентов, десятки тысяч рабочих и крестьян»[1141]. Со свержением монархии, по общему мнению, только Учредительное собрание могло стать единственным органом легитимизации власти: «После 3 марта (отречение царя) и до Учредительного собрания всякая верховная власть носила признаки самозванства…»[1142].

Неслучайно своей конечной целью Временное правительство провозглашало доведение страны до Учредительного собрания. Собрание должно было дать ответы на фундаментальные вопросы политического и социального устройства страны, одним махом разрешить все самые острые и жгучие — земельные, национальные и прочие проблемы поднятые революцией[1143]. Идея Учредительного собрания превратилась в некий политический фетиш и рассматривалась всеми политическими силами, как конечная цель революции. Временное правительство назначило выборы в Учредительное собрание на 17 сентября, но из-за организационных трудностей 22 августа перенесло их на 12 ноября.

После Октябрьской революции надежда на Учредительное собрание не погасла, поскольку, как отмечал С. Мельгунов, в том, что победа большевиков «временная — пока почти никто еще не сомневался». Примером тому могло служить воззвание, исходившее от «Земского собора»: «Окровавленная родина стоит на краю гибели, и, если есть слабая надежда спасти Россию и великий народ от иноземного ига, и окончательного внутреннего распада, — это надежда на Учредительное Собрание»[1144]. «Даже после реакционного государственного переворота 7 ноября, — подтверждал эти надежды Керенский, — большевики имели возможность погасить разгоравшееся в России пламя гражданской войны, предотвратить гибель и развал страны»[1145].

И большевики, взяв власть, провели выборы точно в назначенный срок — через семнадцать дней после переворота. Избирательные права получили все граждане, включая женщин, начиная с 20 лет, военнослужащие с 18 лет. Исключение составили монархисты, чьи партии были ликвидированы ещё в марте 1917 г. Впервые в России выборы проводились на бесцензовой основе, на чем настаивали почти все без исключения не только левые, но и правые партии.

Всероссийскую Комиссию по выборам в Учредительное собрание возглавили видные кадеты: председатель Н. Анвинов и товарищ В. Набоков. Их официальный ответ на запрос большевистского правительства гласил: «Всероссийская Комиссия постановила безусловно игнорировать Совет народных комиссаров, не признавать его законной властью и ни в какие отношения с ним не вступать», — и, по словам Набокова, — в течение ближайших 2–3 недель Комиссия могла работать беспрепятственно»[1146]. Она будет арестована только 23 ноября, через 11 дней после выборов.

Неслучайно ведущий английский исследователь Советской России Э. Карр, изучив ход дела, приходил к выводу, что «выборы… были проведены без какого-либо вмешательства»[1147]. Об этом же свидетельствовала и публикация Лениным 12 декабря «Тезисов об Учредительном Собрании», в которых он доказывал, что «Созыв Учредительного собрания…, происходит при таких условиях, которые исключают возможность правильного выражения воли народа вообще и трудящихся масс в особенности…, выборы в Учредительное собрание произошли тогда, когда подавляющее большинство народа не могло еще знать всего объема и значения Октябрьской… революции». Ленин требовал новых выборов, в противном случае, по его словам, кризис может «быть разрешен только революционным путем»[1148].

На выборах большинство голосов получили эсеры (Таб. 5), за которыми стояла подавляющая, по численности, крестьянская масса. Наглядное представление о ее лидере давала 3 сентября, после увольнения В. Чернова с поста министра земледелия Временного правительства, «Народная газета»: «В. М. Чернов — это совесть русского трудового крестьянства, это историческая надежда его… Через три месяца учредительное собрание, и мужицкий министр — красота и гордость российского народа — снова будет главой и вождем крестьянства в его великих поисках мировой справедливости, в его устремлениях к земле…»[1149].

В интерпретации Керенского, победившее на выборах в Учредительное собрание «крестьянское большинство…, осталось верным принципам демократии и глубоким традициям освободительного движения»[1150]. «Неизвестно» насколько устремления полуграмотных крестьян отвечали идеализму Керенского, но на практике крестьяне шли за программным лозунгом эсеров, выдвинутым ими с момента создания партии в 1901 г., — превращение земли во «всенародное достояние». Все надежды и чаяния крестьян выражались одним лозунгом «Земли и воли», возвращавшим деревню в идеализированное дофеодальное прошлое, где каждый имел свой надел земли, где не было государства с его насилием и налогами.

Большевики получили в Петрограде более 40 % голосов. На многих этот факт произвел «потрясающее впечатление». «Стало ясным, — отмечал Станкевич, — что путь демократизма, большинства голосов формально выраженной воли нации лежит крайне близко около большевиков», «это самая многочисленная и влиятельная в массах партия. Было явной нелепостью пытаться бороться с ней вооруженным путем»[1151]. Всего, все социалистические партии, на выборах в Учредительное собрание получили почти 84 % голосов (Таб. 5)!

Таб. 5. Итоги выборов 12 (25) ноября 1917 г.[1152] в % от общего количества голосов (количество избирателей 44,4 млн. чел из 80 млн.)[1153]

Таб. 6. Тенденции Учредительного собрания, в %[1154]

Выборы состоялись, но большевики не торопились созывать Учредительное собрание. Настаивавших на соблюдении установленных сроков членов Всевыборов арестовали 23 ноября. В тот же день партией правых эсеров был создан «Союз защиты Учредительного собрания». Чиновниками, в свою очередь, был организован центральный стачечный комитет при «Союзе союзов служащих государственных учреждений». Наиболее опасным их мероприятием стал саботаж в учреждениях ведавших здравоохранением, продовольствием и финансами. 18 ноября созванный заговорщиками Всероссийский продовольственный съезд постановил прекратить поставку продовольствия в революционные центры, а заготовленный хлеб передать в распоряжение Учредительного собрания, когда оно соберется[1155].

Во главе заговора наряду с правыми эсерами встали кадеты[1156]. Цели кадетов, потерпевших сокрушительное поражение на выборах, определялись не борьбой за Учредительное собрание, а инициативой В. Шульгина: «стравить» эсеров и большевиков, а затем устранить и тех и других[1157].

Большевики же казалось, не замечали роста напряженности, 26 ноября Ленин подписывает декрет устанавливающий кворум наличия членов Учредительного Собрания для его открытия в размере не менее 400 человек. Либералы сразу же обвинили большевиков в очередной попытке отсрочки созыва Учредительного Собрания, поскольку «такое количество депутатов удастся собрать в Петрограде не скоро». Отсрочка была невыгодна кадетам, которые получили большинство в городах, и им было легче добраться до столицы.

Причина отсрочки заключалась в том, что выборы в Учредительное собрание еще не даже успели толком закончиться. Они продолжались в отдаленных местностях до декабря 1917 г. и даже января 1918 г. Самим большевикам, получившим 180 мест, отсрочка была невыгодна, при ее отсутствии, они, могли получить большинство голосов на открытии Учредительного собрания. Их депутаты были в основном из городов и армии, и могли быстрее добраться до Петрограда, чем эсеровские — из деревень, разбросанных на огромных пространствах. Тем не менее, большевики тянули, давая возможность большему количеству избранников прибыть к открытию.

Правые, в свою очередь, обвинили большевиков, в том, что отсрочка была слишком короткой и не позволила собрать кворума, а так же избраться почти сотне депутатов от казачьих округов и западно-Сибирского крестьянства, которые, по мнению Н. Головина, «увеличили бы число депутатов несоциалистов»[1158].

Кадеты, предвидя свое поражение, еще до выборов в Учредительное собрание начали подготовку к гражданской войне. Терять им было нечего. Они стали полными политическими банкротами уже летом 1917 г. Сам Милюков отмечал, что название «кадет» стало тогда в народе бранным словом[1159]. И кадеты на своем съезде, еще в период Временного правительства 15 октября, заняли крайне радикальную позицию. Общий тон съезда: «Соглашения могут делать другие группы с нами, а не мы с ними»…, мнение под «оглушительные овации» поддержанное всем съездом: «Наша задача — не в политике соглашения, а в обострении наших требований»[1160].

Вся надежда кадетов теперь была только на силу, неслучайно именно они стали идейными вдохновителями и участниками создания Добровольческой армии. На этот факт, в своих показания Войсковому Правительству Донской области указывал ген. М. Алексеев: «В Октябре месяце в Москве был организован Союз спасения Родины; организаторами этого союза являлись, главным образом, представители кадетской партии. Этот союз поручил мне дальнейшую организацию дела спасения Родины всеми мерами и средствами, для каковой цели я и приехал на Дон…, куда стали стекаться беженцы офицеры и юнкера, из которых мною и была образована Добровольческая армия»[1161]. День прибытия ген. Алексеева на Дон–2 ноября считался днем рождения Добровольческой армии[1162].

В конце ноября на Дон прибыл ген. Деникин, к этому времени там уже был П. Милюков. Лидер партии кадетов вошел в состав Донского гражданского совета, помогавшего в организации Добровольческой армии, и стал автором документа, формирующего цели и принципы Белого движения, опубликованного почти за месяц до «разгона» Учредительного собрания! Документа, фактически официально объявлявшего начало гражданской войны.

Этот факт фиксировался в резолюции Совета Народных Комиссаров от 25 ноября, в которой говорилось: «Родзянко, Милюковы, Гучковы, Коноваловы хотят вернуть себе власть при помощи Калединых, Корниловых, Дутовых…, кадеты злейшие враги народа… надеются… прийти на помощь генералам…, что бы вместе с ними задушить народ»[1163]. 28 ноября большевики провели аресты членов ЦК партии кадетов, а сама партия была объявлена вне закона «в виду ее бесспорной связи с гражданской войной внутри страны»[1164].

В действиях большевиков можно было бы усмотреть некую предвзятость к своим радикальным политическим оппонентам, однако, например, даже такой непримиримый противник большевиков, как «белый» ген. Н. Головин прямо обвинил в разжигании гражданской войны именно либеральную интеллигенцию:

«Присущая русской интеллигенции оторванность от реальной жизни, вследствие этого, непонимание народных масс мешали ей увидеть ей ту степень разрушения, до которой дошла Россия. Интеллигенция переоценивала ближайшие возможности восстановления, представляя его себе как акт, хотя и требующий большого напряжения, но акт короткий. Иначе говоря, вся наша либеральная интеллигенция была ярой сторонницей «прямого действия», выраженного в наиболее решительной и короткой форме. В данном случае это вылилось в убеждение, что победа над большевиками достижима легко одной только вооруженной силой»[1165].

В ответ 10 декабря Совнарком принял декрет, в котором говорилось: «В полном сознании огромной ответственности, которая ложится сейчас на Советскую власть, за судьбу народа и революции, Совет народных комиссаров объявляет кадетскую партию… партией врагов народа»[1166]. Мандаты кадетской партии, набравшей менее 5 % голосов и принимавшей самое активное, организующее участие в подготовке гражданской войны, были аннулированы.

Учредительное собрание начало свою работу 5 (18) января 1918 г., на нем присутствовало 410 из 715 избранных депутатов (57,2 %). Председателем Учредительного собрания был избран лидер эсеров В. Чернов. Председатель ВЦИК Я. Свердлов зачитал «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа» и предложил собранию принять ее, т. е. признать Советскую власть и ее важнейшие декреты: о мире, земле и т. д. Большевиков поддержали левые эсеры. Однако Учредительное собрание большинством голосов (237 против 138) Декларацию отвергло. В знак протеста большевики и левые эсеры покинули зал заседаний, оставшиеся насчитывали менее трети от общей численности избранных членов Учредительного собрания, которое, таким образом, потеряло кворум. Силой Учредительное собрание никто не разгонял, его членов не арестовывали[1167].

Учредительное собрание, по мнению американской журналистки Б. Битти, было обречено изначально: «Его существование зависело от одного — признания или непризнания правительства народных комиссаров. Для умеренных социалистов признание большевиков, чьих лидеров они объявили узурпаторами и предателями и чью работу они саботировали, было, с их точки зрения невозможным. Для народных комиссаров позволить не признать себя означало бы, что они оказались лишь группой авантюристов, а все их декреты — лишь клочками ничего не стоившей бумаги. Ни в одной стране я не встречала группы людей, обладающих такой властью, какая была у них, кто поступил бы иным образом»[1168].

«Этот незаконный, — по словам авторов «Черной Книги Коммунизма», — акт не вызвал сколько-нибудь значительного отклика в стране. Малочисленная демонстрация протеста в Петрограде была встречена залпами матросских отрядов. Двадцать тел, оставшихся лежать на мостовых Петрограда, — такова была тяжкая расплата за несколько часов эксперимента с парламентской демократией в России»[1169]. Для сравнения: в первые же дни буржуазно-демократической Февральской революции общее число убитых и раненых составило 1443, в том числе воинских чинов — 869 (офицеров 60)[1170]. Позже, 3 июля, Временное правительство расстреляло многочисленные демонстрации рабочих в Петрограде, жертвами стали десятки человек.

Царское правительство также расстреливало мирные демонстрации рабочих, вспомнить хотя бы «кровавое воскресенье» 1905 г., когда погибли, по официальным данным, 120 человек, а по оценкам газет того времени — более 4 тысяч. Россия не была исключением: расстрел рабочих демонстраций широко практиковался и в таких Великих демократиях, как например, Англия… Да и разгон парламента для России был не новостью: две первые российские Государственные Думы были разогнаны.

В любом случае все серьезные исследователи констатируют, что реального сопротивления окончанию работы Учредительного собрания не было. Видный эсер-депутат Б. Соколов в своих воспоминаниях, проклиная насильников-большевиков и левых эсеров, вместе с тем признавал, что после разгона «нигде не было видно оппозиции… Никто не защищал Учредительное собрание»[1171]. При роспуске Учредительного собрания, подтверждал Деникин, «ни одна рука не поднялась на защиту его»[1172]. 5 января правые эсеры готовили массовое выступление солдат и рабочих, однако ни одно предприятие не поддержало мятежников. Полковой комитет Семеновского полка отказался отдать приказ об участии в демонстрации[1173].

Причина этого, мнению С. Мельгунова, заключалась в том, что «может быть, в начале революции идея Учредительного Собрания и встречалась в массах, скорее в интеллигенции, «со священным трепетом», но фетиш потускнел за девятимесячное ожидание. Во имя Учр. Собрания поднять массы против Советов едва ли было возможно…»[1174]. «По мере приближения выборов надежды на Учредительное собрание не только не возрастали, но, наоборот, тускнели, — подтверждал В. Войтинский, — Постепенно создалось настроение безнадежности: и Учредительное собрание ничему не поможет, ничего не изменит…»[1175].

Фатальная проблема Учредительного собрания, отмечал Деникин, заключалась в том, что сама идея его созыва, ничего не решала, поскольку, «ни одна из правивших инстанций (Временное правительство, Совет) не имела за собой надлежащей опоры большинства. Ибо это большинство (80 %) устами своего представителя в Учредительном собрании 1918 года сказало: «У нас, крестьян, нет разницы между партиями; партии борются за власть, а наше мужицкое дело — одна земля». Но если бы даже, предрешая волю Учредительного собрания, Временное правительство удовлетворило полностью эти желания большинства, оно не могло рассчитывать на немедленное подчинение его общегосударственным интересам и на активную поддержку: занятое черным переделом, сильно отсекавшим и элементы фронта, крестьянство вряд ли дало бы государству добровольно силы и средства к его устроению, то есть много хлеба и много солдат — храбрых, верных и законопослушных. Перед правительством оставались бы и тогда неразрешимые для него вопросы: невоюющая армия, непроизводительная промышленность, разрушаемый транспорт и… партийные междоусобицы»[1176].

Парадоксальным, на первый взгляд, было другое — если массы встретили «разгон» Учредительного собрания с полным равнодушием, то правые и либералы с единодушным одобрением: «Я думаю, — писал крупный землевладелец, октябрист С. Шидловский, — что большевики, сами того не подозревая, сослужили России огромную и незабываемую службу, разогнав Учредительное собрание под председательством Чернова. Ничего хорошего из этой затеи не вышло бы все равно…»[1177]; «Российское Учредительное собрание…, — восклицал видный кадет Н. Устрялов, — было даже большей пощечиной идее демократизма, нежели даже весь большевизм»[1178]; «Учредительное собрание оказывалось слишком тесно связанным с партией социалистов-революционеров, — пояснял «белый» ген. Н. Головин, — Это наносило существенный ущерб самой идее Учредительного собрания»[1179].

«Я остаюсь при убеждении…, — писал главноуправляющий делами Верховного правителя (Колчака) кадет Г. Гинс, — что черновское Учредительное Собрание следовало стереть с лица земли…»[1180]; «Опыт созыва Учредительного Собрания, собранного в дни развала страны, дал слишком односторонний партийный состав, которое запело «Интернационал»… Повторение такого опыта, — указывал сам А. Колчак, — недопустимо»[1181]; «То собрание рожденное в стихии бунта и насилия, не выражало воли русского народа, — вторил ген. Деникин, — а будущее отразит ее более совершенно…»[1182]. Лозунг созыва нового Учредительного собрания «отражающего действительную волю народа», станет флагом Белого движения.

Большевики в свою очередь, несмотря на роспуск Учредительного собрания, пытались предотвратить гражданскую войну, и были готовы идти на серьезные компромиссы. В частности на основе договоренности с крупнейшей партией левых эсеров и привлечении ее членов в высшие органы власти. Ленин еще 10 октября 1917 г. директивно указывал: «Сразу осуществлять тот блок с левыми эсерами, который один может нам дать прочную власть в России»[1183]. Более 20 левых эсеров, входило в Военно-революционный комитет и они имели 40 % мест во Всероссийском исполнительном комитете и столько же портфелей наркомов в советском правительстве.

Ленин имел все основания заявить, что «за большевиками, при поддержке их левыми эсерами, поддержке, давно уже осуществляемой на деле, несомненное большинство»[1184]. Можно отнести подобные выступления на счет большевистской пропаганды, но сам будущий Верховный правитель России А. Колчак на это отвечал, что большинство членов Учредительного собрания 1917 г. «находятся в рядах большевиков»[1185]. Министр иностранных дел Франции Пишон годом позже отмечал: большевистская власть признана двумя третями российского народа и является властью де-факто[1186].

Что касается самих эсеров, набравших большинство голосов на выборах в Учредительное собрание, то их способность «нести ответственность власти» наглядно продемонстрировал пример их правительств, которые они получили шанс организовать во время гражданской войны, при поддержке интервентов:

«23 сентября 1918 г. эсеры в Сибири, где во время ноябрьских выборов 1917 г. они получили от 54,4 до 87 % голосов, образовали в Уфе Всероссийское правительство, которое 9 октября переместилось в Омск. Правда, как это ни неожиданно, уже в октябре начались крестьянские бунты против вроде бы столь желанного крестьянству эсеровского правительства. И это Всероссийское правительство просуществовало всего лишь 56 дней…»[1187].

Управляющий делами Сибирского правительства кадет Г. Гинс не скрывал своего раздражения: «Это учреждение было убито государствовавшей в ней партией (эсеров), не понявшей, что случайная ее численность не означает вовсе ее реальной силы»[1188]. Все эсеры, члены правительства были арестованы Колчаком, и от расстрела их спасло только вмешательство британского полковника Уорда, который предупредил адмирала: «моя страна почувствует серьезное огорчение, если указанные арестованные подвергнутся какому-нибудь оскорблению без соответствующего суда над ними»[1189].

Другое эсеровское правительство было создано в Поволжье — Комитет участников учредительного собрания (КОМУЧ). Пришедшее к власти, по словам Деникина, «на штыках чехословаков»[1190], оно не просуществовало и 4 месяцев. «Поразительное самообольщение, исключительная самоуверенность, а практика была элементарна и бедна», — отзывался С. Мельгунов о деятелях КОМУЧа[1191]. По словам самарских «Отечественных Ведомостей»: «Самарские эсеры не сумели создать ни власти, ни аппарата управления, ни армии, ни приобрести авторитета в населении»[1192]. Эсер Утгоф с откровенностью признавал, что самарская эпопея, прежде всего, показала, что у эсеров не оказалось людей способных руководить деятельностью государства в такой сложной и запутанной обстановке[1193].

Еще одно эсеровское правительство — Н. Чайковского, в начале августа было создано интервентами в Архангельске. Но оно просуществовало менее 2-х месяцев, на этот раз руками кадетов и офицеров, его поспешили разогнать сами интервенты. Причины неудач «демократических правительств» «белый» ген. В. Болдырев объяснял тем, что их «наиболее слабым местом» была «оторванность от широких масс». Они были порождением интеллигенции, декларировали общие красивые принципы и оперировали «немыми отвлеченными лозунгами «Родина», «народ» и ничем не соприкасались с живой жизнью»[1194].

На другую сторону проблемы, делавшей попытку передачи власти Учредительному собранию чистой авантюрой, указывал меньшевик А. Мартынов: «Сто раз был прав Маркс, писавший в 1848 г. про франкфуртский парламент: «Франкфуртское собрание занимается школьными упражнениями в парламентаризме и предоставляет правительству действовать. Допустим, что этому ученому собору удалось бы после зрелого обсуждения выработать наилучший порядок дня и наилучшую конституцию. Какой толк будет… от наилучшей конституции, если немецкое правительство в это время поставило уже штык в порядок дня?»[1195]

Даже в такой развитой «демократии», как Англия, находившейся на «периферии» мировой войны, выборы были запрещены. Д. Ллойд Джордж 3 июня 1915 г. по сути цитировал Маркса: «Обычный в демократическом государстве способ подготовки серьезной меры общенационального значения — неприменим во время войны… Под артиллерийским огнем не до споров»[1196].

А. Колчак откровенно смеялся над идеей созыва Учредительного собрания: «Суждения обитателей, собравшихся в горящем доме, о вопросах порядка следующего дня приходится признать несколько академичными… Текущая война есть в настоящее время для всего мира дело гораздо большей важности, чем наша великая революция. Обидно это или нет для нашего самолюбия, но это так, и, совершив государственный переворот, нам надо, прежде всего, подумать и заняться войной, отложив обсуждение не только мировых вопросов, но и большинство внутренних реформ до ее окончания… надо прекратить немедленно доморощенные реформы, основанные на самомнении и невежестве»[1197].

«Когда государство находится на волос от гибели, цвет этого волоса утрачивает всякое значение, — постулировал принципы мобилизации власти во время войны плк. Р. Раупах, — и «самодержавие» должно быть по всей линии. Никаких партий кроме правящей, никакой печати кроме правительственной, никаких свобод собраний, союзов, стачек и никого кроме верноподданных. Иначе гибель»[1198].

Но главную угрозу, самому существованию русской цивилизации, представлял наступающий хаос. Ситуация в России была сходна с положением в революционной Испании двадцать лет спустя, о котором Х. Роблес писал: «Давайте не будем обманывать себя. Страна может жить при монархии или республике, с парламентским или президентским строем, при коммунизме или фашизме! Но она не может жить в анархии»[1199]. «Я предполагаю, — писал в этой связи историк А. Тойнби, — что человечество согласится на жесткую диктатуру ленинского типа, как на зло меньшее, чем самоуничтожение или постоянная анархия, которая может закончиться только самоуничтожением»[1200].

«Создается впечатление, — приходил к выводу 12.1917 А. Грамши, — что в данный момент максималисты (большевики) были стихийным выражением (действия), биологически необходимого для того, чтобы Россия не претерпела самый ужасный распад, чтобы русский народ, углубившись в гигантскую и независимую работу по восстановлению самого себя, с меньшими страданиями перенес жестокие стимулы голодного волка, чтобы Россия не превратилась в кровавую схватку зверей, пожирающих друг друга»[1201]. «России грозила полная анархия, — подтверждал Н. Бердяев, — анархический распад, он был остановлен коммунистической диктатурой, которая нашла лозунги, которым народ согласился подчиниться»[1202].

«Рабоче-крестьянская революция в октябре 1917 г. реализовала, таким образом, потребность российского общества в сильной государственной власти, способной радикальными действиями спасти страну от экономической и военной катастрофы. Власть перешла к Советам, воплотившим народные представления о демократии[1203]. Они соединили в себе законодательную и исполнительную функции власти… Это позволило сконцентрировать власть для усиления ее эффективности…»[1204].

«Можно было совершенно не соглашаться со многими идеями большевиков. Можно было считать их лозунги за утопию, но надо быть беспристрастным и признать, — констатировал известный химик, ген. В. Ипатьев уже из эмиграции, — что переход власти в руки пролетариата в октябре 1917 г., проведенный Лениным и Троцким, обусловил собой спасение страны, избавив ее от анархии, и сохранил в то время в живых интеллигенцию и материальные богатства страны»[1205].

Движущие силы истории

Политическая ситуация все затмевает, но стремительно надвигается экономическая и финансовая катастрофа…

ген. У. Джадсон, глава американской военной миссии в России, 7.10.1917[1206]

«Я хотел бы указать на полную бесполезность и глупость большинства газетных комментариев и дискуссий о политическом положении в России…, — писал в 1916 г. британский историк Ч. Саролеа, — журналисты постоянно рассуждают, исходя из ребяческого предположения, что конечный успех или провал политической и социальной реформы должен целиком зависеть от воли, слабой или сильной, справедливой или злой, просвещенной или скрытой, какого-то одного человека или группы людей, царя или Великих князей, их сторонников или противников. Если бы только можно было избавить Россию от этих великих князей и «от нескольких коррумпированных чиновников», тогда все было бы хорошо. Они не только забывают, что за царем, великими князьями и высшими придворными чиновниками стоит многомиллионная армия бюрократии с ее огромной властью, с ее корыстными интересами, способная парализовать и нейтрализовать все усилия самых просвещенных правителей и, если они того пожелают, сорвать все программы реформ, но забывают и о том, что и за самодержавием, и за бюрократией стоит фактор несравненно более важный — пассивное сопротивление или активное сотрудничество ста пятидесяти миллионов крестьян, которых мы совершенно игнорируем в наших расчетах, как будто они не имели абсолютно никакого значения…»[1207].

И именно эту силу выделял С. Витте, как основную движущую силу грядущей революции: «Не подлежит, по моему мнению сомнению, что на почве землевладения, так тесно связанного с жизнью всего нашего крестьянства, т. е., в сущности, России, ибо Россия есть страна преимущественно крестьянская, и будут разыгрываться дальнейшие революционные пертурбации в империи»[1208].

Земли!!!

У нас большинству сельского населения некуда уходить от земли; поэтому, что бы не предпринимали доктринеры крупного хозяйства, крестьянская масса не покинет деревни, и если ей не дадут земли, в которой она нуждается, она возьмет ее силой.

А. Мануйлов, 1905 г.[1209]

«Хлеб, который они едят, религия, которая их утешает, вот единственные их идеи, — писала о русских крестьянах Екатерина II в конце XVIII в., — Благоденствие государства, потомство, грядущие поколения — для них это слова, которыми их нельзя затронуть. Они связаны с обществом только своими страданиями и из всего того беспредельного пространства, которое называется будущим, они замечают только завтрашний день. Их жалкое положение лишает их возможности иметь более отдаленные интересы»[1210].

Спустя сто лет в конце XIX в. будущий лидер «Народной воли» А. Желябов «пошел в деревню, хотел просвещать ее, бросить лучшие семена в крестьянскую душу, а чтобы сблизиться с нею, принялся за тяжелый крестьянский труд. Он работал по 16 часов в поле, а, возвращаясь, чувствовал одну потребность растянуться, расправить уставшие руки или спину, и ничего больше; ни одна мысль не шла в его голову. Он чувствовал, что обращается в животное, в автомат. И понял, наконец, так называемый консерватизм деревни: что пока приходится крестьянину так истощаться, переутомляться ради приобретения куска хлеба…, до тех пор нечего ждать от него чего-либо другого, кроме зоологических инстинктов и погони за их насыщением… Почти в таком же положении и фабрика. Здесь тоже непомерный труд и железный закон вознаграждения держат рабочих в положении полуголодного волка»[1211].

Крестьянство составляло более 80 % населения страны и для него основным богатством, обеспечивавшим приложение его труда и дающим средства для его выживания, являлась земля, количество которой на душу населения, благодаря его росту, неуклонно сокращалось. «У нас может возникнуть такое же положение, как в Ирландии, — предупреждал в 1905 г. видный экономист, ректор Московского университета, член ЦК партии кадетов А. Мануйлов, — где несмотря на все старания английских лендлордов и правительства разрядить сельскохозяйственное население, требования земли не прекращались, что, не находя удовлетворения, вело к аграрному террору…»[1212].

«Главная масса русского крестьянства, — подтверждал ген. Н. Головин, — не только страдала от малоземелья, но буквально испытывала острый земельный голод»[1213]. «В некоторых частях России земли уже очень мало, т. е. густота населения уже велика…, — подтверждал в 1907 г. Д. Менделеев, — Огромное большинство русского населения (по обеспеченности землей) находится в таком же положении, в каком 300–400 лет тому назад находилось большинство стран Западной Европы. Это положение вызывало там такие исторические события, как религиозные войны, бунты революции…»[1214].

Самые высокие в Европе темпы естественного прироста населения (в 1913 г. Россия превосходила Англию — в 1,5, а Францию более чем — в 12 раз)[1215], приводили ко все большему обострению земельного голода. Проблема дополнительно осложнялась низкой плодородностью земли в России (Таб. 7), что обрекало русское крестьянство на все более нищенское, полуголодное, беспросветное существование. Если же крестьянская масса, составляющая 4/5 населения, «хронически недоедает, живет в условиях недостойных человеческого существования, и не видит никаких шансов для подъема своего благосостояния, то, — предупреждал в 1905 г. А. Мануйлов, — правильное и мирное развитие страны в целом становится невозможным»[1216].

Таб. 7. Обеспеченность крестьян землей и продуктами труда[1217]

Кр. 1. Количество земли, приходящейся на одного сельского жителя, в 1917 г., Га[1218]

Подразделение (в Таб. 7) Европейской России на две зоны (А) и (Б) было сделано последним министром земледелия Временного правительства С. Масловым по той причине, что распределение населения по территории Европейской России, в виду ее природно-климатических условий и сохранения наследия крепостничества, привязывавшего крестьянина к его наделу, было крайне неравномерным[1219]. Так в 1917 г. в треугольнике А (Псков — Симбирск — Одесса), согласно подсчетам С. Маслова, проживала примерно половина всего населения страны и на крестьянскую душу там в среднем приходилось до 1,25 га земли; в треугольнике Б (Петроград — Челябинск — Ростов) проживало 2/3 населения страны и на душу крестьянского населения там приходилось 2,5 га земли[1220]. Более детальное представление об обеспеченности крестьян землей дает карта (Кр. 1).

Непосредственная борьба крестьян за землю началась с развитием капитализма на деревне и его политическим пробуждением[1221]. С 1901 г. крестьянские волнения стали вспыхивать по всей стране. Правительство в ответ создало специальное сельскохозяйственное совещание, но на практике не сделало ничего. Результатом стала революция 1905 г., которая по своей сути носила характер крестьянского бунта, главным требованием которого было — Земли!!![1222]

Один крестьянский староста, по словам исследователя вопроса Т. Шанина, лучше всего подытожил причины восстания: «думаю, что если бы нам лучше жилось, никакие книжки, что бы там в них ни написано, не имели никакого значения», — звучал его ответ на вопрос судьи о влиянии революционных листовок и пропаганды, — «страшны не книжки, а то, что есть нечего ни тебе, ни скоту. Земли нет и хлеба нет, сенокосов нет и выпаса для скота нет…»[1223] «В 1905–1907 гг. российские крестьяне, — приходил к выводу Т. Шанин, — в основном следовали своим собственным склонностям, а не убеждениям радикальной интеллигенции или пролетариата»[1224].

О том, какое впечатление Первая русская революция произвела на помещичий класс, говорили слова министра внутренних дел ген. Д. Трепова (ближайшего к царю человека), который «заявлял, что единственной мерой, которая может положить конец бесконечным восстаниям крестьян — это немедленное и широкое принудительное отчуждение помещичьих земель в пользу крестьян: «…все помещики будут очень рады такой мере. — Я сам, — говорил генерал — помещик и буду весьма рад отдать даром половину моей земли, будучи убежден, что только при этом условии я сохраню за собой вторую половину» «покуда крестьянство еще не отняло всю землю у помещиков»[1225].

«Генерал адъютант Дубасов…, (приехавший) из Черниговской и Курской губерний, куда был назначен с особыми полномочиями, вследствие сильно развившихся там крестьянских беспорядков…, высказывался в том смысле, что лучше всего было бы теперь же отчудить крестьянам те помещичьи земли, которые они забрали…, он высказал мнение, что теперь такой мерой можно успокоить крестьянство, а потом — «посмотрите, крестьяне захватят всю землю, и вы с ними ничего не поделаете»[1226].

Николай II даже всерьез дал, для обсуждения в Государственном совете, предложение о необходимости принудительного отчуждения земель в пользу крестьянства как меры, которую необходимо принять немедленно непосредственной волей и приказам самодержавного государя[1227]. Для решения этого вопроса была создана специальная комиссия министра земледелия Кутлера. Однако уже в январе следующего года, представивший прокрестьянский, по «справедливой цене», проект платного отчуждения помещичьей земли, Кутлер был отправлен в отставку.

Свои требования «Земли» русские крестьяне выводили из сохранившихся у них до начала ХХ в., традиционных правовых представлениях об основах земельной собственности. Суть традиционного права, по словам народника К. Качаровского, заключалась в следующем: «Право труда говорит, что владельцы-капиталисты не обрабатывают сами земли, а потому не имеют прав ни на неё, ни на её продукт, а имеют право те, кто её обрабатывает. Право на труд заявляет, что капиталистическая земельная собственность нарушает равномерность распределения между людьми основного, необходимого для их жизни блага и требует уравнительного его распределения сообразно равному праву всех людей»[1228].

«У нас если и мыслимо царство капитала, так только с помощью насилия, у него нет корней в самой жизни народа…, — пояснял видный народник И. Каблиц, — Право на землю, безусловно связано с трудом, который вкладывается в землю, и раз эта связь порвана, порвано и право»[1229].

Еще до отмены крепостного права Н. Чернышевский и А. Герцен сформулировали теорию «русского крестьянского социализма», отрицавшую законность права помещиков на владение землей, «считая институт частной собственности на землю чуждым российской жизни и российской истории». Для них освобождение крестьян по определению означало наделение их правом распоряжаться той землей, которую они обрабатывали[1230]. И крестьяне упорно считали, что в ходе реформы 1861 г. их обманули. Они выражали свое отношение к помещикам и земле наивной фразой: «Мы ваши, но земля наша»[1231].

С обоснованием традиционного «права на землю» выступали не только крестьяне, но и профессиональные экономисты-аграрники, такие как народник П. Вихляев, чьи работы были использованы эсерами при разработке их земельной программы. «Право на землю, — утверждал Вихляев, — вот тот принцип, который должен быть положен в основу новой русской государственности. К общей сумме прав гражданина и человека должно быть прибавлено новое право, незнакомое органическим статутам западно-европейских государств — право на землю каждого русского гражданина, право поголовного земельного надела. Провозглашение этого общего права должно подорвать коренным образом исключительное право отдельного лица на землю»[1232].

Народническая интеллигенция находила в этой особенности России не только ее преимущество перед Западом, но и даже ее мессианское предназначение. Эти взгляды в полной мере разделял и Л. Толстой: «Разрешить земельный вопрос упразднением земельной собственности и указать другим народам путь разумной, свободной и счастливой жизни — вне промышленного, фабричного, капиталистического насилия и рабства — вот историческое призвание русского народа»[1233].

Сторонники западного права, представителем которого являлся граф А. Салтыков в ответ на требования крестьян, заявляли, что принудительное отчуждение частновладельческих земель представляет собой «грубейший акт варварского произвола»: «Само понятие права, — писал он, — состоит в непримиримом противоречии с мыслью о принудительном отчуждении. Это отчуждение есть прямое и решительное отрицание права собственности, того права, на котором стоит вся современная жизнь и вся мировая культура»[1234].

После свершения февральской революции Временное правительство в своих программных декларациях от 3 и 6 марта 1917 г. обошло аграрный вопрос, затрагивавший кровные интересы почти 80 % населения России, стороной![1235] Только 28 марта под напором начавшихся крестьянских волнений было созвано совещание, посвященное проблеме создания согласительных комиссий для разбора спорных ситуаций при решении земельного вопроса и отложившее его окончательное решение на волю Учредительного собрания[1236].

Известный экономист А. Пешехонов, принадлежавший к крайне правому крылу социалистов, в ответ на это писал: «Никаких комиссий не нужно. Нам нужно быстро и энергично принять решение и выполнить его… Если эти вопросы не решить немедленно, результатом будет анархия и совсем не тот порядок, к которому стремились все демократические партии. Но его все равно придется принять. Учредительное собрание не сможет пересилить революцию»[1237].

В первый же месяц после революции число крестьянских выступлений составило 20 % по сравнению со всем 1916 г. За апрель их число выросло в 7,5 раз. Военные отказались участвовать в усмирении, а милиция даже способствовала выступлениям крестьян. К концу апреля крестьянские волнения охватили 42 из 49 губерний европейской части России[1238]. В попытке снизить их остроту Петроградский Совет 9 апреля признал «запашку всех пустующих земель делом государственной важности» и потребовал создания земельных комитетов.

Временное правительство ответило на рост крестьянских выступлений тем, что 8 апреля Председатель правительства кн. Львов указал губернским комиссарам об их персональной ответственности за подавление крестьянских волнений всеми законными способами, включая использование воинских частей[1239]. 11 апреля Временное правительство принимает закон «Об охране посевов», гарантировавший помещикам «законную охрану» их земель, получение арендной платы и даже возмещение убытков в случае «народных волнений». Одновременно кадетское Временное правительство отменяет запрет на куплю-продажу земли, введенный царским правительством в начале войны, что приводит к бешеной спекуляции землей. И именно к этому времени относится начало массовых крестьянских выступлений[1240].

Закон о создании земельных комитетов был принят 21 апреля. Его целью ставилась подготовка земельной реформы для Учредительного собрания и разработка неотложных мер, которые следовало принять до решения земельного вопроса в целом[1241]. Созданный Временным правительством Главный земельный комитет почти на 90 % состоял из кадетов[1242]. Вместе с министерством юстиции, так же подконтрольным кадетам, этот комитет практически блокировал деятельность лидера эсеров В. Чернова, ставшего в коалиционном правительстве министром земледелия[1243].

Поворотным пунктом в работе Главного земельного комитета стала его первая сессия, которая 20 мая большинством голосов приняла проект резолюции гласивший, что: «земельная реформа должна основываться на идее передачи всех сельскохозяйственных земель в пользование трудящемуся крестьянству»[1244]. «В основной идее реформы не было разногласия, — подтверждал Деникин, — Вся либеральная демократия и буржуазия, революционная демократия, Временное правительство — все они совершенно определенно говорили о «переходе земли в руки трудящихся»»[1245].

«Теперь помещикам, — по словам В. Чернова, — оставалось только одно — попытаться отсрочить созыв Учредительного собрания, а тем временем выжать из своих имений все что можно. Имения можно было закладывать и перезакладывать; это давало их владельцам намного больше, чем правительственная компенсация… Безудержная спекуляция земельными участками стала обычным делом. Крестьянство тут же почувствовало новую угрозу. «Берегитесь, хозяева, вы больше не обведете нас вокруг пальца. Только попробуйте украсть у нас землю», — слышалось повсюду. Теперь первым и всеобщим требованием деревни стал запрет на всю продажу, заклад, дарение земли и т. д. до Учредительного собрания»[1246].

Еще 17 мая, накануне первой сессии Главного земельного комитета, министр юстиции эсер Переверзев с подачи Чернова разослал нотариальным конторам официальный приказ прекратить все сделки с землей. Однако распространился упорный слух, что 25 мая он отменил этот приказ под давлением большинства министров Временного правительства»[1247]. Двойственная политика Временного правительства: с одной стороны, декларировавшего переход всей земли в руки крестьян, а с другой — силой защищавшего права помещика, давала крестьянам все основания подозревать его в обмане. Опасаясь, что земли они не получат солдаты хлынули с фронта домой.

Настроения крестьян передавал один из их представителей Егоров: «Провожая наших мужиков, уходивших на войну, мы говорили им: во-первых, защитите нашу землю; во-вторых, завоюйте ее для крестьян. Они сделали это, вся революция была сделана для этого. Солдаты, четырежды обманутые обещанием земли, начинают бояться, что так ее и не дождутся». Представитель Союза военных депутатов заявлял: «Мы не бросим оружие даже после войны, не бросим до тех пор, пока на знамени страны не появится лозунг «Земля и воля». Во время Учредительного собрания мы будем держать винтовки на изготовку, но помните, что следующей командой будет «пли»»[1248].

В «течение лета аграрные беспорядки делались все более и более ожесточенными, что объяснялось и сотнями тысяч дезертиров, хлынувших с фронта в деревню»[1249]. На причину этого потока дезертиров указывал 15 июня в своем дневнике М. Пришвин: «солдатки, обиженные и ничего не понимающие, пишут письма мужьям: «Тебя, Иван… мужики обделили. Бросайте войну, спешите сюда землю делить…»[1250].

На второй сессии Главного земельного комитета (1–6 июля) представитель Нижне-Новгородской губернии сообщал, что «крестьяне говорят только об одном: мы устали ждать, мы ждали триста лет, а теперь, когда мы завоевали власть, больше ждать не хотим»[1251]. Этот факт подтверждался «на крестьянском съезде относительно спокойной Тамбовской губернии (где) делегаты с тревогой отмечали резкий рост числа помещичьих погромов. Секретариат съезда сделал вывод, что задержка выполнения декларации правительства делает «такие беспорядки неизбежными: начавшись в одном месте, они вызовут взрыв и распространятся по всей стране. Если эта — декларация не даст результата, деревня скоро прогонит и Советы крестьянских депутатов, и земельные комитеты; до сих пор мы не получили ничего, кроме слов»[1252].

Не дождавшись результатов, с последних дней августа крестьяне взялись за разграбление и поджоги помещичьих усадеб, безжалостно изгоняя их владельцев с насиженных мест. 18 августа «Московский листок» сообщал: «Страна выжидает, Вернее сказать — выжидает городская Россия. А крестьянская… Она, кажется, уже устала выжидать. Она, кажется, уже изверилась в обещаниях: — Насчет землицы… Результат: в Курской, Тамбовской, Владимирской, Черниговской, Пензенской… губерниях взлетели огненные языки. Дребезжит деревенский набат. Крестьяне вооружаются дрекольем, чтобы идти за землей…»[1253].

Только в 28 губерниях Европейской части России в 1917 г. было отмечено свыше 15 тысяч выступлений крестьян против частного землевладения[1254]. Были сожжены тысячи усадеб, убиты сотни их владельцев[1255]. «Когда я, побывав в Подолии в нескольких деревнях, видел там всюду развалины роскошных помещичьих усадеб, я, — вспоминал А. Мартынов, — спрашивал крестьян: «Почему вы жгли эти усадьбы? Почему вы, прогнав панов, не использовали их усадьбы для своих общественных нужд?» — «А мы для того сжигали их гнезда, — отвечали крестьяне, — чтобы эти птицы никогда к нам назад не прилетели»»[1256].

В ответ правительство требовало от губернских комиссаров пресечь аграрные беспорядки любыми мерами, вплоть до применения против крестьян оружия[1257]. Командующий Юго-западным фронтом Л. Корнилов уже 8 июля, во всей прифронтовой зоне, под угрозой уголовного преследования, лишения прав собственности и ареста, запретил всякое «произвольное вмешательство» местных органов в земельные отношения… Ободренные этим примером, гражданские суды и государственная прокуратура развернули активную деятельность и за пределами прифронтовой полосы. Они начали арестовывать членов земельных комитетов. Последние потеряли у населения всякий авторитет, и их дальнейшая деятельность стала невозможной[1258].

«Если так будет продолжаться и дальше, — предупреждал В. Чернов, — под суд придется отдать три четверти России»[1259]. Председатель Главного земельного комитета умеренный беспартийный проф. А. Постников предсказывал, что продолжение такой политики приведет к полной анархии и саботажу всей аграрной реформы[1260].

«Дворяне ни за что не хотели «передела по-черновски». Они предпочли «черный передел» и получили его, — приходил к выводу В. Чернов, — О да, они думали, что все выйдет по-другому. Они считали, что дикие крестьянские эксцессы заставят Временное правительство расстаться с нерешительностью и послать на усмирение крестьян военные части. Это было бы настоящим безумием. Нет лучшего способа деморализовать армию, чем послать ее, на 90 % состоящую из крестьян, подавлять движение миллионов своих братьев»[1261].

Наглядный пример давала Тамбовская губерния, где солдат вызвал князь Вяземский. Крестьяне встретили их криками: «Что вы делаете? Пришли защищать князя и убивать своих отцов?» Командир «приказал солдатам рассеять толпу, но те не сдвинулись с места… Его отряд рассеялся и позволил толпе схватить князя. Они арестовали Вяземского и послали на фронт как «уклоняющегося от призыва». На ближайшей железнодорожной станции князя линчевал отряд сибирских ударных частей, направлявшийся на фронт[1262].

В «Волынской губернии отряд из пятидесяти казаков был послан в имение князя Сангушко, чтобы умиротворить крестьян. Неподалеку была расквартирована пехотная часть, вернувшаяся с фронта…, солдаты «присоединились к крестьянам. Сначала они вломились во дворец князя… (и) взяли его на штыки… Затем крестьяне, никого не боясь, начали дерзко делить землю»[1263].

Крестьянское движение расширилось до того, что 1-е коалиционное Временное правительство в декларации от 8 июля было вынуждено пообещать «полную ликвидацию разрушительной и дезорганизующей деревню прежней землеустроительной политики», опять предупредив против земельных захватов. Это обещание было вызвано тем, что крестьяне уже переключились с погрома помещичьих усадеб на погром «столыпинских раскольников» — хуторян[1264]. Однако это обещание так и осталось «на бумаге», министру земледелия В. Чернову удалось провести лишь постановление «о приостановлении землеустроительных работ», посредством которых проводилась столыпинская реформа[1265].

По мнению Т. Шанина, вообще вся «главная внутрикрестьянская борьба, о которой сообщали в 1917 г., была выражением не конфронтации бедных с богатыми, а массовой атакой на «раскольников», т. е. на тех хозяев, которые бросили свои деревни, чтобы уйти на хутора в годы столыпинской реформы»[1266]. Действительно, как только помещичья земля стала заканчиваться, крестьяне перешли к стихийному «раскулачиванию» хуторян и арендаторов. Столыпинские хуторяне, вынужденные выбирать между обреченным поместным дворянством и многими миллионами крестьян, обычно долго не медлили[1267]:

В деревне Свищевка Саратовской губернии «владельцы мелких крестьянских хозяйств и хуторяне объединились и решили поддержать партию социалистов-революционеров. Чтобы избежать споров из-за земли до созыва Учредительного собрания, они решили оставить каждому землю, которой тот владеет в настоящий момент, но тот, кто не в состоянии обрабатывать свой надел собственными силами, должен передать ее в коммуну с помощью земельного комитета»[1268].

Жители деревни Анастасино Аткарского уезда постановили: «все владельцы хуторов, узнали, что крупные землевладельцы и помещики создали союз для защиты своей частной собственности и для количества хотят привлечь в него нас, хуторян. Возмущенные наглостью части землевладельцев, заявляем, что мы, хуторяне, никогда не предадим наших несчастных безземельных братьев-крестьян и не вступим ни в какой союз с нашим общим врагом. Мы ждем Учредительного собрания, чтобы отдать наши земли членам коммуны, у которых нет своих хуторов. Мы не возражаем и никогда не возражали против превращения наших хуторов в коммуну»[1269].

В казачьих областях, в поисках земли, крестьяне приступили к «расказачиванию». Толчок этому дало Временное правительство: на майском Всероссийском крестьянском съезде министр земледелия В. Чернов заявил, что казаки имеют большие земельные наделы и теперь им придется поступиться частью своих земель. Это выступление было поддержано меньшевиками и эсерами из Советов в виде их массированной агитации за расказачивание[1270].

«Совет Союза казачьих частей, возглавлявшийся А. Дутовым, имел собственную аграрную программу с лозунгом «ни пяди казачьей земли крестьянам». Говоря более конкретно, — пояснял Чернов, — этот лозунг означал, что казачьи старшины, отделив рядовых казаков от остального крестьянства и раздувая вражду между казаками и «иногородними», собирались не только сохранить в неприкосновенности земельную собственность своих высших офицеров в целом, но и удерживать в своих руках прибыльное распоряжение незанятыми «военными землями», которые они сдавали в аренду»[1271].

Причина атаки крестьян на земли столыпинских хуторян и казаков заключалась в том, что помещичьей земли на всех просто не хватало. К 1917 г. в руках помещиков было всего около 40 млн. десятин земли, а количество «свободных крестьянских рук» превышало 15 млн. человек. И это не считая десятков миллионов малоземельных, которые тоже искали «свою землю». Но во всей огромной России на всех крестьян земли просто не было… И, как сообщал эсеровский официоз «Дело народа», уже «одно село идет на другое или из-за дележки, или из-за отказа идти громить»[1272].

«9 августа Временное правительство наконец провело заседание, посвященное аграрному вопросу. Заслушав двухчасовой доклад В. Чернова, правительство не приняло никакого решения»[1273]. В ответ Чернов заявил: «Мы не можем ждать. Ответственность правительства в такой момент слишком велика. Предотвратите пожар и передайте землю под контроль земельных комитетов!» Только в середине октября новый министр земледелия С. Маслов представил урезанный законопроект «о регулировании земельных и аграрных отношений земельными комитетами»[1274].

Осенью 1917 г. восстания охватили более 20 губерний европейской части России. Здесь только в сентябре было разгромлено свыше 900 помещичьих имений[1275]. Главную причину крестьянского взрыва точно сформулировал комиссар «горячего» Козловского уезда Тамбовской губернии: «Неопределенная земельная политика, породившая опасность, что землю крестьяне не получат»[1276]. На крестьянское движение накладывалась «обособленность крестьян в особое (социально сегрегированное[1277]) низшее сословие, оторванность его от интеллигенции…, — что придавало, по словам Н. Головина, — революционному процессу, происходившему в крестьянской среде, характер как бы обособленной аграрной революции»[1278].

«В крестьянской стране при революционном, республиканском правительстве, которое пользуется поддержкой партий эсеров и меньшевиков, имевших вчера еще господство среди мелкобуржуазной демократии, растет крестьянское восстание…, — отмечал 29 сентября Ленин статье «Кризис назрел», — Официальные эсеры… вынуждены признать, что через семь месяцев революции в крестьянской стране «почти ничего не сделано для уничтожения кабалы крестьян»… Ясно само собою, что если в крестьянской стране после семи месяцев демократической республики дело могло дойти до крестьянского восстания, то оно неопровержимо доказывает общенациональный крах революции, кризис ее, достигший невиданной силы, подход контрреволюционных сил к последней черте…, все симптомы указывают… именно на то, что общенациональный кризис назрел…»[1279].

Данные Главного земельного комитета и Главного управления по делам милиции свидетельствовали, что «в октябре крестьянское движение поднимается уже на ступень войны»[1280]. «Подобный вывод делает и большая часть эмигрантской исторической литературы, почти так же оценивает положение подчас и обостренное восприятие современников», — отмечал С. Мельгунов. Он приводил «непосредственное свидетельство одного из тех, кому пришлось играть роль «миротворца» в деревне» в то время, — эсера Климушкина». Канун большевицкого переворота, по характеристике последнего, был периодом «погромного хаоса»[1281].

Правда сам С. Мельгунов, опираясь на материалы о разгроме имений, по его словам, «единственной более или менее полной статистики аграрных волнений» Управления по делам милиции, опровергает подобные утверждения. По его мнению: «Материалы не дают никаких данных для утверждения, что перед большевицким выступлением аграрное движение», приобрело массовый характер, хотя «действительность как будто бы подтверждала противоположное…»[1282].

Действительность обрисовывал сам управляющий Министерством внутренних дел И. Церетели, который в циркуляре губернским комиссарам констатировал явление полной деревенской анархии: «захваты, запашки чужих полей… племенной скот уничтожается, инвентарь расхищается; культурные хозяйства погибают; чужие леса вырубаются… Одновременно частные хозяйства оставляют поля незасеянными, а посевы и сенокосы неубранными». Министр… приходил к выводу, что создавшиеся условия ведения сельского и лесного хозяйств «грозят неисчислимыми бедствиями армии, стране и существованию самого государства»[1283]. Данные Управления по делам милиции, на которые ссылается С. Мельгунов, прямо свидетельствовали о росте числа крестьянских выступлений (Гр. 3) и о «расползающейся по стране анархии»[1284].

Гр. 3. Число крестьянских волнений, по данным газеты «Рабочий» и Управления по делам милиции[1285]

Наступившее (в июле-августе) некоторое успокоение (Гр. 3), по словам Н. Головина, объяснялось приостановкой разложения армии после неудачи июльского наступления и «конечно… временем уборки хлебов, когда, как общее правило, крестьянские волнения временно затихают»[1286]. Наибольшее количество крестьянских выступлений, почти половина из всех по 12 районам, наблюдалось в 2-х: Центрально-черноземном и Средневолжском[1287].

В октябре число имений охваченных движением увеличилось на 43 % по сравнению с сентябрем[1288], «революционный пожар пылал уже вовсю в 22 губерниях, — по словам «белого» ген. Н. Головина, — Это была настоящая крестьянская война»[1289]. Однако только непосредственная угроза большевистского выступления вынудила предпарламент 24 октября принять решение о передаче земли в ведение земельных комитетов — впредь до решения вопроса Учредительным собранием. В ночь на 25 октября, эту резолюцию отвезли в Зимний дворец на утверждение, но было уже поздно…

Работы!!!

Желаю, чтобы год укрепил всеобщее убеждение, что народная бедность есть корень всех бед. Революции производятся желудком. И наши события последних лет носили только внешнюю политическую окраску, коренились же они все в той же экономической подоплеке.

А. Гурьев, экономист, 1910 г.[1290]

В городах движущая сила революции сказала свое решающее слово уже в феврале 1917 г. Неслучайно, едва образовавшись, Временное правительство «верное заявленному лозунгу «социального мира», вынужденное считаться с силой революционного пролетариата, прибегло к уступкам, широковещательным обещаниям либеральных реформ рабочего законодательства»[1291]. Уже 20 марта министр торговли и промышленности А. Коновалов, миллионер, владелец крупных подмосковных фабрик, поставил во главу своей программы… (создание) особого Министерства труда»[1292].

24 марта, по требованию Советов, Коновалов ввел (по соглашению рабочих с предпринимателями[1293]) на петроградских заводах и фабриках 8 часовой рабочий день, предоставил автономию рабочим комитетам, начал вместе с представителями хозяев устраивать специальные арбитражные суды для разрешения производственных споров[1294]. Против 8 часового рабочего дня выступила не только буржуазия, но и солдаты, мотивировавшие тем, что они исполняют свой долг на фронте круглосуточно[1295]. Совет был вынужден разрешить работодателям с согласия фабричных комитетов увеличивать продолжительность рабочего дня с оплатой сверхурочных[1296].

Однако скоро все социальные требования отошли на второй план, а рабочее движение сконцентрировались лишь на одной теме — повышении заработной платы. «Это был самый насущный вопрос для всей России…, — пояснял В. Чернов, — Для провинции он был еще важнее, чем для Петрограда; по оплате труда Петроград являлся оазисом в Сахаре первобытной эксплуатации»[1297]. «Отдельные забастовки успеха не приносили; там, где рабочие получали прибавку к зарплате, промышленники с лихвой компенсировали ее повышением цены на продукцию, поэтому рост цен постоянно превышал рост жалованья. Положение усугублялось продолжавшимся падением курса рубля…»[1298].

В противоречие с этими оценками вступали расчеты С. Прокоповича, согласно которым реальная заработная плата рабочих в 1916 г. составила 106 % от уровня 1913 г., снизившись в 1917 г. до 99 %[1299]; согласно расчётам С. Струмилина, эти показатели составили–91 % и 82 % соответственно[1300]. При этом, добавлял Струмилин, доходы петербургских чернорабочих во время войны росли опережающими темпами, относительно общего роста потребительских цен: в 1908 г. — остаток, после вычета на питание, составлял 45 % заработной платы рабочего, в 1914 г.–56 %, в 1915–58 %, 1916 г.–75 %, а в 1917 г.–71 %[1301]. Если у рабочих была такая прекрасная жизнь, как пишут С. Прокопович и С. Струмилин, то что же тогда сподвигло их на свершение двух революций?

При этом, во-первых, прекрасные показатели жизни рабочих С. Струмилина находятся в явном противоречии с остатками средств на счетах в сберкассах, по приросту которых рабочие отставали от показателей других социальных групп (Таб. 8). Таким образом, если верить Прокоповичу и Струмилину, то в первый год войны в России наступило невиданное никогда ранее процветание, и при этом суммы большинства вкладов отставали даже от уровня роста товарных цен?!

Таб. 8. Индекс товарных цен и изменение сумм вкладов на книжку, в сберегательных кассах на конец года: 1915/1913 гг., в разах. Доля вкладов от общей суммы вкладов на конец 1915 г, в %[1302]

Во-вторых, расчеты Прокоповича и Струмилина прямо противоречат свидетельствам современников, например: об ухудшении положения рабочих, «ввиду общего повышения цен и ухудшения питания», — писал Деникин[1303]; в своем отчете шеф Петроградского жандармского департамента в октябре 1916 г. сообщал: «Экономическое положение массы, несмотря на огромное увеличение заработной платы, более чем ужасно. В то время как заработная плата у массы поднялась всего на 50 %, и лишь у некоторых категорий (слесаря, токаря, монтеры) на 100–200 %, цены на все продукты возросли на 100–500 %»[1304]. Сам С. Прокопович, в бытность министром продовольствия Временного правительства, отмечал, что «при хороших заработках наших крестьян и сугубо-хороших наших промышленников, положение рабочего класса, за немногими исключениями, было крайне тяжело…»[1305].

По-видимому, основная причина противоречий между теорией и практикой, кроется в использовании С. Струмилиным бюджетного и оптового индекса цен[1306], в то время как население имело дело с рыночными розничными ценами. А твердой «рыночной цены на хлеб не существовало», отмечал известный статистик-экономист Я. Букшпан, в 1915–1917 гг. работавший редактором «Известий особого совещания по продовольствию», на каждой станции, в каждом районе существовали десятки цен[1307].

И эти цены росли чуть ли не ежедневно, например, из переписки жандармских чинов Курской губ. в марте 1916 г. следовало, что куль муки в 5 пуд. 2 марта продавался за 16 руб. 50 коп., 3 марта — за 17 руб. 50 коп., 12 марта — уже по 19 руб. «Были случаи, — отмечает, приводящий эти данные А. Касимов, — когда купцы повышали цену на одну и ту же партию муки в течение дня на 50 коп. за куль… Подобная спекуляция хлебом наблюдалась и в других черноземных губерниях»[1308].

Сам Струмилин указывал на «очень резкое расхождение твердых цен с расценками вольного рынка»[1309]. По «рыночным» ценам купить хлеб было невозможно, но можно — по спекулятивным. По оценкам журналистов, в начале 1917 г., спекулятивные цены превышали цены установленные «по таксе» в 5 раз[1310]. По данным самого Струмилина вольные цены превышали цены установленные по карточкам в мае 1918 г. в калориях пищи в 7 раз[1311].

Фактическое положение было таково, что рост заработной платы все больше отставал от реального роста цен (Гр. 4), что бросало рабочих и их семьи за грань выживания.

Гр. 4. Рост заработной платы и цен с февраля по июль 1917 г., в % [1312] (данные Московской биржи труда)

ТПН — товары первой необходимости

Однако положение самих промышленников было не лучше: «вследствие фактического недостатка средств, многие предприятия обращаются к правительству с заявлением о невозможности вести дело и просят взять их в казну. Другие же предприятия закрываются независимо от воли их владельцев, вследствие отсутствия денег»[1313].

Основная причина роста недовольства рабочих и расстройства дел промышленников заключалась в высоких темпах инфляции: высокие темпы роста цен поглощали и заработную плату рабочего, и прибыль капиталиста, они делали невозможным любое промышленное производство, и в вели ко все большему раскручиванию маховика инфляции. «Мы попали в замкнутый круг, — восклицал В. Чернов, — выйти из которого можно только с помощью энергичных мер правительства»[1314].

«Если мы хотим избежать дальнейшего падения пострадавшей от войны национальной экономики за счет забастовок и локаутов, — предупреждал Чернов, — то должны ввести контроль над производством, ограничение прибыли и фиксацию заработной платы…»[1315]. Однако Временное правительство не только не поддержал требование мобилизации промышленности, но и в апреле отменило все мобилизационные меры царского правительства, поскольку оно «принципиально «не приемлет» государственное регулирование промышленности, как меру слишком социалистическую»[1316].

К середине 1917 г. развал промышленности дошел до своей последней стадии — закрытия предприятий и массовых увольнений. К июню 1917 г. было закрыто 20 % петроградских промышленных предприятий[1317]. «Число закрывающихся фабрик, — по словам Я. Букшпана, — увеличивалось с каждым днем. Во вновь возникшее Министерство труда, только за июнь поступило около 140 заявлений о закрытии предприятий, не считая тех делегаций (около 100), которые являлись по этому же вопросу»[1318]. По данным министерства торговли и промышленности с 1 марта по 1 августа по всей России было закрыто 568 предприятий, работы лишилось почти 105 тыс. человек[1319]. «Только в одном союзе металлистов северной столицы, — С. Мельгунов отмечал, — скачок числа безработных за первую неделю октября с 1832 до 5497»[1320]. Закрывались предприятия принадлежавшие даже членам Временного правительства.

Большую известность получил случай с Ликинской мануфактурой (Орехово-Зуево), принадлежавшей государственному контролеру Временного правительства и одновременно председателю Московского военно-промышленного комитета Смирнову. Мануфактура на 78 % работавшая на оборону была закрыта владельцем, выбросив ««на голод 4000 рабочих да солдаток 500, сюда нужно прибавить еще 3000 ни в чем не повинных детей». «Явление общее», с которым был бессилен бороться министр труда, для ликинских делегатов, — отмечал С. Мельгунов, — приобретало конкретные очертания, при которых лозунг «хлеба» становился доминирующим»[1321].

«Голодающие нередко деревня, потребляющая хлебные суррогаты, громящая продовольственные склады, и рост безработицы свидетельствуют о том бунтарском настроении, которое создалось в массах и которым, — по словам С. Мельгунова, — должны были воспользоваться социальные прожектеры»[1322]. Но что делать, если с голодом, с растущей дороговизной и безработицей не могли справиться просвещенные либеральные и правые «реалисты»?

«В феврале-марте 1917 г. шутили, что старая власть сломала голову о хвосты…, если учесть, что к октябрю положение москвичей еще больше ухудшилось, — отмечают исследователи московского быта, — то нет ничего удивительного в изменении их настроений в пользу большевиков»[1323]. Ситуацию в стране наглядно передавал в своем сообщении в Госдеп 7 октября глава американской военной миссии в России ген. У. Джадсон: «Постепенный развал власти правительства во всех направлениях. Анархия близится с каждым днем; повсюду забастовки и угрозы забастовок…»[1324].

«Цены на все подымаются, — записывал свои впечатления в июле 1917 г. просвещенный московский обыватель, — а нравы падают. Дисциплины никакой нет. Мало-мальски ответственное дело…, а дрожишь беспрестанно. Все идет не так, как нужно, нервирует тебя целый день всякое зрелище, всякий разговор, каждая бумажка, а особенности, заглядывание в неясности любого завтрашнего дня…»[1325].

Спад производства в 1917 г. в катализированном виде (за счет роста дороговизны и наступающего голода) воспроизводил ту ситуацию, которую описывал накануне Первой русской революции 1905 г. видный экономист И. Озеров: «крупная промышленность, идущая на убыль, создала нам массу безработных, а такой элемент в крупных городах весьма опасный материал…»[1326]. Понимание того, что представляет из себя безработица, для рабочего давал известный просветитель того времени Н. Рубакин: «Самый ужас пролетарского существования особенно ярко иллюстрируется, несомненно, той безработицей, при которой человек работоспособный, бодрый, крепкий и сильный, оказывается и чувствует себя ненужным никому и ничему и словно теряет свое право на существование…»[1327].

Не случайно «большинство людей в настоящее время, — отмечал в 1912 г. британский историк Х. Беллок, — опасаются потери работы больше, чем юридического наказания»[1328]. И когда эта угроза — потери работы, перерастает в угрозу для выживания рабочего и его семьи, тогда борьба рабочих — борьба за существование, приобретает отчаянные формы. Остроту этой борьбы передавал Дж. Оруэлл, который на опыте своей страны констатировал: «Безработица страшнее войны»[1329].

О степени радикализации ситуации в 1917 г. в России наглядно свидетельствовал рост безработицы, который, приобретая массовый характер, в критических условиях, пробуждает инстинкт коллективной борьбы за выживание[1330]. Свое внешнее выражение он проявляет в усилении рабочего движения и в росте влияния наиболее радикальных рабочих партий (Гр. 5).

Гр. 5. Рост числа уволенных рабочих1308 и численности партии большевиков [1331] (по отношению к марту), в разах; доля большевиков в центральных выборных органах власти в 1917 г., в %.

Доля большевиков в выборных органах власти: 2 марта Петроградский Совет — 19 %, 3 июня I-й Всероссийский съезд Советов–9,6 %; 26 июня — выборы в московские районные думы–11 %; август — в Петроградскую думу — 33,5 %; сентябрь — в московские районные думы — 51 %; 25 сентября Петроградский Совет — 90 %; 25 октября — II-й Всероссийский съезд Советов–60 %[1332].

Именно неспособность Временного правительства справиться с нарастающей разрухой и обострением социальных противоречий привела к тому, что «борьба рабочих России, — как отмечал один из ведущих американских историков Русской революции А. Рабинович, — вышла за рамки обычного конфликта, характерного для западных стран, и привела к отрицанию всей системы ценностей буржуазного общества»[1333].

* * * * *

Всего через месяц после прихода к власти–11 декабря 1917 г., в тяжелейших условиях военной и революционной разрухи, большевики приняли решение о «страховании на случай безработицы»[1334], которое не могли принять ни царское, ни Временное правительства. Франция приняла подобный закон уже в первые дни войны: «Правительству пришлось наскоро создать организацию… по страхованию от безработицы. Оказание быстрой помощи диктовалось необходимостью сохранения социального мира. 20 августа 1914 г. правительство создало национальный фонд для безработных…»[1335].

27 января 1918 г. Совнарком принял декрет об учреждении бирж труда. В царской России их было — всего 5, промышленники выступали против организации подобных бирж, поскольку считалось, что они усиливают конкуренцию между трудом и капиталом. Первый закон о государственных биржах труда будет принят только 2-м (социалистическим) коалиционным Временным правительством–19 августа 1917 г., оно успеет открыть — 42 биржи. Большевиками к концу июня 1918 г. их было создано–250 плюс 91 корреспондентский пункт.

Денег!!!

Нельзя забывать, что мы находились в состоянии войны, для которой, как известно, нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги.

Ген. С. Добровольский[1336]

Отличительная особенность России заключалась в том, что ее обыкновенные доходы покрывали в 1915 г. всего–24 %, в 1916 г. — 22 %, а в 1917 г. –17 % расходов казны, дефицит финансировался за счет внутренних и внешних займов, но главным образом за счет краткосрочных 5 % обязательств казначейства покупаемых Госбанком[1337]. С начала Мировой войны по 1 июля 1917 г. поступило от выпуска займов внутренних–11 млрд руб., внешних–7,6 млрд, краткосрочных обязательств –14,3 млрд и т. п., всего 35 млрд руб.[1338]

Краткосрочные обязательства, по сути, являлись ничем иным, как инструментом эмиссионного финансирования экономики, по которому Россия стала лидером уже на второй год войны: за 1915 г. денежная эмиссия в России выросла почти в 2 раза, по сравнению со 2-м полугодием 1914 г., в то же самое время у ее основных союзников и противников она наоборот — снизилась[1339]. «Это, — по мнению британского историка Д. Кигана, — было неизбежно в стране с примитивным казначейством и банковской системой…»[1340].

С приближением войны правительство открыло кредит для финансирования военных расходов не считаясь ни с какими ограничениями, что привело к взрывному росту военных прибылей. Уже в 1916 г. даже либеральный журнал «Вестник Европы» буквально стенал: «На первом плане стоит в настоящую минуту какая-то вакханалия наживы. Война, с миллиардами государственных на нее расходов… «все» рвут, и без всякого удержу. Цены назначаются без всякого соотношения с чем бы то ни было…». «Наживу на обслуживание войны перестали скрывать и наживой начали хвастаться в прессе. Объявлений с балансами и счетами в последние месяцы были напечатаны целые десятки. Коммерческие банки дали за 1915 г. огромные дивиденды. И нам нигде не попадались слова осуждения по адресу так выгодно работавших в тяжелый год войны акционерных предприятий»[1341].

В этих условиях на первый план выдвигалась необходимость милитаризации промышленности, т. е. установление фиксированной нормы прибыли и уровня заработной платы. Однако Россия оказалась единственной из Великих держав, где все попытки милитаризации промышленности, из-за отчаянного сопротивления промышленников установлению государственного контроля над прибылями, потерпели полный провал. Точно таким же провалом закончились все попытки мобилизации финансовой системы страны[1342]:

— Одной из основных форм мобилизации капитала в Европе, во время мировой войны, стали государственные займы, однако в России правительство столкнулось с тем, что, как отмечал С. Прокопович, «владельцы свободных денег не хотят помещать их в эти (государственные) займы. Явление это свидетельствует о плохой финансовой мобилизации страны…»[1343]. Представитель либеральной деловой среды и один из лидеров февральской революции А. Бубликов, на заседании бюджетной комиссии в январе 1917 г., объяснял это явление оппозиционными настроениями деловых кругов: биржа «не желает иметь дела с русскими государственными бумагами и не покупает их»[1344].

— Таким же провалом закончились попытки мобилизации капитала, за счет увеличения налогообложения: «Государственная дума, — указывал на этот факт министр финансов П. Барк, — за все время войны, не удосужилась рассмотреть ни одного из моих налоговых мероприятий, проведенных в порядке ст. 87 Основных законов, несмотря на то, что я… в июле 1915 г. внес немедленно в Думу все соответственные законопроекты… при всяком удобном и неудобном случае, с трибуны Государственной думы раздавались упреки по адресу министра финансов»[1345].

— В этих условиях, последним инструментом мобилизации капитала — источником средств для покрытия государственных расходов, оставалось эмиссионное финансирование. Включение «печатного станка» для покрытия военных расходов неизбежно вело к общему повышению уровня цен. Рост цен, в условиях полного провала всех попыток милитаризации промышленности и мобилизации экономики, многократно катализировался взрывным ростом спекуляции. Этот факт констатировался «Комиссией по изучению современной дороговизны», которая была создана правительством уже в марте 1915 г. К февралю 1916 г. темпы роста цен достигли настолько угрожающих значений, что при своем вступлении в должность министра внутренних дел А. Хвостов ставил одной из своих главных задач борьбу с дороговизной[1346]. В том же феврале представители правых в Государственной думе, такие как Тарасов призывали предавать спекулянтов военному суду, а Марков 2-й — советовал их вешать[1347].

24 июня 1916 г. Николай II, по представительству Совета министров, утвердил создание «Особого комитета для борьбы с дороговизной»[1348]. 14 июля 1916 г. Особый комитет инициировал законопроект об уголовной ответственности торговцев и промышленников за повышение или понижение цен на предметы продовольствия или первой необходимости. Николай II утвердил это решение 8 сентября, написав на соответствующем Особом журнале Совета министров: «Согласен. Наконец!»[1349]. Однако с одной стороны было уже поздно, а с другой правительством, к этому времени, так и не было создано никакого всеобъемлющего мобилизационного механизма распределения, который бы смог заменить или ограничить торгово-спекулятивные отношения, и рост цен продолжился с новой силой.

Состояние российских финансов того времени наглядно отражает раскручивание петли гиперинфляции, которое началось с первой половины 1916 г., когда рост цен стал опережать увеличение денежных знаков. С этого времени не столько эмиссия Государственного банка, сколько ожидания роста цен и рост издержек стали диктовать темпы печатания денег. Инфляция спроса начала переходить в инфляцию предложения. Наглядно эту динамику передает график отношения темпов роста реальных цен к росту денежной массы (Гр. 6).

Инфляция предложения носит самоусиливающийся характер, и двигают ее, прежде всего, инфляционные ожидания: «Требование поправок на дороговизну со дня на день растут. Растут поэтому и выпуски бумажек…, — постулировал эту закономерность видный представитель либеральной деловой среды А. Бубликов, — и они все больше и больше теряют свою цену, причем падение идет геометрически ускоряющимся темпом»[1350].

Уже к концу 1916 г. индекс цен в России в 2–3 раза превышал аналогичный показатель у Англии, Франции и Германии. В этих условиях, в декабре 1916 г., министр финансов П. Барк запросился в отставку, но пока получил лишь двухмесячный отпуск[1351]. К этому времени аналогия развития событий в России и революционной Франции настолько бросалась в глаза, что сам П. Барк указывал на нее 25 января 1917 г., в своем выступлении на Петроградской конференции стран Антанты: цены в России поднялись в 4–5 раз, намного больше, чем в других воюющих странах, если курс рубля не будет поддержан, то «возможна катастрофа, как во время французской революции»[1352].

Гр. 6. Рост обращающихся денежных знаков и товарных цен, в разах, по отношению к 1-му полугодию 1914 г.[1353]

В целях сдерживания роста цен правительство решило ввести твердые цены на один из основных инфляционирующих факторов — хлеб: «ясно было, — комментировал этот шаг товарищ министра финансов Н. Покровский, — что вздорожание всех прочих предметов потребления — обуви, платья, спичек и т. п. — зависит прямо от повышения хлебных цен»[1354]. Решение об установлении твердых цен было принято в конце августа 1916 г. Общим собранием Съезда уполномоченных председателя Особого совещания по продовольственному делу. Решение было введено в действие постановлением министра земледелия А. Бобринского от 9 сентября 1916 г. за № 45 о введении твердых цен на хлеб и распространении их на частные сделки[1355]. «С этой минуты, — отмечает Н. Покровский, — свободная торговля хлебом была по существу своему прекращена»[1356].

Установление пониженных твердых цен на хлеб стало последней каплей, приведшей к «Хлебному бунту», ставшему триггером, спустившим в феврале 1917 г. лавину революции.

Казалось буржуазно-демократическая революция, в результате которой вся финансовая власть перешла в руки буржуазии, должна была переломить эти негативные тенденции. Однако, как отмечает историк П. Волобуев, все произошло прямо наоборот, «буржуазия вела себя как победитель и требовала от правительства соответствующих «лавров»: не обложения налогом военных прибылей, свободы эмиссии, неограниченного права приобретения недвижимости, облегчения порядка получения иностранной валюты»[1357].

И Временное правительство последовательно снимало все «недемократические» ограничения с рынка. В результате «темпы эмиссии за восемь месяцев работы Временного правительства оказались в 4 раза выше, чем при самодержавии»[1358]. Количество бумажных денег по сравнению с началом войны увеличилось к 1 ноября 1917 г. в 12 раз[1359].

Гр. 7. Эмиссия кредитных билетов царским и Временным правительствами (в млн. руб.)[1360]

Буржуазно-либеральные круги видели основную причину роста инфляции в непомерных требованиях повышения заработной платы рабочими: «особенно разрушительное влияние на промышленность оказали чудовищные требования повышения заработной платы, — указывал например, Деникин, — несообразованные ни с ценой жизни, ни с продуктивностью труда, ни с реальными платежными способностями предприятий, — требования, значительно превосходившие всякие сверхприбыли…»[1361]. «Жажда пролетариата улучшить свое материальное положение воспользовавшись для этого своей политической силой, — подтверждал С. Прокопович, — привела к дезорганизации экономического аппарата войны»[1362].

Действительно требования рабочих стали расти, но только с марта 1917 г. до этого, с начала войны, отмечал известный статистик Л. Кафенгауз, «большинство отраслей показывают систематическое понижение расходов на заработную плату до 1915 г. включительно…, систематическое падение удельного веса заработной платы связано с относительным ростом валовой прибыли в течение первого периода войны, когда рост прибыли от военных заказов еще не погашался обесцениванием денежной единицы… В 1916 г. наступает перелом, и в громадном большинстве отраслей удельный вес заработной платы заметно возрастает. Особенно резкий скачок показывают расходы на заработную плату в 1917 г. Этот перелом связан с расстройством состояния всего народного хозяйства и растущим его истощением, которое стало проявляться в резких формах, начиная с 1916 г.»[1363]

Лишь «в самом начале русской революции…, — подтверждал видный представитель деловой элиты, прогрессист А. Бубликов, — только начинали появляться требования прибавок и увеличения заработной платы»[1364]. И эти требования далеко не поспевали за запросами других классов и сословий общества. Основной порок Временного правительства, по словам А. Бубликова, заключался именно в «раздаче земных благ и обещаний» — «всеобщем подкупе» Временным правительством лояльности населения[1365]. Необходимость этого подкупа объяснялась тем, отмечал Р. Раупах, что «все воззвания, программы, резолюции — все это была лишь блестящая поверхность русской жизни. В толще ее было полное равнодушие ко всему государственному, и ничего, кроме жажды наживы там не было»[1366].

Пример тому давали административные преобразования, которые Временное правительство начало с циркуляра 5 марта об устранении всех губернаторов и вице-губернаторов от исполнения обязанностей. И с началом революции «земства и города… усиленно «демократизировались», но, к сожалению, — отмечал А. Бубликов, — заполнялись при этом людьми, весьма мало пригодными для реальной работы, но зато весьма склонными к неудержимой раздаче земских и городских средств без всякого соображения с их доходным бюджетом»[1367]. «В городах демократизированные думы зачастую прибавляли себе больше, чем хотели сами «требовавшие»…, — отмечал уже комиссар Временного правительства А. Бубликов, — Городские самоуправления к осени были разорены все сплошь… Не только цена, но и количество чиновников растет в геометрической прогрессии…»[1368].

При этом взяточничество, по воспоминаниям секретаря последнего московского градоначальника В. Брянского, только усилилось: «после (февральской) революции взамен Полиции была учреждена Милиция, причем жалование последней было увеличено приблизительно в 4 раза… и на должности Участковых Комиссаров были назначены почти исключительно присяжные поверенные, (однако) взяточничество не только не прекратилось, но возросло пропорционально новым окладам»[1369].

Но главным источником роста цен население считало спекуляции и мошенничества торгово-промышленных кругов: «Виноваты, — утверждал даже либеральный московский обыватель, — сотни тысяч буржуев, живущих главным образом для себя, жены и детей и не задающихся более возвышенными и широкими перспективами»[1370]. Этот факт признавал и один из крупнейших их представителей П. Рябушинский: «чрезвычайно важным, очень печальным, но заслуженным фактом входит вполне ясно определившаяся ненависть широких кругов населения к купцам и промышленникам. Причиной ее служит непомерная дороговизна, спекуляция и т. д.»[1371]. Не случайно на выборах в Учредительное собрание, в ноябре 1917 г., по ведущему купеческому Московскому городскому округу торгово-промышленная группа получила всего 0,35 % голосов[1372].

Деньги обесценивались и страна переходила к натуральному товарообмену. Из обращения исчезли 100 и 1000 рублевые купюры, сумма вкладов в банках упала почти на ¾[1373]. Бегство капиталов за границу приняло массовый характер. 5 июня Министерство финансов было вынуждено запретить денежные переводы за границу без своего разрешения.

Обещание Временного правительства облегчить бремя налогов «более справедливым распределением их»[1374] не выполнялось. Повышение уровня налогообложения капиталистов всячески оттягивалось, а введение в действие принятых 12 июня 1917 г. под угрозой народного выступления трех налоговых законов (о единовременном налоге на доходы, о повышении ставок обложения по подоходному налогу и налоге на сверхприбыль), под мощным давлением буржуазных кругов было приостановлено. После этого население практически перестало платить налоги вообще[1375].

В августе 1917 г. Керенский, несмотря на обещание крупного американского займа, был вынужден обнародовать программу изоляции от мировой экономики, включавшую, прекращение конвертации рубля, запрет на вывоз иностранной валюты, отмену коммерческой и банковской тайны. Однако все эти меры проводились недостаточно решительно и запреты легко обходились, в частности через Харбин, и Финляндию…, или за счет вывоза золота. Министерство финансов в октябре отмечало недостаточность обычных таможенных мер для борьбы с этим злом[1376].

Английский посол в августе 1917 г. с тревогой докладывал в Лондон: «Я все еще надеюсь, что Россия выдержит, хотя препятствия на ее пути, как военного, так и промышленного и финансового характера внушают сильнейшие опасения. Вопрос о том, откуда она возьмет денег для продолжения войны и для уплаты процентов по государственным долгам, меня очень заботит, и нам вместе с американцами придется вскоре столкнуться с тем обстоятельством, что мы должны будем в весьма значительной степени финансировать ее, если мы желаем, чтобы она выдержала зимнюю кампанию»[1377]. Советник американского президента Э. Хауз, в свою очередь отмечал: «если денег не будет, он (Бахметьев, посол России в США) уверен, что правительство не протянет»[1378].

В августе 1917 г. Министерство иностранных дел сообщало: «На покрытие ожидаемого к концу этого года перерасхода у казначейства пока средств не имеется». О какой сумме шла речь? — «Принимая во внимание, что реализация различных займов и другие финансовые комбинации дали за 3 года войны 15 млрд руб., получение ныне этой же суммы в остающиеся 6 месяцев является задачей исключительной трудности». Министерство требовало у своих зарубежных представителей усилить поиск иностранных кредитов «не для одного лишь покрытия наших расходов по заграничным заказам, но и для удовлетворения потребностей внутри страны»[1379].

Несмотря на все полученные займы, покрыть такой дефицит Временному правительству не могло. «Остается еще одно мероприятие, — приходил к выводу министр финансов член ЦК кадетской партии А. Шингарев, — печатание кредитных билетов. Это средство чрезвычайно тяжелое для государства и применение его в больших размерах сулит большую опасность… Но безмерно растущие требования заставляют вновь и вновь прибегать к нему»[1380]. Министр труда М. Скобелев соглашался «нет более надежного и более верного источника, как все тот же злосчастный станок…»[1381].

Редкое единодушие объединяло в оценке причин и последствий развала финансовой системы страны таких непримиримых противников, как Шингарев, Деникин и Ленин. Последний, отражая это общее мнение отмечал: «Все признают, что выпуск бумажных денег является худшим видом принудительного займа, что он ухудшает положение сильнее всего именно рабочих, беднейшей части населения, что он является главным злом финансовой неурядицы»[1382].

К октябрю 1917 г. количество денег в обращении увеличилось почти в 10 раз по сравнению с довоенным годом, превысив 22 млрд рублей. Денежная эмиссия, к октябрю 1917 г., покрывала почти 80 % всех военных расходов (Таб. 9).

Таб. 9. Выпуск кредитных билетов (Кб) и военные расходы (Вр) в 1917 г. (в млн. руб.)[1383]

За три выпуска краткосрочных обязательств Временное правительство заняло 8,2 млрд руб. — в текущих ценах больше, чем за все 3 предыдущих года войны[1384]. В результате если сумма военных расходов за 8 месяцев 3–11.1917 по отношению к 3–11. 1916 гг. выросла в 1,4 раза, то эмиссия–4,3! «Наши выпуски бумажных денег самые большие во всем мире…, — указывал видный банковский статистик А. Гурьев, — (с начала войны) общее количество денег увеличилось во Франции на 100 %, в Германии — на 200 %, в Англии почти совсем не возросло, а у нас увеличение составляет 600 %»[1385].

«Четыре сменявшихся один за другим министра финансов не могли ничего сделать, чтобы вывести страну из финансового тупика, — отмечал ген. Деникин, — Ибо для этого нужно было или пробуждение чувства государственности в народной массе, или такая мудрая и сильная власть, которая нанесла бы сокрушительный удар гибельным, безгосударственным, эгоистичным стремлениям и той части буржуазии, которая строила свое благополучие на войне, разорении и крови народной, и той демократии, которая, по выражению Шингарева, «с такой суровостью, устами своих представителей в Государственной Думе, осуждала тот самый яд бумажных денег, который теперь полными чашами стала пить сама, — в момент, когда явилась почти хозяином своей судьбы»[1386].

Уже к сентябрю все военные расходы полностью покрывались за счет эмиссии (Гр. 8). и это был конец — эффективность эмиссионного финансирования стала отрицательной. Больше денег на продолжение войны, затраты на которую составляли почти 80 % всех расходов правительства, не было.

Этот факт 20 октября на соединенном заседании Комиссии (Совета Российской Республики) по обороне и по иностранным делам, констатировал военный министр Временного правительства А. Верховский: «Наши расходы достигли в день 65 млн. рублей, из которых только 8 идет на общегосударственные нужды, все остальное — на войну… Между тем, по сообщению министра финансов, мы живем без доходов, единственно на печатном станке, так как налоги перестали поступать. Станок же дает 30 млн. бумажек в день. Таким образом, 1 января 1918 года образуется дефицит в 8 млрд. рублей. Изменить это положение можно только решительным сокращением расходов на войну, но так как Ставка не считает возможным уменьшить армию, то и здесь тупик…»[1387].

Гр. 8. Эффективность эмиссионного покрытия военных расходов в 1917 г., в %[1388]

Это было не просто банкротство правительства, это было полное банкротство всей экономики, всего государства, всей системы существующего политического и экономического строя. Министр финансов Н. Бунге еще в 1886 г. предупреждал: «Народ русский относится враждебно ко всем пропагандируемым в его среде антимонархическим и революционным идеям, и только материальные потери и разорение могут подвигнуть его к беспорядкам»[1389]. «Государственный и частный кредит, это — термометр революции, — постулировал эту объективную закономерность К. Маркс, по итогам французской революции 1848 г., — В той самой мере, в какой падает кредит, повышается накал революции, растет ее творческая сила»[1390].

Русская революция стала ярким и наглядным подтверждением этой закономерности: именно падение кредита стало основной реальной движущей силой, приведшей к февральской революции. О критическом падении кредита в начале 1917 г. предупреждал видный экономист М. Туган — Барановский: «Наш рубль легко может спуститься после окончания войны до четвертака, — а это было бы огромным хозяйственным бедствием и остановило бы развитие наших производительных сил на многие и многие годы… Понижение нашего рубля до уровня четвертака и ниже было бы таким хозяйственным бедствием, для предупреждения которого не нужно отступать ни перед какими усилиями и жертвами»[1391].

Рубль стоил четвертак, по данным К. Шмелева, уже к началу 1917 г., по индексу Госплана–34 коп., к Октябрьской революции, рубль упал еще в ~2,5 раза — до 11 и 13 копеек соответственно, а по данным П. Волобуева вообще до 6–7 коп.[1392]! К Октябрю 1917 г. падение кредита достигло того дна, которое вырывало из под капитализма всю ту основу, на которой он держится, а именно — Капитал. Без Капитала, без возможностей его накопления, капитализм невозможен…, между тем война продолжалась, а вместе с ней продолжалось и падение кредита!

* * * * *

Подводя итог деятельности Временного правительства, один из лидеров февральской революции, видный представитель либеральных деловых кругов А. Бубликов запоздало писал: «Пусть бы Временное правительство только объявило, что «вся земля народу», но как ее распределить — решит Учредительное собрание, пока же правительство берет ее во временное владение государства. Помещики (или их управляющие или арендаторы) объявляются правительственными чиновниками, управляющими казенными имениями. Доходы с имений поступают в депозиты государственного казначейства… Пусть бы правительство потребовало от частных банков слияния в один или несколько сильных банков и подчинило их действительному контролю государственной власти… Пусть бы правительство объявило, что оно не знает никаких «царских» договоров… многое из того, что потом сделали большевики, могло и должно было сделать Временное правительство… Оно не разобралось в основной причине падения Николая II»[1393].

Русский путь

Весь идейный багаж, все духовное оборудование вместе с передовыми бойцами, застрельщиками, агитаторами, пропагандистами был дан революции интеллигенцией. Она духовно оформляла инстинктивные стремления масс, зажигала их своим энтузиазмом, словом, была нервами и мозгом гигантского тела революции. В этом смысле революция есть духовное детище интеллигенции…

С. Булгаков[1394]

Отличительной особенностью русской революции являлся тот факт, отмечал Н. Бердяев, что «на смену дворянства, как передового сословия в прошлом, у нас пришла не буржуазия, не третье сословие, а разночинная интеллигенция, и именно она определила наше идейное развитие. Это явление специфически русское. У нас совсем не было буржуазных идеологий, не было идейной буржуазии»[1395].

Эта уникальная особенность была следствием крайней бедности России капиталами и жестко ограниченными возможностями его накопления, что не позволяло сформироваться относительно многочисленным, зажиточным и самостоятельным высшим сословиям[1396]. Все «высшие сословия…, в России, — отмечал этот факт В. Ключевский, — представляли в численном отношении (лишь) маленькие неровности, чуть заметные нарывы на народном теле»[1397]. «В России удельный вес дворянства среди населения был меньше, а в некоторых случаях значительно меньше, — подтверждал С. Беккер, — чем во многих странах Запада, находившихся на сопоставимом этапе социального развития»[1398]. При этом, отмечала Ж. Сталь в 1812 г., «такой образ жизни, какой во Франции ведет любой крестьянин, в России могут позволить себе только богачи»[1399]. «Русский землевладелец…, — подтверждал П. Дюкре в 1822 г., — самый бедный помещик в Европе»[1400].

Те же ограниченные возможности накопления капитала, которые препятствовали утверждению земельной аристократии в России, препятствовали становлению в ней и капиталистической буржуазии. «У нас нет ни прочной влиятельной аристократии, как в Англии, ни многочисленной зажиточной буржуазии, столь упорно отстаивающей свои имущественные интересы во Франции и Германии», — констатировал этот факт П. Столыпин[1401]. «Русская буржуазия численно слабая, — подтверждал П. Рябушинский, — не в состоянии была выступить… регулирующей силой…»[1402].

Но главное, бедность России капиталами приводила к тому, что «в России, — как отмечал видный немецкий историк Г. фон Трайчке — нет настоящего среднего класса»[1403]. Проблема заключалась в том, что «французская революция, как и английская, — пояснял в 1916 г. Ч. Саролеа, — была по существу революцией среднего класса… Без сильного среднего класса не может быть общественного мнения, а без постоянного и ревнивого контроля общественного мнения не может быть успешного либерального режима. Сейчас в России такого среднего класса еще нет. Россия-это еще недифференцированное крестьянское государство без буржуазии и аристократии. Торговля и промышленность в основном находятся в руках евреев и иностранцев, немцев, бельгийцев и армян. Единственный образованный класс-это бюрократия, и этот факт отчасти объясняет, почему бюрократия, несмотря на свою коррумпированность, продолжает обладать такими полномочиями. И она сохранит эту власть до тех пор, пока на ее место не придет другой образованный класс»[1404].

В условиях малочисленности и слабости высших и имущих сословий в лидеры государственных и политических преобразований в России, выдвинулось наиболее образованное и активное сословие империи в лице либеральной интеллигенции. И. Гессен назвал ее ««орденом» русской интеллигенции. Такого ордена не было тогда в Европе…»[1405]. Отличительной особенностью интеллигенции, пояснял в 1898 г. один из ее интеллектуальных лидеров П. Лавров, является внутренняя «потребность развития», которая выделяет ее «из народов, классов и многочисленных отдельных особей, остающихся вне истории, и устанавливает грань между жизнью неисторической и жизнь исторической»[1406].

«До сих пор революция в России была главным образом интеллектуальным движением, — подтверждал в 1916 г. Ч. Саролеа, — Она возникла не из «Третьего сословия» (как в Европе), а из того, что Карлейль назвал «Четвертым сословием». На самом деле революцией руководит всего лишь группа интеллектуалов, журналистов, профессоров, адвокатов и студентов. Нет ничего более интересного для иностранца, чем наблюдать ту чрезвычайную власть, которой обладают эти несколько тысяч «интеллектуалов» и молодых студентов, и нет ничего более значительного для англичанина, чем тот факт, что в то время как в Великобритании университеты полностью консервативны, в России они полностью революционны»[1407].

Настроения в российских университетах в 1909–1910 гг. передавали результаты широкого анкетирования политических взглядов, проведённого научно-экономическим кружком М. Бернацкого, среди студентов С.-Петербургского Технологического института. Партийность технологов определилась следующим образом: Соц. дем.–25,3; Кадетов — 20; Соц. Рев–12,4; Неопред. «лев.»–10,1; Анархистов — 3; Октябристов — 2; Умеренно прав. — 2; Союза Русск. Нар. — 1; Прочих–4,2; Беспарт. — 20. «Или, — подводил итог Деникин, — по тогдашней терминологии, «левых»–71 %, «правых»–5 %»[1408].

Особенностью политической борьбы в России был крайний радикализм в противостоянии консервативной власти и либеральной оппозиции: «Постоянная борьба этих двух начал, — предупреждал С. Витте еще в 1899 г., — превращает народ в народную пыль, неспособную к сопротивлению, и которая при первом же натиске на нее не может не разлететься прахом»[1409]. «Если бы завтра оппозиция решила отказаться от своего систематического противодействия всем предложениям правительства и если бы, с другой стороны, правительство дало безошибочные доказательства своей решимости осуществить далеко идущую программу политических и социальных реформ, то нынешняя анархия (в России), — приходил к выводу в 1916 г. Ч. Саролеа, — немедленно прекратилась бы, и сразу же стала бы возможной конструктивная революция»[1410].

Особенная стать

Я не устаю повторять, чтобы вывести здешний народ из ничтожества, требуется все уничтожить и пересоздать заново… Или цивилизованный мир не позже чем через пять десятков лет опять покорится варварам, или в России совершится революция куда более страшная, чем та, последствия которой до сих пор ощущает европейский Запад…

А. де Кюстин, 1839 г.[1411]

Определяя истоки радикализма российского образованного общества накануне эпохи преобразований, один из классиков русской исторической мысли С. Соловьев отмечал, что уже тогда «сознание экономической несостоятельности, ведшее необходимо к повороту в истории, было тесно соединено с сознанием нравственной несостоятельности… Уже при Б. Годунове было решено «послать за границу русских молодых людей, чтоб там выучились и возвратились учить своих», но «ни один из них не возвратился. Продолжительный застой, отсталость не могли дать русскому человеку силы, спокойно и твердо встретиться с цивилизацией и овладеть ею; застой, отсталость устанавливали духовную слабость, которая обнаружилась в двух видах: или человек со страшным упорством отвращал взоры от чужого, нового, именно потому, что не имел силы, мужества взглянуть на него прямо, помериться с ним, трепетал в суеверном страхе, как ребенок, которого ни лакомства, ни розги не заставят подойти к новой няньке, или когда преодолевал страх, то вполне подчинялся чужому, новому, не мог устоять перед чарами волшебницы-цивилизации; второе явление поверяло первое»[1412].

Со смертью Петра I вековые традиции вернули себе первенство в русской жизни. Эпоха европейского просвещения начнет проникать в Россию только с воцарением Екатерины II: в то самое время, когда, по словам В. Ключевского, «крепостное русское село превращалось в негритянскую североамериканскую плантацию времен дяди Тома»[1413], довольно большими тиражами издавались работы Вольтера, Дидро, Монтескье, Руссо и других французских философов, в оригинале и переводе, приобретших популярность в студенческих и молодежных дворянских кругах центральных городов.

В высших слоях общества традиции Скотининых и Простаковых[1414], стала сменять мода на учение: «…Первейшим долгом все считают меж людей О воспитании пешись своих детей…», — писал Д. Горчаков в 1807–1811 гг., однако результат европейского образования русских дворян, по его словам, оказался Невероятным:

Какой к отечеству их жар, к служенью рвенье

И к праху праотцев в душе благоговенье?

Я тщетно русского найти меж ними льщусь:

Всяк англичанин в них, иль немец, иль француз;

Презренье к своему, к чужому почитанье

Им иностранное внушило воспитанье[1415].

Причина появления интеллигентского нигилизма крылась в том, что просвещенное сословие, воспитанное на примере Запада, по словам одного из основоположников конституционного права в России Б. Чичерина (1855 г.), не могло мириться с ужасающими реалиями российской действительности[1416]. Представление об этих реалиях давал в своей книге А. де Кюстин в 1839 г.: «В России деспотизм работает всегда с математической правильностью, и результатом этой крайней последовательности является крайнее угнетение… Созерцая Петербург и размышляя об ужасной жизни обитателей этого гранитного лагеря, можно усомниться в милосердии Божием… Здесь есть непроницаемая тайна; но в то же время чудовищное величие… Эта колоссальная империя, явившаяся моим глазам на востоке Европы…, производит впечатление чего-то, воскресшего из мертвых. Мне кажется, что предо мною какой-то ветхозаветный народ, и с ужасом и любопытством, в одно и то же время, я стою у ног этого допотопного чудовища»[1417].

Именно во времена Николая I окончательно сформировалось и окрепло крайне критическое отношение образованного сословия к государству. И чем ближе подступала эпоха перемен, тем в большей мере оно захватывало все более широкие круги просвещенного общества, в 1854 г. не западник, а видный славянофил А. Хомяков писал о России:

В судах полна неправдой черной

И игом рабства клеймена,

Безбожной лести, лжи притворной,

И лени мертвой и позорной,

И всякой мерзости полна[1418].

Либеральные реформы Александра II и отмена крепостного права, не только не ослабили, но и наоборот радикализовали оппозиционные настроения образованного общества. Характеризуя их, сразу после оглашения Манифеста 1861 года, министр внутренних дел П. Валуев отмечал: «Можно сказать, что кроме французского и официальных министерских журналов, которые имеют весьма немногих читателей, в России ныне не печатается почти ни одного слова, направленного к поддержанию или усилению влияния правительства. Молодое поколение в высших учебных учреждениях готово опередить литературу, и предаваясь, с одной стороны, самым опасным социальным теориям, с другой — явно дружится с польскими агитаторами. Наконец, в рядах чиновного сословия, к сожалению, столь многочисленного, ежедневно более и более переполняющегося и породившего у нас особый класс пролетариев, обнаруживаются те самые противоправительственные стремления, которые так явно заметны в других слоях населения государства. На безусловную исполнительность и преданность значительнейшей части служащих чиновников нельзя полагаться… Таким образом, меньшинство гражданских чинов и войско суть ныне единственные силы, на которые правительство может вполне опираться и которыми оно может вполне располагать»[1419].

И именно в эти 60-е годы, по словам видного общественного деятеля П. Струве, произошло выделение интеллигенции в самостоятельную социальную группу: «с развитием журналистики и публицистики «интеллигенция» явственно отдаляется от образованного класса, как нечто духовно особое… Идейной формой русской интеллигенции, — пояснял он, — является ее… отчуждение от государства и враждебность к нему»[1420].

Даже такой видный представитель образованных классов, как А. Чехов утверждал, что истинный интеллигент в любом случае должен «не обвинять, не преследовать, а вступаться даже за виноватых»… «нужно обороняться от государственной политики»[1421]. Еще дальше шел Волгин из романа Н. Чернышевского «Пролог» (1871 г.), который восклицал: «Жалкая нация! — Нация, снизу доверху, все сплошь рабы…» Псевдоним Волгин взял себе основатель социал-демократического движения в России Г. Плеханов.

«Можно было бы дать анализ современного явления, приобретающего, — отмечал в 1867 г. Ф. Тютчев, — все более патологический характер. Это русофобия некоторых русских людей — кстати, весьма почитаемых. Раньше (во времена Николая I) они говорили нам…, что в России им ненавистно бесправие, отсутствие свободы печати и т. д. и т. п., что потому именно они так нежно любят Европу, что она бесспорно обладает всем тем, чего нет в России… А что мы видим ныне? По мере того как Россия, добиваясь большей свободы, все более самоутверждается (реформы 1860-х годов), нелюбовь к ней этих господ только усиливается… И напротив, мы видим, что никакие нарушения в области правосудия, нравственности и даже цивилизации, которые допускаются в Европе (а это эпоха Наполеона III и Бисмарка! — В.К.), нисколько не уменьшили их пристрастия к ней…»[1422].

«Ни один народ не доходил до такого самоотрицания, как мы, русские…, — подтверждал Н. Бердяев, — И где же можно найти настоящее обоготворение Западной Европы и западноевропейской культуры, как не в России и не у русских? Отрицание России и идолопоклонство перед Европой — явление очень русское, восточное, азиатское явление… Для русского западника-азиата Запад — обетованная земля, манящий образ совершенной жизни»[1423].

«Я, — отвечал на подобные обвинения лидер российской либеральной интеллигенции П. Милюков, — защищал ее право не искать корней в нашем прошлом, где… заложены лишь корни нашей слабости и нашего бессилия»[1424]. До какой степени доходило это отчуждение, отмечал во время русско-японской войны в 1904 г. К. Крамарж, чешский либерал, отнюдь не питавший симпатий к самодержавию: «… великое английское изречение «wrong or right, my country!» («право или нет, но это мое отечество!») давно сделалось непонятным большой части русской интеллигенции»[1425].

Реформационные идеи либеральной интеллигенции Ф. Достоевский образно передавал в «Бесах» в 1872 г.: «Вы призваны обновить дряхлое и завонявшее от застоя дело; имейте всегда это пред глазами для бодрости. Весь ваш шаг пока в том, чтобы все рушилось: и государство и его нравственность. Останемся только мы, заранее предназначившие себя для приема власти: умных приобщим к себе, а на глупцах поедем верхом. Этого вы не должны конфузиться. Надо перевоспитать поколение, чтобы сделать достойным свободы». Каким образом? — «…народ наш нищ и смерд, каким он был всегда, и не может иметь ни лица, ни идеи. Вся история народа нашего есть абсурд… Образование же его мы оснуем и начнем с чего сами начала, т. е. на отрицании им всего его прошлого и на проклятии, которому он сам должен предать свое прошлое. Чуть мы выучим человека из народа грамоте, тотчас же и заставим его нюхнуть Европы, тотчас же начнем обольщать его Европой… Для доброй цели мы многочисленнейшими и всякими средствами подействуем, прежде всего, на слабые струны характера, как и с нами было, и тогда народ — наш. Он застыдится своего прежнего и проклянет его»[1426].

Движущей силой либерального радикализма являлся огромный разрыв между европейскими идеалами и русской действительностью. Западное образование, с одной стороны сформировало у русской интеллигенции идеализированное представление о западном либерализме, а с другой оторвало ее от понимания реальных российских условий. «С половины прошедшего столетия ум образованного русского человека напитался значительным запасом политических и нравственных идей; эти идеи не были им выработаны, а были заимствованы со стороны…, — пояснял В. Ключевский, при этом, — Идеи политические и нравственные составляли один порядок, жизнь и отношении, которые установились в русском обществе, составляли другой порядок, и не было никакой связи между тем и другим»»[1427].

«Мы глубоко распались с существующим…, — подтверждал в середине XIX в. А. Герцен, — Мы блажим, не хотим знать действительности, мы постоянно раздражаем себя мечтами… Беда наша в расторжении жизни теоретической и практической…»[1428]. «Русская интеллигенция, — подтверждал Н. Головин, — обладала свойствами тепличного растения. Это приводило к отрыву интеллигенции от реальностей русской жизни, прежде всего, к отрыву от русских народных масс»[1429].

Видный экономист И. Озеров в начале ХХ в. давал образное описание этой ситуации: «Мы уже успели отрастить себе головы европейские, а туловище у нас осталось прежнее неуклюжее, неповоротливое, азиатское, и поэтому туловище не повинуется голове, как бы последняя хотела и голова от того страдает и ропщет на туловище…»[1430]. К подобному образному описанию прибегнул и М. Горький: «Русский народ в силу условий своего исторического развития, — огромное дряблое тело, лишенное вкуса к государственному строительству и почти недоступное влиянию идей, способных облагородить волевые акты; русская интеллигенция — болезненно распухшая от обилия чужих мыслей голова, связанная с туловищем не крепким позвоночником единства желаний и целей, а какой-то еле различимой тоненькой нервной нитью»[1431].

Революция 1905 г., показала, что отрыв интеллигенции от народных масс был настолько велик, что один из ее видных представителей М. Гершензон в «Вехах» восклицал: «Мы не люди, а калеки, сонмище больных, изолированных в родной стране — вот что такое русская интеллигенция… Мы для него (народа) не грабители, как свой брат деревенский кулак, мы для него даже не просто чужие, как турок или француз; он видит наше человеческое и именно русское обличье, но не чувствует нашей человеческой души и поэтому ненавидит нас страстно… Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом — бояться мы его должны пуще всех козней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами ограждает нас от ярости народной»[1432].

«Вы все, усвоившие себе верхушки западной мысли, но никогда не проникавшие в ее тайники, вы, русские интеллигенты, в которых непросветленная восточная стихия соединяется с поверхностным западным сознанием, вы, — приходил к выводу Н. Бердяев, — неспособны к акту самосознания, вы бессильны постигнуть тайну России»[1433]. «Вследствие ее оторванности от народной толщи, нашей интеллигенции было действительно трудно понять истинные настроения народа, — подтверждал Н. Головин, — Различные выявления этих настроений она рассматривает через очки собственных устремлений»[1434], в результате «наша интеллигенция была склонна к доктринерству и легко впадала в крайности — в «интеллигентский максимализм»»[1435].

И именно этой интеллигенцией, по словам философа И. Ильина, «русская революция подготовлялась на протяжении десятилетий (с семидесятых годов) — людьми сильной воли, но скудного политического разумения и доктринерской близорукости. Эти люди, по слову Достоевского, ничего не понимали в России, не видели ее своеобразия и ее национальных задач. Они решили политически изнасиловать ее по схемам Западной Европы… Они не знали своего отечества; и это незнание стало для русских западников гибельной традицией…»[1436].

«Широкие слои русского интеллигентного общества особенно как-то живут фикциями слов и иллюзиями покровов, — замечал Н. Бердяев, — Власть инерции поистине ужасна. Если велика власть инерции и привычных, заученных категорий в обывательских кругах, то там это понятно и простительно. Но интеллигенция претендует быть носительницей мысли и сознания, и ей труднее простить эту леность и вялость мысли, это рабство у привычного, навязанного, внешнего. Трудно жить реальностями. Для этого нужны самостоятельная работа духа, самостоятельный опыт, самостоятельная мысль. Легче жить фикциями, словами и покровами вещей»[1437].

Трагедия русского либерализма заключалась в том, что его европейские идеалы не соответствовали объективным, естественным природно-географическим и историческим возможностям России по их достижению[1438]. И в то же время сохранение прежнего полуфеодального строя сдерживало наступление капитализма в России, и вело ко все более нарастающей ее отсталости от Запада. Невозможность преодоления этих противоречия превращало либеральную интеллигенцию в изолированную и радикализованную социальную группу.

«При всем своем стремлении к демократизму, — характеризовал ее в 1909 г. С. Булгаков, — интеллигенция есть лишь особая разновидность духовного аристократизма, надменно противопоставляющая себя «обывателям». Кто жил в интеллигентских кругах, хорошо знает это высокомерие и самомнение, сознание своей непогрешимости и пренебрежения к инакомыслящим… Вследствие своего максимализма интеллигенция остается малодоступна к доводам исторического реализма и научного видения…»[1439]. На эту особенность интеллигенции П. Вяземский указывал еще в 1860 г.: «…Свободных мыслей коноводы Восточным деспотам сродни…»[1440].

Что же тогда должно было произойти в случае разрушения полуфеодальных, но «политическим обрядом» и силой скреплявших русский народ, государственных форм? Отвечая на этот вопрос, еще О. фон Бисмарк отмечал: «В случае неудачной для России войны, в результате внутренних политических неурядиц, характер бессилия этой страны будет совершенно иным, чем в любом другом европейском государстве»[1441].

В феврале 1914 г., когда уже была очевидна надвигавшаяся угроза войны с Германией бывший министр внутренних дел, один из лидеров правых в Госсовете П. Дурново, убеждая Николая II любой ценой предотвратить ее, буквально пророчествовал: «Начнется с того, что все неудачи будут приписаны правительству. В законодательных учреждениях начнется яростная кампания против него, как результат в стране начнутся революционные выступления. Эти последние сразу же выдадут социалистические лозунги, единственные, которые могут поднять и сгруппировать широкие слои населения, — сначала «черный передел», а затем и общий раздел всех ценностей и имуществ… Законодательные учреждения и лишенные действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентные партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению»[1442].

Спустя год после начала войны, летом 1915 г., один из крупнейших промышленников России А. Путилов, в своем разговоре французским послом приходил к подобным выводам: «революция неизбежна, она ждет только повода, чтобы вспыхнуть. Поводом послужит военная неудача, народный голод, стачка в Петрограде, мятеж в Москве, дворцовый скандал или драма — все равно; но революция — еще не худшее зло, угрожающее России… У нас же революция может быть только разрушительной, потому что образованный класс представляет в стране лишь слабое меньшинство, лишенное организации и политического опыта, не имеющее связи с народом. Вот, по моему мнению, величайшее преступление царизма: он не желал допустить, помимо своей бюрократии, никакого другого очага политической жизни. И он выполнил это так удачно, что в тот день, когда исчезнут чиновники, распадется целиком само русское государство. Сигнал к революции дадут, вероятно, буржуазные слои, интеллигенты, кадеты, думая этим спасти Россию. Но от буржуазной революции мы тотчас перейдем к революции рабочей, а немного спустя — к революции крестьянской. Тогда начнется ужасающая анархия, бесконечная анархия-анархия на десять лет… Мы увидим вновь времена Пугачева, а может быть, и еще худшие…»[1443].

«Мне кажется, — писал в 1916 г. британский историк Ч. Саролеа, — что очевидный долг каждого либерала в России в настоящий критический момент и единственный шанс для либерального решения состоит в лояльном присоединении к правительству и сотрудничестве с ним. Если бы ни самодержавие, ни оппозиция не поднялись до осознания неотложности опасности и необъятности предстоящей задачи, то оставалась бы только одна альтернатива и одна уверенность: адские круги анархии и красного терроризма»[1444].

«Только в том случае, если и оппозиция, и правительство окажутся неравными великому кризису если они оба откажутся примириться, тогда, но только тогда, — предупреждал Ч. Саролеа, — роковая логика событий начнет раскрывать свои последствия; но роковая логика будет заключаться не в самих событиях, а в слабости и глупости правительства, неспособного провести страну через бурю, и в глупости оппозиции, принесшей в жертву благосостояние своей страны своим метафизическим теориям, своим личным чувствам ненависти и мести»[1445].

Анархия началась уже на следующий день после свершения февральской революции: то, «что народные массы, освобожденные от всяких сдерживающих влияний, опьяненные свободой, потеряли разум и принялись с жестоким садизмом разрушать свое собственное благополучие, — это еще понять можно. Что у власти не нашлось силы, воли, мужества, чтобы остановить внезапно прорвавшийся поток, — это тоже неудивительно. Но что делала соль земли, верхние слои народа, социалистическая, либеральная и консервативная интеллигенция; наконец, просто «излюбленные люди», более или менее законно, более или менее полно, но все же представлявшие подлинный народ, — это, — по словам Деникина, — выходило за пределы человеческого понимания. Перечтите отчеты всех этих советов, демократических, государственных и прочих совещаний, комитетов, заседаний, предпарламентов, и вас оглушит неудержимый словесный поток, льющий вместо огнегасительной горючую жидкость в расплавленную народную массу. Поток слов умных, глупых или бредовых; высокопатриотических или предательских; искренних или провокаторских. Но только слов. В них отражены гипноз отвлеченных формул и такая страстная нетерпимость к программным, партийным, классовым отличиям, которые заставляют нас вспомнить страницы талмуда, средневековую инквизицию и споры протопопа Аввакума… Не только для истории, но и для медицины состояние умов, в особенности у верхнего слоя русского народа, в годы великой смуты представит высокоценный неисчерпаемый источник изучения»[1446].

«Главною виновницею разгрома России, — приходил к выводу последний дворцовый комендант В. Воейков, — можно считать нашу одураченную интеллигенцию, которая разрушала собственными руками без какой либо внешней катастрофы захваченное ею наследие предков»[1447]. «Различные стадии этой борьбы, — подчеркивал Н. Головин, — ярко отражают на себе свойства нашей интеллигенции: непонимание реальностей жизни в тех случаях, когда она пытается творить, и максимализм — в тех случаях, когда она стремится разрушать»[1448].

«Как в первую, так и во вторую революцию лейтмотивом всей периодической прессы была злоба и ненависть к правительству и всем органам власти вообще… Сплоченная общим чувством ненависти и злобы, эта общественность стала действовать сообща, но деятельность ее во время обеих революций была только разрушительной, — подтверждал Р. Раупах, — Обывательская масса эта не была оплодотворена никакой идеей, ей были чужд возвышающий душу энтузиазм, без которого общественное созидание и творчество немыслимы»[1449].

Основная проблема, отмечала американская журналистка Б. Битти, заключалась в том, что лидеры революции «были теоретиками… и так и не научились идти на компромисс. Каждая группа была готова умереть за свое собственное конкретное определение революции, и ни одна не была готова уступить и признать теорию другой группы. В результате один правительственный кризис следовал за другим»[1450].

Материальная причина этой непримиримости крылась в крайней бедности России капиталами и жестко ограниченной возможностью их накопления. Эта бедность была настолько глубока, что не позволяла удовлетворить даже минимальные потребности всех социальных групп[1451]. Борьба за власть являлась, прежде всего, борьбой за перераспределение крайне ограниченных, недостаточных для естественного развития ресурсов, в пользу победившей социальной группы. Разорение, вызванное войной, до крайности радикализовало эту борьбу, превратив ее в борьбу за выживание.

Мозг революции

«Общественное» миросозерцание русской интеллигенции, подчиняющее все ценности политике, есть лишь результат великой путаницы, слабости мысли и сознания, смешения абсолютного и относительного.

Н. Бердяев[1452]

Несмотря на наличие общих схожих черт, различные группы интеллигенции в России были не только слишком разнородны по своему характеру и составу, но и прямо противоположны по своим целям. Этот факт наглядно отражали те политические силы, в которых интеллигенция играла основную ведущую и вдохновляющую роль.

Кадеты

Кадеты (конституционные демократы) — крупнейшая либеральная партия России, была образована представителями профессиональной интеллигенции (адвокатами, учеными, врачами…) на волне первой русской революции в октябре 1905 г. Цель партии оставалась неизменной с времен ее предтечи — «Союза освобождения»: «Считая политическую свободу даже в самых ее минимальных пределах совершенно несовместимой с абсолютным характером русской монархии, Союз будет добиваться, прежде всего, уничтожения самодержавия и установления в России конституционного режима». Главным лозунгом либеральной интеллигенции провозглашалась: «Борьба за политическое освобождение России на началах демократизма»[1453].

Кадеты, называли себя «внеклассовой партией», но на деле, по словам М. Горького, считали «себя мыслящим аппаратом буржуазии и языком ее»[1454]. «К весне 1906 г. по всей России возникло более 360 комитетов разного уровня партии кадетов, в ней насчитывалось около 70 тыс. членов. Они создали обширную прессу — до 70 центральных и местных газет и журналов, много партийных клубов и кружков. «По интенсивности пропаганды и качеству ораторов им не было равных — кадеты распространяли бесплатные брошюры, расклеивали плакаты, снимали для избирательных собраний хорошие помещения, куда стекались по нескольку тысяч человек»[1455]. Кадеты занимали ведущее место в политической жизни страны, являясь лидерами Думской оппозиции.

«Все более и более поддаваясь водительству кадетской партии», либеральная интеллигенция «увлеклась легкостью критики правительственной власти и начала, — отмечал Н. Покровский, — с еще большею, чем когда-либо, энергий подтачивать не только правительство, но и самые устои, на которых стояло государство… Стали думать, что, разрушая власть, спасают страну…»[1456]. С «1906 г. конституционно-демократическая партия была той духовной язвой страны, которая десять лет разъедала ее интеллигенцию своим иезуитским политиканством…, — подтверждал М. Горький, — «Оппозиция Его Величества», она не брезговала ничем для того, чтобы пробраться к власти…»[1457].

Основная причина столь критических оценок заключалась не в том, что кадеты бросили все свои силы на разрушение старой власти, а в том, что они не выдвинули вообще никаких идей по созданию новой[1458]. Именно этот факт в ноябре 1916 г. подчеркивался в меморандуме, составленном кружком сенатора Римского-Корсакова: «дело в том, что сами эти элементы столь слабы, столь разрознены и, надо говорить прямо, столь бездарны, что торжество их было бы столь кратковременно, сколь и непрочно… Нося название демократической, а сама по себе в составе своем чисто буржуазная, она должна была, не имея собственной почвы, принять лозунги навязанные ей слева… Без союза с левыми, без козырей, вынутых из чужой колоды, кадеты представляют собой всего-навсего большое сборище либеральных юристов, профессоров, министерских чиновников и ничего более»[1459].

«За нашей (либеральной) оппозицией, нет никого, у нее нет поддержки в народе…, — подтверждал экс-министр внутренних дел П. Дурново, — наша оппозиция не хочет считаться с тем, что никакой реальной силы она не представляет»[1460]. «Либеральное движение было связано с Государственной Думой и кадетской партией. Но оно не имело опоры в народных массах, — подтверждал Н. Бердяев, — и лишено было вдохновляющих идей»[1461].

«Кадетская партия, задававшая тон в Думе, не имела за собою ничего, кроме тумана общественности. Она была уверена в том, что является избранницей народа, но в действительности народ кадетов знать не хотел и сами кадеты народа не понимали»[1462], — подтверждал ближайший соратник П. Столыпина, товарищ министра внутренних дел С. Крыжановский, это была просто «кадетствующая интеллигенция, легкомысленно радикальная…, рвавшаяся к власти и наивно мечтавшая пройти к ней на спинах своих левых союзников»[1463].

Степень демократизма любой партии проверяется, прежде всего, ее отношением к прогрессивному налогообложению, которое последний министр финансов империи П. Барк, называл «краеугольным камнем податной реформы, тем прочным фундаментом, на коем должно быть построено более совершенное здание»[1464]. Правые вообще воспринимали подоходный налог, как покушение на их «священные права», а «для кадетов, — отмечал товарищ министра финансов Н. Покровский, — подоходный налог — простая вывеска, которую они вовсе и не предполагали осуществить на деле»[1465].

И именно «в податном деле, может быть, яснее, чем в каком-нибудь другом, — подчеркивал Н. Покровский, — видны ошибки нашего думского представительства, которое должно было отрешиться от личных и классовых интересов, стать на общегосударственную точку зрения и взять реформу податного дела в свои руки. Между тем, ради плохо понятых интересов избирателей, оно ограничивалось борьбою с правительством за их карман…»[1466].

Ведущая либеральная партия России, называя себя конституционными демократами, по сути, претендовала лишь на роль некого нового правящего сословия, новой аристократии, которая должна было прийти на место прежней. «Единственная их (кадетов) цель, — отмечал этот факт С. Витте — управлять самим, а не служить… стране»[1467]. Либеральная интеллигенция, подтверждал П. Барк, «действительно была далека от народа, не понимала [его] и, в сущности, совершенно не заботилась о его благосостоянии. Проповедуя принцип: «Уйди, чтобы я мог занять твое место»»[1468].

Радикализм борьбы кадетов, подтверждал начальник петроградского охранного отделения К. Глобачев, был вызван не желанием преобразовать общество, а лишь стремлением захватить власть в свои руки. Ведь «что необходимо для самого существа революции? — пояснял он, — Нужна идея. Ведь если заглянуть в историю, то мы увидим, что революции совершались под влиянием какой либо идеи, захватившей всю толщу народа… Была ли идея у руководителей русской революции? Была, если этим можно назвать личное честолюбие и своекорыстие главарей, вся цель которых заключалась лишь в захвате какой бы то ни было ценой власти в свои руки»[1469]. Борьба за власть, запоздало признавал сам лидер кадетов П. Милюков, постепенно превратилась для его партии «в цель саму по себе»[1470].

По мнению С. Крыжановского, движущие мотивы либеральной интеллигенции крылись лишь в неудовлетворенном честолюбии: «Централизация высшего управления не давала выхода жажде деятельности и порывам честолюбия, накоплявшимся в среде местных интеллигентных классов, быстро возраставших в численности и… честолюбия при всем старании почти не имели возможности пробиться к центру или занять удовлетворяющее их положение на местах. Поэтому они силою вещей становились во враждебное отношение к центральной власти и только путем выхода из-под ее опеки, хотя бы и ценою разрушения строя, могли надеяться найти простор для своего развития и проявления»[1471].

Чисто демократическим путем российские либералы никогда не смогли бы прийти к власти, шанс для этого появился только с началом войны. И «что делает цвет и мозг нашей интеллигенции? — восклицал К. Глобачев, — При первой же военной неудаче он старается подорвать у народа доверие к верховной власти и к правительству. Мало того, он старается уронить престиж носителя верховной власти в глазах серых масс, обвиняя его с трибуны народных представителей то в государственной измене, то в безнравственной распущенности. Государственная дума — представительный орган страны — становится агитационной трибуной, революционизирующей эту страну. Народные представители, к которым прислушивается вся Россия, не задумываясь о последствиях, решаются взбунтовать темные массы накануне перелома военного счастья на фронте, исключительно в целях удовлетворения своего собственного честолюбия. Разве здесь есть патриотическая идея? Наоборот, в существе всей работы этих людей заложена государственная измена. История не знает примеров подобного предательства. Вся последующая работа социалистов и большевиков по разложению России является лишь логическим последствием предательства тех изменников, которые подготовляли переворот, и последних нельзя так винить, как первых. Они (социалисты) по-своему были правы, они хотели преобразовать государственный и общественный строй России по своей программе — по тому рецепту, который являлся конечной целью их многолетней работы и мечтой, лелеянной каждым социалистом, какого бы он ни был толка. Это являлось осуществлением их идеологии»[1472].

«Трон Романовых пал не под напором предтеч советов или юношей-бомбистов, но носителей аристократических фамилий и придворных званий, банкиров, издателей, адвокатов, профессоров и др. общественных деятелей, живших щедротами империи, — подтверждал вл. кн. Александр Михайлович, — Царь сумел бы удовлетворить нужды русских рабочих и крестьян; полиция справилась бы с террористами. Но было совершенно напрасным трудом пытаться угодить многочисленным претендентам в министры, революционерам, записанным в шестую книгу российского дворянства, и оппозиционным бюрократам, воспитанным в русских университетах»[1473].

Российские либералы не имели не только идей, но и даже желания заниматься созидательной деятельностью. «Длительным будничным трудом мы брезговали, белоручки были, в сущности страшные, — отмечал этот факт видный представитель либеральной интеллигенции И. Бунин, — А отсюда, между прочим, и идеализм наш, в сущности, очень барский, наша вечная оппозиционность, критика всего и всех: критиковать-то гораздо легче, чем работать»[1474]. Нежелание либералов заниматься конкретной практической деятельностью, И. Бунин объяснял, какой-то старой русской болезнью «это томление, эта скука, эта разбалованность — вечная надежда, что придет какая-то лягушка с волшебным кольцом и все за тебя сделает…»[1475].

«Мы все критиковали власть…, — подтверждал видный деятель Прогрессивного блока В. Шульгин, — Но совершенно неясно было, что мы будем отвечать, если нас спросят: «Ну хорошо, la critique est aisee — довольно критики, теперь пожалуйте сами! Итак, что надо делать?»»[1476]. «Я неоднократно с самого основания блока добивался ясной практической программы…, — вспоминал В. Шульгин, — но они (кадеты и октябристы) отделывались от меня разными способами, а когда я бывал слишком настойчив, отвечали, что практическая программа состоит в том, чтобы добиться «власти, облеченной народным доверием». Ибо эти люди будут толковыми и знающими и поведут дело. Дать же какой-нибудь рецепт для практического управления невозможно; «залог хорошего управления — достойные министры» — это и на Западе так делается. Тогда я стал добиваться, кто эти достойные министры… были ли мы готовы? Знали ли мы, хотя бы между собой кто. Ни малейшим образом»[1477].

Не рабочие и солдатские Советы, не дали реализовать либеральной интеллигенции ее идеи, довести до конца, как говорил видный кадет В. Набоков после февраля 1917 г., их «первый, блестящий и победный, фазис революции»[1478], а полное отсутствие у кадетов своих сколь-либо созидательных идей. Этот факт еще в октябре 1916 г., подчеркивал в своем донесении начальник московского охранного отделения плк. Мартынов: «все речи участников совещания (будущих февралистов)… лишний раз подчеркнули глубокое лицемерие к.-д. Идя «штурмом» на правительство, бросая по его адресу страстные обвинения, к.-д. в интимных своих беседах признают, что наблюдающаяся сейчас разруха — явление чисто стихийного порядка, полное урегулирование которого не под силу ни правительству, ни общественным организациям»[1479].

Сам П. Милюков, присутствовавший на том совещании, признавал, что оно «явило картину полнейшей растерянности и беспомощности представителей общественности в деле борьбы с экономической разрухой. Обвиняя правительство «в отсутствии определенного плана», участники совещания у Коновалова ярко продемонстрировали, что у них нет ровно никакого плана, никакой подготовки для решения этого сложного вопроса»[1480].

«Русская интеллигенция, русские либералы, — приходил к выводу эмигрантский историк М. Геллер, — оказались неподготовленными к революции, о которой они столько времени мечтали, которую столько времени готовили. Положительные качества оборачивались отрицательными: общественное служение становилось слепой верой в «народушко», идеализм превращался в политическую незрелость, жертвенность — в безволие, личная отвага — в беспечность, вера в будущее — в отсутствие представления о реальности»[1481].

И эти особенности были не случайностью, вызванною быстротой событий, а врожденной чертой российских либералов, говоря о которой М. Салтыков-Щедрин еще в 1880 г. писал: «Они не прозирают в будущее, а преследуют лишь ближайшие и непосредственные цели! Поэтому их даже не пугает мысль, что «тогда» они должны будут очутиться лицом к лицу с пустотой и бессилием»[1482]. Российские либералы оказались генетически неспособны к созидательной (государственной) деятельности.

Эти особенности российских либералов наглядно проявилась после свершения февральской революции, когда их лидеры, ставшие триумфаторами Февраля, П. Милюков и А. Гучков, всего через два месяца после прихода к власти, столкнувшись с первыми трудностями, сами вышли из правительства. Министр путей сообщения, видный кадет Н. Некрасов назвал этот уход — «ударом в спину»[1483]. Но через два месяца, в ответ на очередной кризис, из правительства вышли и остальные министры-кадеты.

Да конституционные демократы входили и во второе коалиционное Временное правительство, но это была только видимость партии. Уже к сентябрю, отмечал «белый» ген. Н. Головин, «либеральная интеллигенция утратила всякое влияние на народные массы. Последние относились к ней прямо враждебно»[1484]. К осени кадетская партия, которая в лучшие свои годы насчитывала до 100 тыс. членов, как реальная политическая сила практически перестала существовать. «Куда-то, вдаль от нас, отодвигались и наши партийные группы в провинции. Их общее настроение, и прежде более левое, — вспоминал быстро правевший Милюков[1485], — не поспевало эволюционировать за нами…»[1486].

Эсеры

Если либеральные партии опирались в основном на средние образованные имущие слои общества, то социалистические — на образованные низшие и малоимущие. Основным представителем последних было студенчество. «Молодое поколение» — русское революционное студенчество 1861 г., происходившее в основном из бедных классов имело остросоциальную направленность». Именно в их среде, по словам М. Покровского, «впервые со времен Пестеля произнесено, а напечатано вообще впервые на Руси слово республика. Впервые зазвучали требования социальной революции…»[1487].

Создание социалистических партий началось с образования в 1901–1902 гг., из ряда подпольных групп, остатков разгромленной в 1881 г. «Народной воли», партии социалистов-революционеров (эсеров). Революционный радикализм эсеров достался им в наследство от народовольцев, лидер которых А. Желябов утверждал, что: «история движется ужасно тихо, надо ее подталкивать. Иначе вырождение нации наступит раньше, чем опомнятся либералы и возьмутся за дело»[1488].

Другой видный народник Н. Михайловский обосновывал право террора тем, что «Дюринг, обосновавший теорию справедливости на чувстве мести, здорового возмездия, гораздо больше подходит к современной русской действительности, чем Маркс, который изучает явления только объективно и не обладает достаточно боевым темпераментом, чтобы понимать условия русской политической борьбы»[1489].

М. Покровский объяснял террористическую тактику революционеров ограниченностью их материальных возможностей, что позволяло осуществлять только самые дешевые способы борьбы — террористические: «Слабость сил революционеров вела к террору»[1490]. И в то же время террор был жестом отчаяния, в ответ на полную невозможность изменить мир другими средствами. Во время революции 1905–1907 гг. и перед ней эсеры совершили 263 крупных террористических акта, в результате которых погибли 2 министра, 33 губернатора, 7 генералов и т. д.[1491] В то время их партия насчитывала 63 тыс. членов.

Программа эсеров являлась развитием программы народовольцев и совмещала в себе черты веяний с Запада с поиском особого исторического пути России. «Эсеры утверждали, что буржуазная революция, которая выразится лишь в смене правительства, но не затронет социальную структуру и отношения собственности, открыв путь гегемонии капитализма во всех сферах экономической жизни, в России невозможна. Российская буржуазия не способна возглавить революцию такого типа, ибо, судя по прошлому опыту, она склонна к союзу с реакционными силами…»[1492]. Поэтому необходимо было найти другую силу способную повести за собой буржуазную революцию и эсеры нашли ее в самой массовой силе России — мелкобуржуазном крестьянстве.

Именно благодаря тому, что эсеры являлись крестьянской партией, ее численность к середине 1917 г. была сравнима с численностью всех остальных политических партий России, вместе взятых (700 тыс. членов). На протяжении почти всего 1917 г. эсеры занимали одно из ведущих мест во всех основных демократических органах власти (Таб. 10).

Таб. 10. Доля эсеров в выборных органах власти в 1917 г., %(из объявивших о своей партийности)

Однако, несмотря на свой политический вес и боевой характер, партия эсеров с самого начала демонстрировала откровенное нежелание брать на себя ответственность власти. «В течение всей эпохи Керенского, эсеры, — указывал на эту их особенность И. Майски, — повсюду: в прессе, на митингах, на совещаниях и съездах не уставали воспевать революционную демократию» и указывать на нее, как на единственную опору страны. Но когда в июле 1917 г. петроградский пролетариат предложил эсерам (и меньшевикам) установить господство «революционной демократии», что они сделали? Они в ужасе отпрянули назад. А когда двумя месяцами позже тот же вопрос был в упор поставлен на «Демократическом совещании» в Петербурге, что сделал Виктор Чернов? Виктор Чернов воздержался от голосования!»[1493].

«Сама сила партии была источником ее слабости, — оправдывался В. Чернов, — В ряды эсеров неудержимо стремилась пестрая и многоликая улица. Это напоминало бегство овечьего стада. Ничтожная горстка старых эсеров тщетно пыталась справиться с сырой, неоформленной массой, которая заполнила партию». Я «чувствовал себя в полном одиночестве»[1494].

В сентябре 1917 г. Чернов «резко обвинил своих соратников во «властебоязни», в «уступках кадетам», в привычке «топтаться вокруг власти». На возражения, что взятие власти до Учредительного собрания является узурпацией, он отвечал: «Что же касается вопроса об «узурпаторстве», то кто же может оспаривать очевидный факт, что сейчас массы тянутся именно к социалистическим лозунгам и партиям, а, следовательно, пришел их исторический черед…». Чернов сетовал, что власть не была захвачена эсерами ранее. «Надо было, — упрекал он свою партию, — не упускать, когда все шло прямо к нам в руки, а «не удержался за гриву — за хвост и подавно не удержишься»[1495].

Эсеры так и не смогли справиться со своей болезнью «властебоязни», которая объяснялось не столько отсутствием кадров, сколько — каких-либо идей, которые смогли бы показать выход из кризиса и будущие пути развития. Эсеры руководствовались не столько идеями и теориями, сколько эмоциями: «Основной чертой эсеровского характера, — подчеркивал эту их особенность И. Майский, — является ярко выраженная эмоциональность»[1496].

В своей практической деятельности эсеры были партией компромисса, возведенного в принцип. Они, по словам, И. Майского, представляли собой «идеологическую, тактическую, организационную и классовую окрошку», и «у них сложилась своеобразная психика…, эсеры органически не могут сказать: «да» или «нет». Они непременно скажут так, что выйдет «ни да, ни нет, понимай как знаешь»[1497]. Октябрьская революция привела к развалу эсеровской партии: «Глубокие бреши раскололи нашу партию на части. Нет единства действий, нет единства непосредственных целей», — признавало опубликованное 14 ноября уведомление ЦК партии с.-р. о созыве съезда[1498].

С началом гражданской войны эсеры создадут несколько своих правительств, но их власть везде продержится не более нескольких месяцев. Член правительства Колчака Г. Гинс находил причины этого в том, что: «эсеры — способные заговорщики. Они незаменимы в подполье. Их стихия — подготовка переворота… Но никакой способности к организационной работе, никакой цельности плана, нежизнеспособность программы… При всем при этом эсеры отличаются исключительной способностью к словоизвержениям и, самое главное, такой же отчужденностью от народа, какой отличается бюрократия и генералитет. Эсеры как кроты, взрывают почву, подготовляя ее для революционной вспашки, но снять и пожинать им не суждено…»[1499]. «Как подпольные деятели эсеры незаменимы; как администраторы и работники они, — заключал Г. Гинс, — за малыми исключениями, никуда не годны…»[1500].

Меньшевики

Сравнивая эсеров с социал-демократами, М. Пришвин отмечал, что «эсеры малосознательны, в своем поведении подчиняются чувству, и это их приближает к стихии, где нет добра и зла. Социал-демократы происходят от немцев, от них они научились действовать с умом, с расчетом. Жестоки в мыслях, на практике они мало убивают. Эсеры, мягкие и чувствительные, пользуются террором и обдуманным убийством…»[1501].

Мировоззрение социал-демократов, в отличие от эсеров, строилось на западнической, материалистической основе. К их основателям в России можно отнести Н. Чернышевского и А. Герцена. Они делали ставку не на личный террор, а на пропаганду, подталкивающую социальное развитие общества по мере его экономического прогресса. А. Герцен развивал идею единства среды и личности, исторических обстоятельств и человеческой воли. Он выступал критиком, как буржуазного индивидуализма, так и уравнительной утопии, и стремится избежать крайностей: «Нельзя… звать массы к такому социальному перевороту, потому что насилием и террором можно расчистить место, но создать ничего нельзя. Чтобы создавать, нужны «идеи построяющие», нужна сила, нужно народное сознание, которого также нет, ибо народ пока ещё внутренне консервативен. «Нельзя людей освобождать в наружной жизни больше, чем они освобождены внутри»… Пока их нет, нужна пропаганда»[1502].

Важную роль в становлении социал-демократической идеи в России сыграли «Исторические письма» Миртова (П. Лаврова), которые стали «Своего рода Евангелием молодежи 70-х годов». В них Лавров утверждал: «что решение политического вопроса в ту или другую сторону (всегда) обусловливалось экономическими силами; что эти экономические силы создавали каждый раз удобные для себя политические формы, затем искали себе теоретическую идеализацию в соответствующих религиозных верованиях и философских миросозерцаниях, эстетическую идеализацию — в соответствующих художественных формах, нравственную идеализацию — в прославлении героев, защищавших их начала»»[1503].

Такой материалистический фатализм, казалось, ставил непреодолимую преграду на пути социальных исканий русской интеллигенции. Но Лавров нашел свой выход — он развил учение о «критически мыслящей личности» как основном факторе прогресса: «Как ни мал прогресс человечества, но и то, что есть, лежит исключительно в критически мыслящих личностях: без них он безусловно невозможен»… Интеллигенция составляет ничтожное меньшинство народа — это не беда: «Большинство может развиваться лишь действием на него более развитого меньшинства… «Проповедь» для «меньшинства» не только историческая необходимость, это — его нравственный долг»[1504]. Современники в один голос утверждали, что ничем так сильно не действовали «Исторические письма» на молодежь, как этим учением о долге интеллигенции перед народом[1505].

Следуя установкам своих вождей, таких как Аксельрод и Плеханов, утверждавших, «что только буржуазно-демократическая революция возможна в России, что с «либералами» и «капиталистами» не следует бороться, а надо их поддерживать…»[1506], меньшевики составили основу Трудовой группы Военно-промышленных комитетов, их обширная декларация гласила: «Стремясь к созыву Учредительного Собрания, пролетариат в интересах организации демократии и мобилизации творческих сил страны должен поддерживать буржуазию в ее требованиях смены власти, перемены правительственной системы, демократизации самоуправления, свободы коалиции, свободы печати»[1507].

К февральской революции численность меньшевиков, второй по количеству членов социалистической партии, достигала 200 тыс. человек. И именно меньшевики создали I-ый Совет рабочих депутатов, и даже после присоединения на следующий день «солдатской секции» и образовании эсеровского большинства центр тяжести Исполнительного Комитета, по словам П. Суханова, не переместился, и физиономия его не изменялась[1508]. Меньшевики, подтверждал А. Мартынов, «задавали тон первое время в Исполнительном Комитете, а через него и во всем Совете (рабочих и солдатских депутатов)»[1509].

Но это «большинство организованной демократии, — отмечал один из меньшевистских лидеров Ю. Мартов так и, — не нашло в себе решимости взять власть в свои руки»[1510]. «Воли к власти у меньшевиков не было никакой, — подтверждал член меньшевистского ЦК И. Майский, — наоборот, была «идиосинкразия» к власти. Меньшевики были рождены для роли мирной социалистической оппозиции в каком-нибудь не очень демократическом парламенте (вроде строго прусского ландтага), где они симулировали бы революционность…, но они совершенно не годились в кормчие государственного корабля, особенно в бурную погоду»[1511].

«Они все время смертельно боялись ответственности, связанной с властью, и чувствовали себя воистину несчастными, когда обстоятельства вынуждали их принять участие в правительстве»[1512], — вспоминал Майский, «В эпоху Керенского я сотни раз слышал из уст ответственейших меньшевиков, до Мартова и Церетели включительно…, — Хоть бы кто-нибудь пришел и взял у нас эту власть! Поскорей бы освободиться от этого бремени!»[1513].

«Меньшевики, — оправдывался А. Мартынов, — исходя во всех своих построениях из того, что наша революция — буржуазная, боялись идти до конца — к власти, чтобы не скомпрометировать себя и всего дела социализма…, так как русская революция будет буржуазная революция…, то мы, соц. — демократы, можем себе ставить только одну задачу — играть в ней роль «крайней революционной оппозиции», не стремящейся к захвату власти»[1514]. «Меньшевики не любят жизни, они любят теоретизировать о жизни»[1515], — приходил к выводу Майский, «Большинству (меньшевистского) ЦК, быть может, даже не вполне сознательно, хотелось занять такую позицию, которая освобождала бы его от необходимости действовать»[1516].

Роковым для меньшевиков стало их решение принять участие в 1-ом (буржуазном) коалиционном Временном правительстве. Видный меньшевик А. Иоффе в мае 1917 г. почти пророчествовал: «Как бы громки ни были революционные фразы, но до тех пор, пока меньшевизм остается правительственной партией буржуазного правительства, до тех пор меньшевизм не только обречен на бездействие, но и совершает над собою своеобразное политическое «харакири», ибо губит самую внутреннюю сущность социал-демократии»[1517].

Коалиция с буржуазией в дни корниловского мятежа окончательно дискредитировала меньшевиков, хотя они принимали активное участие в организации отпора Корнилову. Партия стала распадаться. «Наша партия сейчас переживает катастрофическое состояние. Она стерта почти совершенно с политической арены», — констатировал один из лидеров меньшевиков А. Потресов в августе, на съезде своей партии[1518]. Этот факт подтверждали результаты августовских выборов в Петроградскую думу, в которой меньшевики получили всего 4 % мест. Причины поражения своей партии А. Мартынов находил в том, что «в острые моменты кризиса невозможно топтаться на месте; тут приходится либо решительно идти вперед, либо далеко покатиться назад»[1519].

В конце сентября газета «Новая жизнь» сообщала: «Кто знаком с положением дел петроградской, крупнейшей организации меньшевиков, еще недавно насчитывавшей около 10 тысяч членов, тот знает, что она перестала фактически существовать. Районные собрания происходят при ничтожном количестве, 20–25 человек, членские взносы не поступают. Тираж «Рабочей газеты» катастрофически падает»[1520].

После ухода меньшевиков со II Всероссийского съезда Советов меньшевистская партия, как политическая сила, исчезла: «Мы ушли неизвестно куда и зачем, — вспоминал видный меньшевик Н. Суханов, — разорвав с Советом, смешав себя с элементами контрреволюции, дискредитировав и унизив себя в глазах масс, подорвав все будущее своей организации и своих принципов. Этого мало: мы ушли, совершенно развязав руки большевикам, сделав их полными господами всего положения, уступив им целиком всю арену революции. Борьба на съезде за единый демократический фронт могла иметь успех… Уходя со съезда, оставляя большевиков с одними левыми эсеровскими ребятами и слабой группкой новожизненцев, мы своими руками отдали большевикам монополию над Советом, над массами, над революцией. По собственной неразумной воле мы обеспечили победу всей линии Ленина…»[1521].

* * * * *

Таков был основной спектр ведущих политических партий России, пришедших к власти в феврале 1917 г. Все они сделали очень много для свершения революции, все желали лучшего для своего народа, но оказались слишком далеки от него. «За неполное приспособление русских политических партий к условиям и требованиям русской действительности, — уже в эмиграции признавал П. Милюков, — Россия поплатилась неудачей двух своих революций и бесплодной растратой национальных ценностей, особенно дорогих в небогатой такими ценности стране»[1522].

Все интеллигентские партии заявляли свои претензии на власть, но ни одна из них не смогла не только справиться с ее бременем, но и предложить хоть какие-то идеи, для того чтобы направить высвобожденные революцией силы в созидательное русло. Бессилие власти грозило распространением анархии и уничтожением всей русской цивилизации.

Корнилов

Последней преградой на пути растущего хаоса, на защиту цивилизации и порядка, встали корниловские генералы, которые все свои надежды возлагали только на военную силу. Их идеи наглядно передавал видный представитель правой генеральской среды Н. Головин: «Разбушевавшаяся стихия может быть остановлена только силой; эта сила и создается контрреволюционным движением»[1523]. Однако генеральский путч провалился, не успев даже толком начаться. Основная причина этого заключалась в том, указывал Н. Бердяев, что «организовать власть, подчинить себе рабоче-крестьянские массы нельзя одной силой оружия, чистым насилием. Нужна целостная доктрина, целостное миросозерцание, нужны скрепляющие символы»[1524].

Однако мировоззрение профессиональных военных было бесконечно далеко от этих идей: среди них, по словам историка С. Соловьева, веками господствовал взгляд, «когда служилые люди смотрели на промышленных людей как на прирожденных своих работников, обязанных кормить их своим трудом, при таких отношениях и взглядах нечего было думать о союзе, об общей деятельности»[1525]. С петровских времен, о которых писал С. Соловьев, прошло почти два века, но сознание кадровых военных практически не изменилось. И в Первой мировой «офицеры не понимали дилемму социалистов, — отмечал П. Кенез, — для них все, что противоречило интересам войны, считалось предательством»[1526].

Дилемму социалистов передавал лидер эсеров В. Чернов: «Мышление настоящего офицера в корне противоположно «гражданскому». Для него вся страна — это лишь «тыл» армии, придаток, который обслуживает ее нужды. А как же быть с Великой революцией? Что ж, если она того заслужит, найдется место и для нее: на подножке вагона с провиантом и боеприпасами, идущего в сторону фронта. Поэтому армейское командование считало, что после смены фасада власти «инцидент исчерпан». Но был ли он исчерпан для страны? Для трудящихся масс? Для них все было наоборот: революцию совершали не для того, чтобы она служила войне; наоборот, война должна была служить революции. Но это могло произойти только в одном случае: если бы революция не ограничилась сменой фасада»[1527].

Но лидеры контрреволюционного движения в армии неизменно шли путем именно «смены фасада». Первую попытку сделал начштаба Верховного главнокомандующего ген. М. Алексеев, настаивавший на отречении Николая II, при этом, как и весь высший командный состав, выступавший за сохранение династического принципа: «Проект текста отречения был составлен в Ставке…»[1528]. «Легковерные люди, мы, — вспоминал ген. М. Бонч-Бруевич, — полагали, что достаточно заменить последнего царя кем-либо из его многочисленных родственников, хотя бы тем же вл. князем Михаилом Александровичем…, — и династия обретет былую силу»[1529].

Вторая попытка генералов остановить революцию носила спонтанно — бонапартистский характер. Но и она так же закончилась не просто провалом, а привела к прямо противоположным результатам. Ген. Деникин уже в эмиграции оправдывал Л. Корнилова тем, что он «суровый, честный воин, увлекаемый глубоким патриотизмом, не искушенный в политике и плохо разбирающийся в людях, с отчаянием в душе и с горячим желанием жертвенного подвига, загипнотизированный и правдой, и лестью, и всеобщим томительным, нервным ожиданием чьего-то пришествия, — (он) искренне уверовал в провиденциальность своего назначения»[1530].

При этом Корнилову «были присущи недостатки, свойственные русскому даже образованному офицеру, — дополнял портрет ген. Н. Головин, — Автократический режим не развивал широкого понимания общественной жизни вообще, а тем более в офицерской среде. Он воспитывал преувеличенную веру в то, что всякое проявление социальной жизни всецело может быть направлено в желательном направлении одним только приказом сверху, поддержанным силой. То, что в современных условиях социальной жизни приходится считаться со стремлениями самих масс — не укладывалось в рамки вышеуказанного упрощенного мировоззрения»[1531].

Именно Алексеев, Корнилов и Деникин возглавят третью попытку остановить революцию — они станут создателями и руководителями «Белой» — Добровольческой армии, положив тем самым начало гражданской войне. Но результат их деятельности окажется еще трагичней, чем в первых двух: в период гражданской войны они «несомненно руководствовались уроками неудач 1917 г. И тем не менее их тактика, выведенная из этих уроков, — по словам П. Милюкова, — кончилась в свою очередь катастрофой конца 1920 г.»[1532]

Большевики

Когда революция пришла в тупик, тогда для всякого непредубежденного марксиста должно было быть ясно, что без перехода власти в руки революционной социал-демократии, не удастся осуществить программу даже чисто буржуазной революции.

А. Мартынов[1533]

Как это не покажется странным, но все социалистические партии, без исключения, в 1917 г. выступали с чисто буржуазными программами, где первой задачей стояло построение капитализма! «Теперь, как и в 1905 г., — подтверждал этот факт П. Милюков, — общее мнение левых было, что в России переворот должен начаться с буржуазной революции. Социалисты принципиально не хотели брать власти с самого начала, оставляя это для следующей «стадии»»[1534].

И в этом не было ничего удивительного, поскольку социалисты следовали строго в русле своего учения, основоположник которого К. Маркс утверждал: «Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества»[1535]. Если общество попало на след естественного закона своего развития, продолжал Маркс, то оно не может ни перескочить через естественные фазы развития, ни отменить последние декретами. Оно может лишь сократить и смягчить муки родов.

И российские социал-демократы «еще не разделившиеся на большевиков и меньшевиков, исходили из ортодоксального марксизма. Они считали, что историческая эволюция России будет проходить так же, как в странах Западной Европы, путем развития капитализма… Поэтому цель приближавшейся русской революции… заключалась всего-навсего в создании условий для ускоренного развития капитализма, в ликвидации докапиталистических пережитков, рабского принудительного труда и политического абсолютизма, тормозившего инициативу и активность народа. После падения самодержавия к власти должна была прийти буржуазия». Пролетариат, — по слова В. Чернова, — на этот период «должен был вооружиться терпением и сначала помочь буржуазии», а «в обмен на поддержку получить от буржуазной революции полную свободу для собственных организаций, как политических, так и тред-юнионистских, право участвовать в решении вопросов государственной важности…»[1536].

Однако уже в этот период ярко проявились особенности психологического характера каждой партии: «если большевики, — отмечал И. Майский, — являются суровыми солдатами революции, а меньшевики — ее учеными бухгалтерами, то эсеры всегда были и остались ее шумливыми и легкомысленными романтиками»[1537]. «Наши фракции…, — подтверждал меньшевик А. Мартынов, — расходились лишь по организационному вопросу: большевики были «твердые» искровцы, стоявшие за строгую дисциплину в партии, а меньшевики были «мягкие» искровцы, более индивидуалистически настроенные и отстаивавшие большую свободу мнений в партии и более расплывчатую, более близкую к анархической партийную организацию»[1538].

Раскол социал-демократов произошел на II-м съезде в 1903 г. Причина заключалась в отходе большевиков от традиционных, западнических представлений социал-демократии. Свои взгляды Ленин изложил в 1905 г. в работе «Две тактики социал-демократии в демократической революции», где указал на то, что особенности России не позволят осуществить в ней буржуазную революцию западного типа и в связи с этим обосновал единственно возможный для России вариант пролетарской буржуазной революции. Основные доводы Ленина, в изложении Чернова, сводились к следующему:

«Первым подводным камнем, на который напоролась Россия, оказался агарный вопрос. Социал-демократы считали…, что сельские помещики превратятся в современных крупных землевладельцев, создателей высокопродуктивных «фабрик зерна». После этого в деревне произойдет размежевание: меньшинство крестьян станет мелкими собственниками, а большинство — безземельными пролетариями, аграрной ветвью промышленного рабочего класса. Но по мере развития событий контуры приближавшейся аграрной революции становились более отчетливыми. Все трудовое крестьянство стремилось получить в собственность землю тех, кто не обрабатывал ее собственными руками, в то время как находившийся в зачаточном состоянии сельскохозяйственный пролетариат стремился вернуться в прежнее мелкобуржуазное состояние за счет получения своей части поделенных помещичьих земель»[1539].

Причина этого явления, по словам видного экономиста-аграрника П. Маслова, заключалась в перенаселенности деревни и в низких темпах развития промышленности, не способных поглотить все более нарастающий избыток крестьянских «лишних рук»[1540]: «новые (капиталистические) формы должны прежде всего разрядить сельскохозяйственное население, а это разряжение при медленном развитии индустрии выражается в голодовках. Но мелкое хозяйство предохраняет от абсолютной голодовки и дает возможность хотя бы несытого существования…»[1541].

«Вторым подводным камнем стало политическое поведение буржуазии. Чем дальше страна находилась от Западной Европы, тем трусливее был ее средний класс. Он боялся самодержавия, но еще сильнее боялся рабочего движения, которому нисколько не доверял»[1542]. Причина этого, по мнению Чернова, крылась в том, что «в России сильнее всего развивались именно разрушительные, хищнические аспекты капитализма, а созидательные, наоборот, тормозились. Это сопровождалось катастрофическим ростом «охлоса», огромной массы бродяг, лишенных корней…»[1543].

«Раскол между большевиками и меньшевиками произошел из-за решительной попытки первых учесть две особенности российской реальности, не предусмотренные марксистской доктриной. До войны большевизм придерживался классической социал-демократической догмы о том, что русская революция… будет всего лишь буржуазно-демократическ(ой)… Но российская буржуазия была антидемократичной… Следовательно, буржуазную революцию нужно было совершить против самой буржуазии, и сделать это должен был пролетариат. Поскольку буржуазия оказалась ненадежным союзником, заменить ее в этом качестве должно было крестьянство. «Буржуазная революция силами рабочих и крестьян при нейтрализации ненадежной буржуазии — таков главный тезис большевистской тактики», — пояснял Ленин. В крайнем случае, была возможна «совместная диктатура рабочих и крестьян, но целью такой диктатуры являлась бы не социалистическая революция, а лишь максимально полное осуществление целей буржуазно-демократической революции»[1544].

И большевики мыслили свою революцию именно, как буржуазно-демократическую. Этот путь развития был избран, как стратегический на III съезде в Лондоне (первом чисто большевистском), где вместе с полной победой «демократической рабоче-крестьянской диктатуры», установленной в результате успешного вооруженного восстания, которое «низвергнет самодержавие с его дворянством и чиновничеством», целью революции выдвигалось установление буржуазно-демократической республики с объединенным социал-демократическим Временным правительством во главе»[1545].

«Меньшевики отказались поддержать этот тезис Ленина, сочтя его политической авантюрой. С их точки зрения, социалистическая партия, пришедшая к власти в стране, не готовой к социализму, была обречена на провал[1546]. Наличие всей полноты власти и в то же время ограничение ее проведением либерально-буржуазных реформ вопиюще противоречило принципам социализма; как бы ни объяснялось это противоречие исторически, массы, не искушенные в ученых доктринах, такого объяснения не поняли бы. Социал-демократы либо разочаровали бы эти массы и оказались в изоляции, не порадовав никого и огорчив всех, либо под нажимом масс зашли бы дальше, чем позволял беспристрастный анализ исторических возможностей, и начали фантастический социальный эксперимент, заранее обреченный на неудачу. Это означало бы политическое банкротство и предательство собственной программы. Большевики, — отмечал Чернов, — прекрасно понимали силу этого аргумента, который сами часто повторяли во времена верности «классическому» марксизму»[1547].

В свою очередь Н. Бердяев еще в 1907 г. в книге «Духовный кризис интеллигенции» предсказал, что когда в России настанет час настоящей революции, то победят большевики[1548]. Причина этого, пояснял Н. Бердяева, заключается в том, что у большевиков «революционная воля преобладала над интеллектуальными теориями, над книжно-кабинетным истолкованием марксизма. Произошло незаметное соединение традиций революционного марксизма с традициями старой русской революционности… Марксисты-большевики оказались гораздо более в русской традиции, чем марксисты-меньшевики»[1549].

Более конкретные формы, идеи, изложенные в «Двух тактиках…», приобрели в работе «Апрельские тезисы», написанной Лениным, (который (за исключением нескольких дней в 1905 г.) 17 лет не был в России) в апреле 1917 г. по дороге из эмиграции в Петроград. «Апрельские тезисы» учитывали текущую ситуацию мировой войны и свершившейся буржуазной революции и требовали захвата власти пролетариатом, окончания империалистической войны, национализации всех земель, слияния «немедленное всех банков страны в один общенациональный банк и введение контроля над ним со стороны С. Р.Д», «Пока — не введение социализма, а только переход к контролю со стороны Совета рабочих депутатов за общественным производством и распределением продуктов…»[1550].

Лидер меньшевиков Г. Плеханов обозвал тезисы В. И. Ленина «бредом», представляющим собой «безумную и крайне вредную попытку посеять анархическую смуту на русской земле»[1551]. На другой день после опубликования тезисов, 8 апреля, на заседании Петроградского комитета большевиков Ленин оказался в полной изоляции. Его речь, по словам В. Чернова, «вызвала всеобщую оторопь», старый большевик Гольденберг заявил: «Новое слово Ленина является переложением старой истории примитивного анархизма. Ленина — социал-демократа, Ленина — марксиста, вождя нашей боевой социал-демократии больше нет!» Другой большевик, представитель левой фракции «Вперед» Богданов… вышел из себя и крикнул, что речь Ленина — это бред сумасшедшего»[1552]. Н. Суханов назвал эту программу «разудалой левизной, бесшабашным радикализмом, примитивной демагогией, не сдерживаемой ни наукой, ни здравым смыслом»[1553]. Отпор был такой, что Ленин покинул зал, даже не использовав свое право на ответ. Против тезисов было подано 13 голосов, за–2, воздержался–1.

Однако состоявшаяся 18 (24–29) апреля Петроградская городская и VII Всероссийская конференция большевиков приняли резолюции, в основе которых лежали положения «Апрельских тезисов». В мае в России появляется Троцкий, который, несмотря на свои разногласия с Лениным, сразу встает на его сторону. И не он один, с февраля по октябрь 1917 г. большевистская партия, в то время как все остальные партии стремительно распадались, наоборот увеличила количество своих членов в 15 раз, достигнув к началу социалистической революции численности в 350 тыс. человек! После свершения Октябрьской революции «вести из отдельных уголков России, — отмечала в те дни американская журналистка Б. Битти, — говорили, что деревни, малые и большие города идут вслед за Петроградом… Большевики достигли большего успеха, чем они рассчитывали»[1554].

«Секрет успеха большевиков — в демагогии…, — утверждала кадетская печать, — большевики проявили в этом отношении отчаянную смелость и полнейшее бесстыдство»[1555]; «Большевики отбросили, как сентиментальную глупость, всякие попытки руководить темной массой и вести ее к лучшему социально-политическому строю, а весело, с присвистом и гиканьем стали в первых рядах, чтобы идти туда, куда подтолкнет напор этой массы…»[1556]. «На сложные рассуждения меньшевиков большевики, — вторил лидер кадетов П. Милюков, — по-прежнему отвечали демагогическими призывами к примитивным инстинктам масс»[1557]. Речи Ленина звучали «с каким то презрением к здравому смыслу слушателей, — подтверждал видный меньшевик В. Войтинский, — с уверенностью, что их можно убедить в чем угодно, лишь бы попасть в тон их тайных желаний»[1558].

Но не большевики превратили массы в расплавленную революционную стихию, отвечал на эти обвинения «белый» ген. Деникин, а те самые Советы и Временное правительство, которые «не отражали в надлежащей мере настроения народной массы, от имени которой говорили и которая, изображая первоначально зрительный зал, рукоплескала лицедеям, затрагивавшим ее наиболее жгучие, хотя и не совсем идеальные чувства. Только после такой психологической обработки, инертный ранее народ, в частности армия, обратились «в стихию расплавленных революцией масс…». Эти массы, «как только революция втянула их в свое движение, знали лишь о своих нуждах, о своих стремлениях и плевали на то, осуществимы ли и общественно полезны или нет их требования»[1559].

Говоря о кадетских лидерах еще в 1907 г., известный издатель А. Суворин замечал: «Шумливые хвастуны — Гессены, Винаверы, Набоковы и Милюковы. Застращивают, клевещут, льстят, подыгрывают низким инстинктам, толкая к неосуществимым фантазиям. Их хамелеоновская душа полна плутовства. Свобода без ума и сердца, — это Пугачев и Разин»[1560]. И подобная демагогическая тактика была свойственна всем партиям. «Чем же большевики хуже кадетов, эсеров, октябристов?… — риторически вопрошал в этой связи в начале 1918 г. один из наиболее видных деятелей «черносотенства» Б. Никольский, — Россиею правят сейчас карающий Бог и беспощадная история, какие бы черви ни заводились в ее зияющих ранах»[1561].

Большевики встали во главе этой расплавленной стихии масс, но не они создали и подняли ее, и перед этой стихией оказались бессильны все политические и даже военные силы страны. Они ничего не могли предложить кроме «благих пожеланий», «пустословия и иссушающей мозг словесной одури»[1562], или оголенного насилия корниловских генералов, окончательно разрушавших страну. Обуздать разгулявшуюся стихию и повести ее за собой, можно было только возглавив ее.

На эту закономерность указывал еще М. Салтыков-Щедрин: «Вы задаете себе задачу, мир, валяющийся во тьме, призвать к свету, на массы болящие и недугующие пролить исцеление. Но бывают исторические минуты, когда и этот мир, и эти массы преисполняются угрюмостью и недоверием, когда они сами непостижимо упорствуют, оставаясь во тьме и в недугах… В такие минуты к этому валяющемуся во тьме и недугах миру нельзя подойти иначе, как предварительно погрузившись в ту же самую тьму и болея тою же самою проказой, которая грозит его истребить…»[1563].

Конечно у большевиков на этом пути было много ошибок, отмечал А. Мартынов, но «они могли бы избежать ошибок лишь в одном случае — если бы они были безжизненными доктринерами, если бы они не окунались в гущу жизни, если бы они строили секту, а не партию. Но большевики…, при всей своей крайней революционной непримиримости, никогда не были сектантами (что, вспоминал А. Мартынов, давало мне «повод шутить, что у Ленина нет «принципов», что у него все зависит от «ситуации»») — в этом было отличие между большевизмом и гэдизмом и в этом был секрет их успеха»[1564].

В отличие от всех остальных политических сил страны только большевики сумели адаптировать свои доктрины к стихийным требованиям масс, но именно в этом стихийном поведении масс, приходил к выводу уже в эмиграции П. Милюков, «инертных, невежественных, забитых сказалась коллективная народная мудрость»[1565]. Мудрость которую можно было выразить словами: Так больше жить нельзя!

Говорят, что «большевистская диктатура есть режим насилия меньшинства над большинством. Это неверно…, — подводил итог один из меньшевистских лидеров А. Мартынов, — большевистская власть проявила максимум демократизма, конечно, не парламентского, а действенного… Именно потому, что большевики глубоко опускали свой якорь в народную стихию, они нащупали в глубине ее такую гранитную опору для своей власти, какую совершенно бессильна была найти дряблая интеллигентская демократия в эпоху Керенского. Если бы судить о России по этой эпохе, то можно было бы прийти в отчаяние, можно было бы подумать, что вся Россия есть сплошная Обломовка и что рыхлость и безволие есть национальная черта русского народа. Заслуга большевиков заключалась, между прочим, в том, что они рассеяли это ложное представление о России: они показали, что в ней есть такие социальные пласты, которые более похожи на твердый, хотя и неотесанный гранит, чем на мягкое тесто…»[1566].

Именно Большевики оказались единственной партией не просто захотевшей взять на себя ответственность власти, но и нести ответственность за нее. И здесь у большевиков проявилась еще одна черта коренным образом отличавшая их от представителей всех остальных политических партий России: «Вопрос, который я, — писал видный эсер Б. Соколов, — себе не раз ставил — это откуда, из каких недр родился русский коммунист. Ведь это в большинстве выходцы из серой пассивной массы, безразлично настроенной и, однако, сколь они активны и упорны. Ибо этих качеств от русских коммунистов отнять нельзя. Удивительнейшим биологическим отбором были они выдвинуты на арену русской жизни, возобновив давно ушедшие времена русского раскола, столь же отмеченного своей активностью и своим фанатизмом»[1567].

Большевизм как русский вариант протестантизма

Это был простой, серый народ, который воспринял социализм не умом, а сердцем, как некую новую религию, которая должна создать счастье и правду на земле.

А. Бубликов, 1918 г.[1568]

«Теперешняя революция и смута показали это с реальной, еще большей очевидностью, — писал С. Витте в 1905 г., — Никакое государство не может жить без высших духовных идеалов. Идеалы эти могут держать массы лишь тогда, когда они просты, высоки, если они способны охватить души людей, одним словом, если они божественны. Без живой церкви религия обращается в философию, а не входит в жизнь и ее не регулирует. Без религии же масса обращается в зверей, но зверей худшего типа, ибо звери эти обладают большими умами, нежели четвероногие…»[1569].

Однако с началом перехода России к капитализму сохранение прежних, средневековых религиозных идеалов начинало вступать во все больший конфликт со становлением новых общественных отношений. В крайней и наглядной форме это, все более обостряющееся противоречие, проявилось во время Первой мировой: «Требования, которые ставит России мировая война, — приходил к выводу Н. Бердяев, — должны привести к радикальному изменению сознания русского человека и направления его воли… Это означает радикально иное отношение к государству и культуре, чем то, которое было доныне у русских людей. Государство должно стать внутренней силой русского народа, его собственной положительной мощью, его орудием, а не внешним над ним началом, не господином его. Культура же должна стать более интенсивной… Без такого внутреннего сдвига русский народ не может иметь будущего, не может перейти в новый фазис своего исторического бытия, поистине исторического бытия, и само русское государство подвергается опасности разложения… Безумны те, которые связывают русскую самобытность и своеобразие с технической и экономической отсталостью, с элементарностью социальных и политических форм и хотят сохранить русское обличье через сохранение пассивности русского духа…»[1570].

Святость духовных идеалов феодальной эпохи падет вместе с самодержавием, во время революции 1917 г.: «Когда в марте царь с грохотом рухнул со своего трона, — отмечала этот факт американская журналистка Б. Битти, — он унес с собой больше, чем мечтал в тот момент остальной мир. Его изображение делило на стене место со священной иконой. Он представлял собой на земле то же, что и Господь представляет собой на небесах…, когда рухнуло государство, под угрозой оказалась и церковь… Великая сила Русской церкви, с которой была так тесно связана такая большая часть прошлой жизни исчезла. Никто не мог предсказать, что готовило будущее»[1571]. «Русская революция не есть феномен политический и социальный, — подтверждал Н. Бердяев, — это прежде всего феномен духовного и религиозного порядка…»[1572]

Но пришедшее на смену полуфеодальной монархии буржуазно-демократическое Временное правительство, не смогло дать никакого нового высшего духовного идеала, и в результате, по словам видного представителя либеральных деловых кругов А. Бубликова, «пало из-за своей идейной бесцветности. В чем была его программа? Она формулировалась в коротких словах: «Довести страну до Учредительного собрания, продолжая войну. Что это? Разве этим можно зажечь сердца, повести за собой людей?»[1573]. «Взывать к массам было бесполезно, — отвечал лидер эсеров В. Чернов, — Никакого патриотизма у них не осталось. Бедность и рабство, перешедшие всякие пределы, убили в них любовь к отечеству. В этой стране просто нечего было защищать. Даже жупел вражеского завоевания никого не пугал. Терять нечего. Хуже все равно не будет…»[1574]

И вдруг произошло нечто невероятное: «Прошел слух, что казаки идут на город, и что крепость рабочих будет атакована на следующее утро. Петроград рванул сражаться, — описывала события их свидетельница Б. Битти, — Заводы широко распахнули ворота, и впечатляющее войско Красной гвардии, в разномастном платье, необученное и неэкипированное для сражения, но с традиционной для русских воинов твердостью промаршировало на защиту «революционной столицы»… Огонь крестоносцев горел в их глазах, и вера в христианских мучеников была в их душе, когда они шли по Невскому проспекту, запевая и не обращая внимания на холодный ветер, который дул с Балтики, и впервые не боясь врага, само имя которого было символом страха для бесчисленных поколений забитых и угнетенных людей»[1575].

Протестантская этика и дух капитализма

Религия народа… есть только зеркало его физической и духовной жизни, с изменением которой обязательно должна меняться и сама религия.

А. Берс, 1901 г.[1576]

Описывая эпоху становления капитализма на Западе, С. Соловьев в 1872 г. отмечал, что в этот период, «вместе с экономическими преобразованиями шло множество других; но эти последние находились в служебном отношении к первому». «Самым сильным и поражающим своею новизною движением было движение в области мысли, в области науки и литературы, перешедшее немедленно в область религиозную, в область церковных и церковно-государственных отношений; здесь новое, протестуя против старого, противопоставляя себя ему, вызвало борьбу — и борьбу самую сильную, борьбу религиозную, которая разделила Европу на два враждебных лагеря. Эта-то борьба и стала на первом плане, отстранив все другие интересы на второй»[1577].

Эта борьба была одной из наиболее ожесточенных и непримиримых в человеческой истории, вошедшая в нее под названием «религиозных войн». Одна из причин этой ожесточенности, по словам С. Соловьева, крылась в позиции католической церкви: «Никаких соглашений, никаких уступок новому началу, новым требованиям; все правильно, все безукоризненно, нечего переменять; и божья правда и человеческая ложь одинаково неприкосновенны; «да будет, так как есть, или не будет» написал католицизм на своем знамени в ответ на протестантские требования»[1578].

Неслучайно протестантская реформация в Европе осуществлялась революционными методами. Например, в Англии тех, кто сопротивлялся смене католицизма на англиканский протестантизм, просто сжигали на кострах, как еретиков, во времена Генриха VIII, десятками тысяч. Множество храмов и аббатств были разграблены и разрушены, а их камни использованы для строительства дворцов новой знати. Церковные и монастырские земли, ценное имущество были конфискованы в пользу короля или розданы его фаворитам. За религиозной начнется почти столетняя светская реформация, которая прольет еще больше крови.

Описывая истоки этой борьбы, в своей знаменитой работе «Протестантская этика и дух капитализма», М. Вебер приходил к выводу, что капитализму, для его утверждения и распространения, требовалось, прежде всего, разрушение прежних феодальных моральных основ общества и создание новых соответствовавших «духу капитализма». Решение этой задачи взял на себя кальвинизм, который во время протестантской реформации предложил, в XVI веке, систему моральных взглядов, соответствовавшую нуждам торгового капитализма.

В основе протестантизма лежала та же католическая идея о спасении избранных[1579], отличие протестантизма состояло в том, что он даровал это спасение не после смерти, а при жизни и на земле. Неслучайно «излюбленной книгой пуритан, — по словам С. Булгакова, — стала поэтому книга Иова…, где указывается и конечная награда праведника, еще здесь на земле»[1580]. Для внедрения этих идей, подтверждал М. Вебер, «действовала вся мощь ветхозаветного Бога, который награждал своих избранных за их благочестие еще в этой жизни»[1581].

Детерминизм неизбежно ставил любого верующего перед сакральным вопросом о его собственной избранности и способах удостовериться в ней. «Повсюду, где господствовало учение о предопределении, — указывал на эту потребность М. Вебер, — обязательно вставал вопрос о существовании верных признаков, указывающих на принадлежность к кругу «electi»»[1582]. Для решения этой проблемы протестантизм выработал идею, что «Бог, создавая мир, и в социальном устройстве желал объективной целесообразности, как одного из путей приумножения славы своей». Отсюда проистекает, что «the good of the money» следует ставить выше «личного» или «частного» блага отдельных людей»[1583]. Благодаря взаимосвязи труда и спасения постепенно устанавливалась параллель между немногими богатыми и немногими избранными, при которой богатство само по себе становилось критерием избранности. «Полная интенсивной религиозной жизни эпоха XVII века…, завещала… безупречную чистую совесть… сопутствующую наживе»[1584].

Однако само по себе стремление к богатству, не является уникальной чертой капитализма, оно было свойственно всем эпохам. Отличие заключалось в том, что при феодализме накопление капитала было ограничено жесткой социальной структурой общества, покоящейся на иррациональных постулатах церкви. С наступлением капитализма — главным мотивом общественной деятельности становилось накопление капитала, что требовало нового — материалистического, рационального сознания.

И эти изменения затрагивали не только высшие и имущие сословия, а распространялись на все социальные группы, например, М. Вебер указывал на иррациональность мышления чиновников и поведения рабочих. Реформация должна была перевернуть основы сознания всего общества, сделав их рациональными. «Экономический рационализм, — пояснял его основы М. Вебер, — зависит… от способности и предрасположенности людей к определенным видам практически-рационального жизненного поведения»[1585]. Это поведение формируется, как существующими условиями экономической жизни, так и действующими моральными — «религиозными» нормами.

Однако только рационализма и стремления к богатству, для становления капитализма оказалось недостаточно. Для этого, необходим был еще какой-то моральный инструмент, который бы позволил обеспечить первоначальное накопление капитала. И им, по словам М. Вебера, стал «третий пункт лютеровской концепции — старое аскетическое обоснование труда как средства, с помощью которого «внутренний» человек обретает господство над плотью»[1586].

Основной, для становления этих моральных норм, стала связь профессиональной этики с аскетизмом протестантизма, на которую указывал М. Вебер: «Громадное социальное значение полноправия внутри сектантской общины, особенно допущение к причастию, направляло секты в сторону создания той аскетической профессиональной этики, которая была адекватна капитализму в период его возникновения»[1587]. В результате, отмечает Дж. Кейнс, «долг «спасения» стал на девять десятых добродетелью, а рост пирога (накопление капитала) — объектом истинной религии. Вокруг непотребления пирога выросли все инстинкты пуританства»[1588].

Именно из протестантской аскезы и рационального ведения хозяйства произросли «мысли об обязательстве человека по отношению к доверенному ему имуществу, которому он подчинен в качестве управителя или даже своего рода «машины для получения дохода», ложатся тяжелым грузом на всю его жизнь и замораживают ее. Чем больше имущество, тем сильнее, если аскетическое жизнеощущение выдержит искус богатства, чувство ответственности за то, чтобы имущество было сохранено в неприкосновенности и увеличено неустанным трудом во славу Божию»[1589]. «Отсюда, — пояснял М. Вебер, — отделение «дела» от дома, капитала от личного имущества»[1590].

Развивая эту мысль, один из отцов основателей США Б. Франклин предупреждал: «Остерегайся считать своей собственностью все, что ты имеешь, и жить сообразно с этим…»[1591]. Мысль что частный собственник выступает только в роли управляющего общественной собственностью, отмечал С. Булгаков, звучит и в постулатах кальвинистов: «Человек есть только управляющий естественными благами, которые вручаются ему милостью Божией, он должен дать отчет в каждой песчинке данного ему богатства. Мысль о существовании обязанности человека по отношению к вверенному ему имуществу, о котором он печется как служащий, как управитель или просто, наконец, как машина для приобретения, всей своей тяжестью ложится на жизнь…»[1592].

Протестантская реформация за несколько веков создала и утвердила на Западе новые моральные нормы, и принципы, соответствующие капиталистическому строю. «Во всех странах одинаково — в Голландии, в Америке, в Шотландии и в самой Женеве — социальная теория кальвинизма, — отмечал этот факт Р. Тауни, — прошла тот же процесс развития. Она началась как опора авторитарной регламентации. И она стала главным двигателем почти утилитарного индивидуализма»[1593]. «Индивидуализм, уходящий корнями в христианство и античную философию, впервые получил полное выражение в период Ренессанса и положил, — подтверждал один из апостолов либерализма Ф. Хайек, — начало той целостности, которую мы называем теперь западной цивилизацией»[1594].

Переход к утилитарному индивидуализму был связан с тем, что «пеленки протестантизма» становились все более тесны для капитала. «Капиталистическое хозяйство не нуждается более в санкции того или иного религиозного учения, — пояснял М. Вебер, — и видит в любом влиянии церкви на хозяйственную жизнь (в той мере, в какой оно вообще ощутимо) такую же помеху, как регламентирование экономики со стороны государства. «Мировоззрение» теперь, как правило, определяется интересами торговой или социальной политики. Тот, кто не приспособился к условиям, от которых зависит успех в капиталистическом обществе, терпит крушение или не продвигается по социальной лестнице. Однако все это — явления той эпохи, когда капитализм, одержав победу, отбрасывает ненужную ему больше опору»[1595].

Уже в 1812 г., отмечал немецкий философ В. Шубарт, «когда Лаплас послал свою «Небесную механику» Наполеону…, он сопроводил ее гордым замечанием, что его система делает излишней гипотезу о Боге. Это то, к чему, в конечном счете, неудержимо стремилось европейское развитие с XVI века: сделать Бога ненужным. Уже Декарт охотно обошелся бы без Него, что справедливо подчеркивал Паскаль. Самому стать богом — вот тайное стремление западного человека, то есть повторить творческий жест Бога, заново перестроив мир на принципах человеческого разума и избегнув при этом ошибок, допущенных Божественным Творцом. «Если бы боги существовали, как бы я вынес то, что я — не бог? Значит, богов нет». В этих словах Ницше выболтал тайну Европы»[1596].

Постепенно изживал себя и аскетизм: «По мере того, как аскеза начала преображать мир, оказывая на него все большее воздействие, внешние мирские блага, — отмечал М. Вебер, — все сильнее подчиняли себе людей и завоевали, наконец, такую власть, которой не знала вся предшествующая история человечества. В настоящее время дух аскезы… ушел из этой мирской оболочки. Во всяком случае, победивший капитализм не нуждается более в подобной опоре с тех пор, как он покоится на механической основе»[1597]. «Там, где растет богатство, в той же мере уменьшается религиозное рвение…, — причина этого, по словам М. Вебера, заключалась в том, что вначале — повсеместно методисты становятся прилежными и бережливыми. Их имущество, следовательно, растет. Вместе с тем растут и их гордыня, страсти, любовь к плотским мирским утехам и высокомерие. В результате этого сохраняется лишь форма религии, но дух ее постепенно исчезает»[1598].

«Капитализм, — приходил к выводу Н. Бердяев, — есть практический атеизм»[1599]. «Современность так спокойна в своем атеизме, что в спорах о Боге уже нет необходимости», — подтверждал немецкий философ Ф. Маутнер, накануне Первой мировой войны[1600]. «Что касается современного капитализма, — подтверждал в 1925 г. Дж. Кейнс, — то он совершенно нерелигиозен. Он не имеет внутреннего единства, как и сильного общественного духа; чаще всего — хотя и не всегда — это просто масса людей, имеющих собственность и алчущих ее. Подобная система, что бы выжить, должна развиваться не умеренно, а по нарастающей»[1601].

Православие

Именно религиозные распри погубят русскую империю; вы завидуете силе нашей веры оттого, что судите о нас понаслышке!!!

А. Кюстин[1602]

Религия имела в России совершенно особое значение, несравнимое с тем, которое она приобрела на Западе: русским, «чтобы не погибнуть, надо было крепко держаться за веру»[1603]. Причиной тому, прежде всего, были крайне жесткие природные и географические условия страны, говоря о которых, Р. Чанселлор, первый англичанин, прибывший в Россию (в 1553 г.), писал: «По моему мнению, нет другого такого народа под солнцем, у которого были бы такие же трудные жизненные условия… Я не знаю такого края вокруг нас, где человек и животное выдержали бы все это»[1604].

Жесткие природные условия России, утверждал А. Кюстин, делали ее «непригодной для общественной жизни»[1605] и даже, по словам П. Чадаева, были вообще не предназначены «для жизни разумных существ»[1606]. Крайне суровые внешнеполитические, климатические и географические условия России делали невозможным накопление необходимого для ее развития капитала, преодоление этих естественных и почти непреодолимых материальных преград, во имя становления цивилизации, требовали такого преобладания духа над плотью, такого отказа от мирских благ, какого не знал Запад. Слова Ф. Тютчева, что «в Россию можно только верить», не являлись литературной гиперболой[1607].

Подчеркивая ту особую роль, которую в этом деле сыграла православная церковь, П. Столыпин с трибуны Государственной Думы отмечал, что она «дала жизнь нашему государству, и принесла ему неоценимые услуги»[1608].

В основах создания русского государства лежал сильный духовный элемент, подтверждал Р. Чанселлор: «Они соблюдают законы греческой церкви с таким рвением, подобного которому и не слыхивали. В их церквях нет идолов, только нарисованные иконы, чтобы не нарушать Десять заповедей, но к своим нарисованным идолам они относятся с таким поклонением, подобного которому никогда не знали в Англии»[1609]. Пост «русские соблюдают так строго и с такою слепою ревностью, — отмечал в 1591 г. другой англичанин Дж. Флетчер, — что скорее согласятся умереть, нежели съесть кусок мяса, яйцо или тому подобное»[1610].

И именно это религиозное рвение, указывал Дж. Флетчер, лежало в основе сильной централизованной власти русских царей: русский народ «считает святым и справедливым все что ни сделано с согласия их епископов и духовенства. Вот почему цари…, потворствуют чрезвычайными милостями и привилегиями, дарованными епископиям и монастырям…»[1611].

Религиозная Реформация в России началась почти одновременно с европейской, но … происходила в прямо противоположном направлении: в период своей Реформации европейская церковь стимулировала уничтожение крепостного права: «в большинстве отпускных грамот мы встречаем: pro redemptione animae — ради искупления души»[1612]; и «в то самое время, как в Западной Европе крепостное право исчезло, — отмечал С. Соловьев, — в России оно вводилось»[1613].

Причиной тому было полное разорение страны, вызванное почти столетней Смутой и надвигающейся войной с Польшей, из-за Украины, что требовало жесткой мобилизации власти и экономики. «Прикрепление крестьян, — пояснял С. Соловьев, — это вопль отчаяния, испущенный государством, находящимся в безвыходном экономическом положении»[1614]. Крепостное право было окончательно введено принятием Соборного уложения в 1649 г. Но уже в следующем–1650 году вспыхнул бунт, в подавлении которого «проклятиями и увещеваниями» принял активное участие будущий патриарх Никон.

И именно в это время на него обратил свое внимание царь Алексей Михайлович. Этот интерес был вызван, прежде всего, тем, что введение крепостного права, противоречило существовавшим тогда традиционным моральным нормам. Для своей легитимизации в глазах крестьян оно требовало соответствующего нравственного освящения. Именно эту задачу (помимо сближения с Малороссией, находившейся в церковной юрисдикции Константинопольского престола[1615]), как раз и должна была разрешить Никоновская реформа.

На первый взгляд она затрагивала лишь обрядовую сторону вопроса. Но именно обряд в те темные века имел ключевое значение, поскольку наполнялся неким сакральным смыслом. «Благочестие русского человека, — отмечал этот факт Н. Костомаров, — состояло в возможно точном исполнении внешних приёмов, которым приписывалась символическая сила, дарующая Божью благодать…»[1616].

Значение обряда с особой силой проявилось в замене, во время никоновской реформы, двоеперстия троеперстием. Смысл двоеперстия толковался, как «я и Бог»[1617], причем бог здесь имел подчиненное значение, на что указывал согнутый средний палец. Никоновское троеперстие исключало человека из веры и толковалось как триединство Бога. И «в XVII веке явились люди, которые, — по словам С. Соловьева, — смешивая существенное с несущественным, готовы были умереть за двуперстный перст…»[1618].

И даже во времена Петра I нередко бывали случаи, когда на глазах у воинских команд происходили массовые самосожжения целых селений, чтобы не подвергнуться ужасным пыткам, которым подвергали ревнителей старой веры[1619]. Внутренняя причина такой стойкой приверженности к двоеперстию, заключалась в том, что исключение человека из веры (в троеперстии) полностью подчиняло его воле Бога, превращая в послушного крепостного.

Права старообрядцев до первой русской революции 1905 г. были ограничены[1620]. В этих условиях старообрядчество постепенно эволюционировало в двух прямо противоположных направлениях: догматизированного начетничества, полностью отрицающего цивилизацию, и на сохранявшую индивидуализм верующего, отдававшую духом протестантизма, «купеческую веру». На протестантский дух «купеческой веры» указывал, например, тот факт, что один из богатейших людей России С. Морозов говорил о себе, как об управляющем, организаторе производства, а не как о собственнике. Из старообрядчества вышли многие известные русские промышленники: «Морозовы, Рябушинские, Гучковы, Рахмановы, Солдатенковы, Носовы, Рогожины, Бугровы и немало иных фамилий, представлявших цвет «Москвы купеческой»»[1621].

Религиозное воспитание носило не одухотворенный, а чисто внешний, поверхностный характер, службы велись на непонятном народу церковно-славянском языке и даже библия, переведенная на русский язык еще при Александре I, из-за сопротивления церкви получила официальное признание только после отмены крепостного права. Подобное воспитание привело к тому, что «русский человек, — по словам Н. Бердяева, — совсем и не помышляет о том, чтобы святость стала внутренним началом, преображающим его жизнь, она всегда действует на него извне… Почитание святых заслонило непосредственное богообщение»[1622].

Причина этого, по словам Н. Бердяева, заключалась в том, что «русское православие, которому русский народ обязан своим нравственным воспитанием, не ставило слишком высоких нравственных задач… Русскому человеку было прежде всего предъявлено требование смирения… Смирение и было единственной формой дисциплины личности…»[1623]. «Нация, которой управляют по-христиански, возмутилась бы против такой общественной дисциплины, уничтожающей всякую личную свободу, — восклицал в 1839 г. А. де Кюстин, — Но здесь все влияние священника сводится к тому, чтобы добиваться и от простого народа, и от знати крестного знамения и преклонения колен»[1624].

Обязательность исповеди была введена Указом 1716 г. «О хождении на исповедь повсегодно…», направленным на борьбу с раскольниками. В соответствии с Указом священники были обязаны ежегодно подавать светским властям «Исповедные росписи». На «неисправно говеющих» налагались штрафы и им отказывалось в поступлении на государственную службу. Пример наказания для крепостных, давал в конце XVIII в. граф П. Румянцев, который установил штраф в 10 коп. за непосещение церкви (оборок составлял тогда 2 рубля). Согласно правилам другого помещика, если крепостной говел, но не приобщался, то наказывался 5 тысячами розг[1625].

Тем не менее, в России, отмечал Кюстин, церковь «не подвергается ничьим нападкам… (ее) все, по крайней мере, внешне чтят; все способствует этой церкви в отправлении ее духовной власти, и, однако ж, она не имеет никакой силы в сердцах людей, порождая одно лишь ханжество да суеверие. Церковь эта мертва…», как следствие потребность в высших духовных идеалах неизбежно рано или поздно должна проявить себя: «Я, — писал Кюстин, — не устаю повторять: революция в России будет тем ужаснее, что она свершится во имя религии»[1626].

Отмена крепостного права и реформы Александра II практически не коснулись церкви. «Церковной реформы и обновления церковной жизни творческими идеями XIX в. и начала ХХ в. не произошло, — отмечал этот факт Н. Бердяев, — Официальная церковь жила в замкнутом мире, сила инерции была в ней огромна»[1627]. Примером тому могло служить Уложение наказаний уголовных и исправительных от 1845 года, которое почти без изменений действовало вплоть до Первой русской революции 1905–1907 гг., где Раздел II, включающий десятки статей, был специально посвящен преступлениям против веры. За богохульство или отвлечение от веры Уложение 1845 г. предусматривало наказания вплоть до лишения всех прав состояния, содержания в смирительном доме до 3 лет, тюрьму, ссылку, каторжные работы до 15 лет, для низших сословий телесные наказание (до 70–80 ударов плетьми) и клеймение[1628].

В результате, к началу ХХ в., по словам Н. Бердяева, «официальное, ветхое христианство, опекающее младенцев, окончательно выродилось в религию смирения и послушания, как начал самодовлеющих… Учение о смирении превратилось в угашение духа, в омертвение духовной жизни, в потворству злу… Синодальная церковь, в которой не живет дух, только и знает, что требует всегда и во всем смирения и покорности… Как мучительно ужасна наша православная жизнь. Православная церковь не указывает никаких путей жизни, путей духовного развития»[1629].

«Православие, — пояснял Бердяев, — много веков воспитывало русский народ в религиозной покорности царю. Самодеятельности же и самодисциплины народа православие не воспитало»[1630]. Православие оставалось консервативной силой не только «по отношению к освободительному (антикрепостническому) движению, но и к науке, и искусству, — отмечал С. Булгаков, — ко всей области человеческого творчества у многих представителей теперешней церкви установилось принципиальное недоверие, смешанное с недоброжелательством»[1631].

Разрыв между церковью и обществом стремительно нарастал, и к началу пропитанного духом капитализма индустриального ХХ века православная русская церковь живущая представлениями эпохи феодализма окончательно утратила свою главенствующую духовную роль. О деградации церкви говорили все ведущие мыслители того времени от либералов до консерваторов:

Уже в 1850-х гг. такой апологет правого консерватизма, как М. Катков писал: «Нельзя без грусти видеть, как в русской мысли постепенно усиливается равнодушие к великим интересам религии»[1632]. В конце века крайне правый славянофил С. Шарапов указывал, что: «прекрасно оборудованная церковь стала одною из отраслей государства и потеряла всякую связь с душою народа, стала для него внешней силой. Народ привязан к ней только обрядностью, в огромной части обязательной. Звонят колокола, идут чинные службы, но дух церковности отлетел, но живого Христа церковь постепенно забывает. Верующие ходят слушать певчих, говеть, даже молиться, но жизнь стала языческою, в жизни церковь потеряла всякое значение. Отсюда глубокая народная тоска, сознание пустоты, лжи и обмана и поразительная легкость всяких соблазнов и совращений»[1633].

Даже такой славянофил, как И. Аксаков прорицал: «Наша Церковь кажется каким-то невообразимым бюро или канцелярией, в которой обязанность заниматься паствой Христовой увязывается со всеми традициями немецкого бюрократизма и одновременно со всей официальной, свойственной ему, ложью… Опору в обосновании православия ищут скорее в своде законов царского государства, нежели в Святом Духе. Церковь, которая есть не что иное, как часть государства, часть империи этого мира, изменяет своей миссии и разделит судьбу всех империй этого мира. Она сама себя обрекает на бессилие и смерть»[1634].

«Никак нельзя сказать, чтобы православие, которое когда-то было свойственно русскому народу, было свойственно ему и теперь, — подтверждал Л. Толстой в 1902 г., — Из отчетов обер-прокурора Синода вы можете видеть, что наиболее духовно развитые люди народа, несмотря на все невыгоды и опасности, которым они подвергаются, отступая от православия, с каждым годом все больше и больше переходят в так называемые секты. Во-вторых, если справедливо то, что народу свойственно православие, то незачем так усиленно поддерживать эту форму верования и с такою жестокостью преследовать тех, которые отрицают ее»[1635].

Действительно, отмечал видный экономист-аграрник П. Маслов, в малограмотной крестьянской среде получило распространение своеобразное «революционное сектантство»: «для сектанта «священное писание служит только высшим критерием, законодательным актом, к которому можно приурочивать обыкновенные жизненные случаи, которыми можно клеймить существующие несправедливости и утвердить основные положения (штунды)», если они не находят необходимых объяснений в священном писании, то «объясняют отсутствие необходимого места искажением «писаний», происшедшим от времени, переписки и перепечаток». Таким образом, отмечал П. Маслов: «Крестьянство начинало с пересмотра религиозного миросозерцания и на ночве религии стремилось создать новый идеальный общественный строй»[1636].

Появление сект было связано с тем явлением, на которое Ф. Достоевский указывал уже в 1881 г.: «Ищет народ правды и выхода к ней беспрерывно и все не находит… С самого освобождения от крепостной зависимости явилась в народе потребность и жажда чего-то нового, уже не прежнего, жажда правды, но уже полной правды, полного гражданского воскрешения своего…»[1637].

К этому времени образованное «общество уже сделалось атеистическим, и в огромной своей части не знает даже, кто был Христос, — отмечал в 1908 г. Н. Бердяев, — в народной душе померкла религиозная святыня, а условная и насильственная ложь официальной, государственной религии продолжает растлевать человеческие души. Религия стала утилитарным орудием царства этого мира. Тогда лишь применяется насилие в делах веры, когда самой веры уже нет, когда религия бессильна, когда сердце омертвело»[1638].

«У нас церковь обратилась в мертвое, бюрократическое учреждение, церковные служения — в службы не Богу, а земным богам, всякое православие — в православное язычество. Вот в чем заключается главная опасность для России, — отмечал С. Витте, — Мы постепенно становимся меньше христианами, нежели адепты всех других христианских религий. Мы делаемся постепенно менее всех верующими. Япония нас побила потому, что она верит в своего бога несравненно более чем мы в нашего. Это не афоризм или же настолько же афоризм, насколько верно то, «что Германия победила Францию в 1870 г. своей школой…»»[1639].

«Православная церковь находится в настоящее время в более деградированном состоянии, чем любая другая христианская церковь…, — подтверждал в 1916 г. британский историк Ч. Саролеа, — Русская Церковь не произвела ни одного богослова, ни одного писателя, ни одного государственного деятеля»[1640]. «Факты окостенения веры и злоупотреблений церковного управления были настолько очевидны для всех, что в более умеренной форме, — по словам П. Милюкова, — эти взгляды проникали и в среду самих служителей церкви, а через них и в консервативные круги общества…»[1641]. В этих условиях, отмечал Н. Бердяев, «религиозное отношение к жизни руши(лось), а о святости лучше совсем не говорить»[1642]; «религиозная фразеология правых кругов давно уже выродилась в отвратительное лицемерие и ханжество»[1643].

Необходимость преображения духовной жизни настойчиво «стучалось в двери» уже с середины XIX века. Отвечая на этот призыв, крайне правый панславинист ген. Р. Фадеев в 1889 г. писал: «Православная церковь требует духовенства по призванию, а не по ремеслу; Россия не выйдет из нынешней духовной апатии без изменения существующего в церкви порядка… Задача нынешнего поколения заключается в том, что бы создать орудие русской общественной жизни, посредством которого вопросы могли бы быть сдвинуты со временем; орудие без которого русское правительство, несмотря на свое несравненное и исключительно нравственное могущество, не может… пользоваться этим могуществом для блага России. Сила без рычага остается отвлеченностью»[1644].

«Необходимо духовное возрождение народа в самых корнях его жизни, — взывал Н. Бердяев, — нужна духовная трезвость… У нас же продолжают опьянять себя старым вином, перебродившим и перекисшим. Старая Россия и должна опьянять себя в час разложения и исторической кончины. Старая жизнь не легко уступает место жизни новой. Тот мрак душевный, тот ужас, который охватывает силу отходящую и разлагающуюся, но не способную к жертве и отречению, ищет опьянения, дающего иллюзию высшей жизни. Так кончина старой исторической силы застигает ее в момент оргии»[1645]. «В глубине России, в душе русского народа должны раскрыться имманентная религиозность и имманентная мораль, для которой высшее божественное начало делается внутренне преображающим и творческим началом»[1646].

Пришедший на смену, на посту обер-прокурора Святейшего Синода, К. Победоносцеву в 1905 г. А. Оболенский предложил было провести реформы, направленные на демократизацию и расширение самоуправления церкви, выводу ее из-под монархической власти. Однако Николай II при поддержке П. Столыпина отказал, поскольку свобода церкви подрывала основы монархии и самого полуфеодального государства. Столыпин предложил эволюционный путь реформирования, начав с принятия законов о веротерпимости, свободы совести, постепенного отделения церкви от государства.

Свою позицию Столыпин определял следующим образом: «Вступая в область верования, в область совести, правительство, скажу даже — государство, должно действовать крайне бережно, крайне осторожно»[1647]. Начало религиозным реформам положила Первая русская революция и указы Николая II от 12.12.1904., 17.04.1905., 17.10.1905. Эти законы были во многом более прогрессивными и демократичными, чем аналогичные законодательства Швейцарии, Пруссии и Австрии[1648].

Тем не менее, церковь сохраняла в государственной иерархии ведущую роль, о чем косвенно говорило распределение вкладов на сберегательных книжках в 1913 г.: по средней сумме вкладов чины духовного звания занимали в России первое место, опережая не только всех военных и гражданских чиновников, но и торговцев и землевладельцев (Таб. 11).

Таб. 11. Средняя сумма вклада на книжку, в сберегательных кассах в 1913 г., в руб.[1649]

И именно в сохранении опоры на средневековую церковь вл. кн. Александр Михайлович находил основные причины революции и падения династии: «Официальное христианство, обнаружившее свою несостоятельность в 1914 году, прилагает все усилия к тому, что бы превратить нас в «рабов Божьих», приводя нас таким образом к фатализму, который несет страшную ответственность за трагический конец России и ее династии»[1650].

Действительно Первая мировая война наглядно продемонстрировала, что Россия вновь возвращалась во времена допетровской Руси: «Запад (снова) бил нас нашею отсталостью, а мы считали, что наша отсталость есть нечто правоверное, — восклицал убежденный монархист, философ И. Ильин, — православное и священно-обязательное…»[1651]. «Наша индустриальная отсталость оказалась для нас роковой…, — подтверждал в 1915 г. Н. Бердяев, — Те, которые противопоставляют нашу русскую святость немецкой промышленной технике, грубо смешивают совершенно разные планы, и это смешение производит впечатление почти кощунственное. Пусть те, которые строят эти прекрасные теории, сами попробуют повоевать в окопах безоружными, с голыми руками. Ведь техника вооружения есть одно из орудий духа на известной стадии его развития»[1652].

Все более нараставший разрыв между средневековой церковью и реалиями индустриальной эпохи, которые утверждал огонь тяжелых немецких орудий, привел к тому, что от церкви стали отворачиваться даже полуграмотные крестьянско-солдатские массы. Наглядно это проявилось после того, как в марте 1917 г. Временное правительство освободило солдат от обязательного исповедания, и на пасху 2 апреля, из солдат православного вероисповедания, причастился лишь каждый 10-тый…

С еще большей силой и более трагичными последствиями этот разрыв между религиозной идеей времен крепостного права и наступавшей капиталистической эпохой, проявился в буржуазной среде. «Почитание святости, этого главного источника нравственного питания русского народа, идет на убыль, старая вера слабеет, — отмечал Н. Бердяев, в результате, — Зверино-земное начало в человеке, не привыкшем к духовной работе над собой, к претворению низшей природы в высшую, оказывается предоставленным на произвол судьбы. И в отпавшем от веры, поcовременному обуржуазившемся русском человеке остается в силе старый религиозный дуализм. Но благодать отошла от него, и он остался предоставленным своим непросветленным инстинктам. Оргия… безобразной наживы и спекуляции в дни великой мировой войны и великих испытаний для России есть наш величайший позор, темное пятно на национальной жизни, язва на теле России. Жажда наживы охватила слишком широкие слои русского народа. Обнаруживается вековой недостаток честности и чести в русском человеке, недостаток нравственного воспитания личности и свободного ее самоограничения…, в нашем буржуазно-обывательском слое не оказалось достаточно сильного нравственного гражданского сознания, нравственной и гражданской подготовки личности»[1653].

«Воинствующее безбожие коммунистической революции, — приходил к выводу Н. Бердяев, — объясняется не только состоянием сознания коммунистов, очень суженного и зависящего от разного рода ressentiments, но и историческими грехами православия, которое не выполняло своей миссии преображения жизни, поддерживая строй, основанный на неправде и гнете. Христиане должны сознать свою вину, а не только обвинять противников христианства и посылать их в ад»[1654].

Русская Реформация

Хозяйственное мышление, свойственное данной форме хозяйства, определяется соответствующей религиозной направленностью.

М. Вебер[1655]

Потребность в религиозной Реформации, как и ранее в Европе, возникла в России с первыми проблесками появления капитализма: «России нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), — писал в 1847 г. провозвестник русской Реформации В. Белинский Н. Гоголю[1656], — а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе, права и законы, сообразные не с учением церкви, а со здравым смыслом и справедливостью, и строгое, по возможности, их выполнение»[1657]. Но главное, писал Н. Бердяев, «человек должен из состояния религиозно-пассивного и рецептивного перейти в состояние религиозно-активное и творческое», — «это новое, небывалое еще религиозное сознание». «Бог ждет от человека откровения творчества», «цель человека не спасение, а творческое восхождение»[1658].

Проблема заключалась в том, что Россия не могла просто взять и заимствовать передовой западный опыт в этой области, причина этого заключается в том, отмечал Бердяев, что «душа русского народа не хочет, чтобы Россия по европейским образцам прошла буржуазный период развития. Мы не могли уже верить в общечеловечность буржуазных идеалов и нас не пленяли плоды буржуазных революций на Западе»[1659].

И это было не частное мнение видного философа, а объективная особенность наиболее ярко выраженная и закрепленная в основах русской религиозной мысли. Ее отличие от европейской заключается, прежде всего, в особенностях трактовки идеи спасения, которая является центральной, поскольку она дает представление о смысле жизни: католическая церковь постулирует ее, как личное спасение избранных, прошедших через чистилище. И именно на личном спасении избранных построена вся философия протестантизма и либерального индивидуализма.

В русской душе наоборот, отмечал Бердяев, «есть какой-то особый, совсем не западный демократизм на религиозной почве, жажда спасения всем народом»[1660]: «Вся духовная энергия русского человека была направлена на единую мысль о спасении своей души, о спасении народа, о спасении мира. Поистине эта мысль о всеобщем спасении — характерно русская мысль»[1661]. Православие в религиозной форме постулировало эту мысль в идее общего, коллективного спасения всех, кто верует. В православии нет даже понятия о чистилище. Поэтому, для обеспечения развития общества, в соответствии с требованиями наступавшей капиталистической эпохи, русская духовная мысль, отраженная в особенностях ее религиозных основ, должна была выдвинуть свою собственную реформационную идею, которая вытекала бы из особенностей русского, православного религиозного сознания.

И именно на этот вызов, накануне отмены крепостного права, в 1855 г. ответил А. Хомяков, сформулировав понятие Соборности. В отсутствии творческой религиозной мысли в России, оно было развито выдающимися философами славянофильства в лице И. Киреевского, В. Соловьева, С. Трубецкого, Ф. Достоевского, Н. Бердяева, С. Булгакова и т. д. Идея Соборности вытекала из основных постулатов православия, в которых, по словам А. Хомякова, человек находит «самого себя, но себя не в бессилии своего духовного одиночества, а в силе своего духовного, искреннего единения со своими братьями…»[1662].

«Душа православная — есть соборность…, — пояснял С. Булгаков, — одно это слово соединяет в себе целое исповедание веры…, оно выражает собой самую силу и дух православной церковности»[1663]. По мысли Н. Бердяева соборность — это религиозная коммюнотарность — «общность и братство в отношениях людей», но сохраняющая личную субъектность и с этой точки зрения противостоящая коллективизму[1664]. С. Булгаков связывал философское «православно-церковное начало свободной соборности» с противопоставлением ее «протестантскому принципу индивидуализма»[1665].

Но идея Соборности не получила распространения. Из рассуждений Н. Бердяева следует, что тому были две основные причины:

— первая носила чисто консервативно-меркантилистский характер: «Давно уже говорят о Соборе, надеются, что Собор возродит омертвевшую религиозную жизнь, обновит церковь. Но Собор фальсифицируется в интересах князей церкви, верных слуг государства. Государственная власть и церковная иерархия одинаково действуют во имя человеческого властолюбия, самоутверждаются. И «христианскую» иерархию интересует не дело Христово, а дело государственной и церковной власти, дело земного царства, в котором давно уже они царствуют и от которого не хотят отказаться…»[1666].

— вторая была связана с кризисом самой идеи Соборности. Его истоки, мнению Бердяева, заключалась в том, что «русская нелюбовь к идеям и равнодушие к идеям нередко переходят в равнодушие к истине. Русский человек не очень ищет истины, он ищет правды… В этом есть что-то характерно-русское, есть своя настоящая русская правда»[1667]. «Самые правые русские славянофилы и самые левые русские народники (к ним, за редкими исключениями, нужно причислить по душевному складу и русских социал-демократов), — пояснял Бердяев, — не похожи на своих западных товарищей, они одинаково восстают против «отвлеченной мысли» и требуют мысли нравственной и спасающей, имеющей существенное практическое применение к жизни. В восстании против отвлеченной мысли и в требовании мысли целостной была своя большая правда и предчувствие высшего типа мысли… Недифференцированность нашей консервативной мысли перешла и к нашей прогрессивной мысли»[1668].

Однако с началом ХХ века вопрос Реформации стал для России вопросом жизни и смерти. «Россия переживает сейчас очень ответственный момент, — писал Бердяев, — она стоит на перепутье. Ей предстоит еще жертвенно отречься от своего материального органического прошлого, от старого своего хозяйствования, от старого своего государствования, которое многим еще представляется органическим, но которое уже подгнило в своей основе и разлагается»[1669].

Переломным моментом, по мнению Бердяева, стал «роковой процесс машинизации жизни… Многих пугает и страшит этот процесс… Машина разрывает дух и материю, вносит расщепление, нарушает первоначальную органическую целостность, спаянность духа и плоти…»[1670]. У нас, пояснял он, «существует ветхозаветный национализм. Ветхозаветный, охраняющий национализм очень боится того, что называют «европеизацией» России. Держатся за те черты национального быта, которые связаны с исторической отсталостью России. Боятся, что европейская техника, машина, развитие промышленности, новые формы общественности, формально схожие с европейскими, могут убить своеобразие русского духа, обезличить Россию»[1671], «сделался шаблонным в религиозной мысли тот взгляд, что машина умерщвляет дух»[1672].

Не случайно смена эпох ассоциировалась у И. Бунина с грузовиком: «Грузовик — таким страшным символом остался он для нас, сколько этого грузовика в наших самых тяжких и ужасных воспоминаниях! С самого первого дня своего связалась революция с этим ревущим и смердящим животным… Вся грубость современной культуры воплощена в грузовике»[1673]. Даже просвещенный либеральный московский обыватель восклицал в те же годы: «Я и раньше косился на засилье электричества, а теперь глубоко убежден, что оно не от бога, а от дьявола»[1674].

Пример настроений церковной среды, давало письмо Самарского епископа 1913 г.: «Ваше сиятельство, призывая на вас Божью благодать, прошу принять архипастырское извещение: на ваших потомственных исконных владениях прожектеры Самарского технического общества совместно с богоотступником инженером Кржижановским проектируют постройку плотины и большой электрической станции. Явите милость своим прибытием сохранить божий мир в Жигулевских владениях и разрушить крамолу в зачатии»[1675].

Основную причину роста подобных настроений Н. Бердяев находил в том, что «невероятная мощь техники революционизировала всю человеческую жизнь. Кризис, переживаемый человеком, связан с несоответствием душевной и физической организации человека с современной техникой»[1676]. «Огромный смысл явления машины — в том, что она помогает окончательно порвать с натурализмом в религии. Машина как бы клещами вырывает дух из недр природной материи. Это процесс очень мучительный и трудный…»[1677].

Отстаивая необходимость Реформации, Н. Бердяев призывал к тому, что «в русском народе и русском обществе, должна пробудиться производящая и созидающая энергия»[1678]. Насущную необходимость реформационной трансформации требовала, прежде всего, сама капиталистическая среда, поскольку «буржуазия, — пояснял Н. Бердяев, — все еще не [с]делалась у нас политически сознательным третьим сословием. Наша буржуазия была малокультурна, боялась власти, не порвала еще с прошлым хищнического купечества…, русская буржуазия не знала периода духовного подъема. Она всегда определялась, как служащая своим личным и классовым корыстным интересам, а не интересам общенациональным и общенародным. Она и сама себя так ощущала и потому не могла играть никакой творческой роли в развитии России»[1679].

Существовавшие различия наглядно передавал М. Салтыков-Щедрин, сравнивая отношение к делу российского и немецкого хозяина: «Пусть читатель не думает…, что я считаю прусские порядки совершенными и прусского человека счастливейшим из смертных. Я очень хорошо понимаю, что среди этих отлично возделанных полей речь идет совсем не о распределении богатств, а исключительно о накоплении их…». Что же касается России, то «я убежден, что если бы (купцу) Колупаеву даже во сне приснилось распределение, то он скорее сам на себя донес бы исправнику, нежели допустил бы подобную пропаганду на практике. Стало быть, никакого «распределения богатств» у нас нет, да, сверх того, нет и накопления богатств. А есть простое и наглое расхищение»[1680]. «Нечего нам у немцев заимствоваться, — саркастически замечал Салтыков-Щедрин, — покуда-де они над «накоплением» корпят, мы, того гляди, и политическую-то экономию совсем упраздним. Так и упразднили…»[1681].

То же самое иррациональное отношение доминировало не только по отношению к капиталу, но и к труду, отмечал М. Горький: «Наша страна велика, обильна естественными богатствами, но мы живем грязно и несчастно, как нищие. Наши силы истощает, забивая нас, каторжный и бестолковый труд: мы работаем бестолково и плохо, потому что мы невежественны. Мы относимся к труду так, точно он проклятие нашей жизни, потому что не понимаем великого смысла труда, не можем любить его»[1682].

И в то же самое время, вместе с импортом самого развитого капитализма, в Россию буквально врывалась Реформационная волна с Запада. Переход к капитализму Россия осуществляла не эволюционно, как страны Европы, а прыжком из царства средневекового феодализма — сразу в секуляризованный мир самого передового индустриального общества. Успех этого скачкообразного перехода в царство капитализма определялся не только темпами соответствующей трансформации экономических и политических условий хозяйствования, но и в не меньшей степени духовных, в приспособлении их к требованиям рационального мышления.

Первым шагом Русской Реформации, в чем не было сомнений у всех политических сил России, должно было стать «окончательное отделение церкви от государства (которое) должно быть неизбежным и повсеместным результатом дифференцирующего процесса новой истории… Связь церкви с государством, — указывал Н. Бердяев, — ныне стала противоестественной и с точки зрения церковной, религиозной и с точки зрения государственной, позитивно общественной, так как нельзя служить двум богам»[1683].

Отделение церкви от государства провозгласил уже первый — либеральный состав Временного правительства, «однако (для него) отделением от государства дело «спасения» церкви ограничиться не могло, — отмечает исследователь православия Ф. Гайда, — Предполагалась ее «демократизация» — причем, она не вмещалась в канонические рамки»[1684]. «Церковь в условиях новой жизни, — указывал в своем первом постФевральском номере, журнал Струве «Русская свобода, — есть лишь одна из других многочисленных общественных организаций»[1685]. Свое видение демократизации церкви, на IX съезде кадетской партии 26 июля 1917 г. изложил кн. Е. Трубецкой: «Все церковное управление попадает в руки таких учреждений, в которых миряне составляют большинство. Эта демократизация Церкви неразрывно связана с демократизацией государства»[1686]. Еще дальше шел такой религиозный философ, как С. Франк, который утверждал что: «демократия может осуществлять религиозный идеал народовластия, как всенародного свободного строительства высшей правды на земле»[1687].

«Все революционеры и светские освободители, — отвечал на это Н. Бердяев, — не подозревают даже глубины церковной проблемы, всей важности этой проблемы для судьбы России… В России отделение церкви от государства не может быть превращением религии в частное дело, отделение это может быть связано только с религиозным возрождением, а не с упадком веры»[1688]. «Эти доктринеры, — подтверждал Ч. Саролеа, — игнорировали тот жизненно важный факт, что ни одна революция никогда не была удачной, если она не принимала религиозной формы, и что эта истина относится к России даже более полно, чем к Англии, Америке или Франции…»[1689].

Запад пришел к секуляризму через столетия религиозного подъёма эпохи протестантизма, в процессе последовавшего длительного этапа созревания, ««очеловечивания» религии, путем сведения ее с неба на землю»[1690]. И только после этого, с провозглашением Ф. Ницше «Смерти Бога», протестантизм постепенно трансформировался в современные формы секулярного либерализма. Российские западники даже не осознавали необходимости подобного созревания, намереваясь одним махом перебросить одну из самых отсталых стран Европы, находящуюся еще на полуфеодальной стадии развития, в самое современное и просвещенное западное секуляризированное общество.

Российская Реформация неизбежно должна была пройти через те же этапы внутреннего созревания. Но в то же время, вновь повторял Н. Бердяев, Россия не может просто взять и механически повторить опыт протестантской Реформации: «Ошибочно было бы думать, что в России может быть Реформация, подобная лютеровской. Религиозная жажда не может уже удовлетвориться протестантизмом, да и чужд протестантизм душе русского народа»[1691].

Чужд потому, пояснял В. Ключевский, что «русские нравственные обычаи и понятия» слишком отличаются от европейских: духовные достижения Запада не «были приспособлены к тем идеям, на которые должен стать созидаемый порядок русской жизни»»[1692]. «Русский не такой, как шотландец или американец, прирожденный индивидуалист, — подтверждал британский историк Ч. Саролеа, — скорее он прирожденный социалист. Теперь индивидуализм обычно создает для себя аристократическую, буржуазную или среднюю форму общества. Социалистический дух находит свое наиболее подходящее выражение в демократии»[1693].

Протестантизм не мог удовлетворить духовных потребностей и потому, что он к этому времени сам уже находился в глубоком кризисе. К этому выводу в 1893 г. приходил видный американский протестантский священник, автор бестселлера «The New Era» Дж. Стронг. «Бесполезно отказываться признать тот факт, что современная цивилизация находится в переходном состоянии…, — писал Стронг, обобщая труды ведущих представителей протестантской церкви, — Существует тысяча свидетельств того, что нынешнее положение вещей подходит к концу и что какое-то новое развитие социальной организации уже близко»[1694]. «Слово «Социализм» становится все менее противным…, — отмечал Стронг, — Наступила эпоха полной реакции против теории и практики laissez-faire»[1695]. Этот период американской истории, легендарный А. Гринспен назовет «Бунтом против laissez-faire»[1696]

Основная причина кризиса протестантизма крылась «в понимании (им) христианства исключительно как религии личного спасения. На почве такого сознания, — пояснял Н. Бердяев, — невозможно разрешение проблемы отношений человека и общества. Только новое сознание в христианстве, только понимание его как религии не только личного, но и социального…, может привести к разрешению мучительной проблемы отношений человека и общества»[1697].

Русская Реформационная идея была призвана дать ответ на все эти вопросы: «Идеализм в России, — как назвал реформационную идею С. Булгаков, — родился и стоит под знаком социального вопроса и теории прогресса. Он нужен его представителям, чтобы утвердить нравственные и общественные идеалы; поэтому он не мирит с действительностью, а зовет к борьбе с ней во имя абсолютного идеала»[1698].

«Современный капитализм, — пояснял С. Булгаков, — исторически может быть, конечно, оправдываем, и могут признаваться его заслуги и преимущества перед предшествующими эпохами, но нельзя все-таки отвергать того, что он основан на насилии и неправде, подлежащих устранению»[1699]. В этих условиях особое значение приобретал «вопрос о социальном идеале (который) все яснее и яснее формулировался как религиозно-метафизическая проблема, затрагивающая самые глубокие корни метафизического мировоззрения»[1700].

Практическая реализация этой Реформационной идеи, по мысли С. Булгакова, которая была изложена в его книге «Неотложная задача. О союзе христианской политики» (1906 г.), лежала в трансформации православной идеи коллективного спасения, идей Соборности и западного социализма, в некий вариант «христианского социализма». «Мечта о социализме, — отмечал эту связь М. Пришвин, есть — отблеск идеи Соборности»[1701]. «Основная мысль «христианского социализма», — пояснял С. Булгаков, — состоит в том, что между христианством и социализмом может и должно существовать положительное соотношение. Христианство дает для социализма недостающую ему духовную основу, освобождая его от мещанства, а социализм является средством для выполнения велений христианской любви, он исполняет правду христианства в общественной жизни»[1702].

Для продвижения своих идей С. Булгаков попытался даже создать политическую партию — «Союз христианской политики», однако попытка механического подчинения индивидуалистического капитализма идеям спасения средневековой православной церкви, не удалась даже на уровне концепции. Несмотря на провал этой попытки, она все же наглядно показала существование положительного соотношения между христианством и социализмом, которое заключается, прежде всего, в том, что социалистическая идея всеобщей справедливости является ничем иным, как религиозным отражением православного принципа всеобщего спасения. Не случайно социалистические идеи получили такое распространение именно в православной России[1703].

«В русском сознании XIX в. социальная тема занимала преобладающее место, — подчеркивал эту особенность Бердяев, — Можно даже сказать, что русская мысль XIX в. в значительной своей части была окрашена социалистически. Если не брать социализм в доктринальном смысле, то можно сказать, что социализм глубоко укоренен в русской природе. Это выражалось уже в том, что русский народ не знал римских понятий о собственности. О московской России говорили, что она не знала греха земельной собственности, единственным собственником являлся царь, не было свободы, но было больше справедливости… Все почти думали, что русский народ призван осуществить социальную правду, братство людей. Все надеялись, что Россия избежит неправды и зла капитализма, что она сможет перейти к лучшему социальному строю, минуя капиталистический период в экономическом развитии. И все думали, что отсталость России есть ее преимущество. Русские умудрялись быть социалистами при крепостном праве и самодержавии. Русский народ самый коммюнотарный в мире народ, таковы русский быт, русские нравы»[1704].

Православие давало религиозное оформление этих нравов, которые ярко проявлялись в особенностях быта русской цивилизации. Последние, по словам К. Маркса, определялись тем «исключительным стечением обстоятельств», которые привели к тому, что Россия являлась единственной европейской страной, где сельская община сохранялась «в национальном масштабе»[1705]. И именно эта община, по словам А. Герцена, сохраняла в себе архаичный коммунизм русских крестьян[1706]. И с этими выводами было солидарно большинство серьезных исследователей духовных особенностей русского крестьянства[1707].

Неслучайно известный ученый и один из основателей кадетской партии, член ее ЦК, участник февральской революции[1708] В. Вернадский, став в июне 1917 г. председателем Сельскохозяйственного ученого комитета Министерства земледелия, отстаивал первым пунктом своей аграрной политики идею «социальной справедливости, поскольку она претворилась в народное сознание или создана вековой народной идеологией»[1709]. «В России революция либеральная, буржуазная, требующая правового строя, была утопией, не соответствующей русским традициям и господствовавшим в России революционным идеям. В России — подтверждал Бердяев, — революция могла быть только социалистической…»[1710].

Появление рабочего пролетариата казалось должно было усилить развитие капиталистических тенденций. Однако в России этого не произошло, поскольку промышленный пролетариат в ней носил еще отпечатки крестьянской жизни. Как указывал М. Пришвин, «рабочие — посланники земли»: «Характерно для нашего движения, что рабочие в массе сохраняют деревенскую мужицкую душу». Причина того крылась в особенностях «освобождения» 1861 г., когда крестьян сделали «принудительными владельцами» небольших клочков земли, недостаточных для выживания, но привязывавших их к общине. Крестьянин сохранял за собой землю, даже после того, как уходил в город и становился рабочим, ¾ всех рабочих имели дополнительный доход с земли. (Более 85 % обрабатывая ее сами или семьями и около 15 % сдавая в аренду.)[1711]

Выделялись только Москва и Петербург, где подавляющее большинство рабочих землей не владели. Но, как ни странно, отмечал М. Туган-Барановский: «Первыми русскими социалистами были заводские мастеровые Петербурга — материально самый обеспеченный разряд русского пролетариата»[1712]. М. Покровский объяснял это явление тем, что «всякая общественная группа вырабатывает философию общественного процесса, отвечающую объективным условиям существования этой группы. Рабочему классу как нельзя больше подходит материалистическое понимание истории, — «экономический материализм» каждый пролетарий чувствует непосредственно на своей коже»[1713].

Этот экономический материализм с началом эпохи капитализма охватил все мыслящие круги русского общества. Отмечая этот факт Ф. Достоевский, в своей последней дневниковой записи в 1881 г. констатировал: «теперь поветрие на экономизм — в этом нет сомнения. Теперь все экономисты»[1714]. И выводы, к которым приходили профессиональные экономисты, исходя из объективных, заданных географией, климатом и историей особенностей России, по словам С. Булгакова, приводили к тому, что «практически все экономисты суть марксисты, хотя бы даже ненавидели марксизм»[1715].

* * * * *

Указывая на основное противоречие русской духовной жизни, Ч. Саролеа в 1916 г. отмечал, что «Россия — единственная христианская страна, оставшаяся в мире. В чудесной и страшной драме Толстого «Силы тьмы» христианство — единственный свет, освещающий мужика, погрязшего в пороке и деградации. С другой стороны, если народное христианство остается великой цивилизаторской силой, то почти так же верно сказать, что официальное христианство само стало «силой тьмы». И это одна из самых трудных задач для исследователя современной России — отделить народное христианство от официального. В России религия и человечество сегодня работают в разных направлениях. Интеллектуальное меньшинство, которое верит в реформу, не верит в христианство. Массы, которые верят в христианство, не верят в реформу, и их религия эксплуатируется в интересах коррумпированной бюрократии и изнеженной Церкви»[1716].

Существующее противоречие, пояснял Ч. Саролеа, наглядно проявляется в том, что «духовенство… имеет очень мало нравственного влияния на крестьян»[1717], и в то же время «ни в одной другой стране я не встречал такой простой, трогательной, непоколебимой веры»[1718]. «Если мы примем во внимание, что Церковь, несмотря на ее нынешнюю деградацию, все же не утратила доверия крестьянства, то тем более разумно будет заключить, — приходил к выводу Саролеа, — что ее влияние было бы огромным, если бы она пробудилась от своей нынешней летаргии, если бы произошло возрождение духовной энергии»[1719].

«Я чувствовал, — писал в 1916 г. Саролеа, — что скоро настанет день, когда огромные духовные силы, скрытые в народе, будут высвобождены, когда эти бессловесные миллионы найдут своих собственных представителей и лидеров. Тогда настанет день Великой Русской революции, по сравнению с которой даже французской Революция была бы лишь незначительным эпизодом»[1720].

Большевистская этика и дух социализма

Русский большевизм — явление религиозного порядка… я думаю, что сами большевики, как это часто бывает, не знают о себе последней правды, не ведают, какого они духа.

Н. Бердяев[1721]

«России нужна, прежде всего, радикальная моральная реформа, религиозное возрождение самих истоков жизни»[1722], приходил к выводу Н. Бердяев, проблема заключалась в том, отмечал он, что «в России с самых противоположных точек зрения проповедуется аскетическое воздержание от идейного творчества… В России никогда не было творческой избыточности, никогда не было ничего ренессансного, ничего от духа Возрождения»[1723].

Успех большевизма, приходил к выводу Бердяев, определялся тем, что «христианство не исполняло своего долга» по обновлению жизни[1724]. «Успех социализма — прежде всего есть кара за грехи исторического христианства и грозный призыв к исправлению…, — подтверждал С. Булгаков, — В христианстве недостаточно проявлялось чувство социальных обязанностей…, (оно) оставалось сравнительно глухими к указаниям науки и изменившейся исторической обстановки народного хозяйства, капиталистического производства…»[1725].

Ренессансная идея пришла в Россию с Запада. П. Чаадаев уже в 1831 г., после возвращения из Европы, передавал ощущение, предчувствия появления там в скором времени учения, «которое только и может быть самым согласным с подлинным духом религии, потому что дух этот заключается всецело в идее слияния всех, сколько их ни есть в мире, нравственных сил в одну мысль, в одно чувство и в постепенном установлении социальной системы или церкви, которая должна водворить царство истины среди людей… Всякое иное учение… не желает водворения царства Божьего на земле»[1726].

И это учение появилось, пятнадцать лет спустя, в виде марксистской идеологии — сочетавшей в себе как теологические, схоластические, так и материалистические, научные начала новой социально-экономической системы. Датский богослов С. Кьеркегор уже в те годы предсказывал: «Коммунизм будет выдавать себя за движение политическое, но окажется, в конце концов, движением религиозным»[1727]. Однако по настоящему «коммунизм», зародившийся в Европе, стал религией только в России. Причина этого заключается в том, указывал американский историк Р. Пайпс, что «Культура более важна, чем «идеология»; идеи прорастают в той культурной почве, на которую они падают»[1728].

Определяя отличительные черты русской культуры, американская журналистка Ф. Харпер в 1917 г. замечала, что «Русский мужик — дитя грез. Настоящий русский будет сидеть и всматриваться за горизонт целый час, а затем три часа будет вглядываться в свою собственную душу. Он — сторонник мира. Он — идеалист, и его идеал — это Утопия, где каждый ребенок будет иметь шанс с рождения и до рождения; где не будет бедности, а будет сообщество рабочих, которые уважают свою работу и пользуются уважением, потому что работают; где не будет тунеядцев, и где каждый человек будет оправдывать свое существование через труд. Это то, что я вижу в настоящем сердце России»[1729].

«Основная черта русской души — это стремление к справедливости, — подтверждал видный представитель либеральной деловой среды А. Бубликов, — Поэтому вопросы распределения искони интересовали русских мыслящих людей гораздо больше, чем вопросы производства. Русская интеллигенция сплошь была поэтому заражена «сентиментальным» социализмом, ибо видела в социализме удовлетворение своей жажды справедливости… Русский социализм не есть нечто вытекающее из классового самосознания. Это своего рода религия, в которой интеллигенция — священнослужители…»[1730].

Большевистские идеи, находившие свое отражение в постановлениях партийных съездов, несли религиозный дух: они провозглашали революцию «для обеспечения благосостояния и всестороннего развития всех членов общества, социальная революция пролетариата уничтожит деление общества на классы и тем освободит все угнетенное человечество, так как положит конец всем видам эксплуатации одной части общества другою»[1731].

И «мы воспринимали социализм тогда не как науку, — отмечал народник П. Прибылев, — а как нечто от веры, от религии»[1732]. Официальный атеизм большевиков, приходил к выводу видный старообрядческий начетчик того времени Ф. Мельников, — «не что иное, как попытка создать новую государственную религию»[1733]. «Русский Коммунизм, — подтверждал Дж. Кейнс, — представляет собой первый, хотя и очень запутанный, вариант великой религии»[1734].

«Недостаток религиозности, даже в религиозных системах — отличительный признак современной Европы, — отмечал немецкий философ В. Шубарт, — Религиозность, даже в материалистических системах — отличительный признак Советской России. У русских религиозно все — даже атеизм»[1735]; «Большевизм — это борьба против религии и, следовательно, борьба за религию. Он не опровергает, а как раз подтверждает то, что Россия призвана к всемирной христианской миссии. Православная Церковь в ее дореволюционном виде была для этого уже непригодна… Ей не хватало действенной заботы о спасении душ…»[1736].

К подобным выводам в 1916 г. приходил и британский историк Ч. Саролеа: «Русский народ… самая религиозная нация в мире, чего и следовало ожидать от людей, на которых всегда тяжело давила жизнь и которые должны искать в своих верованиях опиум против своих страданий. Даже безрелигиозность в России сохраняет всю серьезность, всю единодушную преданность, весь мистицизм веры в сверхъестественное»[1737]. «Русские, даже будучи материалистами в теории, остаются, — повторял Саролеа, — неизлечимыми идеалистами на практике»[1738].

«Европеец — атеист из эгоизма и очерствелости сердца, — пояснял В. Шубарт, — В своем «точечном» чувстве он признает только себя. В своей самонадеянности он не терпит рядом с собой никаких богов. Русский становится атеистом из противоположных побуждений: из сострадания к твари земной. В своем вселенском чувстве он простирает взор далеко за пределы своего «я». Он больше не может совместить избыток страданий, которые видит вокруг себя, с благостью Бога. Он уже не может справиться с проблемой нищеты… Европейцу такие настроения (мессианство и богоборчество) чужды. Поэтому он обычно неверно судит о русском безбожии. Он его воспринимает или за нравственное вырождение, или за гротеск, над которым можно посмеяться… Европа не слышит скрытую трагическую ноту, которая сотрясает русский атеизм»[1739].

«Коммунизм, каким вы его себе представляете, есть, в сущности, новая религия, — приходил к выводу Н. Бердяев, — религия коллектива со свойственной всякой религии фанатизмом и ложью»[1740]: «В коммунизме есть своя правда и своя ложь. Правда — социальная, раскрытие возможности братства людей и народов, преодоление классов; ложь же — в духовных основах, которые приводят к процессу дегуманизации, к отрицанию ценности всякого человека, к сужению человеческого сознания…»[1741]. И «коммунизм есть русское явление, несмотря на марксистскую идеологию, — подчеркивал Бердяев, — Коммунизм есть русская судьба, момент внутренней судьбы русского народа. И изжит он, должен быть внутренними силами русского народа. Коммунизм должен быть преодолен, а не уничтожен. В высшую стадию, которая наступит после коммунизма, должна войти и правда коммунизма, но освобожденная от лжи»[1742].

С. Булгаков[1743], Н. Бердяев[1744], С. Шаталин[1745] сравнивали большевизм с хилиазмом — ересью ранних христиан, веривших в возможность построения Царства Божия на земле. Но на этот раз это была не ересь, а переход духовного сознания на новый — капиталистический виток развития, на котором большевизм, точно так же, как и протестантизм постулировал конечное вознаграждение еще при жизни, на Земле. Отличие состояло лишь в том, что протестантизм постулировал спасение избранных, а большевизм — всеобщее спасение. И этот переход происходил полностью в русле духовных и религиозных основ традиционных культур: точно так же, как на Западе протестантизм, наследовал католицизм, в России большевизм — наследовал православие.

Большевизм так же, как и протестантизм приводил на смену иррациональным постулатам средневековой эпохи, рациональные идеалы нового капиталистического, индустриального мира, в свойственной всем религиям утопичной форме. И это закономерно, поскольку ни одна религия не дает ответов на реальные практические вопросы экономики, социальной жизни, политики и т. п., религии дают лишь некий духовный идеал, к которому следует стремиться, практические же механизмы хозяйствования и развития определяются требованиями жизни.

Поясняя эту закономерность, Р. Раупах отмечал, что «за лозунгом «Свобода, равенство и братство» неизменно шествовала гильотина, но разве это умалило значение Французской революции? Все творцы религии манили людей такими благами, которые не только нельзя доказать, но даже и разумно обосновать, и все же религия руководила человечеством во все времена его существования.

Непогрешимых лозунгов нет и не может быть, как потому что нет человека, способного предугадать всю сложность жизненных явлений, так и от того, что нет человеческой массы, способной понять истину без того, что бы эта истина не была показана ей в преувеличенной во много раз. Но тогда это уже не истина, а ложь.

Необходимые поправки в лозунги вносит жизнь, а задача вождя найти новое слово, такое слово, которое создало бы энтузиазм в людях, объединило бы их, вызвало бы готовность к жертве, к подвигу и заставило бы отдать максимум своих сил, знаний, денежных средств для создания тех совокупных усилий, без которых выход народа на новую дорогу невозможен. Энтузиазм этот необходим потому, что счастье не преподносится людям как сюрприз ко дню рождения…, а завоевывается тяжелыми жертвами и лишениями…»[1746].

Подтверждая религиозный характер большевизма, Бердяев указывал, что он «сам хочет быть религией идущей на смену христианству; он претендует ответить на религиозные запросы человеческой души, дать смысл жизни. Коммунизм целостен, он охватывает всю жизнь, он не относится какой-либо социальной области»[1747]. На эту целостность указывал и Дж. Кейнс, который после посещения России в 1925 г. отмечал: «Ленинизм — странная комбинация двух вещей, которые европейцы на протяжении нескольких столетий помещают в разных уголках своей души, — религии и бизнеса»[1748]. Но эта целостность была свойственна и раннему протестантизму.

В этом плане интересно сравнение основного постулата реформационных движений в Европе с коммунистической идеологией в России: М. Вебер приводит символ веры мормонов, который завершается словами: «ленивый или нерадивый не может быть христианином и спастись. Его удел — гибель, и он будет выброшен из улья». Таким образом, верующий поставлен здесь перед выбором между трудом и гибелью[1749]. «Богатство…, — добавлял Бакстер, — позволяет вам отказаться от низкой работы в том случае, если вы можете быть более полезными на другом поприще, однако от работы как таковой вы освобождаетесь не более чем последний бедняк… Хотя их (богачей) не подстрекает к этому крайняя нужда, они в такой же степени, как другие, должны повиноваться воле Божьей… Бог всем велел трудиться»[1750].

Именно так и воспринимали социализм русские крестьяне, которые считали, что «социализм ведет к установлению Царства божия на земле. Что такое социализм? Это — учение, требующее выполнения библейской заповеди: «Не работающий да не ест»»[1751]. Здесь точно так же потустороннее, посмертное воздаяние за труд, как и в протестантизме уступает место констатации необходимости и обязательности труда, ради достижения земных результатов. При этом у русских крестьян, та же как и у протестантов, религиозная связь между старым и новым учением не прерывалась: «Идея коммунизма священная идея, социалистический строй — это царство правды, истины, про которое говорит в своем учении великий учитель Иисус»[1752].

Большевизм, замечал в этой связи С. Булгаков, «сам с головы до ног пропитан ядом того самого капитализма, с которым борется духовно, он есть капитализм навыворот»[1753]. Большевизм был связан с капитализмом общей идеей материального и человеческого прогресса, который лежал в основе ленинских постулатов: «развитие человеческого общества, обуславливается развитием материальных, производительных сил»[1754]. «Марксизм исходит из развития техники, как основной пружины прогресса и строит коммунистическую программу на динамике производительных сил…, — поянсял Троцкий, — Марксизм насквозь проникнут оптимизмом прогресса и уже по одному этому, к слову сказать, непримиримо противостоит религии»[1755].

На деле, в российских условиях, идеология марксизма оказалась не противоставлена религии, а стала качественным переходом в ее развитии. «Социализм устремляется весь в экономику, он хочет создать внешние (экономические) условия для христианских идей…, — пояснял М. Пришвин, — Социализм революционный есть момент жизни религиозной народной души: он есть, прежде всего, бунт масс против обмана церкви, действует на словах во имя земного, материального, изнутри, бессознательно во имя нового бога, которого не смеет назвать и не хочет, чтобы не смешать его имя с именем старого Бога»[1756].

Большевистская революция, по своей сути, стала русским вариантом протестантской Реформации[1757], одетой по моде ХХ в. в идеологические одежды. Большевизм стал тем орудием, тем рычагом, о котором писал ген. Р. Фадеев, вырвавшим русское общество из вековой апатии и двинувшим его по пути прогресса. «Русская революция пробудила и расковала огромные силы русского народа. В этом ее главный смысл»[1758], — указывал Бердяев, выделяя ключевые черты «русской Реформации»: «Ленин хотел победить русскую лень… Произошла метаморфоза: американизация русских людей…»[1759].

«Не зная, к каким результатам приведет нас, в конце концов, политическая деятельность их, — писал в мае 1918 г., (в Октябре 1917 г. обозвавший большевиков «слепыми фанатиками и бессовестными авантюристами»), М. Горький, — психологически — большевики уже оказали русскому народу огромную услугу, сдвинув всю его массу с мертвой точки и возбудив во всей массе активное отношение к действительности, отношение, без которого наша страна погибла бы. Она не погибнет теперь, ибо народ — ожил, и в нем зреют новые силы…»[1760].

«Как бы ни были малы и даже отрицательны социалистические достижения нашей «социальной» революции, она, — подтверждал в августе 1918 г. видный ученый, либерал В. Гриневецкий, — произвела великий исторический сдвиг, вместе с войной выведя русские народные массы из примитивных форм существования не только формально, но и психически… Это не может не повлиять на наше экономическое будущее»[1761].

На смену феодальной религии большевики приводили религию современного индустриального общества. Такая смена объективна и неизбежна: невозможно поставить на средневековую феодальную телегу импортный бензиновый мотор капитализма и тем самым догнать уходящую вперед человеческую цивилизацию. Необходимо менять все, и прежде всего отношение к делу, без чего невозможен ни настоящий научно-технический прогресс, ни подлинное экономическое и духовное развитие. Научиться водить или даже собирать импортный автомобиль, это не значит стать носителем прогресса, это значит только стать его пользователем. Переход от феодализма к капитализму требовал, прежде всего, кардинальной смены психологии масс.

Большевизм, по своей сути, стал русским вариантом протестантизма. Именно он породил в народе тот энтузиазм, дух созидания, который был свойственен первопроходцам эпохи Реформации на Западе. Большевизм принес с собой тот же религиозный фанатизм, который в свое время двигал Реформацией и в Европе. Религиозный характер большевизма дал полуграмотному и забитому народу веру в будущее. Ту веру, за которой он согласился пойти. Несмотря на свой воинственный атеизм, большевики сами того не подозревая свершали религиозную революцию.

«Главное, что удалось большевикам, — это зажечь надежду…, — подчеркивал критически относившийся к большевикам Б. Рассел (1920-е г.), — Даже при существующих условиях в России еще чувствуется влияние животворного духа коммунизма, духа созидающей надежды, поиска средств к уничтожению несправедливости, тирании, жадности, всего того, что мешает росту человеческого духа, стремление заменить личную конкуренцию совместными действиями, отношение хозяина и раба — свободным сотрудничеством».

«За 1000 лет своего исторического существования русский народ, — отмечал Р. Раупах, — впервые имел власть, сумевшую внушить темным, безграмотным массам, что существуют побуждения не только личного, но и идейного характера. Власть (большевиков)… заставила его верить в себя и насытила тем революционным энтузиазмом, без которого ни победа над окружавшими его врагами, ни строительство новой государственности были бы невозможны»[1762].

Религиозный характер большевизма наиболее ярко проявился именно в его мессианском характере, в том духовном энтузиазме, который он породил. Никакой подъем духовного энтузиазма невозможен, если он не ставит себе высших, возвышенных целей, которые поднимают общество над его текущими нуждами и проблемами. Целей, которые порождают тот духовный мессианизм, ради которых человек готов пойти до конца и пожертвовать ради них даже своей жизнью. Поэтому любая настоящая революция выдвигает прежде всего общечеловеческие — мессианские цели: «свободы», «равенства и братства», «демократии»…

Духовный мессианизм вообще свойственен великим народам, утверждал Ф. Достоевский в 1877 г.: «Всякий великий народ верит и должен верить, если только хочет быть долго жив, что в нем-то, и только в нем одном, и заключается спасение мира, что живет он на то, чтоб стоять во главе народов, приобщить их всех к себе воедино и вести их в согласном хоре, к окончательной цели, всем им предназначенной»[1763].

«Национальный мессианизм, — дополнял в 1910 г. С. Булгаков, — помимо всяческого определенного содержания, в него вкладываемого, есть, прежде всего, чисто формальная категория, в которую неизбежно отливается национальное самосознание, любовь к своему народу, вера в него. Содержание это вместе со славянофилами можно видеть в церковно-религиозной миссии — в явлении миру «русского Христа», можно вместе с Герценом и народничеством видеть его в социалистических наклонностях народа, можно, наконец, вместе с революционерами последних лет видеть его в особенной «апокалипсической» русской революционности, благодаря которой мы совершим социальную революцию вперед Европы, — эти противоположные или различные содержания имеют формальное сходство, суть разные выражения национальной миссии. И этот мессианизм появляется во все эпохи и у всех народов в пору их национального подъема…»[1764].

Идея «социальной справедливости», которую принесли с собой большевики в 1917 году, была продолжением и развитием тех мессианских идей, которые отличали великие революции прошлого. «Население ругало коммунистов, но это была только злоба якута, бьющего своего бога и в то же время ему поклоняющегося. Такое поклонение новая власть внушила к себе не только тем, что ее агенты, в массе своей, по крайней мере, не устраивали безобразных оргий, не вели роскошной жизни и много и деятельно работали, но в еще большей степени завоевала она его своей фанатической верой в те идеи, которые проповедовала. Требуя подвига, большевики призывали массы освободить весь мировой пролетариат от хищника-капитала и обещали создать ту обетованную землю, в которой не помещик и фабрикант, а труженики — рабочий и крестьянин — будут господами жизни. И зараженные энтузиазмом этих проповедников людские массы, — отмечал Р. Раупах, — покорно несли все тяготы военного коммунизма, с твердой верой, что в конечном результате принесенные жертвы дадут победу новым началам и повернут завтрашний день в их пользу»[1765].

«Большевики обещали мир и землю. Они обещали и больше: что рабочие всего мира должны будут подняться и навсегда положить конец войне, и капиталистической эксплуатации. Их мечтания и сны этой ночью были грандиозны, планы колоссальны, и они знали, что эти мечты и планы могли быть использованы в будущем всем остальным миром, возможно, как образец для подражания, а возможно, как ужасный пример и трагическое предостережение. Это был час, — писала в 1917 г. американская журналистка Б. Битти, — когда каждый нуждался в общей вере, что человечество марширует вперед, и неважно, как много членов семьи было потеряно по пути. На рассвете рота Красной гвардии выступила с Выборгской стороны — мужчины, чье вооружение состояло из винтовки на плече и твердой веры, что час пролетариата настал и что они — защитники дела рабочих всего мира…»[1766]

Этот мессианизм был необходим для завершения того перехода человечества от феодализма к развитому капитализму, который начался с появления тезисов М. Лютера ровно 400 лет назад — в октябре 1517 г. Проводниками нового духа в Европе и Америке были протестанты, в России ими стали большевики, которые довели Европейскую Реформацию до логического конца. «То, что на Западе началось с Лютера, — констатировал этот факт В. Шубарт, — на Востоке должно было закончиться Лениным»[1767].

«Время даст мировой войне, политической революции и социальной революции их истинную оценку. Нам это не под силу. Мы, — писала в 1917 г. Б. Битти, — находимся слишком близко к фактам, чтобы увидеть истину. Но не суметь разглядеть надежду в русской революции — значит уподобиться слепцу, смотрящему на рассвет…»[1768]. «Если грядущее поколение хочет извлечь максимальную пользу из интеллектуального и нравственного общения с тем, что обещает быть самой оригинальной культурой, которую мир видел со времен Ренессанса, Европе, — указывал в 1916 г. Ч. Саролеа, — придется сделать изучение русского языка обязательной отраслью гуманитарных наук»[1769].

Законы истории

Революции я считаю неизбежными, они фатальны при отсутствии или слабости творческих духовных сил, способных радикально реформировать и преобразовать общество.

Н. Бердяев[1770]

Русская революция была не первой и не последней в истории человечества: в основе всех революций лежали одни и те же объективные движущие силы, которые подчинялись одним и тем же естественным законам развития. В основе любой революции лежит исчерпание прежних ресурсов развития, которые власть, опираясь на вооруженную силу и «политический обряд», доводит до полного истощения. После этого государство, от любого даже незначительного внешнего толчка, просто рушится, погружая страну в ужас хаоса и анархии.

«Революция не начинается с атаки на государство некой новой мощной силы…, — указывал на эту закономерность П. Джордж, — Она начинается просто с внезапного понимания почти всеми пассивными и активными гражданами, что государства больше не существует»[1771]. Осознание этого факта порождает в обществе инстинкт коллективного самосохранения, который вызывает к жизни те политические силы, которые призваны закончить разрушение старого строя и построить на его месте новый, способный обеспечить выживание и развитие общества. Именно полное банкротство власти делает революционеров заложниками стихии, которая выносит их на поверхность.

«Не гений или заговор, — подтверждал эту закономерность Т. Шанин, — а революция создала большевизм…»[1772]. «Большевики не направляли революции, а были ее послушным орудием», — подтверждал Н. Бердяев, — «большевики не максималисты, а минималисты»[1773]. «Любую революцию порождает само правительство, оно создает вакуум, куда бунтари засасываются, можно сказать, против своей воли…, — постулировал закон революции С. Паркинсон, — Империи рушатся потому, что гниют изнутри, а правители, на чьем счету нет никаких конкретных преступлений, приводят свой народ к катастрофе всем, чего они не удосужились сделать»[1774].

«Мне, — пояснял эту закономерность Бердяев, — глубоко антипатична точка зрения слишком многих эмигрантов, согласно которой большевистская революция сделана какими-то злодейскими силами, чуть ли не кучкой преступников; сами же они неизменно пребывают в правде и свете. Ответственны за революцию все, и более всего ответственны реакционные силы старого режима… Революция есть тяжелая болезнь, мучительная операция больного, и она свидетельствует о недостатке положительных творческих сил, о неисполненном долге. Я сочувствовал «падению священного русского царства»… (но) я видел в этом падении неотвратимый процесс развоплощения изолгавшейся символики исторической плоти»[1775].

«Если бы наша общественность не прогнила до основания, — наследовал ее уход Р. Раупах, — она не рухнула бы. Рожденная с дурной наследственностью крепостного права, не знавшая других стремлений, как урвать возможно больше жизненных благ, за ту беспринципность, при которой единственным смыслом жизни является личное благополучие, все же государственное и общественное расценивалось, по справедливым наблюдениям нашего сатирика, только с точки зрения вкусного и жирного пирога, она должна была сойти с исторической сцены, так же как в свое время сошло с нее французское феодальное дворянство, жившее тем же принципом «apres nous le deluge» («после нас хоть потоп»)[1776].

Русской революцией двигали те же общие для всех революций силы и законы, однако ввиду уникальных особенностей России и ситуации, в которой она оказалась во время Первой мировой войны, развитие революции в России пошло дальше европейских, и состояло из двух этапов: начавшись с буржуазно-демократической в Феврале и закончившись социалистической в Октябре. Причина этого, приходил к выводу британский историк Э. Карр, автор фундаментального 14-томного труда посвященного Советской России, заключалась в том, что «буржуазная демократия и буржуазный капитализм по западному образцу… не могли укорениться на российской почве, так что ленинская политика была единственно приемлемой, с точки зрения текущей политики в России»[1777].

Этот факт подтверждало полное банкротство февральского этапа революции, говоря о котором, «белый» ген. Н. Головин приходил к выводу, что «русский либерализм оказался несостоятельным перед лицом русской революции»[1778]. Столь же несостоятельными оказались и эсеро-меньшевистские Советы, признавал в предпарламенте, за полмесяца до Октябрьской революции, один из лидеров меньшевиков Ю. Мартов: «За семь месяцев революции власть, основанная на коалиции с цензовыми элементами, обнаружила свое банкротство и полное бессилие вырвать Россию из объятий губительной войны и справиться с подтачивающей революцию разрухой во всех областях народной жизни…». Политика правительства «неизбежно вела к усилению дезорганизации в тылу и на фронте, к росту анархии и распада»[1779].

«Эпоха Временного правительства психологически была самым тяжелым временем революции. Февральский переворот фактически был не революцией, а солдатским бунтом, за которым последовало быстрое разложение государства, — подтверждал М. Волошин, — Между тем, обреченная на гибель русская интеллигенция торжествовала Революцию, как свершение всех своих исторических чаяний; происходило трагическое недоразумение: вестника гибели встречали цветами и плясками, принимая его за избавителя. Русское общество, уже много десятилетий жившее ожиданием революции, приняло внешние признаки (падение династии, отречение, провозглашение Республики) за сущность события и радовалось симптомам гангрены, считая их предвестниками исцеления»[1780].

«Ход событий, — приходил к выводу в те дни Ленин — вынуждает революцию концентрировать все силы разрушения против государственной власти, вынуждает поставить задачей не улучшение государственной машины, а разрушение, уничтожение ее»[1781]. Тем самым большевики завершали процесс того самого «созидательного разрушения», который, по словам Й. Шумпетера, «является самой сущностью капитализма»[1782]. Только «большевизм, давно подготовленный Лениным, оказался единственной силой, которая, с одной стороны, смогла докончить разложение старого и, с другой стороны, организовать новое, — отмечал Н. Бердяев, — Только большевизм оказался способным овладеть положением, только он соответствовал массовым инстинктам и реальным отношениям»[1783].

Большевики — «стихийные, неудержимые и верные исполнители исторической неизбежности», подтверждал в октябре 1918 г. один из идеологов «черносотенства» Б. Никольский, «в активной политике они с нескудеющею энергией занимаются самоубийственным для них разрушением России. (Одновременно с тем выполняя всю закладку объединительной политики по нашей, русской патриотической программе, созидая вопреки своей воле и мысли новый фундамент для того, что сами разрушают…) Это разрушение исторически неизбежно, необходимо: не оживет, аще не умрет… Ни лицемерия, ни коварства в этом смысле в них нет: они поистине орудия исторической неизбежности. Делать то, что они делают, я по совести не могу и не стану; сотрудником их я не был и не буду; но я не иду и не пойду против них: они… правят Россией… Божьим гневом и попущением… Они власть, которая нами заслужена и которая исполняет волю Промысла, хотя сама того не хочет и не думает»[1784].

Выход в новый мир

Русская революция — событие столь огромного исторического значения, что оно еще до сих пор не осмысленно в полной мере даже теми, кто изучает и преподает историю.

Р. Уорт[1785]

Империализм или национализм

Всякий, знающий историю, знает, как трудно спаивать разнородные населения в одно целое, в особенности при сильном развитии в XX столетии национальных начал и чувств.

С. Витте[1786]

«Imperium» — законная власть, дававшая право Риму повелевать покоренными народами. «В средневековой Европе под империей понимали единство христианского мира, с ней ассоциировали мир и справедливость. В просвещенный XVIII век «империю» часто клеймили. В конце XIX — начале XX в. для большинства европейцев термин снова обрел положительное значение: быть империей значило быть сильным, нести прогресс и цивилизацию отсталым народам». Гимном той эпохи было «Бремя белых» Дж. Киплинга. Однако в ХХ веке, — отмечал Д. Ливен, — слово «империя» опять сменилось на негативное, на этот раз оно стало восприниматься, как «навязанное извне авторитарное правление, противоположное демократии»[1787].

Изменение отношения к империи было связано с различием этапов ее эволюционного развития: на начальном — она играла созидательную роль, распространяя достижения более развитых стран на отсталые, консолидируя огромные рынки и концентрируя необходимые для развития цивилизации ресурсы. Правда порой плата была чрезмерно высока, тем не менее, империи сыграли ключевую прогрессивную роль в развитии человечества. Без империй никакое развитие, никакой прогресс были бы просто невозможны. И ни один из покоренных народов не создал и не мог создать своей развитой цивилизации. Все они пользовались для своего развития достижениями Великих держав…

«Нельзя искать справедливости в образовании великих империй, например Римской или Британской. Можно обсуждать способы, которыми пользовались при образовании великих империй, но точка зрения отвлеченной справедливости при оценке великих исторических образований совершенно безжизненна и бесплодна, — пояснял Н. Бердяев, — Мы признаем, что образование великой Римской империи имело огромное значение для объединения человечества, для единства всемирной истории. Но очень сомнительно, чтобы в образовании Римской империи можно было увидеть справедливость»[1788].

Развитие покоренных народов, в рамках империи, постепенно приводило к их экономическому созреванию и политическому пробуждению, что выводило их на следующий этап развития — национальный. Англия и Франция, крупнейшие империалистические державы мира, почувствовали эти тенденции первыми уже в середине XVIII в. За четверть века до декларации независимости США один из основоположников экономического либерализма Ж. Тюрго провидчески замечал, что: «колонии подобны плодам: они держатся на дереве только до тех пор, пока не созреют. Как только Америка будет в силах о себе заботиться, она сделает то же, что сделал Карфаген».

«В течение XIX века рост национализма определенно доказал, — подтверждал У. Черчилль, — что все великие державы должны считаться с этим принципом (самоуправления) и все больше и больше приспособляться к нему, если они хотят сохранить свое могущество и целостность в современных политических условиях. Почти полное исключение вопросов религии во всех ее формах из области политики сделало национализм самым могущественным фактором современной политики»[1789].

Споры о необходимости силового сохранения колоний не утихали в крупнейшей империи мира до начала ХХ в. При этом расчеты стоимости сохранения империи тесно переплетались с развитием моральных принципов. Примером в данном случае могла являться критика британского экспансионизма видным экономистом Дж. Гобсоном, который утверждал, что империализм «тратя общественные деньги, время, интересы и энергию на дорогостоящее непроизводительное дело территориальной экспансии, истощает таким путем общественную энергию правящих классов и народов, необходимую для проведения внутренних реформ и для расцвета материальной и интеллектуальной культуры у себя на родине. Наконец, дух, политика, методы империализма враждебны учреждениям народного самоуправления, так как они поощряют политическую тиранию и социальное неравенство, которые являются смертельными врагами истинной свободы и истинного равенства»[1790]. «Империализм, — констатировал Дж. Гобсон, — отравляет идею демократии»[1791].

«Мы не представляем себе, почему англичане обязаны сохранить свою империю из чувства уважения к героизму тех, кто ее приобрел, или почему отречься от нее было бы с их стороны признаком малодушия, — писал в те же годы видный британский историк Дж. Сили, — Все политические союзы существуют для блага их членов и потому должны достигать как раз той величины, при которой остаются благодеятельными, и отнюдь не большей»[1792].

Все более возрастающие материальные и социальные затраты на сохранение империи привели к тому, что Великобритания стала первой метрополией, которая сознательно, ради сохранения своего влияния была вынуждена пойти по пути предоставления, в той или иной мере, прав самоопределения своим бывшим колониям. Морские империи были уже слишком сильны и могли обеспечивать сохранение единого экономического пространства политическими мерами, подкрепленными сильнейшими в то время флотами в мире. Еще Б. Дизраэли в этой связи замечал, что «мы фактически были хозяевами Африки, не имея надобности устанавливать там протектораты или нечто подобное — просто в силу того, что мы господствовали на море».

В континентальных империях вопрос национального и территориального самоопределения стоял не менее остро. Однако континентальные империи не могли пойти по пути морских, так как самоопределение национальных частей вело к сепаратизму и распаду единого экономического пространства, создаваемого континентальными империями, приводя к появлению множества экономически и политически несамодостаточных, для развития собственной цивилизации, национальных государств. Сепаратизм приводил к резкому обострению национальных и территориальных противоречий, превращая Европу в «минное поле» междоусобных войн.

«Европейские страны располагались настолько тесно друг к другу, что им не оставалось иного выхода, — поясняет эту закономерность А. Гринспен, — кроме войн за территорию и экспансии на другой континент»[1793]. Ситуация катализировалась тем, что вместе с развитием капитализма и индивидуализма на национальный уровень переносится и принцип Т. Гоббса «человек человеку волк» или «войны всех против всех». «Национальная ненависть…, — пояснял эту связь К. Клаузевиц, — заменяет в большей или меньшей степени личную вражду одного индивидуума к другому»[1794].

Не меньшее значение, для превращения Европы в «пылающий континент», имел и тот факт, приходил к выводу американский посол в Лондоне, во время Первой мировой, У. Пэйдж, что «Все аристократии выросли в основном из войн»[1795], именно поэтому «короли и привилегированные люди держали части мира отдельно друг от друга. Они откармливаются на провинциализме, который ошибочно принимается за патриотизм»[1796]; при этом «столько стран, столько рас, столько языков в таком кружочке, как Европа, положительно навлекают на себя смертельные различия»[1797].

Наглядным доказательством тому могли являться европейские революции 1848 г., когда, как пишет В. Шамбаров, «все «освобождающиеся» нации повели себя крайне агрессивно. В Австрии передрались все против всех — хорваты, венгры, чехи, немцы. Причем все переманивали императора Фердинанда I на свою сторону и выражали готовность подавлять остальных»[1798]. Другим примером мог служить разгром турецкой империи на Балканах в 1877–78 гг., который привел к череде Балканских войн: сначала освобожденных стран против остатков бывшей империи, а затем их же за передел добычи между собой, втягивая в эту племенную борьбу Великие державы. Именно эти войны превратили Балканы в «пороховой погреб Европы», для которого оказалось достаточно одной искры, чтобы вспыхнула Первая мировая.

Даже одна только попытка смягчения имперской политики немедленно приводила к новым войнам. Примером могли служить подобные попытки России в отношении Польши, которая воспринимала их за слабость и немедленно восставала в 1830 и 1863 гг., сразу же выдвигая свои претензии на создание Великой Польши, включающей украинские, белорусские и литовские земли.

Именно поэтому Австро-Венгрия, Россия и Турция не могли пойти по пути Англии. Континентальные державы всеми средствами были вынуждены обеспечивать необходимое, для общего развития, единое экономическое и политическое пространство входящих в них народов. Только «Империя, — подчеркивал этот факт Г. Уэллс, — гарантировала устойчивый мир и безопасность»[1799].

Российская империя

Нам мало рассказывают о том, что сделала Россия для цивилизации.

Ч. Саролеа[1800]

«Чтобы государство превратилось из крайне примитивного в предельно богатое, нужно совсем немного, — отмечал А. Смит, — мир, необременительные налоги и сносное оправление правосудия, все остальное появится в результате естественного хода вещей»[1801]. «Мир, — подтверждал эту закономерность Дж. Вашингтон, — является самым могущественным инструментом нашего растущего процветания»[1802].

Как один из родоначальников современной экономической теории — А. Смит, так и первый президент США — Дж. Вашингтон, в качестве первого условия процветания государства ставили — мир. Не будет мира — все остальные постулаты теряют смысл, поскольку они становятся физически невыполнимыми. Войны разоряют государство, уничтожают накопленные богатства и социальный капитал, требуя жесткой мобилизации экономики и власти: «в периоды войн не может идти речь о нормальных отправлениях государственного хозяйства, — чрезвычайные события порождают чрезвычайные меры»[1803].

В основе создание Российской империи лежала именно идея мира: «Этнографическая карта России говорит нам, — пояснял в 1916 г. британский историк Ч. Саролеа, — о переселениях и революциях рас, так же как геологическая карта говорит нам о революциях земной коры. Чуды и чуваши, татары и черемисы, калмыки и киргизы, финны и самоеды, грузины и лезгины, персы и армяне, евреи и румыны, немцы и шведы, поляки и литовцы, великороссы, белороссы, малороссы — каждая единица этого Вавилонского народа является живым свидетелем трагического прошлого… Кажется, что такое множество разнородных рас не может жить под одной властью и одним законом»[1804].

«Но заметим, — подчеркивал Ч. Саролеа, — что эти расы не только различны, но и непримиримо враждебны. А инстинктивная враждебность расы осложняется различиями в языке, религии и привычках. Чтобы заставить все народы, которых превратности истории свели вместе на одной и той же территории, жить в мире, мы должны снова иметь энергичное, военное, централизованное правительство, которое будет играть роль судьи и миротворца и которое может сдерживать и подавлять стихийную анархию и гражданскую войну, которые всегда готовы вспыхнуть. Всем этим людям Российская империя принесла ту же высшую пользу, что и Римская: Pax Romana, Царский Мир… В этом как раз и состоит цивилизационная роль, которую Россия играла на протяжении веков»[1805].

Конечно «в строительстве своей империи русские вовсе не выступали в роли ангелов и альтруистов, — отмечает Буровский, — Но никто другой не был ни ангелом, ни альтруистом. Абсолютно все народы, которые включила в себя Российская империя, или имели свои империи, или пытались их создавать…»[1806]. Но вместе с тем, создание Российской империи носило совершенно особый характер, коренным образом отличающий ее всех от других империй.

Это коренное отличие заключалось в том, что русские не порабощали завоеванные народы, а объединяли их. В определении В. Соловьева, Россия изначально была «многонародною семьëю»[1807]. «Польза государства состоит в том, — постулировалось в официальных документах, — чтобы присоединенные к государственному телу народности, сохраняя свой внешний и внутренний облик, со всею искренностью и преданностью служили благоденствию, величию и славе общего отечества, сознавая себя его живыми и деятельными членами»[1808].

«Русское правительство, — подтверждал П. Столыпин, — никогда не стремилось к денационализации проживающих в пределах государства народностей. Весь ход исторического развития империи показывает, что при присоединении к государству земель, населенных инородческими племенами, монархи российские, желая обеспечить каждой народности привычный ей строй жизни, стремились обыкновенно сохранять неприкосновенными установившиеся в данной местности правовые отношения»[1809].

Н. Бердяев связывал эту особенность Российской империи, с национальной особенностью русской нации: «Мессианизм, переходящий в отрицание всякого национализма, хочет, чтобы русский народ жертвенно отдал себя на служение делу избавления всех народов, чтобы русский человек явил собой образ всечеловека. Русской душе свойственно религиозное, а не «интернациональное» отрицание национализма. И это явление — русское, характерно национальное, за ним стоит облик всечеловека, который решительно нужно отличать от облика космополита»[1810].

Русские изначально были не столько нацией, сколько основой российского суперэтноса объединяющего другие народы, что и выработало в них, по словам немецкого философа В. Шубарта, «всечеловеческие чувства»[1811]. «Российский народ, уникальный по своей культуре и мышлению…», — подтверждал канадский исследователь Р. Эйли, особенность России заключается «в самобытности россиян, не похожих ни на один народ мира. Что и дает повод говорить о России, как об одном из центров человеческой цивилизации…»[1812].

«Неверно думать, что Русское государство стало многонациональным только в XVI веке, — писал Д. Лихачев, выделяя истоки особенностей русского национального менталитета, — Оно было многонациональным уже в X, XI и XII веках… Русские сражались с половцами. Но ни одного слова презрения к ним, как к народу, в русских литературных произведениях и в летописи мы не встретим…». Лихачев приводил пример Вл. Мономаха, который в своем «Поучении» гордо рассказывает о грозных победах над половцами, но не менее гордо он сообщает: «Миров заключил с половецкими князьями без одного двадцать…, и раздаривал много скота и много одежды своей. И отпустил из оков лучших князей половецких…»[1813].

«После кончины в 1598 г. последнего Рюриковича…, — дополнял В. Кожинов, — царем был избран боярин «татарского происхождения» Борис Годунов…, его главным соперником… был также русский татарин — потомок Чингисхана Симеон (Саин) Бекбулатович, которого Иван Грозный в 1575 г. объявил «великим князем всея Руси»…, через полвека совершился раскол в русской Церкви и во главе борющихся сторон оказались два русских мордвина — патриарх Никон и протопоп Аввакум…»[1814].

Западное мировоззрение формировалось в совершенно других условиях. Европейские страны представляли собой в той или иной мере мононации, для которых заморские колониальные народы были заведомо дикими, низшими расами. Например, кембриджский историк Ч. Кингсли писал своей жене в 1860 г. из Ирландии: «Мне не дают покоя человекообразные шимпанзе, которых я вижу вдоль сотен миль дорог этой ужасной страны… Противно наблюдать белых шимпанзе: будь они черными, это было бы не так страшно…»[1815].

«Еще сто лет тому назад, — писал в 1930-х гг. И. Солоневич, — на юге и западе США правительство платило за скальп взрослого индейца пять долларов, а за скальп женщины и ребенка — по три и два доллара. Приблизительно в то же время завоеванные кавказцы — Лианозовы, Манташевы, Гукасовы — делали свои миллионы на «русской нефти», из русских — не сделал никто. Завоеванный князь (армянин) Лорис-Меликов был премьер-министром, а Гончаров во «Фрегате «Паллада» повествует о том, как в борьбе против «спаивания туземцев» русское правительство совершенно запретило продажу всяких спиртных напитков к востоку от Иркутска — и для русских в том числе. Все это никак не похоже на политику «национальных меньшинств» в США и Канаде, в Конго или на Борнео. Все это никак не похоже и на политику Англии в Ирландии или Швеции в Финляндии. Англия, завоевав Ирландию, ограбила ирландцев до нитки, превратив все население страны в полубатраков. Швеция, завоевав Финляндию, захватила там для своей аристократии огромные земельные богатства, и против этой аристократии финское правительство вело свои знаменитые «дубинные войны». Россия отвоевала от Швеции Прибалтику и Финляндию, не ограбила решительно никого, оставила и в Прибалтике, и в Финляндии их старое законодательство, администрацию и даже аристократию — прибалтийские немцы стояли у русского престола и ген. Маннергейм был ген. — адъютантом его величества»[1816].

Британский полковник Сайкс посетивший в 1916 г. русские войска на Кавказе, был поражен отношением между русскими и туземцами, которые по его словам невозможны для англичан, поскольку последние «считают себя господствующей, высшей расой и поэтому никогда не поддерживают никаких отношений с туземцами своих колоний. Нарушить эту ужасную традицию — значит подвергнуться полному остракизму со стороны своих. Английского солдата нельзя заставить отдать честь офицеру колониальных войск — это считается оскорблением»[1817].

В России наоборот, «победив поляков, чеченцев…, империя, — отмечает историк А. Буровский, — даже не пыталась отомстить побежденным за упорное сопротивление. Воинская доблесть противника не только не отрицалась, но вызывала уважение, и этого никто и не думал скрывать»[1818]. Характерен в этой связи пример с Шамилем, ему не мстили, наоборот его положение было приравнено к статусу владетельного князя. «Завоеванные Российской империей народы не переживали национального унижения. Простонародье могло жить по своим древним традициям, никто их нравы не «исправлял». Привилегированный слой завоеванных народов быстро получал права российского дворянства»[1819].

Американец, посетивший Среднюю Азию в тот период, оставил наглядное подтверждение эффективности этой политики: «Довольно странно, но мусульмане отзывались о русском императоре самым лучшим образом. Поведение ген. Черняева произвело на них самое благоприятное впечатление. С тех пор местное население ни разу не выступило против своих завоевателей»[1820].

* * * * *

Российская империя представляла собой совершенно особое явление, объединяя абсолютно различные культуры — Запада и Востока, население которых находилось на разном эволюционном уровне развития — от просвещенного европейского капитализма до глухого восточного феодализма. Ее огромные размеры, различие климатических и географических условий, многонациональный и сухопутный характер ставили такие преграды на пути объединения различных народов, что трудно представить, как такое объединение вообще смогло произойти?

«Находясь на границе двух столь различных миров, восточно-азиатского и западноевропейского, имея твердые контакты с обоими, Россия, собственно, представляет собой особый мир, — отвечал на этот вопрос в 1893 г. С. Витте, — Ее независимое место в семье народов и ее особая роль в мировой истории определены ее географическим положением и в особенности характером ее политического и культурного развития, осуществлявшегося посредством живого взаимодействия и гармоничной комбинации трех творческих сил, которые проявили себя так лишь в России. Первое — православие, сохранившее подлинный дух христианства, как базис воспитания и образования; во-вторых, автократизм как основа государственной жизни; в-третьих, русский национальный дух, служащий основанием внутреннего единства государства, но свободный от утверждения националистической исключительности, в огромной степени способный на дружеское товарищество и сотрудничество самых различных рас и народов. Именно на этом базисе строится все здание российского могущества»[1821].

Действительно, условия формирования Российской империи наложили отпечаток на саму имперскую нацию: «Россия больше чем народ, — указывал на ее особенность религиозный философ В. Соловьев, — она есть народ, собравший вокруг себя другие народы…»[1822]. «Дух России — вселенский дух», пояснял Н. Бердяев, «Национален в России именно ее сверхнационализм…, в этом самобытна Россия и не похожа ни на одну страну мира»[1823]. Эта особенность отразилась даже в том факте, что название русского народа является прилагательной частью речи, в то время как всех остальных народов — существительной.

Формулируя русскую национальную идейную основу, Ф. Достоевский писал, что «стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только… стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите…»[1824]. Эти идеи развивал немецкий философ В. Шубарт, который относил такой нетипичный для Запада менталитет русского человека, не к его слабости, а наоборот — к его достоинствам: «Сущность русского братства не в том, что люди в равной мере чем-то владеют или что они равны, а в том, что они уважают равноценность друг друга»[1825]. «Русская душа ощущает себя наиболее счастливой в состоянии самоотдачи и жертвенности. Она стремится ко всеобщей целостности, к живому воплощению идеи о всечеловечности»[1826].

* * * * *

Но ничего не дается бесплатно и наиболее ярко особенности Российской империи проявились именно в вопросе платы за цивилизацию: в западных и восточных империях эта плата собиралась с покоренных народов, в России дело обстояло прямо противоположным образом: основным плательщиком здесь выступал имперский — русский народ. «В русской стихии, — замечал в этой связи Н. Бердяев, — поистине есть какое-то национальное бескорыстие, жертвенность, неведомая западным народам»[1827]. Эта «жертвенность», на фоне существовавшей социальной сегрегации русского крестьянства[1828], превращалась в своеобразную, но реальную расовую сегрегацию «имперской нации», признаками которой были, прежде всего:

1.) утрата национального чувства;

2.) ограничение свободы;

3.) экономическая и культурная эксплуатация.

1.) Говоря об утрате русскими своего национального чувства, историк В. Кожинов, отмечал, что условия создания Российской империи «неизбежно вели к ослаблению и размыванию таких четких национальных граней и форм, которые присущи западноевропейским народам… У русских не было столь твердых, отчеканенных форм национального быта, поведения, сознания, наконец, самого облика, как в странах Запада и… Востока…»[1829]. Не только полуграмотное русское крестьянство, но и «русский пролетариат, — по словам видного ученого, либерала В. Гриневецкого (1918 г.), — лишен национального чувства, который есть в гораздо более культурном пролетариате Запада»[1830].

Национального чувства была лишена и образованная русская интеллигенция: «наш национализм доныне находился на очень низком уровне сознания, — отмечал этот факт Н. Бердяев, — Национальные волевые импульсы не были у нас просветлены. В широких кругах русской интеллигенции этими проблемами мало интересовались и даже считали их несколько «реакционными»»[1831]. Британский историк Дж. Хоскинг приходил к выводу, что: «русские потерпели неудачу в формировании собственной нации»[1832].

«Немцы, англичане, французы — шовинисты и националисты в массе, они полны национальной самоуверенности и самодовольства. Русские, — подтверждал Бердяев, — почти стыдятся того, что они русские; им чужда национальная гордость и часто даже — увы! — чуждо национальное достоинство»[1833].

Эта особенность наиболее наглядно проявлялась у высшего сословия России, говоря о котором в 1847 г. Н. Тургенев отмечал: «Бросив взгляд на официальную родословную и гербы дворянских родов России, можно заметить, что почти все знатные люди стараются отыскать среди своих предков какого-нибудь иностранца и возвести свою фамилию к нему»[1834].

«Из дворянских фамилий, внесенных в «бархатную книгу», кроме фамилий, произошедших от Рюрика, нет ни одной не только коренной московской, но даже вообще великорусской фамилии», — подтверждал в 1886 г. Е. Карнович, — «мысль о том, что все древнее наше дворянство не русского, а иноземного происхождения», утвердилась до такой степени, что при издании в 1785 г. общей формы для родословных росписей древних дворянских фамилий указывалось о родоначальнике каждой такой фамилии в следующей формуле: «въехал в Россию оттуда-то при великом князе таком-то»[1835]. К началу ХХ века потомки фамилий, входивших в «бархатную книгу», составляли от четверти до трети всех потомственных дворян России[1836].

Наступление просвещенного века не сгладило, а наоборот, катализировало эти явления: «Решительно, презренность имени русского есть единственное объединяющее Россию понятие, с которого парикмахер и профессор, капельдинер и его барин начинают понимать друг друга; а не согласившись в котором — люди теряют общий язык, на коем они могли бы разуметь друг друга…, — отмечал в 1896 г. В. Розанов, — Русские в России — это какие-то израильтяне в Египте, от которых хотят и не умеют избавиться, «исхода» которых ожидают, — а пока он не совершился, на них возлагают все тяжести и уплачивают за труд ударами бича…»[1837]. «Все на нас в Европе смотрят с насмешкой…, чем более им в угоду мы презирали нашу национальность, — писал в 1877 г. Достоевский, — тем более они презирали нас самих»[1838].

Если просвещенное высшее сословие «почти стыдилось, того что оно русское», то откуда могло взяться национальное достоинство у неграмотного и закрепощенного простого народа. Эта особенность неизбежно вела к ослаблению национальной энергии, являвшейся одной из основных движущих сил развития. Парадокс заключался в том, что, несмотря на утрату национального чувства, именно русские создали одну из величайших империй мира!

В этом противоречии Н. Бердяев находил одну из тайн русской истории: «Великие жертвы понес русский народ для создания русского государства, много крови пролил, но сам остался безвластным в своем необъятном государстве. Чужд русскому народу империализм в западном и буржуазном смысле слова, но он покорно отдавал свои силы на создание империализма, в котором сердце его не было заинтересовано. Здесь скрыта тайна русской истории и русской души. Никакая философия истории, славянофильская или западническая, не разгадала еще, почему самый безгосударственный народ создал такую огромную и могущественную государственность»[1839].

Что же обеспечивало расширение и сохранение Российской империи? В поисках ответа на этот вопрос ген. Н. Головин, приходил к выводу, что «участие в этой великой работе русских народных масс было пассивным и только жертвенным», решающее «значение получал для привлечения этих масс к участию в решении общегосударственных задач моральный авторитет Верховной Власти»[1840].

2.) Порабощение имперской нации было неизбежным следствием имперского строительства требовавшего жесткой мобилизации всех людских и материальных ресурсов государства. Указывая на этот факт, В. Ключевский отмечал, что «по мере расширения территории вместе с ростом внешней силы народа все более стеснялась его внутренняя свобода»[1841]. В основе ведения и ужесточения крепостного права на Руси в XVII–XVIII веков лежала именно необходимость тотальной мобилизации для строительства империи.

И это бремя крепостного права ложилось в наибольшей мере и прежде всего на русский народ, указывал в 1801 г. на негласном комитете Александра I в своем выступлении кн. В. Кочубей: продажа крепостных в розницу существовала только в Великороссии, «в Малороссии, в Польше, в Литве, в Белоруссии, Лифляндии, Эстляндии и Финляндии никогда не было отдельной продажи крепостных людей»[1842].

И русские крепостные крестьяне полностью осознавали свое положение: «Среди этого класса, — докладывал в 1827 г. шеф жандармов А. Бенкендорф Николаю I, — встречается гораздо больше рассуждающих голов, чем можно было бы предположить с первого взгляда…, они хорошо знают, что во всей России только народ победитель, русские крестьяне находятся в состоянии рабства … все остальные: финны, татары, эсты, мордва, чуваши и т. д. — свободны»[1843].

«В то время как свой господствующий (!) народ обращали в рабство — ни один еврей, ни один цыган не знал, что такое крепостное состояние. В то время как господствующий (!) народ секли кому было не лень — ни один инородец не подвергался телесному наказанию, — отмечал в 1909 г. М. Меньшиков, — За инородцами, до отдаленных бурят включительно, ухаживали, устраивали их быт, ограждали свободу веры, давали широкие наделы… Разве в самом деле русским колонистам в Поволжье, в Крыму, на Кавказе давали те же громадные наделы и те же льготы, что немцам-колонистам? Разве русское крестьянство было устроено столь же заботливо, как, например, польское 40 лет тому назад? Что ж тут говорить о равноправии, когда какой-нибудь слесарь-еврей, несмотря на черту оседлости, мог путешествовать по всей России, до Самарканда и Владивостока, а коренной русский слесарь еще посейчас связан, точно петлей, тем, вышлют ему паспорт из деревни или нет»[1844].

Причина этого заключалась в том, что с Великим освобождением 1861 г. крепостное право не было отменено совсем, а трансформировалось в «социальную сегрегацию» крестьянства, оставляя его низшим, ограниченным в правах и несущим основную налоговую нагрузку сословием империи[1845].

3.) Экономическая эксплуатация была следствием необходимости все той же жесткой мобилизации всех средств и ресурсов государства для строительства империи. Россия «расширялась путём своих завоеваний, а народ в своей роли чернорабочего плательщика всё нищал и хирел, — отмечал этот факт в 1905 г. кн. В. Мещерский, — ибо на него налагала политика новой по-Петровской России всё бремя и ведения войн, и расходов на завоевание и содержание новых земельных приобретений», «создалась в размерах полмира громадная Россия, до сего времени оплачивающая все свои приобретённые владения, под именем окраин, выколачиванием последних грошей с русского центра, то есть с русского народа, так как по среднему расчёту оказывается, что всякое земельное приобретение Россиею за эти двести лет представляет увеличение дохода на 3 рубля, а увеличение расходов для центральной России на 30 рублей»[1846].

«Внешнее территориальное расширение государства идет обратно пропорционально к развитию внутренней свободы народа…, — подтверждал в 1904 г. В. Ключевский, — На расширяющемся завоеваниями поприще увеличивался размах власти, но уменьшалась подъемная сила народного духа… В результате внешних завоеваний государство пухло, а народ хирел»[1847]. «Расширяясь без конца, страна тратит капитал; развиваясь внутрь, она накапливает его, и, может быть, все беды России в том, — писал в 1912 г. известный правый публицист М. Меньшиков, — что она все еще не начала настоящего периода накопления. Завоевывая огромные пространства, мы до сих пор оттягивали от центра национальные силы»[1848].

«Россия, превратившись в течение двух столетий в самую могущественную державу в мире и сосредоточив все свои силы на этой великой задаче, не могла, — подтверждал С. Витте, — делать сбережений, а следовательно, не могла создать капиталов. А между тем, при современном строе промышленности капитал играет в экономической жизни такую же роль, какую пища играет в развитии человека»[1849].

Только Петр I основал более 100 поселений, из них 10 городов, в том числе, помимо новой столицы — Санкт-Петербурга, Бийск, Липецк, Новосибирск, Петрозаводск, Тамбов… К 1785 г. в России насчитывалось 540 городов, из которых 193 были основаны во времена правления Екатерины II[1850], среди них только в Новороссии: Екатеринослав (Днепропетровск), Луганск, Херсон, Николаев, Одесса, Симферополь, Севастополь, Мариуполь, Кривой рог, Александровск (Запорожье); Елизаветград (Кировоград)…

Помимо огромных средств на строительство городов, на цивилизацию окраин уходили, и без того крайне ограниченные, ресурсы образованного русского класса: «подавляющее большинство чиновников и офицеров, служивших на Кавказе, в Средней Азии, в Сибири, на Дальнем Востоке и в европейской части страны, были уроженцами Европейской России»[1851]. В том числе и в Западном крае, где кроме «самых низших канцелярских должностях; все остальные замещались исключительно лицами русского происхождения или немцами»[1852].

О масштабе проблемы можно судить на основании того, что в период между 1755 и серединой 1850-х гг. число чиновников выросло примерно на 4000 %, а в последующие четыре десятилетия — на 295 %[1853]. «Усилия эти, — отмечал в 1907 г. товарищ министра внутренних дел С. Крыжановский, — истощали русское национальное ядро, принуждая разбрасывать его малоокрепшие силы на огромном пространстве империи и тем самым понижать в среднем уровень служилого класса, призываемого к отправлению государственных задач»[1854].

К началу ХХ века проблема достигла такой остроты, что в 1901 г. для изучения вопроса была создана специальная правительственная комиссия, которая вошла в историю под названием «Комиссия по оскудению центра…». Ее корреспонденты из центральных губерний почти хором отмечали, что «окраины поставлены в особенно привилегированное положение сравнительно с центральными местностями России»[1855]: «Из года в год окраины высасывают богатства центра. Страна превращается в воронку: благосостояние отдельных ее частей тем ниже, чем дальше они от периферии, чем ближе они к центру. Статистические исследования доказали, что государство вот уже несколько десятков лет берет у серединных своих областей налогами и монополями гораздо более, чем возвращает их в государственных затратах на местах. В то же время на окраины затрачивается государством более чем эти окраины расходуют на государство»[1856].

«Покорив враждебные племена, мы, вместо того, чтобы взять с них дань, сами начали платить им дань, каковая под разными видами выплачивается досель, — подтверждал этот факт в 1909 г. М. Меньшиков, — Инородческие окраины наши вместо того, чтобы приносить доход, вызывают огромные расходы. Рамка поглощает картину, окраины поглощают постепенно центр. В одно столетие мы откормили до неузнаваемости, прямо до чудесного преображения, Финляндию, Эстляндию, Курляндию и Польшу. Никогда эти финские, шведские, литовские и польские области не достигали такого богатства и такой культуры, какими пользуются теперь… В чем же секрет этого чуда? Только в том, что мы свою национальность поставили ниже всех. Англичане, покорив Индию, питались ею, а мы, покорив наши окраины, отдали себя им на съедение. Мы поставили Россию в роль обширной колонии для покоренных народцев — и удивляемся, что Россия гибнет!»[1857]. «Постепенно, но неудержимо мы вступаем в зависимые и даже подчиненные отношения к покоренным нами народностям, — пояснял в 1912 г. М. Меньшиков, — Они делаются нашей политической, промышленной и земельной аристократией…»[1858].

«У нас вошло в какую-то привычку, — подтверждал в начале ХХ в. этнограф М. Миропиев, — отдавать предпочтение интересам окраин перед интересами центра… Таких окраин, живущих за счет центра, у нас несколько: Кавказ, Туркестан, Закаспийская область и др. Это вопреки всем западноевропейским народам, которые стремятся обогатиться за счет колоний или по крайней мере привести в равновесие доходы и расходы их, — это какая-то особая у нас благотворительность на окраины, мы в данном случае похожи… на тот филантропический народ, который, как пеликан… питает своею кровью птенцов. Неужели мы проливали свою кровь, завоевывая эти страны, только затем, чтобы снова превратиться в каких-то данников Золотой Орды, то есть наших азиатских окраин?! Эти окраинные дефициты влекут за собою громадное государственное зло: экономическое оскудение и даже по местам вырождение нашего центра, наших внутренних губерний Европейской России… Политика предпочтения окраин центру ведет нас к государственному разложению…»[1859].

Итог российской «имперской политики наоборот» в конце XIX в. подводил видный религиозный философ и публицист В. Розанов: «Ничего нет более поразительного, как впечатление, переживаемое невольно всяким, кто из центральной России приезжает на окраину: кажется, из старого, запушенного, дичающего сада он въезжает в тщательно возделанную, заботливо взращиваемую всеми средствами науки и техники оранжерею. Калужская, Тульская, Рязанская, Костромская губернии — и вся центральная Русь напоминает какое-то заброшенное старье, какой-то старый чулан со всяким историческим хламом, отупевшие обыватели которого живут и могут жить без всякого света, почти без воздуха… Можно подумать, что «империя» перестает быть русской; что не центр подчинил себе окраины, разросся до теперешних границ, но, напротив, окраины срастаются между собою, захлестывая, заливая собою центр, подчиняя его нужды господству своих нужд, его вкусы, позывы, взгляды — своим взглядам, позывам, вкусам. Употребляя таможенную терминологию, Россия пользуется в самой России «правами наименее благоприятствуемой державы»»[1860].

На организацию пространств в единое государство, поддержание и охранение порядка в нем, «ушла большая часть сил русского народа, — приходил к выводу Н. Бердяев, — Размеры русского государства ставили русскому народу почти непосильные задачи, держали русский народ в непомерном напряжении. И в огромном деле создания и охранения своего государства русский народ истощал свои силы. Требования государства слишком мало оставляли свободного избытка сил. Вся внешняя деятельность русского человека шла на службу государству. И это наложило безрадостную печать на жизнь русского человека. Русские почти не умеют радоваться. Нет у русских людей творческой игры сил»[1861].

Право наций

Люди созданы так, что стремятся к свободе и к самоуправлению. Хорошо ли это для человечества вообще или для данной нации в частности, это вопрос с точки зрения практики государственного управления довольно праздный, как, например, праздный вопрос — хорошо ли, что человек до известного возраста растет или нет?

С. Витте[1862]

Двойственный характер Российской империи, без которой, с одной стороны, развитие народа было невозможно, и которая, с другой стороны, одновременно подавляла развитие «имперской нации», предопределяло двойственность и непоследовательность национальной политики российского правительства. «У нас не было здорового национального сознания и национального чувства, — отмечал этот факт Н. Бердяев, — всегда был какой-то надрыв, всегда эксцессы самоутверждения или самоотрицания»[1863].

Причины и последствия этой двойственности наглядно передавал в своих размышлениях (в 1890-х гг.) видный политэкономист, председатель Комитета министров Н. Бунге: «При завоеваниях русская власть почти всегда отличалась необыкновенною мягкостью, даже более. Покоренные народы не только не чувствовали вначале какого-либо гнета, но находили в новом правительстве покровительство и защиту, которой нельзя было ожидать от прежней власти. Эта мягкость доходила до того, что побежденные относились к победителям русским, как господствующая раса. Так было с поляками в присоединенных от Польши областях и в самом Царстве Польском; так было в Прибалтийских губерниях, в Финляндии и даже на мусульманском востоке, где мы строили мечети, поддерживали вакуфы»[1864].

«Затем, с течением времени, наступал момент, — продолжал Н. Бунге, — когда инородческие притязания жить не только независимо, но на счет целого государства, относясь даже с некоторым высокомерием ко всему русскому — становились нестерпимыми. Тогда пробуждалось народное русское чувство и являлись внезапно требования беспрекословного подчинения и немедленного изменения установившихся, в течение многих лет и даже целого столетия, отношений, что возбуждало в иноплеменниках враждебные чувства к России…»[1865].

Национальный вопрос резко обострился с вступлением России в эпоху капитализма, что было естественным и закономерным явлением: «Феодализм вообще равнодушен к национальным перегородкам, — отмечал этот факт М. Покровский, — национализм, появляется лишь на следующей (капиталистической) ступени социального развития»[1866]. «Национализм — подтверждал Н. Бердяев, — явление новое, он развился лишь в XIX веке, он пришел на смену средневековому и древнеримскому универсализму… («которые не знали национализма»[1867]) Почва его — элементарно биологическая»[1868].

Причина резкого обострения национального вопроса при переходе к капитализму кроется в пробуждении многочисленных частных эгоизмов, которые буквально разрывают феодальное общество на непримиримо враждующие между собой индивидуализмы. И единственной силой способной сплотить общество, в этих условиях, оказался национализм, который выводил частный индивидуалистический эгоизм на национальный уровень, как высшую степень своего выражения. Один из наиболее известных теоретиков национальной политики начала ХХ в. М. Славинский обосновывал этот тезис тем, что «У личности нет более ценных и дорогих прав, чем права национальные»[1869].

«После того как революция упразднила… феодальные перегородки внутри народной жизни, — пояснял причины появления национализма Ф. Энгельс, — она (буржуазная революция), вынуждена была удовлетворить чистый эгоизм нации и даже разжечь его», поскольку он «должен сцеплять между собой отдельные эгоистические атомы… Эгоизм нации есть стихийный эгоизм всеобщего государственного порядка в противоположность эгоизму феодальных сословий»[1870]. «Странно было зарождение новой великой силы в истории, — отмечал в 1901 г. историк А. Трачевский, — До сих пор, при государственно-монархическом взгляде на подданных, народы были почти бессловесными стадами, пасомыми монархами-патриархами. Французская революция бросила в их среду искру сознания. Народы бросились к ней навстречу, как к избавительнице от почувствованного ига тиранов…»[1871].

Национализм стал новой религией — религией капиталистического мира, пришедшей на смену религиям феодальной эпохи. «Национальность есть индивидуальное бытие, вне которого невозможно существование человечества, она заложена в самих глубинах жизни, и национальность есть ценность, творимая в истории, динамическое задание…, — указывал на фундаментальный характер национализма Бердяев, — За национальностью стоит вечная онтологическая основа и вечная ценная цель. Национальность есть бытийственная индивидуальность, одна из иерархических ступеней бытия, другая ступень, другой круг, чем индивидуальность человека или индивидуальность человечества, как некоей соборной личности»[1872]. «Национальное единство, — подчеркивал Бердяев, — глубже единства классов, партий и всех других преходящих исторических образований в жизни народов. Каждый народ борется за свою культуру и за высшую жизнь в атмосфере национальной круговой поруки»[1873].

Религиозный дух национализма проявляется, прежде всего, в идее спасения: каждый член данного народа обретает свое бессмертие в процветании своего рода — нации, придавая тем самым смысл своему существованию. Именно эта возвышенная религиозная идея национализма звучала в словах Бердяева: «Цель жизни народов — не благо и благополучие, а творчество ценностей, героическое и трагическое переживание своей исторической судьбы. А это предполагает религиозное отношение к жизни»[1874]. Материалистическое отражение религиозной идеи национализма передавал Дж. Кейнс: «Общество живет не для мелких повседневных удовольствий, а для процветания и будущего своей нации, т. е. для обеспечения прогресса»[1875].

С появлением капитализма религия национализма быстро завоевала весь мир: «В течение девятнадцатого века устремление в сторону национализма или установления политического единства на национальной основе, — отмечал этот факт Дж. Гобсон, — было доминирующим фактором в династических движениях и внутренним мотивом в жизни широких народных масс»[1876]. «Растет национальное самосознание, — подтверждал Н. Бердяев, — Кристаллизуются национальные государства. Самые маленькие народы хотят утвердить свой национальный лик, обладать бытием самостоятельным»[1877].

Однако причина быстрого распространения национализма крылась не только в его возвышенной религиозной сущности, но и в прямом практическом интересе правящих классов: национализм выступал, как прямая и непосредственная сила, направленная против набиравших силу, появившихся с возникновением капитализма, социальных движений.

«Борьба классов может быть смягчена и подчинена ценностям общенациональным и общенародным, — пояснял Бердяев, — Исключительное господство в государстве интересов промышленников-капиталистов толкает рабочий класс на путь классовой борьбы, разрушающей единство нации. И лицемерно было бы за это осуждать рабочих. И третье сословие, и четвертое сословие сыграют положительную историческую роль в меру подчинения своих интересов интересам общенациональным и общенародным, в меру преодоления интересов во имя ценностей»[1878].

Общенародный идеализм Бердяева, мог получить право на существование только при условии подчинения общенациональным интересам не только низших, но и первого, и второго сословий, однако практика была слишком далека от этого идеала. Национализм, в этих условиях, вырождался в идеологическое орудие сохранения власти имущих и правящих классов. Национализм, пояснял механизм этого превращения немецкий философ В. Шубарт, переносил «разъединительные силы из вертикальной плоскости в горизонтальную. Он превратил борьбу классов в борьбу наций»[1879].

«Современная классовая власть вызывает отчуждение и антагонизм между народами потому, что всякий правящий класс может удерживать свою власть, только поощряя антагонизм в международных отношениях…»[1880], — конкретизировал Дж. Гобсон, — «расовый и национальный антагонизм, был вскормлен, выращен и раздут в классовых и личных интересах, которые управляют политикой»[1881]; капитализм пробивал себе дорогу «политикой национального сепаратизма»[1882].

Рост национального антагонизма катализировался тем, что национализм, как высшее выражение индивидуализма, выводит конкуренцию между индивидуумами на межнациональный уровень. Национализм превращается в хищника, смотрящего на другие нации, как на добычу: «Национальности это реальная вещь…, — утверждал эту закономерность в 1919 г. премьер-министр Франции Ж. Клемансо, — Процветание нации… достигается в основном за счет соседей»[1883].

Не всей нации, замечал в ответ Дж. Гобсон, а прежде всего, тех финансовых дельцов, которые «обыкновенно паразитируют на патриотизме и принимают на себя его защитную окраску»[1884]. В условиях все более набирающего силу национализма, «сфера государства, сфера войны, — предупреждал Бердяев, — делаются совершенно автономными и не хотят подчиняться никаким моральным и духовным началам. Действуют автоматически национальное государство и война… Нет ничего зловреднее идеи суверенности национальных государств, которой дорожат народы на собственную гибель»[1885].

* * * * *

Национальный вопрос докатился до России к началу XX в., приобретая, при этом, все большую остроту: «мы живем под знаком чрезвычайного оживления национальных и националистических чувств у всех народов, населяющих Российскую империю…, — отмечал в те годы видный общественно-политический деятель М. Славинский, — бродят, наливаются и зреют все оттенки, и разновидности национальных движений… Ближайшее будущее явит картину перехода этого движения из экстенсивности в стадию интенсивного напряжения»[1886].

О серьезности положения говорили статьи главы 3-й Уголовного Уложения, утвержденного Николаем II в марте 1903 г. «О бунте против верховной власти и о преступных деяниях против священной особы Императора…». Согласно статье 100-й Уложения «виновный в насильственном посягательстве на изменение России или в какой-либо ее части установленных Законами образа правления, или порядка наследования Престола и отторжение от России какой-либо ее части» приговаривался к смертной казни…[1887]

Переломный момент наступил во время русско-японской войны и революции 1904–05 гг. «Психика всех обывателей России начала перевертываться, все начали сбиваться с панталыку, — описывал то время С. Витте, — и, в конце концов, можно сказать, — Россия сошла с ума. Действительно, чем, в сущности, держалась Российская империя. Не только преимущественно, но исключительно своей армией. Кто создал Российскую империю, обратив московское полуазиатское царство в самую влиятельную, наиболее доминирующую, великую европейскую державу? Только сила штыка армии. Не перед нашей же культурой, не перед нашей бюрократической церковью, не перед нашим богатством и благосостоянием приклонялся свет. Он преклонялся перед нашей силой, а когда в значительной степени преувеличенно увидели, что мы совсем не так сильны, как думали, что Россия «колосс на глиняных ногах», то сразу картина изменилась, внутренние и внешние враги подняли головы, а безразличные начали на нас не обращать внимания»[1888].

«Военная сила была решающим фактором для российского государства, — подтверждал Т. Шанин, — Большая часть страны стала Россией сравнительно недавно, и почти вся — в результате нескончаемой 400-летней войны на границах»[1889]. И, «как только вследствие внешних бедствий и внутренних волнений русское правительство стало терять свой авторитет, свой престиж, как только ему пришлось отозвать свои полки и отправить их на Дальний Восток, тотчас же, — отмечал Ч. Саролеа, — воцарились разрушительные силы и религиозные страсти, расовая ненависть получили свободу»[1890].

Острота национального вопроса достигла такого накала, что в дни революции 1905 г. консерватор, генерал-губернатор Степной области, будущий член Госсовета Н. Сухотин разделил 125-млн. население империи по религиозно-этническому принципу на 76 млн. «русских» (включив в их число украинцев и белорусов), которых он счел лояльными, и на 49 млн. прочих, которые рассматривались им как враги России. Такая же пропорция (3:2) была взята для территориального деления между sensus strictu (настоящей) Россией и враждебными территориями, т. е. этнически нерусскими окраинами и несколькими «сомнительными» губерниями в самой России. По сословно-этническому принципу Н. Сухотин насчитал всего 65 млн. верноподданных русских, среди которых: 1,75 млн. дворян, 56 млн. крестьян, 4 млн. мещан и 3 млн. прочих[1891].

«Освободительное движение 1905 г. дало сильный толчок к развитию національной культуры народов, населяющих Россійское Государство, — подтверждал в 1911 г. К. Залевский, — Національный вопрос, игравший, впрочем, всегда важную роль в общественной жизни, в настоящее время выступает, как один из наиболее насущных и злободневных вопросов»[1892]. И это обострение национального вопроса, подчеркивал К. Залевский, носило не случайный, а закономерный характер: «Несмотря на глубокие различия в характере движенія отдельных націй, вытекающие как из внешних условий, в которых они живут, так и из степени их культурного развитія, мы повсюду встречаем в національном движении некоторые общие черты. Оно развивается…, как неизбежный продукт их капиталистического развитія»[1893].

Национальный вопрос делал переход России к капитализму и парламентаризму «бесконечно более трудной» задачей, отмечал американский историк С. Беккер, «потому что на Западе одно сословное общество за другим трансформировалось в классовые общества, а династические государства превращались в национальные, основанные на принципе народного суверенитета»[1894]. Национализм в Европе выступал в качестве объединительной силы, противопоставленной разъединительным силам индивидуализма и классового разделения общества. В России подобный эволюционный переход от феодализма к капитализму был невозможен, поскольку многонациональная Российская империя не могла трансформироваться в однородное национальное общество.

«Французская революция была национальным движением, — пояснял в 1916 г. на ее примере существующие различия Ч. Саролеа, — Русская революция — это не только интеллектуальное движение, но и националистическое. Другими словами, французская нация, хотя и была отвлечена гражданскими раздорами, была однородной единицей, и именно это единство сделало революцию непобедимой. Эта однородность была настолько характерна для Франции, что одним из главных обвинений против жирондистов было то, что они были «федералистами». Революционные войны велись во имя «Единой и неделимой Республики». Россия же, напротив, представляет собой огромную разнородную массу, состоящую из непримиримых элементов. Центробежные силы в революционном кризисе всегда должны быть сильнее центростремительных. И цель русской революции не такая, как цель французской «La Republique une et individuable» (Единая и индивидуальная Республика), а разделение и распад Империи. Различные националистические элементы могут объединяться для этой цели национализации, цели совершенно законной с их точки зрения, но их интересы и тенденции различны, более того, противоречат друг другу»[1895].

Распад империи угрожал катастрофическими последствиями не только для всей русской цивилизации, но и для большинства самих национальных окраин. Причина этого заключалась в том, что в отличие от других континентальных империй, распад российской, приводил к отделению, прежде всего, наиболее климатически и географически благоприятно расположенных южных и развитых западных окраин, имевших выход к морям и европейским границам. Отрезанные от них восточные и северные остатки российской империи были обречены на неизбежное экономическое и политическое угасание.

В то же время отделившиеся западные и южные окраины, отмечал К. Каутский, «по своей большой бедности… очутились бы ещё в гораздо худшем положении, чем другие государства современной Европы…»[1896]. Говоря словами Дж. Кейнса, они превращались в скопище «завистливых, недоразвитых и экономически неполноценных национальных государств»[1897], что делало их крайне агрессивными и полностью зависимыми от внешнего влияния.

Добиваясь национальной «независимости», мелкие национализмы превращались лишь в заложников империалистической политики Великих держав, которые в лучшем случае используя принцип «разделяй и властвуй» превращали их в «банановые республики», а в худшем используя принципы «дешевой империалистической политики» натравливали их на своих конкурентов, взрыхляя почву для новой войны.

Об этих последствиях, стремительно нарастающих сепаратистских настроений национальных окраин, предупреждал в 1910–1912 гг. М. Меньшиков: «Каждая личность чувствует себя маленьким государством, и естественно, что ее интересы в постоянном конфликте с интересами большого государства. Все недовольны, все хотят нового — попросту говоря, чужого, — никто не довольствуется своим»[1898], но «даже погубив Россию, (мелкие национализмы) не обеспечили бы свое счастье. На развалинах народа русского они продолжали бы бесконечную грызню свою. Паразиты, превращающие тело в труп, вместе с ним идут в могилу»[1899].

Ответ правительства, на все более обостряющийся националистический вызов окраин, звучал в словах П. Столыпина: «та сила самоуправления, на которую будет опираться правительство, должна быть всегда силой национальной… Децентрализация может идти только от избытка сил. Могущественная Англия, конечно, дает всем составным частям своего государства весьма широкие права, но это от избытка сил; если же этой децентрализации требуют от нас в минуту слабости, когда ее хотят вырвать и вырвать вместе с такими корнями, которые должны связывать всю империю, вместе с теми нитями, которые должны скрепить центр с окраинами, тогда конечно, правительство ответит нет!»[1900]

После подавления Первой русской революции старая русская армия, по словам А. Игнатьева, была обращена в «городового»: «Только наивные российские политики могли не постигнуть, что с начала ХХ века царский режим держался на миллионе двухстах тысячах солдат, числившихся в армии по штатам мирного времени»[1901]. Даже в мирное время в «неспокойных» районах (Средняя Азия, Финляндия, Польша, Кавказ) приходилось содержать роты в «усиленном составе»[1902].

Жесткие меры царского правительства находили поддержку даже у такого страстного приверженца либеральной демократии, как Ч. Саролеа: «Прискорбные недавние события (1905 г.) — это просто вспышка того, что Тэн назвал «спонтанной анархией» или спонтанным порождением анархии. Это первобытный инстинкт расового антагонизма…, варварские страсти толпы, которые до сих пор дремали и дремали, до сих пор подавлялись железной рукой правительства, внезапно вырвались наружу и смели все перед собой, как только исчезло это препятствие. Если бы в России не существовало самодержавия или сильной военной власти, то одной только резни в Ятомире и Одессе было бы достаточно, чтобы доказать необходимость ее существования в интересах человечества и цивилизации»[1903].

Однако опора на военную силу не может продолжаться вечно, сохранение государства требовало кардинальных реформ. К этому выводу приходили все передовые люди той эпохи, их мнение наглядно отражали слова члена Госсовета В. Гурко: «невероятно быстрое увеличение численности населения империи при чрезвычайно усложнившихся условиях быта и при все более сказывавшейся, по мере роста его культурного уровня, разноплеменности… требовало перестройки всего государственного здания»[1904].

«Самым выгодным и правильным решением (национального вопроса), — по мнению ближайшего сотрудника П. Столыпина, товарища министра внутренних дел С. Крыжановского, — было бы постепенное превращение всех подданных России в национально русских, с возможным подавлением других национальных начал. Эта мысль, если не выражалась прямо, то неизбежно преподносилась умственному взору всех государственных деятелей, стремившихся рассматривать Россию как единое целое»[1905].

«Когда около 35 % населения инородцев, а русские разделяются на великороссов, малороссов и белороссов, — отвечал на подобные идеи С. Витте, — то невозможно в XIX и XX веках вести политику, игнорируя этот исторический капитальной важности факт, игнорируя национальные свойства других национальностей, вошедших в Российскую империю, — их религию, их язык и пр. Девиз такой империи не может быть «обращу всех в истинно русских». Этот идеал не может создать общего идеала всех подданных русского императора, не может сплотить все население, создать одну политическую душу»[1906].

«К сожалению коренная Россия не располагала запасом сил культурных и нравственных, которые могли бы служить инструментом подобной ассимиляции…, — подтверждал сам С. Крыжановский, — Необходимость экономии национальных сил и более тщательного их подбора для служения государственным целям повелительно требовала ограничения русификационной политики и привлечения к управлению окраинами местных элементов, что, в свою очередь, предполагало обеспечение им в известных пределах возможности беспрепятственно проявлять свои национальные стремления, не стесняемые подавлением их, хотя бы и чисто формальным, русским национальным началом»[1907].

Исходя из этих предпосылок, С. Крыжановским в 1907–1908 гг. был подготовлен проект «об общем переустройстве управления империей на указанных началах…, (который) предусматривал разделение империи на одиннадцать областей, с образованием в каждой областного земского собрания и областного правительственного управления с гражданским начальником во главе, имевшим заменить собою генерал-губернатора… Государю предположения понравились, но и он высказывал опасение, что подобная мера могла бы явиться шагом к нарушению (государственного) единства»[1908].

Разрешение национального вопроса все оппозиционные самодержавию политические силы, от либералов до социалистов, видели только в признании права «самоопределения наций»[1909]. Либералы (в лице кадетов) предлагали ограничиться национально-культурным самоопределением, а государственное единство сохранить, за счет «общих политических идеалов, созданных творческой мыслью первенствующей (русской) национальности»[1910]. В качестве образцового примера они приводили Австро-Венгрию[1911].

Отвечая на подобные программы, М. Меньшиков в 1912 г. отмечал, что «внутригосударственный раздор не только не гаснет, но разгорается всюду с невероятной силой. Равноправие народностей под одной государственной крышей ведет, как оказывается, не к братству их, а к междоусобной войне, тем более отвратительной, что она бесконечна… «равноправные» народцы только тем и занимаются, что дерутся. Они дерутся между собой даже в том случае, если они родные братья…, Разрешенное же «самоопределение» мелких национализмов, высвобождая их из-под общего знаменателя, вносит вместе со свободой естественный и ничем иным неугасимый раздор…, — в случае реализации кадетской программы, предупреждал М. Меньшиков, — С Россией произойдет непременного самое, что с Древним Римом после Каракаллы»[1912].

Но самое главное, просвещенный российский либерал, даже не предполагал, что борясь за свержение остатков феодализма и прокладывая дорогу капитализму, он тем самым одновременно стимулирует рост и радикализацию местных национализмов, которые, как свидетельствовала история, не остановятся ни перед чем, чтобы обрести свое полное национальное самоопределение. Разрешение национальной проблемы по кадетскому образцу, неизбежно вело к распаду России по национальному и даже областническому признакам.

Такую «близорукость» кадетов М. Меньшиков связывал с «характерным признаком наших либералов!», которые «если не в настоящем, слишком непреодолимом, то хоть в далеком будущем… непременно отрицают Россию, безотчетно желают умаления ее и потери царственной ее индивидуальности. Эта психологическая черта целою пропастью отделяет октябристов от национальной партии. Тургенев дал прекрасный тип кочующих по Европе русских дворян, «желудочно-половых космополитов», доедающих выкупные и гордящихся своим презрением к России»[1913].

Революция 1905 г. и создание парламента привели к появлению радикальных правых — «черносотенных» партий, говоря о которых С. Витте заявлял: «Революция по своим приемам всегда бессовестно лжива и безжалостна. Ярким доказательством тому служит наша революция справа, так называемые черные сотни или «истинно русские люди». На знамени их высокие слова «самодержавие, православие и народность», а приемы и способы их действий архилживы, архибессовестны, архикровожадны… Во главе явно стоит всякая с…ь, как Дубровин, Грингмут, Юзефович, Пуришкевич, а по углам, спрятавшись, — дворцовая камарилья. Держится же эта революционная партия потому, что она мила психологии царя и царицы, которые думают, что они тут обрели спасение»[1914]. Однако речь в данном случае шла не о национализме, как таковом, например, в том же, в приводимом Витте перечне черносотенцев, была всего одна русская фамилия.

Среди депутатов даже специально, по словам С. Витте, «подобранной» III Государственной Думы, «из которой был исключен народный голос»[1915], количество черносотенцев не превышало 15 %. И здесь Россия не была исключением, даже такой русофоб, как американский исследователь У. Лакер отмечал: «То, что в России есть правоэкстремистское движение, — не такое уж поразительное открытие. Подобные партии существуют практически в каждой европейской стране, а также в Америке и в других местах. Чудом было бы, если бы Россия оказалась исключением»[1916].

Таб. 12. Количество официальных членов черных сотен в России, чел.[1917]

Книга У. Лакера, о которой идет речь, вышла в 1994 г. и называлась «Черная сотня. Происхождение русского фашизма»[1918]. «Основы этого фашизма заложил, — утверждал Лакер, — Союз русского народа, который… исповедовал расизм, как и впоследствии германские фашисты»[1919]. Однако, приходил к выводу Лакер, «чистокровный, примитивный расизм нельзя было внедрять в стране, где половина населения была нерусского происхождения… Можно было еще взять курс на изгнание или уничтожение всех нерусских, однако такое решение было бы чересчур радикальным для партии, которая хотя и шла к фашизму, но была еще далека от этих неясных целей»[1920][1921].

Желая показать национальную «несостоятельность» русских «черносотенцев», Лакер отмечал, что немало видных «черносотенных» деятелей «были нерусского происхождения: Пуришкевич, Грингмут, Кацман, Крушеван, генералы Каульбарс и Ранд, Левендаль, Энгельгардт, Плеве, Пеликан, Рихтер, Шванебах и другие»[1922]. Странный получался русский фашизм, где в привилегированной расе, русские были в явном меньшинстве. Основоположником черносотенства и редактором главной его газеты «Московские ведомости» был еврей В. Гоингмут. Важную роль в руководстве черносотенства играл «близкий соратник» П. Столыпина — сын главного раввина Полтавской губернии И. Гурлянд.

Конечно в черносотенстве были и радикальные течения, но в основе его лежал не привычный европейский национализм, а противостояние правого консерватизма с набирающим силу анархическим либерализмом. Примером тому могло служить замечание С. Булгакова: «Четырехмесячное сидение в «революционной» (II) Государственной Думе совершенно и окончательно отвратило меня от революции. Из Государственной Думы я вышел таким черным, как никогда не бывал. И это понятно. Нужно было пережить всю безнадежность, нелепость, невежественность, никчемность этого собрания, в своем убожестве даже не замечавшего этой своей абсолютной непригодности ни для какого дела, утопавшего в бесконечной болтовне, тешившего самые мелкие тщеславные чувства. Я не знавал в мире места с более нездоровой атмосферой, нежели общий зал и кулуары Государственной Думы»[1923].

Русские национальные партии стали появляться лишь в ответ на рост национализма окраин. Одной из таких наиболее заметных русских партий был Всероссийский национальный союз, который был создан, по словам одного из его лидеров М. Меньшикова, именно в ответ на рост периферийного национализма: «они воинствуют против России, а не мы против них. Наш русский национализм, как я понимаю его, вовсе не воинствующий, а только оборонительный, и путать это никак не следует. Мы, русские, долго спали, убаюканные своим могуществом и славой, — но вот ударил один гром небесный за другим, и мы проснулись и увидели себя в осаде — и извне, и изнутри… Это вовсе не воинственность, а инстинкт самосохранения»[1924].

По мнению «русского националиста» М. Меньшикова, идеальным разрешением национального вопроса, было бы устройство Российской империи, по образу и подобию Соединенных Штатов Америки: «я, — писал он, — очень симпатизирую тому племенному строю»[1925]. Однако, отмечала в те годы американская журналистка Ф. Харпер, «Россия не плавильный котел, как Америка. Здесь нет общности интересов»[1926].

Сущность идеи «плавильного котла» исходит из того, что «национализм, — пояснял К. Поппер, — взывает к нашим племенным инстинктам, к страстям и предрассудкам, к нашему ностальгическому желанию освободиться от груза индивидуальной ответственности, которую он пытается заменить коллективной или групповой ответственностью»[1927]. Американский «плавильный котел требовал от человека отказаться от своей национальной идентичности.

Такой отказ мог произойти только в чисто иммигрантской общности, с разорванными расстоянием и характером цивилизации национальными корнями, для которой общими идеалами являлись принципы свободы, равных возможностей и индивидуализма. В многонациональной России, как и в Европе, каждая национальность ставила своим приоритетом собственную национальную и территориальную идентификацию.

Российская империя, к началу ХХ века, оказалась в тупике национального развития, из которого не было выхода: «Насыщенная взаимной племенной ненавистью страна, — приходил к выводу в 1912 г. М. Меньшиков, — уже в объятиях смерти»[1928].

«Накануне Первой мировой войны, можно считать, что у царского режима были серьезные шансы справиться с социальными проблемами, с проблемами революционной интеллигенции, с проблемой экономического развития, но не было ни малейшего шанса решить национальный вопрос. Он перекрывает все пути эволюции режима, — подтверждал правый историк Д. Кончаловский, — поскольку либеральная, демократическая прогрессивная альтернатива, представляющая собой возможное решение всех прочих проблем, не дает решения национального вопроса и в результате ведет к распаду империи»[1929].

Французский посол в России М. Палеолог был полон пессимизма: «Я пришел к выводу, что если падет царизм, то вместе с ним рухнет и все русское здание, превратившись в руины. Я даже задаю себе вопрос, а сохранится ли в этом случае национальное единство; какие силы, во имя каких принципов могут в дальнейшем удерживать в русской орбите окраинные нерусские народы, которых традиционная политика царей привязывала к московскому государству? Не будет ли это означать конец России?»[1930]

* * * * *

Испытанием прочности империи стала Первая мировая война, в которой, отмечал Н. Бердяев, «прежде всего обнаружилось, что древние, иррациональные и воинственные расовые инстинкты сильнее всех новейших социальных интересов и гуманитарных чувств. Эти инстинкты, коренящиеся в темных источниках жизни, побеждают чувство буржуазного самосохранения. То, что представлялось сознанию второй половины XIX века единственным существенным в жизни человечества, все то оказалось лишь поверхностью жизни. Мировая война снимает эту пленку цивилизации XIX и XX вв. и обнажает более глубокие пласты человеческой жизни… На первый план выдвигаются вопросы национальные и расовые…»[1931]

Неслучайно, с началом Первой мировой, национальный вопрос российских окраин стал одним из ключевых в военных планах немецкой стратегии: уже в августе 1914 г. канцлер Т. Бетман-Гольвег сформулировал их следующим образом: «освобождение и гарантия безопасности порабощенных Россией народностей, отбрасывание русского деспотизма к Москве»[1932]. Конкретизируя военные цели, руководитель германского МИДа Г. Ягов в том же августе указывал: необходимо «инсургирование не только Польши, но и Украины представляется крайне важным: 1. ведь это средство ведения войны против России; 2. так как в случае победоносного исхода войны будет целесообразно добиться образования нескольких буферных государств между Германией или Австро-Венгрией и Россией; чтобы избавить Западную Европу от давления со стороны русского колосса и по возможности оттеснить Россию на восток»[1933].

Моральное обоснование планам Берлина по расчленению России давал руководитель пропаганды Германской империи за рубежом М. Эрцбергер, который в сентябре 1914 г ставил целью: «Освобождение нерусских народностей от ига московитства и создание самоуправления для каждой из них. Все это под военным контролем Германии, возможно с таможенной унией». И, в конечном счете, необходимо «отрезать Россию, как от Балтийского, так и Черного морей»[1934].

И уже в начале войны, при поддержке Германии была создана «Лига инородцев России», которая, по словам немецкого историка Ф. Фишера, должна была «поставить националистические движения на службу военных целей германской политики…»[1935]. На поддержку различных националистических движений в Прибалтике, на Кавказе и Украине Берлином были потрачены десятки миллионов марок. Однако «освободительный поход» германской армии не смог поднять волны энтузиазма среди «освобождаемых народов», война (за исключением эксцессов в Туркестане и с национальными депортациями из прифронтовой полосы) казалось наоборот, сплотила империю перед внешней угрозой. Что касается русской армии, то в ней национального вопроса, по словам Деникина, «почти не существовало»[1936].

Вместе с тем война ярко подчеркнула слабость национального самосознания русского народа в современной войне наций. Эта слабость начнет проявляться с конца 1916 г. на фронте, в виде разложения армии, но в тылу она станет очевидной еще раньше. Социал-шовинисты в то время горько жаловались на то, что русские рабочие «еще не доросли до патриотизма»[1937].

Подобное явление наблюдалось и в высших слоях общества, Н. Бердяев связывал его с девальвацией прежней объединяющей общество идеи: «из официальной фразеологии «православие, самодержавие и народность» исчезло реальное содержание, фразеология эта стала неискренней и лживой»[1938], а новой национальной идеи не появилось, а «без идейной санкции невозможна никакая творческая роль. Спаять класс и внушить ему чувство достоинства может лишь идея. Буржуазия в России была распылена исключительным господством интересов…»[1939].

Наглядным индикатором здесь могло служить отношение к прогрессивному подоходному налогу, который помещичье дворянство согласилось принять во время Отечественной войны 1812 г., а сто лет спустя Россия оказалась единственной из Великих держав, вступив в мировую войну без подоходного налога. Государственная Дума пошла на его введение только под давлением Николая II, с января 1917 г… Феодальный помещик 1812 г. оказался большим патриотом, чем либеральный, буржуазный парламентарий 1914 года.

У русских, приходил к выводу Р. Раупах, нет «разницы между своей и чужой государственностью, народная масса ее просто не понимала, и от того в ней не было и не могло быть ни патриотизма, ни чувства национального достоинства. Но таким «непонимающим» был не один только темный и безграмотный крестьянин. Февральская революция показала, что в сущности всей русской буржуазии ни до чего, кроме личного благополучия, никакого дела не было. Дикий… эгоизм, непонимание общественной пользы и совершенное безразличие к национальной чести у этой общественности были те же, что и у костромского крестьянина»[1940].

Все рухнуло в одночасье:

Революционный огонь

Россия присоединилась к битве на стороне свободы наций…, и мы осуществим столь желаемое переустройство Центральной Европы на национальной основе…, у России не будет ни воли, ни силы далее сдерживать процесс приведения в порядок собственного дома… Россия положила свои руки на плуг истории, и она уже не может избежать своей участи.

А. Тойнби, 1919 г.[1941]

Февральская буржуазно-демократическая, казалось, прорвала плотину: «Самый опасный зародыш, заключающийся в Революции, развивается вот уже несколько дней с ужасающей быстротой. Финляндия, Лифляндия, Эстляндия, Польша, Литва, Украина, Грузия, Сибирь требуют для себя независимости или, по крайней мере, полной автономии…, — отмечал уже 30 марта 1917 г. французский посол в России М. Палеолог, — нынешнее движение…, стремиться ни больше, ни меньше как к национальному распаду…»[1942].

С самого начала революции, подтверждал ген. Деникин, «начались бесконечные национальные военные съезды вопреки разрешению правительства и главного командования. Заговорили вдруг все национальности — литовцы, эстонцы, грузины, белорусы, малороссы, мусульмане, — требуя провозглашенного «самоопределения» от культурно-национальной автономии до полной независимости включительно, а главное — немедленного формирования отдельных войск»[1943].

Факт роста национализма нашел неожиданное, но наглядное подтверждение 19 апреля 1917 г., когда штаб Людендорфа, отражая возрожденные русской революцией надежды, выпустил брошюру «Будущее Германии», в которой помещалась красочная карта России с обозначениями мест проживания «нерусского населения», объяснялась возможности колонизации России. Уголь, железная руда и нефть России сделают Германию самодостаточной экономической величиной[1944].

Причина столь стремительного развала империи, по мнению ген. Н. Головина, заключалась в том, что «все скрепы государственного здания бывшей Великой России находились наверху, и с падением Царской власти развал России был неминуем… Старая Россия представляла собой арку, замковым камнем которой была Царская власть. С падением последней выпадал замковый камень, и вся арка разваливалась»[1945]. «Верность идее «батюшки-царя» — подтверждала в 1917 г. американская журналистка Ф. Харпер, — единственная вещь, которая объединяла их вместе и делала из России империю. «Батюшка» исчез. Стоит ли удивляться, что Россия развалилась на части, подобно карточному домику?»[1946]

Временное правительство не смогло ничего противопоставить начавшемуся распаду, мало того оно было вынуждено выпустить 28 марта (9 апреля) декларацию о целях войны, в которой констатировалось, что «целью свободной России является не господство над другими народами, не захват их национальных владений, не насильственная оккупация иностранных территорий, а достижение стабильного мира на основе самоопределения народов»[1947].

Политику Временного правительства в национальном вопросе определяла позиция двух ведущих и противоборствующих партий — кадетов и эсеров:

Лозунг эсеров гласил: «Если Французская революция дала миру Декларацию прав человека, то Великая русская революция должна была дать такие же права национальностям…»[1948]. Сохранить единство страны эсеры предполагали за счет ее федерализации. Лидер эсеров В. Чернов призывал объявить «новую Россию свободным союзом всех народов, союзом, в котором их не будет связывать ничто, кроме «взаимных гарантий», выгодных для всех, добровольной ассоциацией, созданной для блага общества и углубления культурных и социальных связей»[1949].

Идее федерализации «отчаянно сопротивлялись все буржуазные партии», и именно кадетские лидеры и юристы, по мнению Чернова, «сыграли важную роль в том, что все или почти все малые народы отвернулись от Временного правительства»[1950]. «Максимализм и нетерпимость к инакомыслящим, присущие русской (либеральной) интеллигенции, вследствие оторванности ее от народных масс, приводили к тому, — подтверждал ген. Н. Головин, — что чувство «Всероссийского» патриотизма легко принимало у нее характер «Великорусского империализма»…»[1951].

Действительно кадеты, оказавшись у власти, диаметрально изменили свою прежнюю программу национально-культурного самоопределения, которую они отстаивали будучи лидерами оппозиции в Государственной Думе, теперь они наоборот выступали за беспощадную централизацию[1952]. В июле 1917 г. они настаивали на программе национального правительства, стоящего на «общенациональной почве»[1953]. Один из лидеров кадетской партии В. Маклаков, в этой связи замечал, что кадетское Временное правительство «защищало российские интересы так же, как когда-то их защищал Столыпин. Но теперь кадетским юристам приходилось оспаривать ту самую теорию, которую они защищали при Столыпине»[1954].

Кажется невероятным, но кадеты совершенно откровенно полагали, что они смогут преодолеть рост националистических настроений, которые сами же и поощряли продвижением своих либеральных идей, с помощью традиционного права, путем юридической казуистики![1955] «Мелочные споры с каждой национальностью, начавшей осознавать себя, постоянный страх совершить невыгодную сделку, упрямое стремление отложить или избежать уплаты по векселям, предъявленным историей, — вот какую политику оставили в наследство (второму) Временному правительству буржуазные партии. У коалиционного правительства, — по словам Чернова, — просто не хватило сил отказаться от этого наследства»[1956].

Примером могла служить реакция противоборствующих партий на требование Украины об автономии, которое было поддержано меньшевистскими членами Временного правительства, против выступили кадеты, чьи «выдающиеся государствоведы» попытались сдержать рост украинского национализма юридической «инструкцией» от 4 августа. Ответом Украинской Рады стало обращение «ко всей нации Украины… с призывом… к организованной борьбе за свои интересы»[1957]. Неудача в переговорах по вопросу автономии Украины, стала поводом для министра иностранных дел, лидера февральской революции и российских либералов П. Милюкова, вместе с другими министрами-кадетами, просто выйти из правительства!

Тем временем I и II Всероссийские мусульманские съезды (май/июль) заявили, что не помышляют о выходе из России, но обнаружили две тенденции: на национально-культурную автономию при унитарном государстве… и на территориально-федеративное устройство (с созданием автономных республик). Председатель Юридического совещания Временного правительства кадет Ф. Кокошкин разрабатывал даже проект двух Дум — Государственной и Союзной[1958]. Сепаратизм поразил не только национальные окраины: 9 августа в Томске было принято постановление «Об автономном устройстве Сибири» в рамках федерации с самоопределением областей и национальностей[1959].

На пути, набиравшего силу национального распада, попытались встать генералы во главе с Л. Корниловым. Пункт 14-й его программы касался национального вопроса, в нем говорилось о «широкой местной автономии». Только по отношению к Польше, Финляндии и Украине, уже «образовавшимся в отдельные национально-государственные единицы», по словам Н. Головина, можно встретить намек на федерализацию в виде туманного выражения; «вечный и несокрушимый союз братских народов»[1960].

10–15 сентября 1917 г. в Киеве состоялся грандиозный Съезд народов России, который объявил федеральную форму правления единственной, которая достойна новой России[1961]. Представитель Временного правительства, соучредитель Украинского национального совета, М. Славинский, от имени правительства, передал съезду: «мы заинтересованы в цельности и неделимости России, ибо каждый народ в отдельности не представляет особой силы… нужно, чтобы государство использовало силы всех народов. Форма использования только одна — федерация»[1962]. Правительство считается, продолжал Славинский, с «сильными и мощными ростками» автономии на Кавказе, в Сибири, Эстонии, Латвии, а так же среди казаков, но не считает себя вправе до Учредительного собрания провозглашать федеративный строй, «не препятствуя, однако, работать на местах, для создания этого строя»[1963].

Правда, тут же Славинский отмечал: «Нельзя вставать в позу критика и откладывать все реформы до Учредительного Собрания, ибо многое отлагательства не терпит»[1964]. Действительно для растущего национализма даже рамки федерации, казались уже невыносимыми оковами, поскольку за планом федерализации (т. е. лишь формы организации власти) не стояло никакой идеи, сплачивающей разнородные части империи в одно целое. И «в течение нескольких месяцев поляки, финны, прибалты, украинцы, грузины, армяне, азербайджанцы образовали национальные парламенты и правительства, стремящиеся к независимости»[1965]. Последняя декларация Временного правительства, от 25 сентября, предоставляла полное самоопределение Польше, Литве и Латвии[1966].

В сентябре начал отделяться Северный Кавказ, в Екатеринодаре возникло «Объединенное правительство Юго-восточного союза казачьих войск, горцев Кавказа и вольных народов степей». 5 октября Краевая казачья рада приняла постановление о выделении края в самостоятельную Кубанскую республику, являющуюся «равноправным, самоуправляющимся членом федерации народов России»[1967]. При этом право выбора в новый орган управления предоставлялось исключительно казачьему, горскому и незначительному численно «коренному» иногороднему населению, то есть почти половина области (русская) лишена была избирательных прав[1968]. 8 октября I Сибирский областной съезд постановил, что Сибирь должна обладать всей полнотой законодательной, исполнительной и судебной власти[1969].

Итог февральской революции подводило Учредительное собрание, которое во время своего единственного заседания 18 января 1918 г., при большинстве эсеров, объявило Россию федеративной демократической республикой[1970].

* * * * *

Революционное движение в России привело к необходимости изменения экспансионистских планов Германии, которые после Февральской революции вспыхнули с новой силой: уже 3 мая 1917 г. последовало заявление германского делового мира, в котором указывалось, что ««только лишь мир с контрибуцией, с приращением мощи и территориальными приобретениями сможет на долгое время обеспечить нашему народу его будущность, его мировой статус и свободу хозяйственного развития». Список подписавших это заявление, отмечает историк Ф. Фишер, «позволяет ощутить, насколько широко и глубоко проникли в среду германской буржуазии подобные ожидания германского победоносного мира»[1971].

В России главными целями германской экспансии должны были стать: Литва и Курляндия: «Новая Германия» на северо-востоке»[1972]. Вопрос был поставлен в меморандуме министра внутренних дел еще в октябре 1914 г. Один из ведущих идеологов экспансионизма, государственный референт в Комитете по военному и колониальному вопросам М. Эрцбергер 14 июня 1916 г. конкретизировал: «1. Русские прибалтийские провинции Курляндия и Эстляндия должны стать германскими прибалтийскими провинциями. 2. Литва… должна быть отсоединена от России в качестве германского герцогства или в качестве провинции Пруссии»[1973].

В отличие от Бельгии и Польши, где были созданы гражданские генерал-губернаторства в Литве и Курляндии, после их оккупации, было введено военное управление, получившее название Обер Ост, подчиненное Людендорфу и Гинденбургу. «Я, — пояснял свои цели Э. Людендорф, — был полон решимости восстановить на оккупированной территории цивилизаторскую работу, которой немцы занимались здесь многие столетия. Население, представляющее собой такую смесь рас, не может создать собственную культуру…»[1974].

Представители Пангерманского союза пропагандировали эти идеи еще в 1908 г. призывая к созданию в Прибалтике немецкого Балтийского союза[1975]. В 1915 г. в своих меморандумах один из ведущих идеологов немецкого экспансионизма М. Зеринг предлагал переселить в Прибалтику и Польшу 2 млн. немецких колонистов из глубины России, которые «имели самые высокие показатели рождаемости в Европе», что скоро позволит сделать Курляндию «с полностью гомогенным составом землевладельцев»[1976].

Насколько большое значение Берлин придавал балтийским провинциям, говорит тот факт, что германские предложения сепаратного мира с Россией от 29 апреля 1917 г. обещали «финансовую поддержку развития России и оживлённые экономические связи; без возмещения военных убытков, однако с исправлением границы по усмотрению Германии в Литве и Курляндии»[1977].

Вместе с тем Германия уже не могла не учитывать новых реалий: «с русской революцией и вступлением в войну Америки, а так же с хлынувшими с Востока на Запад идеями права наций на самоопределение для германской политики военных целей…, — отмечает немецкий историк Ф. Фишер, — встала задача изыскать иные, новые формы господства, нежели присоединение или же экономическая эксплуатация без учета национальных претензий…, к более гибким методам «интеграции», которыми Германия собиралась эксплуатировать новый принцип права на самоопределение…»[1978].

«Необходима формула, — пояснял в мае 1917 г. начальник штаба Восточного фронта ген. М. Гофман, — согласно которой Германия отвергает аннексии, в то время как Россия подчиняется принципу свободы малых наций, освобождая земли, оккупированные ныне нами, от своего политического влияния, передавая Германии задачу регулирования, их политическую будущность»[1979]. Необходимо сформулировать новые принципы пропаганды, — повторял в июле в письме в Генеральный штаб новый канцлер Г. Михаэлис, — с «помощью которой мы стремимся усилить процесс дезинтеграции России»[1980].

Стратегия «эластичного доминирования» окончательно стала складываться при подготовке Германии к переговорам в Бресте. Цель ее заключалась в самоопределении наций под германским протекторатом. Новую политику Берлина разъяснял министр иностранных дел Германии Кюльман, который 20 декабря 1917 г. указывал, что главной целью является дезинтеграция «старой России». Для этого «Германия должна признать отделение Финляндии, Украины, Кавказа и Сибири, как только это сделает русское правительство», при этом, «множество слабых отделившихся государств будет нуждаться в германском покровительстве»[1981].

Первым шагом, на пути реализации этой политики, должны были стать поданные через германскую военную администрацию декларации, отражавшие «подлинное выражение народного мнения» о национальном самоутверждении, и должные немедленно попросить «защиты и покровительства Его Величества, и могущественной Германской империи». Такие декларации поступили от недавно созданных национальных советов Курляндии, Литвы, Польши, Эстонии и Ливонии, оккупированных Германией[1982].

Классическим примером «германских аннексионистских проектов», по словам Ф. Фишера, являлась Прибалтика[1983]:

Территория Литвы была оккупирована немцами к концу 1915 г., в сентябре 1917 г. создается «Литовский совет», издавший 16 февраля 1918 г. Акт независимости Литвы. Продвижение немцев на территории Латвии началось с августа 1917 г. и к февралю 1918 г. она вся оказалась под их оккупацией. Эстония была полностью оккупирована немцами в феврале-марте 1918 г.

По плану Вильгельма II, в апреле Совет прибалтийских земель[1984] провозгласил создание «Балтийского герцогства», во главе с принцем Г. Гогенцоллерном. На территории герцогства были запрещены все партии, профсоюзы и прочие общественные организации, закрыты газеты и журналы, единственным языком для делопроизводства, обучения в школах и университетах стал немецкий. Летом 1918 г. на свой престол литовцы позовут немецкого принца фон Ураха.

Вместе с тем, стремительно надвигающаяся угроза поражения в мировой войне, потребовала нового подхода к сохранению легитимности германского присутствия. Немцы были вынуждены сменить тактику: «мы охотно пошли навстречу в вопросе об осуществлении права на самоопределение народов…, — вспоминал Э. Людендорф, — Мы только требовали, чтобы опрос населения был произведен при условии расположения наших войск в этих областях»[1985]. Принцип права наций на самоопределение, пояснял Людендорф, «подкупал своей простотой, но решить эту проблему без насилия невозможно…»[1986].

Необходимость присутствия немецких войск, по словам зам. госсекретаря Германии, объяснялась тем, что «сами Балтийские провинции… хотели остаться русскими, и 9 % немцев не могли играть решающей роли в этом вопросе»[1987]. Независимость прибалтийских стран, провозглашенная под прикрытием десятков тысяч немецких штыков и развязанного антибольшевистского террора, была объявлена свободным демократическим выбором народов, не желавших оставаться в Российской империи.

Глава германской делегации в Брест-Литовске ген. М. Гофман использовал результаты, этого «свободного» выбора, во время Брест-Литовских переговоров, заявив большевикам, что Польша, Литва и Курляндия откололись от России и решили присоединиться к другому государству «по своей воле»[1988]. В ответ советская делегация заявила, что «под страхом военного трибунала и ярмом военной цензуры народы оккупированных стран не могут выразить свою волю… Документы, на которых немецкое правительство основывает свои утверждения в Бресте, доказывают лишь волю нескольких привилегированных групп и не могут служить доказательством воли масс на этих территориях»[1989].

Подтверждением слов советской делегации являлись, например, результаты голосования на неоккупированных территориях Эстонии и Латвии, в досоветский период. Так, на выборах в городскую Думу Таллина в апреле 1917 г. большевики получили 31 место, а эсеры 22 из 101, на выборах в городскую Думу Нарвы за большевиков проголосовали 47 %. На неоккупированных территориях Латвии, 20 августа 1917 г. на выборах в Южно-Лифляндский Земский совет большевики получили 24 места из 40, на состоявшихся осенью выборах в уездные Земские советы большевики набрали 70 % голосов, на выборах в Учредительное собрание –72 %, а в латышских стрелковых полках–96 %[1990].

Всего через месяц после подписания Компьенского перемирия–16 декабря 1918 г. Литовский совет оказался низложенным Временным революционным рабоче-крестьянским правительством, провозгласившим установление советской власти. 22 декабря Совнарком РСФСР признал независимость Литовской ССР. Но в том же декабре в гавани Мемеля, Либавы, Риги и Ревеля вошли английские крейсера. Англичане привезли с собой финских добровольцев и заручились поддержкой германского военного комиссара, для борьбы против русской армии. Англичане платили, а немцы поставляли ландскнехтов[1991].

Характеризуя ситуацию, член американской военной миссии в Прибалтике Г. Смит докладывал в Госдеп: «правительство Латвии исключительно слабо и не имеет полномочий от латышского народа. Оно было бы немедленно сброшено в случае народных выборов. Это самозваное правительство»[1992]. Подобная ситуация была и в Литве, где образованное 26 декабря 1918 г. коалиционное буржуазное правительство М. Слежявичюса, бежало из Вильнюса под защиту германских войск. Благодаря поддержке немецкой армии фон дер Гольца и «союзников» по Антанте советская власть в Литве была свергнута в августе 1919 г.[1993]

Вторым шагом — Германия затребовала телеграммы о помощи… со стороны тех областей, которые германское командование намеревалось оккупировать и провозгласить независимыми. Гинденбург определил временной лимит: «Просьбы о помощи должны поступить до 18 февраля». Людендорф зачитал заготовленную «телеграмму из Риги», и указал, что необходимы такие же «просьбы» со стороны Украины и Финляндии[1994].

Суть «телеграмм о помощи» демонстрировал пример Закавказья: Лидер грузинских социал-демократов Н. Жордания, который в ноябре 1917 г. утверждал, что и теперь «в пределах России грузинский народ должен искать устроения своей судьбы», в феврале 1918 г. заявил: — Когда есть выбор — Россия или Турция, мы выбираем Россию. Но когда есть выбор — Турция или самостоятельность Закавказья, мы выбираем самостоятельность. Предложение встретило резкий протест в среде русских социалистов и армянских дашнакцутюнов. Решено было передать вопрос на рассмотрение особой комиссии, которая «обсудила вопрос в ряде заседаний с участием сведущих лиц — представителей армии, банков, финансового и других ведомств — и пришла к единодушному убеждению в невозможности самостоятельного существования Закавказья без поддержки какой-либо стратегически и экономически сильной державы»[1995].

В итоге в мае 1918 г. грузинские националисты заявили, что: «Грузия эвентуально может обратиться к германскому правительству с просьбой о вхождении в состав Германской империи (в качестве одного из государств во главе с одним из германских принцев или же наподобие английского доминиона с немецким вице-королем»[1996]. 22 мая Грузия провозгласила свою независимость и обратилась к Германии с просьбой об опеке.

В Финляндию, по просьбе Маннергейма, был послан 15 тысячный отряд ген. Гольца и 9 октября 1918 г. королем Финляндии финским сейм избрал свояка кайзера принца Гессенского[1997].

Третьим шагом — должна была стать легализация аннексионистской политики Германии в глазах «мирового общественного мнения», для этого поход против России подавался, как антикоммунистическая «полицейская операция», организованная «в интересах человечности против большевистской угрозы»[1998]. Кайзер провозглашал, что задачей Германии является выступление в качестве «полиции на Украине, в Лифляндии, Эстляндии, Литве и Финляндии», где будет создана настоящая «плотина против большевизма»[1999].

Истинные цели антибольшевистской «полицейской операции», сформулировал посол Г. фон Ведель в начале 1918 г.: «Что же касается России, то есть лишь два варианта. Либо вернется империалистическая Россия, либо Россия распадется. В первом случае Россия будет нашим врагом, ведь она захочет получить незамерзающие курляндские гавани, уж совсем не считая того, что империалистическая Россия будет постоянно рваться на Балканы… и давить на Австро-Венгрию. Империалистическая Россия в любом случае сможет быть в дружбе с Германией, если мы не лишим ее побережья, но никогда с Срединной Европой. Поэтому мы должны поставить все на другую карту — распада России, которому будет благоприятствовать вытеснение ее с балтийского побережья. Если отпадут Украина, Прибалтика и т. д., это будет постоянно отражаться на России… Если Россия восстановится, нашим потомкам, по всей вероятности, придется вести 2-ю Пуническую войну против англо-русской коалиции. Кроме этого, чем далее на Восток будет расширена сфера нашего влияния, тем лучше для нас»[2000].

По Брест-Литовскому договору Финляндия и Украина получали независимость, кроме этого Россия должна была вывести свои войска с территории Эстляндии и Лифляндии. Методы и цели «подлинного выражения народного мнения» российских окраин в июне 1918 г. обосновал глава отдела торговли германского МИДа на Украине: «Репрессировать все прорусское, уничтожить федералистские тенденции», сохранять контроль и над большевиками и над Скоропадским, как можно дольше сохранить состояние распада России — единственного средства предотвращения возрождения России. Непосредственные цели: «Контроль над русской транспортной системой, индустрией и экономикой в целом должен находиться в наших руках. Мы обязаны преуспеть в сохранении контроля над Востоком. Именно здесь мы вернем проценты с наших военных займов»[2001].

За шесть дней до подписания перемирия в Компьене Министерство иностранных дел Германии выпустило меморандум: «Программа нашей восточной политики» в котором указывалось: «Наша восточная политика должна быть направлена на децентрализацию России с помощью манипуляции национальным принципом»[2002].

Однако этим планам дано было реализоваться лишь частично: Германия успела заложить основы создания правых националистических правительств на территории Прибалтики и Украины, но в ноябре 1918 г. подписав в Версале перемирие, обязалась вывести свои войска с оккупированных территорий. Официальный американский комментарий к «14 пунктам» В. Вильсона гласил: Брест-Литовский договор должен быть отменен, как «явно мошеннический»[2003]. И в это же самое время, место уходящих немецких армий на национальных окраинах России занимали … ее «союзники» по Антанте. «Созданное Германией положение, — отмечал этот факт один из творцов Брестского мира ген. М. Гофман, — стало основой санкционированного ими (союзниками) переустройства Восточной Европы…»[2004].

* * * * *

Мысли европейских «союзников» России о ее будущем обнаружили редкое совпадение с идеями их противников: «Брест — Литовский мир, — провозглашал премьер-министр Франции Ж. Клемансо, — сразу освободил нас от фальшивой поддержки притеснителей из России и теперь мы можем восстановить наши высшие моральные силы в союзе с порабощенными народами Адриатики в Белграде — от Праги до Бухареста, от Варшавы до северных стран… С военным крушением России Польша оказалась сразу освобожденной и восстановленной; национальности по всей Европе подняли голову, и наша война за национальную оборону превратилась в силу вещей в освободительную войну»[2005].

Ликование в стане «союзников» России от ее поражения в войне было всеобщим. «Подписав Брест-Литовский мир, — восклицал командующий английский интервенционистскими силами на Севере России ген. Э. Айронсайд, — большевики отказались от прав на все подчиненные народы. По моему мнению, сейчас союзники могли приступить к освобождению Финляндии, Польши, Эстонии, Литвы, Латвии и, возможно, даже Украины»[2006]. «Нет больше России, — торжествовал посол Англии в Париже лорд Ф. Берти, — она распалась, и исчез идол в лице Императора и религии, который связывал разные нации православной верой. Если только нам удастся добиться независимости буферных государств, граничащих с Германией на востоке, т. е. в Финляндии, Польше, Украине и т. д., сколько бы их удалось сфабриковать, то по мне остальное может убираться к черту и вариться в собственном соку»[2007].

Последний дворцовый комендант его величества В. Воейков вспоминал, как по прибытии в эмиграцию, его внимание привлекли откровенные статьи двух газет: «Первая писала: «Хорошо, что прогрессивные партии, наконец, поняли опасность, представляемую мощною Россиею, под каким бы то ни было правительством. Какая странная идея восстановления великой России…» Вторая статья гласила: «Беглого взгляда на географическую карту достаточно, чтобы понять, что падение царизма и вытекающее из него расчленение этого государства есть только первый шаг к мировому равновесию… Чудовищное географическое тело, каковым была империя царя, делало московитов опасными»[2008].

Пожалуй, единственный, кто последовательно выступал за сохранение единства России, был только американский президент В. Вильсон. Его памятка от 17 июля 1918 г. отстаивала идею самоопределения и территориальной целостности России[2009]. Но даже в своей стране он был одинок, и его политика потерпела полное поражение. Его ближайший помощник «Хауз постарался облегчить совесть президента: России, так или иначе, придется быть разделенной…, остальной мир будет жить более спокойно, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделенная европейская часть страны»[2010].

* * * * *

Национальную проблему, с которой столкнулась Россия в начале ХХ века, позволяют лучше понять примеры эволюции развития отношений России с конкретными национальными окраинами:

Буферные государства

Финляндия и Польша были присоединены к России, как буферные государства: Финляндия была отвоевана русской армией в кровопролитной войне у Швеции, для предотвращения угрозы очередной агрессии с ее стороны, во время наполеоновских войн; значение Польши определяется тем, что ширина Великой равнины на ее территории «составляет всего 480 километров — от Балтийского моря на севере до Карпатских гор на юге — но у российской границы ширина этой равнины увеличивается до 3200 километров, и оттуда открывается прямой путь на Москву». Польша, поясняет Т. Маршалл, «представляет собой относительно узкий коридор, в котором Россия может развернуть свои вооруженные силы, чтобы помешать врагу приблизиться к ее собственным границам, которые гораздо сложнее защитить из-за их большей протяженности»[2011].

Восточная Польша отошла к России в результате ее разделов конца XVIII в. Россия не могла уклониться от этих разделов, поскольку в противном случае это вело к усилению влияния Пруссии в Польше. «В случае с Польшей главным виновником является не Россия, а Пруссия, — указывал на этот факт в 1916 г. британский историк Ч. Саролеа, — Именно Фридрих Великий взял на себя инициативу раздела Польши и обеспечил, и принудил к соучастию, как Россию, так и Австрию»[2012]. Немаловажным фактором так же являлась крайняя амбиционость и внутренняя нестабильность Речи Посполитой, что создавало постоянную угрозу, как западным границам России, так и единственному сухопутному пути связывающему ее с Европой. В конечном итоге Россия была вынуждена принять в делах Польши более деятельное участие, чем ей даже хотелось.

Финляндия и Польша никогда не только не рассматривались Россией, как объекты колонизации, а наоборот имели привилегированный статус, обладая правами автономии (Великого княжества и царства) в размерах, свойственных скорее членам конфедеративного государства, с собственными конституциями (которой не было в России). Имперские статистические справочники того времени, как правило приводили «данные по России, без Польши и Финляндии».

Описывая особенности русской политики в отношении Польши, Ч. Саролеа отмечал, что в отличие от Австро-Венгрии, которая «не хотела расстаться со своей добычей», «Россия снова и снова предлагала восстановить независимость Польши. Это была мечта Александра I о восстановлении автономного польского королевства. Все его усилия оказались тщетными, отчасти из-за прусского влияния, отчасти из-за бескомпромиссной позиции польских патриотов…, история отношений между Россией и Польшей была чередой прискорбных недоразумений и политических ошибок»[2013].

В отличие от Пруссии, которая «систематически пыталась экспроприировать польское крестьянство и передать польскую землю немецким поселенцам», «Александр II сделал для польского крестьянства то, что Великобритания должна была сделать сорок лет спустя для ирландского крестьянства», «и в то время как прусская Польша была принесена в жертву прусским интересам, Русская Польша стала самой богатой и процветающей провинцией Российской империи»[2014].

Враждебно настроенных финнов не брали даже в русскую армию[2015], военная служба для них заменялась денежным налогом[2016]. О степени независимости Финляндии говорит и тот факт, что в 1911 г. она выплачивала в имперский бюджет всего 0,5 руб./чел. прямых государственных налогов и доходов, тогда как в среднем по европейской России эта сумма была почти в 25 раз больше–12,4 руб./чел.[2017] И в то же время «под покровительством империи, в условиях громадного российского рынка финская экономика, — отмечает британский историк Дж. Хоскинг, — развивалась в благоприятных условиях»[2018].

В Финляндии сепаратистские настроения развивались постепенно, наряду с формированием финского национального самосознания, развитию которого Россия не только не препятствовала, но и наоборот всячески содействовала. К началу ХХ века национальное самосознание у финнов развилось до уровня требований национального самоопределения. Предпринятые в это время попытки интеграции Финляндии в состав России вызвали всплеск недовольства у финнов и в 1904 г. генерал-губернатор Н. Бобриков был убит, «власти Финляндии стали сами решать вопросы, затрагивающие интересы всей России…, а сенат Финляндии приступил к разработке проекта о новой форме правления, сводившегося к почти полному освобождению Финляндии от связи с Россией»[2019].

В Польше сепаратистские настроения были сильны исторически. Причина этого, по мнению Н. Бердяева, заключалась в том, что «русская и польская душа все еще противостоят друг другу, как страшно чуждые, бесконечно разные, друг другу непонятные. Внутреннего сближения не происходит»[2020]. Националистические настроения в Польше были настолько сильны, что она фактически становилась обузой, с которой российское правительство просто не знало, что делать. Об этом свидетельствовали ожесточенные споры в Совете министров, лейтмотивом которых звучало опасение, что предоставление независимости Польши «возбудит умы других населяющих государство Российское народностей и зародит у них мысль о получении такой же самостоятельности», а кроме этого отделившаяся Польша сразу попадет под влияние Германии и станет враждебной России[2021].

С февральской революцией Польша фактически заявила о своей независимости, и Временное правительство было вынуждено объявить акт о самостоятельности Польши, оставив однако, на волю Учредительного собрания дать «согласие на те изменения государственной территории России, которые необходимы для образования свободной Польши»[2022]. Большевики, в свою очередь, подписав «Брестский мир», сразу отказались от всех прав России на Польшу. За полгода до открытия версальской конференции–29 августа 1918 г. они аннулировали все царские договора о разделе Польши.

Финляндия сразу после февральской революции так же заявит о претензиях на независимость. «Для русских социалистов Финляндия являлась независимым государством…, — указывал на позицию своей партии В. Чернов, — Министры-социалисты легко заключили бы с финнами такое соглашение, но во Временном правительстве они составляли меньшинство и со стороны следили за долгим законодательным диспутом между виднейшими кадетскими специалистами в области государственного права и столь же квалифицированными финскими законоведами»[2023].

Кончилось тем, что финны созвали свой сейм явочным порядком. Спустя месяц после Октябрьской революции 6 декабря финский парламент провозгласил независимость Финляндии. Большевики, вопреки желанию финнов, признали ее 31 декабря[2024].

Украина

Тако свободився народ руський

з-під іга лядського єгипетського…

Отже й пройшли, і зійшли злії незгодини:

Немає нікого, щоб нас подоліли!

Н. Костомаров

Переяславська ніч, 1841 р.

С Украиной дело обстояло иначе: «По-видимому нет в мире двух других государств, исторические судьбы которых переплелись теснее, чем судьбы Украины и России, — отмечал академик НАН Украины И. Курас, — Общие этнические и цивилизационные корни, которые прорастают в Киевскую Русь, долгосрочное пребывание в едином государстве, общее преодоление мировых катаклизмов, родственные экономические системы — это далеко не полный перечень наших глобальных связей…»[2025].

В новой истории эти связи начались с восстания Б. Хмельницкого против Польши «за казацкие вольности». Причиной восстания, по словам М. Грушевского, явилось «запрещение (запорожским казакам) грабежей…, что было отобранием их главного источника дохода». Запрещение набегов было связано с тем, что Польша в то время становилась «житницей» разоренной тридцатилетней войной Европы, и ей был нужен мир с Турцией и Крымским ханством. Основным источником хлеба служили украинские черноземы, что вело к усилению эксплуатации украинского крестьянства[2026].

Ответом стало холопское движение, которое М. Покровский назвал «украинской пугачевщиной», начавшееся еще раньше, чем запорожцы пришли на Украину. И именно на него опиралось казацкое восстание Б. Хмельницкого. Первоначально, клянясь всеми святыми в верноподданнических чувствах польскому королю, Хмельницкий пытался договориться с Польшей. Последняя потребовала от казаков «отступиться от черни, чтобы холопы пахали, а казаки воевали», и Хмельницкий пошел на «усмирение всяческих бунтов», потеряв тем самым поддержку черни[2027].

В то же время казацкие бунты не прекратились и, после очередного в 1638 г., казацкое самоуправление было отменено, а казаки подчинены полковникам, назначаемым Речью Посполитой. С этого момента шляхта стала теснить не только крестьян, но и казацких старшин: «Польское начальство обращается с нами, людьми рыцарскими, — писал тогда Хмельницкий, — хуже, чем с невольниками»[2028]. В борьбе с Польшей Б. Хмельницкий, обращался за помощью к турецкому султану, шведскому королю и крымскому хану, провозглашая с ними вечную дружбу[2029].

О том, что в то время творилось на Украине, говорил сам Хмельницкий в своей речи на Переяславкой раде: «Уже шесть лет живем без государя в нашей земле в беспрестанных бранях и кровопролитиях… что уже вельми нам всем докучило, и видим, что нельзя нам жити боле без царя»[2030]. В 1648–1653 гг. Б. Хмельницкий слал многочисленные письма и посольства к русскому царю с просьбой о военной помощи и с тем, что бы тот взял «все Войско Запорожское под свою государскую руку…». В 1651 г. в Москве был созван Земский собор для обсуждения вопроса об Украине.

В январе 1652 г. Б. Хмельницкий вновь запросил военной помощи от Москвы, а в случае поражения — разрешения переселиться со всем войском на российскую территорию, на что получило согласие. И уже в 1651–1654 гг. началось массовое переселение более 60 тысяч, бегущих от поляков, украинских казаков «на вечное житье», под начало русских воевод, в русскую крепость Ахтырку (1640 г.), в созданный указом Александра Михайловича в 1654 г. Харьков, в Сумы (1655 г.) — в зону «московских слободских полков», как называл их украинский летописец С. Величко.

От полного разгрома восстание Хмельницкого спасло только воссоединение с Россией в 1654 г. «Навеки и неотступно» России присягнуло «все Войско Запорожское, и весь мир христианский российский духовных и мирских людей», каждый малороссийский житель налагал на себя личную ответственность перед Богом за нарушение присяги[2031]. По словам корифея украинской политологии В. Липинского воссоединение спасло «идеологически и юридически украинскую аристократию после банкротства ее собственного государства»[2032]. Сам Хмельницкий просил войск царских с Украины не уводить.

Отношение Москвы к восстанию на Украине определялось тем, что Россия сама только начала восстанавливаться после столетней Смуты, а признание Б. Хмельницкого неизбежно вело к новой войне с Польшей. Именно непосредственная угроза этой войны, требовавшей полной мобилизации всей страны, стала одной из причин введения крепостного права в России. Начавшись сразу после Переяславской Рады, эта война продлилась 13 лет, в ней против России выступили Турция и Швеция. Война стоила огромных средств и привела к тяжелейшему финансовому кризису, курс рубля за время войны обвалился в 17 раз.

Волнения в Москве, вызванные кризисом, были подавлены со средневековой жестокостью, было казнено более 7 тыс. чел.[2033] Польша и Россия, полностью истощив друг друга, по Андрусовскому перемирию 1666 г. поделили Украину Днепром, что соответствовало расколу среди казацких старшин: Левобережная сторона тяготела к России, Правобережная — к Польше. К России отошли современные Черниговская и Полтавская губ., а так же Запорожская сечь, кроме этого, по перемирию Россия заплатила за «зачистку» украинских земель от польской шляхты миллион золотых[2034].

Входя в Россию, Малороссия, как назвал ее Б. Хмельницкий, получила самую широкую автономию, сохранив за собой все свои земли и в почти неизменном виде государственное устройство, в том числе свободное избрание гетмана, собственные вооруженные силы и практически все собираемые налоги. Однако, как отмечал А. Каппелер, украинская элита понимала подданство иначе, чем украинский народ, а именно, как протекторат с возможностью выхода. Россия в свою очередь понимала подданство в прямом смысле с возможностью самой широкой автономии и невозможностью выхода.

Это различие в обостренном виде проявится сразу после смерти Б. Хмельницкого, когда в Малороссии начнется кровопролитная гражданская война, которая войдет в историю, как «Руина». Ставший гетманом И. Выговский, еще недавно призывавший русского царя, теперь, призовет себе на помощь крымский татар, поляков и немецких наемников, и выступит против Переяславской Рады. За помощь крымских татар Выговский платил десятками тысяч украинцев проданных в рабство. В 1658 г. Выговский заключил договор о вхождении Киевского, Черниговского и Брацлавского воеводств в Польшу в качестве автономного Русского княжества. О непримиримости его настроений говорит пример 1659 г., когда И. Выговский, совместно с татарами одержав победу над царскими войсками под Конотопом, обезглавил 5000 пленных — цвет русской дворянской поместной конницы.

Казалось бы, недовольное «московским гнетом» население должно было с восторгом приветствовать победителя, однако всего через два месяца казацкая рада заставила Выговского сложить булаву, а выбранный гетманом Ю. Хмельницкий уже в октябре 1659-го вновь присягнул России, причем на условиях, сужавших автономию[2035]. При этом, отмечал М. Покровский, «чем резче проявляли свою антипатию к московскому режиму верхи, тем преданнее были низы Москве»[2036]. Отголоском «Руины» станет мятеж гетмана И. Мазепы, призывавшего избавить «Отечество от ига Москвы»[2037].

Второй этап «формирования Украины, в границах 1923 г.», начался с борьбы России против набегов Крымских татар и за выход к Черному морю: Земли Южнее и Восточнее Малороссии, благодаря нескольким столетиям набегов крымских татар, представляли собой практически опустошенную область «Дикого поля». Только в XVI в. на запорожских порогах появились поселения казаков. Последний набег татар с уводом полона из Малороссии был в 1737 г. Набеги удалось прекратить только в результате 4-той, за полстолетия, войны России с Турцией 1735–1739 гг. Потери русской армии в той войне составили почти 150 тыс. чел[2038].

Цивилизационное освоение земель «Дикого поля» и Запорожья началось только с продвижением русских армий на Юг, в войнах с Турцией и Крымским ханством. В 1764–1775 гг. в северном Причерноморье будет образована Новороссийская губерния. И с этого же времени там начнется строительство городов Александровск на реке Московка в 1770 г. (с 1921 г. Запорожье), Екатеринославль 1775 г. (Днепропетровск), Елисаветград 1776 г. (Кировоград), Мариуполь и Херсон — в 1778 г. Николаев (1789), Одесса (1794)… Большая часть Херсонской губ., а также Юг Бессарабии (вдоль Черного моря) были присоединены в результате русско-турецких войн 1768–1774 гг., 1787–1791 гг., 1806–1812 гг. Россия передаст для расселения украинцев не только, отвоеванные у Крымского ханства и Турции, земли Новороссии, но и Кубани, и Ставрополья.

Третий этап «формирования Украины» — присоединение земель Правобережной Украины (Киевской, Подольской и Волынской губ.) произошел в результате разделов Речи Посполитой в конце XVIII в. Они начались (I-й раздел) с восстания гайдамаков в 1768 г., в которое вновь оказалась втянута Россия, против которой выступили Турция и Крымское ханство, что привело к очередной войне. Последующие разделы Польши, стали неизбежным следствием I-го.

Россия никогда не рассматривала Украину, как объект колонизации, об этом говорит хотя бы национальный состав Украины, (в границах 1923 г.) сложившийся к концу XIX в. (Таб. 13) Доля великороссов колебалась по разным губерниям от 2,5 до 26 %. В последнем случае это была Донецкая губ., куда вместо украинцев, не хотевших работать в шахтах, завозили великорусских староверов из центральных губерний России. Относительно высокая доля великороссов в городах формировалась прежде всего из чиновников, т. е. и без того крайне ограниченного слоя образованных людей в самой России, которые направлялись из ее центральных областей в национальные окраины для сохранения единства «империи».

Таб. 13. Национальный состав Украины по языку, по переписи 1897 г., в %[2039]

Основная причина практически полного отсутствия продвижения великороссов даже на пустопорожние земли «Дикого поля», очевидно, крылась в крепостном праве и в отсутствии какого-либо национального деления. Подобную картину можно было встретить и на Кавказе, где «за 100 лет государство на завоеванных им пустопорожних землях поселило 1 200 000 инородцев и всего лишь около 240 000 человек русских, в том числе сельских переселенцев всего 140 000 душ». В частности для бегущих из Турции армян было отведено 200 000 десятин казенных земель и куплено более чем на 2 000 000 рублей земли у мусульман. При этом русским было воспрещено селиться вне городов, с целью не допустить перехода сельской земельной собственности в русские руки. И это «в том самом краю, — восклицал М. Меньшиков в 1911 г., — где пролито целое море русской крови и все ущелья были завалены русскими трупами»[2040].

Национальное движение начнет формироваться на Украине с середины XIX в., знаковой фигурой стал Т. Шевченко, оказавший огромное влияние на формирование украинского национального течения, утверждавший что «земля наших предков теперь не наша»[2041]. Переломным моментом стало начало либеральных реформ, знаменовавшихся отменой крепостного права: уже в 1861 г. Н. Костомаров пишет статью «Две русские народности», которую М. Драгоманов назвал «азбукой украинского национализма». В ней Костомаров ментально разделяет украинцев и великороссов.

Эти идеи быстро набирали популярность и уже в 1863 г. министр внутренних дел П. Валуев был вынужден запретить издание популярных книг на украинском языке. «Разрешить создавать специальную литературу на украинском диалекте для простых людей, — пояснял Валуев в 1876 г. Александру II, — значит способствовать отделению Украины от России… Допустить отделение тринадцати миллионов малороссов будет крайней политической безответственностью, особенно на фоне объединительных процессов, происходящих в соседней Германии»[2042].

К подобным выводам придет известный британский историк А. Тойнби 40 лет спустя (в 1915 г.): «единство Российской империи соответствует интересам почти всех национальностей, составляющих ее… Малороссийский элемент образует почти треть всей расы, и, если он будет оторван от основной массы и создаст собственную орбиту притяжения, это в критической степени ослабит всю систему…, братоубийственная борьба ослабит силу обоих фрагментов и повредит концентрации их энергии». Результатом будет, в худшем случае, крушение Российской империи, в лучшем — продолжительный политический паралич. Чтобы избежать этой катастрофы, малороссы должны отставить свой партикуляризм и абсорбироваться в неделимой общности «Святой России»[2043].

Т. Масарик, будущий президент Чехословакии, после октябрьской революции предупреждал, что Восточная Европа нуждается в сильной России, чтобы не сдаться на милость Германии. Независимая Украина может превратиться в очаг конфликта[2044].

Немцы отлично понимали, какую роль играет Украина. Уже в октябре-ноябре 1914 г. австро-венгерский министр иностранных дел Л. Бертхольд, как заклинание повторял: «В этой войне главная наша цель — это существенное ослабление России, для чего в случае нашей победы мы приветствовали бы образование независимого Украинского государства»[2045]. Потеря Украины будет решающим ударом по России, подтверждал начальник политического департамента германского генштаба ген. Бертерверфер, «она будет отделена от Черного моря и Проливов, от балканских народов и лишена лучшей климатической зоны»[2046].

Сепаратистскую работу на Украине возглавлял генеральный консул во Львове Хайнце, под началом и финансовой поддержке, которого украинские националисты уже в августе 1914 г. создали «Лигу освобождения Украины», которая издавала «Ukrainische Nachrichten»[2047]. На немецкие деньги велась пропаганда величия Украины в гетманские времена[2048], приход немцев подавался, как освобождение от тирании «москалей»[2049].

В военные подразделения «Лиги» планировалось набрать добровольцев из западных областей и пленных украинцев. Пленные украинцы были сосредоточены в лагере «Раштадт», где в 1916 г. сформирован был «1-й сечевой Тараса Шевченки полк», одетый в национальные жупаны и к началу 1917 г. насчитывавший 1500 человек…»[2050].

Почти на следующий день после февральской революции–4 марта в Киеве была образована Центральная рада, которая потребовала территориально-национальной автономии Украинской народной республики (УНР) в составе 9-ти губерний (включая Екатеринославскую, Харьковскую, Курскую, Воронежскую и частично Таврическую (без Крыма)). Против выступил Первый областной съезд советов рабочих депутатов Донецкой и Криворожской областей, объединивший Харьковскую, Екатеринославскую губернии, Криворожский и Донецкий бассейны, заявивший 25 апреля в Харькове о своем единстве с Петроградом. 4 августа Временное правительство опубликовало циркуляр, согласно которому территория УНР ограничивалась 5-тью губерниями.

8 июня 1917 г. Рада провозгласила автономию, образовала секретариат (совет министров), и начала организацию национальной армии. «Националистические настроения части офицеров, главным образом украинцев», «стали все явственнее проявляться» уже с первых дней февральской революции, «что было, — отмечает историк С. Волков, — явлением для русской армии ранее совершенно неслыханным…»[2051]. В июле, меньшевистские члены Временного правительства были вынуждены подписать соглашение о предоставлении Украине автономии, и одновременно разрешили организацию национальных войск. «В развитие распоряжений правительства, Ставка назначила на всех фронтах определенные дивизии для украинизации, а на Юго-западном фронте, кроме того, 34-й корпус, во главе которого стоял ген. Скоропадский»[2052].

Против украинизации армии выступил «Киевский Совет рабочих и солдатских депутатов, (который) в середине апреля… большинством голосов (264 против 4) потребовал отмены образования украинских полков. Интересно, что таким же противником разделения армии по национальностям явилась польская «левица», отколовшаяся от военного съезда поляков в июне из-за постановления о формировании польских войск»[2053].

К сентябрю, отмечал лидер кадетов П. Милюков, стало ясно, что «Украина требует больше, чем просто быть «равноправным» членом федерации вроде штата Северной Америки, а претендовала на права суверенного государства… При этом конечно территория Украины расширялась за пределы пяти губерний, установленных Временным правительством»[2054]. Спустя месяц после Октябрьской революции: 7 (20) ноября 1917 г. Центральная Рада провозгласила создание Украинской народной республики (УНР) в составе 9 губерний, которая уже 18 декабря была признана французским военным представителем в Киеве ген. Табуи[2055].

В ответ 11–12 (24–25) декабря в Харькове I Всеукраинский съезд советов провозгласил создание Украинской советской республики, в рамках общероссийской федерации, которая уже 19 декабря была признана СНК РСФСР. 16-го января в Киеве вспыхнуло восстание против Центральной Рады. «Восставшие большевики — русские, украинские и инородные — овладели арсеналом; началась всеобщая забастовка, поддержанная 35-ю профессиональными союзами; к восставшим присоединились и украинские части»[2056].

В разгар восстания 9 (22) января УНР объявила о независимости Украины, которая была тут же признана Германией. Цель этого шага, по словам руководителя германской делегации на Брест-Литовских переговорах Р. Кюльмана, заключалась в «ограничении Польши за счет использования противоречий между поляками и украинцами; оттеснении России от Черного моря и проливов…»[2057].

26 января «к Киеву подошла незначительная советская банда Муравьева, город немедленно перешел в ее руки. Рада, правительство и Петлюра бежали…, — Деникин делал в этой связи весьма примечательное признание, — было ясно, что большевизм советов побеждал психологически полубольшевизм Рады, петроградский централизм брал верх над киевским сепаратизмом»[2058]. Фактический премьер-министр УНР В. Винниченко, вспоминая о тех событиях, признавал факт «исключительно острой неприязни народных масс к Центральной раде» во время ее изгнания большевиками и враждебности, которую вызывала проводимая Радой политика «украинизации»»[2059]. «Большевизм, — подтверждал, представлявший германское командование на брестских переговорах, ген. М. Гофман, — победоносно распространялся; Центральная Рада и временное украинское правительство обратились в бегство»[2060].

В январе-марте 1918 г. на территории Новороссии, образуется: в рамках Херсонской губернии — Одесская советская республика; Крыма и Северного причерноморья — Таврическая республика в составе РСФСР; Екатеринославской и Харьковской губерний — Донецко-Криворожская советская республика (ДКР) (Кр. 2).

Кр. 2. Южнорусские республики 1917–1918 гг. на карте Российской империи 1914 г.

В итоге суверенитет Центральной рады, по образному выражению Троцкого, ограничивался комнатой, занимаемой в Бресте[2061]. Тем не менее, 27 января (9 февраля) Германия подписала с Центральной радой сепаратный Брестский мир. «Особенностью этого мира, — отмечал немецкий историк Ф. Фишер, — было то, что он был совершенно сознательно заключен с правительством, которое на момент подписания не обладало никакой властью в собственной стране. В результате все многочисленные преимущества, которыми немцы владели лишь на бумаге, могли быть реализованы лишь в случае завоевания страны и восстановления в Киеве правительства, с которым они подписали договор»[2062].

«Украинское правительство» было «одной фикцией», подтверждал М. Гофман, но «мы во всякое время могли силой оружия поддержать и водворить его на Украине»[2063]. Этот факт подтвердила сама Центральная Рада, обратившись «с телеграммой о помощи» к австро-немецким войскам, и 1 марта, благодаря, по словам В. Винниченко, «германским тяжелым орудиям»[2064] («не менее 30 германских дивизий», «в ходе упорных боев с войсками русских большевиков»[2065]), Центральная Рада вернулась в Киев. В начале марта немецкие войска вступили в Екатеринославль, 13 марта заняли Одессу, 7 апреля — Харьков, 28 апреля — Луганск, 30 апреля — Крым.

Возвращение националистов сопровождалось волной дикой садистской жестокости направленной, как против деникинских добровольцев, так и большевиков. Свидетели событий вспоминали: «Кошмар этих киевских трупов нельзя описать. Видно было, что раньше, чем убить, их страшно, жестоко, долго мучили. Выколотые глаза; отрезанные уши и носы; вырезанные языки, приколотые к груди вместо георгиевских крестов, — разрезанные животы, кишки, повешенные на шею; положенные в желудки еловые сучья. Кто только был тогда в Киеве, тот помнит эти похороны жертв петлюровской армии». «Много было убито офицеров, находившихся на излечении в госпиталях, свалочные места были буквально забиты офицерскими трупами…»[2066]. Аналогичные свидетельства зверств петлюровцев приводил Российский Красный Крест[2067].

«Медовый месяц» УНР закончился 26 апреля, когда немцы разогнали Центральную Раду. Причина этого, по словам немецкого историка Ф. Фишера, заключалась в том, что Раде «не удалось ни создать сколько-нибудь дееспособную армию, ни установить функционирующую административную систему, ни укрепить свою опору и репутацию в стране… На Украине, воцарился хаос… «Нынешнее украинское правительство, — приходили к выводу германские эксперты, — ни что иное, как клуб азартных политических авантюристов (держащихся на «немецких штыках»), которые полагают, что сделают нечто великое»»[2068].

Конкретная причина разгона Рады заключалась в том, пояснял ген. Э. Людендорф, что «украинское правительство оказалось не в состоянии успокоить страну и поставлять нам хлеб»[2069]. «Германия не могла прокормиться только одним своим хлебом и нуждалась в подвозе…, — пояснял Людендорф, — Без украинских поставок голод был неизбежен, даже если бы наш государственный строй остался незыблемым… На Украине надо было подавить большевизм и создать там условия для извлечения военных выгод и вывоза хлеба и сырья»[2070]. (Согласно Украинскому Брестскому миру, который в Вене вошел в историю, как «хлебный мир»[2071], Украина обязалась в первой половине 1918 г. поставить в Германию и Австро-Венгрию 60 млн. пудов хлеба, 2 750 тыс. пудов мяса, 400 млн. штук яиц, другие сельхозтовары и промышленное сырье[2072].)

При поддержке землевладельцев и промышленников немцы создали гетманскую власть (диктатуру) во главе с П. Скоропадским. И «хотя Украинская держава была объявлена суверенным государством, но немецкая рука была видна во всем, и впечатление было таково, — вспоминал К. Глобачев, — что вся Украина завоевана и оккупирована немецкими войсками… Всякому было ясно, что режим держится, пока на ее территории немецкие штыки…, правительство гетмана не в состоянии было принять курс твердой, определенной политики. Правительство гетмана и он сам находились все время в области политических шатаний…, ясно было для всякого, что гетманская Украина с уходом немцев разлетится, как карточный домик»[2073].

«Центральная Рада кроме наших войск не имеет за собой никого, — подтверждал «создатель» независимой Украины ген. М. Гофман, — Как только мы уйдем, все пойдет насмарку»[2074]. Основные противоречия, подрывавшие власть гетмана, заключались в том, что правительство П. Скоропадского, прежде всего, представляло интересы имущих классов и немецкой армии[2075], против которых выступало крестьянство. Его сопротивление выразилось в том, отмечал М. Гофман, что на Украине «у крестьян хлебных запасов на 2–3 года, но никто не хочет ничего продавать»[2076]. Результатом стало усиление продовольственных реквизиций и карательных экспедиций, направленных на выполнение обязательств Украины по ее Брестскому миру.

Один из примеров подобных реквизиций приводил меньшевик А. Мартынов: «в местечко въехал австрийский карательный отряд. Он сейчас же потребовал, чтобы население в течение двух часов принесло в штаб 300 000 руб. контрибуции. Местечко контрибуцию внесло своевременно. Тем не менее, австрийцы в течение нескольких часов обстреливали его из орудий в карательном порядке. Затем началась расправа с селом: солдаты ходили по селу, и с чисто немецкой аккуратностью поджигали каждый второй дом. Сжегши таким образом 240 крестьянских дворов, австрийцы выгнали на площадь все население местечка и села и на его глазах повесили 10 человек, в том числе несчастного отца накануне обезглавленного студента и одного семидесятилетнего старца, у внука которого найдено было ружье»[2077].

«В Украине почва для возбуждения крестьян против помещиков была прекрасно подготовлена оккупационными немецкими войсками, — приходил к выводу В. Воейков, — так как «обер-коммандо» отлично поняло, что выкачивать из Украины необходимые Германии «лебенс-миттели» будет возможно только при существовании помещичьих хозяйств, немецкое командование, войдя в Украину, восстановило в правах помещиков и учинило расправы над разграбившими имения крестьянами. Это обстоятельство и послужило подготовкой масс для обращения их в петлюровцев и последователей всевозможных «батек»»[2078].

Наиболее известный из них Н. Махно признавал, что стихийная движущая сила, вынесшая его на поверхность, вызрела именно во время правления Скоропадского: «Революция на селе принимает явно противовластнический характер… В этом залог того, чтобы вновь организовавшаяся Украинская шовинистическая власть в Киеве останется властью только для Киева. Крестьянство за ней не пойдет, а опираясь на отравленный и зараженный властническими настроениями город, она далеко не уйдет»[2079]. Часть крестьянства пошла за сеющими анархию, отрицающими и правых, и левых батьками типа Махно. Другая часть обратилась за помощью к русским большевикам:

Во время гетманской Украины, вспоминал П. Милюков: «Настроение народных низов в Киеве было определенно большевистское… Не лучше, если не хуже, было настроение сельских масс, подвергшихся усиленным денежным взысканиям при содействии германских войск за учиненные аграрные бесчинства»[2080].

Наглядным отражением этих пробольшевистских настроений было выступление в июле 1918 г. на V-ом Всероссийском съезде Советов[2081] Александрова, делегата Украинского крестьянского съезда: «Против нас (на Украине) выступают превосходящие силы германских штыков… Украинская Рада открыла двери Германии… Немцы уничтожают артиллерийским огнем целые деревни, казнят людей без суда и следствия. Но украинский пролетариат не бросает борьбу с врагом. Крестьяне отказываются отдавать зерно немцам. Мы взрываем поезда, груженные зерном для Германии. Все склады со снаряжением также нами взорваны. Вся Украина вот-вот восстанет против Австрии и Германии». «Я умоляю вас, — продолжал Александров, — прийти к нам на помощь»[2082].

В предчувствии поражения Германии, 9 ноября 1918 г. была провозглашена Западно-украинская народная республик (ЗУНР)[2083]. А вслед за подписанием Германией перемирия в Компьене была создана Украинская Директория под руководством С. Петлюры. С этого времени начался новый виток войны за Украину.

На смену Германии, на Украину пришли «союзники» России… В. Воейков описывал этот переходный момент следующим образом: «После поражения на западном фронте немцы были вынуждены начать эвакуацию Украины. Опирающийся исключительно на немецкие штыки государственный аппарат гетманской Украины…, не смог удержать власти в своих руках и направил взоры на союзников…». Киевское население было оповещено, «что державы Согласия намерены поддержать настоящую власть в Киеве, олицетворяемую паном гетманом и его правительством, в надежде, что он поддержит порядок в городах и селах до времени прибытия союзных войск… Всяческое покушение против существующей власти, всякое восстание, которое затруднило бы задачу союзников, будут строго подавлены…»[2084].

Английский посол в России Д. Бьюкенен получил соответствующие указания своего министерства еще в конце 1917 г.: «Вы должны обеспечить казаков и украинцев всеми необходимыми фондами; действуйте способами, которые посчитаете целесообразными»[2085]. Но 23 декабря союзники заключили Соглашение, которое передавало Украину в зону французских интересов, и 29.12.1917 Франция назначила ген. Табуи своим официальным комиссаром при Правительстве Украинской республики[2086].

Ее официальное признание последовало 5.12.1918 — через три недели после подписания Компьенского перемирия. В начале 1919 г. петлюровская Директория заключила договор с Францией, по которому признавала французский протекторат над УНР, который заключался в том, что Украина «отдает себя под руководство Франции и просит представителей Франции взять на себя руководство управлением Украиной в области военной, дипломатической, политической, финансово-экономической и судебной в течение всего времени, пока будет продолжаться война с большевиками»[2087].

Одновременно военный агент Франции в Румынии ген. Петэн и представитель американской миссии в Варшаве ген. Джудвин, настойчиво убеждали командующего Белой армией Юга России Деникина пойти на сотрудничество с Украинской Директорией[2088]. Но даже Деникин не строил иллюзий на этот счет: «Политика под контролем», означала превращение Украины если не в колонию, то в протекторат Германии или Франции[2089]. «Общая перспектива: добровольцы идут под флагом Единой, Неделимой России, петлюровцы — под «прапором» независимости Украины, а после победы над большевиками борьба между обоими «союзниками» возобновляется»[2090]. Деникин был не далек от истины, спустя всего месяц Черчилль телеграфировал, что «при настоящей критической конъюнктуре было бы благоразумно идти, насколько возможно, навстречу украинским сепаратистским тенденциям»[2091].

Однако ни немцам, ни «демократическим союзникам» отделить Украину от России, тогда не удалось. Силы, скреплявшие русских и украинцев, оставались достаточно сильными. «Когда петлюровцы пытались играть на чисто националистических струнках украинского крестьянства, они не имели никакого успеха, — отмечал этот факт А. Мартынов, — Во время одного из первых наступлений петлюровцев, я сам слышал цинично-откровенную жалобу уличного политика «самостийника»: «Наша беда в том, что у украинского селянства еще совершенно нет национального самосознания. Наши дядьки говорят: мы на фронте из одного котла ели кашу с москалями и нам незачем с ними ссориться. Чтобы создать свою Украйну, нам необходимо призвать на помощь чужеземные войска. Когда иностранные штыки выроют глубокий ров между нами и Московией, тогда наше селянство постепенно привыкнет к мысли, что мы составляем особый народ»»[2092].

Прочность единства Украины и России подтверждали и выводы немецких политиков: «Мы должны быть очень осторожны, чтобы литература, с помощью которой мы стремимся содействовать процессу дезинтеграции России, не достигла прямо противоположного результата…, — предупреждал еще 07.1917 германский канцлер Г. Михаэлис, — Украинцы все еще отвергают идею полного отделения от России»[2093]. Оккупация Украины лишь укрепила немцев в этих выводах: «Любая идея устойчивой независимости Украины была бы сейчас только фантазией, — сообщал в свой МИД 06.1918 советник германского посольства в Москве Ризлер, — несмотря ни на что, жизненность единой русской души огромна»[2094]. «Постоянное отделение Украины от остальной России, — подтверждал 25.06 немецкий посол Мирбах, — должно быть признано невозможным»[2095].

За Единую и Неделимую

Во всех случаях, когда большевизм был побежден, это было достигнуто только на почве «национализма».

Ген. Н. Головин[2096]

Ставка Верховного главнокомандующего Русской армией приступила к формированию национальных частей во время паники Великого отступления 1915 г., на что министр внутренних дел А. Хвостов тем же летом 1915 г. отвечал: «разрешение (Ставки) формировать различные польские легионы, латышские батальоны, армянские дружины… выходит за пределы узко военных интересов, в корне затрагивая вопросы общегосударственной политики. Ведь это шаг есть по существу ничто иное, как установление принципа формирования национальных войск… Распустить национальные батальоны будет нелегко и они тяжелым грузом будут давить на нашу окраинную политику»[2097].

Создание национальных частей примет масштабный характер осенью 1917 г. поскольку, как показал опыт Верховного главнокомандующего Русской армией ген. Н. Духонина, «наибольшей устойчивостью к большевизму обладают части сформированные на основе «местного патриотизма». Именно с этого времени началось формирование «национальных частей»: Украинских, Сибирских, Польских, Татарских и др…»[2098].

Украинизация, по словам П. Скоропадского, тогда командовавший XXXIV армейским корпусом, началась еще летом 1917 г. и осуществлялась в соответствии «с настоятельным требованием бывшего главнокомандующего, Л. Корнилова…, который требовал полной украинизации вплоть до лазаретных команд»[2099]. Начальник военного кабинета А. Керенского ген. Б. Левицкий в ноябре 1917 г. приходил к выводу, что «формирования национальных частей… — единственный способ оздоровления армии, если бы мы это начали раньше, у нас не было бы разрухи»[2100].

Именно отсутствие твердого национального самосознания в русском народе сыграло в революции, по мнению А. Колчака, решающую роль: «Корень зла в том, что русские никак не могут утвердиться на национальном принципе, ставя интересы партийные выше интересов своего народа»[2101]. Эти выводы подтверждала издававшаяся в Лозанне украинская газета «L’Ukraine»: «Ленин имеет влияние только у великороссов, тогда, как у других народов России: поляков, украинцев, латышей, армян, евреев — его идеи встречают патриотический отпор»[2102].

Вместе с тем русский национализм существовал, но он носил совершенно особый — мультинациональный характер и именно этот «обостренный национализм, — по словам ген. Н. Головина, — предопределил появление в Белом Движении лозунга «за Единую и Неделимую»»[2103]. Лозунг «Единой и неделимой» воодушевлял движущую силу белого движения — офицеров, которые, подтверждал американский историк П. Кенез, «нуждались в национализме, как в силе сплоченности, которая вдохновит их на борьбу с русскими большевиками»[2104]. Ассоциация большевиков с немецкими наемниками, а затем интернационалистами, как нельзя лучше подходила для этого. Гражданская война для офицера в итоге становилась «долгом патриота работающего для восстановления национальной России»[2105].

Одновременно лозунг «Единой и Неделимой» противопоставлялся начавшемуся территориальному распаду. Белое Движение, по мысли его создателей, должно было стать силой противодействующей этому распаду. Ни Корнилов, ни Деникин, ни Болдырев, генералы Императорской Армии, с одной стороны и сибирские эсеры, и другие борцы против Царской власти, с другой, отмечал Н. Головин, «на деле не могли представить себе Россию иначе, чем Великой Унитарной Державой, властно распоряжающейся на одной шестой части земной суши»[2106].

Воссоздание «Единой и Неделимой», стало единственным конкретным лозунгом, провозглашенным Белым Движением, все остальные идеи будущего России скрывались в тумане Непредрешенчества. И этот лозунг, с первого момента своего появления, столкнулся с ожесточенным сопротивлением, начавших свое самоопределение окраин: «Генерал Деникин не имел ничего на своем знамени, кроме единой и неделимой России. Такое знамя, — отвечал донской атаман П. Краснов, — мало что говорило сердцу украинцев и грузин, разжигало понапрасну страсти, а силы усмирить эти страсти не было»[2107]. Против лозунга «Единой и неделимой» выступили не только национальные окраины, но даже сибиряки и казаки. «Добровольческая армия, поставила себе задачей воссоздание Единой Великодержавной России. Отсюда, — приходил к выводу Деникин, — ропот центробежных и местных больных честолюбий…»[2108].

Непреодолимое сопротивление, с которым столкнулась попытка осуществления лозунга «Единой и Неделимой», привела к тому, что уже в августе 1918 г. Деникин был вынужден отступить от унитарного принципа и заявить, что «добровольческая армия признает необходимость и теперь, и в будущем самой широкой автономии составных частей русского государства»[2109]. Образование «всероссийской власти (планировалось достичь) путем соглашения освободившихся от большевизма областей, то есть путем добровольной федерации этих областей»[2110].

Окончательные условия установления государственной организации на федеративных началах, уфимское государственное совещание, по созданию Временного Всероссийского правительства, в лице кадетов, меньшевиков и эсеров, 18 сентября 1918 г., возложило на будущее Учредительное собрание. Тем самым, отмечал «белый» ген. Н. Головин, «члены Уфимского Совещания вступали здесь на путь, оказавшийся гибельным для Временного правительства кн. Львова и Керенского, а именно путь уклонения от ответа на вопросы, скорейшее разрешение которых было жизненно необходимым»[2111].

Ссылка на Учредительное собрание была следствием того, что ни «белые» генералы, ни кадеты, ни меньшевики, ни эсеры не смогли сформулировать никакой объединительной идеи, наполняющей смыслом федеративную форму организации государства. В отсутствие этой идеи федеративные настроения растворились без остатка не только на национальных окраинах, но даже в казачьей среде, считавшейся опорой русской государственности:

На Кубани, 24 ноября 1918 г. Кубанская Краевая рада приняла декларацию, в которой говорилось: «6. Воссоздание России возможно в форме Всероссийской федеративной республики. 7. Кубанский Край должен войти в состав Российской федерации, как член федерации»[2112]. В то же время, по казачьей «формулировке выходило, что части бывшей Российской империи должны прожить определенное время самостоятельной государственной жизнью, и потом уже возможен процесс стягивания в государственное единство этих частей. В виде очередной задачи считалось создание свободного союза государственных образований Кавказа и юга России с непременным включением в него независимой Грузии и Украины»[2113].

Помимо этого декларация Рады определяла, что «государственная жизнь в крае и в государстве должна быть построена на основах демократии и справедливого учета социальных групп и пр…»[2114]. При существовавших реалиях отношений между казаками и иногородними, этот период самостоятельности с упором на «справедливый учет социальных групп», неизбежно приводил к полному изгнанию всего русского населения казачьих областей.

Уже на первом же своем заседании Кубанская Рада обсуждала вопрос об исключении всех иногородних из Войска. Один из представителей Толкунов, зашел так далеко, что предложил их всех убить. Детей иногородних не принимали в школы и в основанный Радой Екатеринодарский политехнический институт. Сушков, кубанский министр образования, замечал по этому поводу в Раде: «Жгучая ненависть кубанского казачьего населения вылилась на всех иногородних. Пострадали даже невинные дети…»[2115]. В станицах ситуация была еще хуже, к русским крестьянам там относились, как к побежденным врагам[2116].

Неслучайно декларация о «федеративных» намерениях Рады встретила категорическое неприятие у командования Добровольческой армии. Деникин даже собирался разогнать Раду[2117]. Представители Рады в своей декларации 29 января 1919 г. в ответ указывали на доминирование у Добровольцев, «совершенно несоответствующей реальным силам и возможностям добровольческой армии, навязчивой идее о немедленной планировке единой России по методу «покорения под нози всякого врага и супостата»»[2118]. Казаки были настроены решительно. Стоявший тогда во главе правительства Лука Быч заявил: ««Помогать Добровольческой армии — значит готовить вновь поглощение Кубани Россией», — и, по словам Деникина, — «Законодательная рада творила «самую демократическую в мире конституцию самостоятельного государственного организма — Кубани»[2119].

Освободив свою территорию от большевиков, кубанские казачьи части отказались идти на Москву с Добровольцами. «Взаимоотношения, сложившиеся между властью Юга и Кубанью, вернее, правившей ею группой, я, — писал Деникин, — считаю одной из наиболее серьезных «внешних» причин неудачи движения. Ближайшими поводами для междоусобной борьбы… Внешне эта борьба преподносилась общественному мнению как противоположение «казачьего демократизма», «монархической реакции»; на самом деле она представляла поход кубанской самостийности против национальной России вообще. При этом кубанские самостийники вкладывали в свои отношения к нам столько нетерпимости и злобы, что чувства эти исключали объективную возможность соглашения и совершенно заслоняли собою стимулы борьбы с другим врагом — советской властью. Можно сказать, что со времени полного освобождения Кубанского края самостийные круги… все свои силы, всю свою энергию и кипучую деятельность направили исключительно в сторону «внутреннего врага», каким в глазах их была Добровольческая армия»[2120].

На Дону, атаман П. Краснов, даже не скрывал своих самостийных устремлений, провозглашая, что «на земле войска Донского не должно помещаться ни одно из учреждений общерусских»[2121]. Избирательный закон Донской Рады давал право голосовать казакам, членам горских племен, членам общин коренного населения (татарам, калмыкам и т. д., а так же зажиточным иногородним) и лишал права голосования большинство населения — иногородних (русских), которые составляли 52 % всего населения были представлены лишь 10 % депутатов[2122].

В мечтах о «Великом Доне», Краснов простирал свои интересы далеко за его пределы, на территории Северного Кавказа, России и Украины. Донской атаман просил немецкого кайзера:

«1) признать права Всевеликого войска Донского на самостоятельное существование, а по мере освобождения Кубанского, Астраханского и Терского войск и народов Северного Кавказа — на слияние с ними Войска Донского в одно государственное объединение под именем Доно-Кавказского союза;

2) содействовать присоединению к войску по стратегическим соображениям городов Камышина и Царицына Саратовской губернии, города Воронежа…;

3) своим приказом заставить советские власти Москвы очистить пределы Всевеликого войска Донского и других держав, имеющих войти в Доно-Кавказский союз, причем… все убытки от нашествия большевиков должны быть возмещены Советской Россией»[2123]. «В дальнейшем казачество мечтало округлить свою территорию, получить возможно лучшие выходы к морю, а капиталистические верхи казачества пытались прибрать к рукам часть естественных богатств окраин…»[2124].

Немцы активно поддержали сепаратистские устремления казаков. «В Ростове была образована смешанная доно-германская экспортная комиссия, нечто вроде торговой палаты, и Дон начал получать сначала сахар с Украины, а затем просимые им товары из Германии. В Войско Донское были отправлены тяжелые орудия… Было установлено, что в случае совместного участия германских и донских войск половина военной добычи передавалась Донскому войску безвозмездно. Наконец, германцы оказывали и непосредственную помощь своей вооруженной силой…»[2125].

Как и в других местах «с уходом немцев германская ориентация сменилась на англо-французскую, которую, — по словам красного командарма А. Егорова, — Донское войско приняло через свои верхи, по-прежнему, не будучи в состоянии обойтись без иностранной интервенции»[2126]. Условием оказания своей помощи казакам «союзники» выдвинули их объединение с армией Деникина, и только после этого они приступили к широкому снабжению объединенных сил[2127]. Но это было лишь видимое единение. «Атаман Краснов согласился на подчинение Донской армии Деникину с оговоркой, что «конституция Всевеликого войска Донского не будет нарушена» и что «достояние Дона, вопросы о земле и недрах», а также «условия быта и службы Донской армии не будут затронуты». С уходом Краснова, — отмечал А. Егоров, — были сделаны некоторые уступки, но потом все осталось по-старому»[2128].

В результате, по словам Деникина, «Донская армия представляла из себя нечто вроде иностранной союзной. Главнокомандующему она подчинялась только в оперативном отношении; на ее организацию, службу, быт не распространялось мое влияние. Я не ведал также назначением лиц старшего командного состава, которое находилось всецело в руках донской власти… и никогда не мог быть уверенным, что предельное напряжение сил, средств и внимания обращено в том именно направлении, которое предуказано общей директивой…»[2129].

Итог идее федерализма, в рамках бывшей империи, подводил Верховный Круг трех казачьих войск, собравшийся в Екатеринодаре в 1920 г., где «после горячего спора из предложенной формулы присяги было вообще изъято упоминание о России»[2130].

Казаки Дона и Кубани отчаянно боролись не только против «белых», «красных» и иногородних, но и друг с другом. Так Дон был заинтересован во ввозе продуктов с Кубани, тогда как кубанские власти постоянно тормозили вывоз, предпочитая экспортировать свои излишки за границу. «Оставаясь в глубоком тылу «вооруженных сил Юга России»… Кубань, — отмечал А. Егоров, — оказалась в особенно выгодном положении по части использования своих сельскохозяйственных богатств, чем и не замедлила воспользоваться, установив у себя хлебную монополию и регистрацию вывоза товаров. Позднее был выставлен принцип ввоза эквивалентов, т. е. требование, чтобы ни один фунт товаров не вывозился из области без возмещения товарами, в которых нуждается ее население. Таким образом, создалась политика экономического сепаратизма, которая встала в резкое противоречие с централизмом деникинской власти…»[2131]. Для практической реализации своей политики кубанскими властями были выставлены специальные «пограничные рогатки»[2132].

«Кубанские пограничные рогатки до крайности затрудняли торговый оборот и продовольственный вопрос Юга, — подтверждал Деникин, — в частности, душили голодом Черноморскую губернию…»[2133]. Действительно, подтверждал Г. Покровский, «вследствие запрета продажи хлеба самостоятельными правительствами, на Кубани в 1919 г. имелось для вывоза свыше 100 млн. пудов пшеницы, 14 млн. пудов подсолнуха… и т. д., в то время как рядом расположенная Черноморская губерния голодала; так как Черноморская губерния не входила в состав Кубани…»[2134]. В дальнейшем кубанское правительство сделало еще один шаг, ведущий к углублению раскола — оно подчинило себе железные дороги, проходившие по территории края. «В итоге из Новороссийска в Ростов поезда проходили по территории трех суверенных государств с донскими и кубанскими таможнями»[2135].

Донских и кубанских казаков объединяло только одно — борьба против деникинской армии: в январе к «французскому командованию в Одессе обратились представители: Дона, Кубани, Белоруссии и Украины, с требованием организации федерации, без участия какой-либо центральной объединяющей верховной власти, ненужности единой армии; желательны краевые армейские образования… и указанием на невозможность наладить торговые отношения, «пока порты Черного моря находятся в руках сил, чуждых этим областям (т. е. в руках Добровольческой армии)»[2136].

На защиту «демократических интересов» Кубани встала ни кто иная, как Грузия, прямо угрожавшая войной деникинским Добровольцам[2137]. В мечтах о Великой Грузии, последняя три раза воевала с Деникиным, чтобы присоединить к себе Абхазию и области в Краснодарском крае, вдоль Черного моря. Грузия предъявила свои претензии и на Армению, заявив, что та является государством нежизнеспособным, в подтверждение чего устроила Армении голодную блокаду. «В Крыму, — вспоминал Деникин, — мы столкнулись с менее серьезным вопросом — татарским. Там с приходом добровольцев воскресли враждебные русской национальной идее татарский парламент (курултай) и правительство (директория), в период немецкой оккупации, стремившиеся к «восстановлению в Крыму татарского владычества»[2138].

Нечто подобное происходило, не только в казачьих и окраинных национальных областях, но и на другом конце страны — в Сибири, выразившись в движении областничества. «Очевидно, что-то серьезное было в самом этом движении областников, если оно умело вызвать энтузиазм, создать армию и административный аппарат, найти идеологов и исполнителей…, — приходил к выводу управляющий делами правительства Колчака Г. Гинс, — Областничество было все же здоровым явлением. Даже в нормальных условиях централизованное управление Россией приводило к общественному маразму, к гибели самодеятельности, к развитию центростремительных тенденций интеллигенции, покидавшей «дикие» заброшенные окраины. Ныне, после тяжелых потрясений, которые пережила Россия, ее возрождение сможет произойти только при условии самого широкого развития местной самодеятельности. А для этого необходимо областничество, сущность которого составляет «местный» патриотизм»[2139].

«Местный патриотизм» возведенный в принцип привел к тому, что Сибирское Областное «правительство делало все возможное для того, чтобы затруднить связь Сибири с Европейской Россией»[2140]. Член Сибирской областной думы А. Головачев восклицал: «Сибирь не потерпит на своей территории никакой иной власти, кроме власти Сибирского правительства»[2141].

И точно так же, как между кубанским и донским, «отношения между самарским и сибирским правительствами с самого начала носили не слишком дружественный характер…, — отмечал И. Майский, — Омск в целях давления на Комитет (КОМУЧ) установил на границе между самарским и сибирским «царствами» таможенную заставу и стал требовать пошлины с провозимых по железной дороге товаров»»[2142]. В ответ на возникновение в Екатеринбурге Областного Правительства Урала, Сибирское правительство, стало попросту аннексировать один за другим уезды, относившиеся к территории Областного Правительства Урала, сведя, в конце концов, территорию последнего лишь к городу Екатеринбургу…»[2143].

Попытка объединения самарского и сибирского правительств, в единую Всероссийскую власть на базе Директории, привела, по словам Гинса, к угасанию местного энтузиазма: «Вот к нам пришла Директория…, — вспоминал старый сибирский кооператор Сазонов, — она нам принесла мысль о том, что надо строить все в широком всероссийском масштабе. Этим убили энергию, убили подъем духа в сибирском населении и сибирской армии»[2144].

«Собирание Руси не может быть делом месяцев, — приходил к выводу А. Колчак в сентябре 1919 г., — поэтому я считаю временное раздробление единого Российского государства (ради устранения враждебных разногласий отдельных национальных территорий) неизбежным злом. Оно исчезнет, когда установится мир в стране и сильная центральная власть, способная обслуживать насущные нужды истомившегося населения, будет притягивать к себе отпавшие временно части»[2145].

Практическое содержание лозунга «Единой и неделимой», у сменившего Деникина на посту главнокомандующего П. Врангеля, сводилось уже не к политическому императиву и даже не к государственной федерации, а к некому межгосударственному союзу: «Будущая организация России должна быть основана на договоре, заключенном между политическими новообразованиями, фактически существующими. Воссоединение различных частей России, в настоящее время разъединенной, в широкую федерацию, должно быть основано на свободно заключенном договоре, исходящем из общности интересов, и, в первую голову, экономических потребностей»[2146].

«Для воссоздания Великой России, — комментировал эти выводы ген. Н. Головин, — требовалась не смена крыши (в виде «Единой и Неделимой»), а постройка здания заново, начиная с нижних его этажей. Развал Российской империи, вызванный непосильной внешней войной и вспыхнувшей во время этой войны революцией, достиг такой ужасающей степени, что даже возможность немедленного осуществления федерации освободившихся от большевизма областей являлась весьма сомнительной, и вопрос должен был ставиться в плоскости создания из этих областей противобольшевистской конфедерации»[2147].

* * * * *

Лозунг «Единой и неделимой» вступал непримиримое противоречие не только с национальными окраинами, но и в еще большей степени — с интересами «союзников» Белого движения, что во многом предопределяло двойственную позицию его лидеров. Примером здесь могли служить два прямо противоположных утверждения военного министра Колчака ген. А. Будберга, который сначала, в ответ на представление союзному комитету права распоряжаться всеми железными дорогами, восклицал: «в угоду иностранцам… пожертвовать основными нашими интересами»[2148]; а спустя несколько дней, на предложение Финляндией помощи в оккупации Петрограда, тот же Будберг заявлял: «не могло быть и минутного колебания в том, чтобы немедленно ответить полным согласием на предложение Маннергейма и всячески содействовать скорейшему успешному его осуществлению»[2149].

Отношение «союзников», к лозунгу «Единой и неделимой», в полной мере передавал Д. Ллойд Джордж, который отмечал, что целесообразность содействия адмиралу Колчаку и генералу Деникину является тем более вопросом спорным, что они «борются за Единую Россию… Не мне указывать, соответствует ли этот лозунг политике Великобритании…»[2150]. Конфликт между лозунгом «Единой и Неделимой» и целями «союзников» был настолько очевиден, что даже тот же А. Будберг в отчаянии восклицал: «сумбурная бездеятельность союзников изумительна… за исключением, конечно, той версии, если все делается для развала Великой России»[2151].

«Союзники» скоро перейдут от слов к делу, наглядным примером тому станет обретение независимости Прибалтикой. «Белые» сопротивлялись признанию Прибалтики до августа 1919 г., когда в Ревеле глава британской военной миссии ген. Ф. Марч заявил: «Русские сами ни на чем между собой договориться не могут. Довольно слов нужно дело!.. Союзники считают необходимым создать правительство Северо-западной области России, не выходя из этой комнаты». Марч дал на это 45 минут, если правительство не будет образовано, «то всякая помощь со стороны союзников будет сейчас же прекращена». По мнению колчаковского министра Г. Гинса, тем самым английский ген. Марч произвел «своего рода государственный переворот»[2152]. «Демократически избранное» новое «русское правительство» тотчас же утвердило решение о признании независимости Эстонии[2153].

Юг России (Украина, Крым и Бессарабия), по англо-французскому соглашению 10/23 декабря 1917 г., отходил в зону ответственности Франции. Согласно этому соглашению вся военная и гражданская власть на этой территории переходила к французскому командованию; Добровольческая армия рассматривалась, не более, как одна из союзнических, стороны «будут оказывать друг другу взаимную поддержку»; все торговые суда на Черном море переходили в распоряжение французов и т. д.[2154]. Реализации планов французской экспансии помещали только ограниченные технические и материальные возможности Франции, которая смогла оккупировать только Одесский округ[2155].

На Кавказе Правительство горских народов (лезгин, черкес, ингушей, чеченцев, осетин и кабардинцев) в период немецкой оккупации поддерживало полный контакт с турками, а после окончания Первой мировой стало добиваться своего признания перед британским командованием. В ноябре англичане вступают в Закавказье, Азербайджан был объявлен британским генерал-губернаторством. Азербайджан во время Первой мировой войны, поддерживая идею панисламизма, открыто ставил ближайшей своей целью «присоединение родственного Дагестана»[2156]. В июле 1919 г. Азербайджан с согласия и при содействии англичан захватил Мугани с чисто русским населением…[2157]

Стычка Добровольческой армии с англичанами произошла из-за Грозного и Баку с их нефтяными источниками. На всякий случай деникинцы его заняли, но британский ген. Томсон заявил, что хозяевами Дагестана и Баку являются горское и азербайджанское правительства, и потребовал, что бы «все русские войсковые части… очистили пределы Бакинского военного губернаторства…»[2158]. На заявление армянского правительства «о стремлении Армении стать на путь полного соглашения с Добровольческой армией для воссоздания России, британский ген. Ф. Уоккер заявил, что никакая агитация в пользу воссоединения Армении с Россией не допустима…»[2159].

Когда же 6-го февраля Добровольческая армия выбила грузин и захватила Сочи, министр грузинской республики Гегечкори заявил, что «Сочинский округ занимался нами (грузинами) по соглашению и настоянию английского командования». Англичане совершенно определенно указали добровольцам, что «Сочинский округ должен, до решения мирной конференции, оставаться во владении Грузии»[2160].

В августе 1919 г. британское правительство следующим образом разъясняло свою политику в Закавказье: «При отсутствии объединяющего русского правительства и стремлении всех отдельных народностей Закавказья отделиться от России, общие указания, даваемые британским войскам…, заключались в том, чтобы, в ожидании решения мирной конференции, охранять порядок и поддерживать правительства, находящиеся у власти, пока они будут вести себя подобающим образом»[2161]. Для того «чтобы среди населения Закавказья не велась агитация за воссоединение с Россией», был запрещен въезд офицеров Добровольческой армии. «Если же генерал Деникин будет действовать в направлении неприемлемом для Великобритании, — предупреждал Лондон, — то это принудило бы правительство Его Величества отказать ему в своей поддержке и остановить отправку ныне посылаемых запасов»[2162].

Линию разграничения с армией Деникина англичане дотягивали до Туапсе[2163], при этом согласно англо-французскому соглашению 10/23 декабря 1917 г., в зону ответственности Британии входили все южные территории России, вплоть до Украины, что в итоге, вместе с зоной ответственности Франции, должно было полностью отрезать Россию от Черного моря.

Подобный исход сотрудник русского Генерального штаба А. Вандам предсказывал еще до начала Первой мировой в 1913 г.: после победы в грядущей войне «единственною сильною державою на все континенте останется Россия… (и тогда) английские стратеги начнут устанавливать «баланс сил» против России… Или выражаясь проще, приступят к образованию против нас коалиции, с целью постепенного оттеснения не только от Балтийского и Черного морей, но со стороны Кавказа и …Китая»[2164].

В Туркестане «Закаспийское временное правительство» в июле 1918 г. обратилось к англичанам с просьбой прислать военную помощь, а в августе подписало с руководителем британской миссии договор об установлении британского протектората над Туркестаном на 50 лет. Согласно договору, «эта республика будет находиться под исключительным влиянием Англии, и будет пользоваться такой же самостоятельностью, как африканские колонии Англии — Трансвааль и Оранжевая»[2165].

На Севере России в Карелии британский пдп. Вудс, которого именовали «карельским королем» организовал тайный съезд корел и провел резолюцию о ее независимости и самоопределении, «под протекторатом англичан»[2166]. Последние воспользовались формированием карелами вооруженного отряда для отражения агрессии белофиннов, объявили о создании карельского полка. «Вновь изобретенные карельские части были сформированы, обучены и вооружены англичанами весьма хорошо… Офицеры этих частей были почти целиком назначены из рядов английских войск… Окрепшие впоследствии части эти не хотели подчиняться русскому командованию»[2167].

«Попытки использовать карельских легионеров для борьбы с Красной Армией не имели успеха… Летом 1919 г. карельский полк был расформирован»[2168]. Командующий белой армией на Севере России ген. В. Марушевский по поводу английской авантюры в Карелии писал: «Все горе наше на Севере, главным образом, состояло в том, что сыны гордого Альбиона не могли себе представить русских иначе, чем в виде маленького, дикого племени индусов или малайцев что ли. Этим сознанием своего великолепия так же страдали и все те приказчики из петроградских магазинов и мелкие служащие…, из которых британское военное министерство понаделало капитанов, майоров и даже полковников и богато снабдило ими Северный экспедиционный корпус»[2169].

Д. Ллойд Джордж в ноябре 1919 г. во время Парижской конференции говорил уже более определенно и без ссылок на большевиков: «объединённая Россия будет угрожать Европе — Грузия, Азербайджан, Бессарабия, Украина, Балтия, Финляндия, а по возможности и Сибирь должны быть независимы»[2170]. Ближайший соратник Колчака Г. Гинс выразил свое отношение к политике союзников, словами «одного из солдат»: «Что сделали союзники с Россией?.. сколько земель отрезано от русского государства, сколько новых государств создано союзниками без участия России и за ее счет. Не больше ли сделали они (союзники), чем угрожали нам враги (немцы) ныне побежденные?»[2171]

«Под флагом «помощи» противобольшевистским русским армиям союзники, естественно, осуществляли свои собственные национальные интересы, — приходил к выводу уже в эмиграции один из кадетских лидеров Н. Устрялов, — И там, где интересы эти можно было осуществить за счет России, — с Россией не считались. И белые армии объективно становились агентами расчленения, распада страны»[2172].

Подобные мысли заставляли вл. кн. Александра Михайловича, у которого, более 20 родственников были убиты большевиками, встать на их защиту: «По-видимому, «союзники» собираются превратить Россию в британскую колонию», — писал Троцкий в одной из своих прокламаций в Красной армии. И разве на этот раз он не был прав? Инспирируемое сэром Г. Детердингом или же следуя просто старой программе Дизраэли-Биконсфилда, британское министерство иностранных дел обнаруживало дерзкое намерение нанести России смертельный удар… Вершители европейских судеб, по-видимому, восхищались своею собственною изобретательностью: они надеялись одним ударом убить и большевиков, и возможность возрождения сильной России. Положение вождей Белого движения стало невозможным. С одной стороны, делая вид, что они не замечают интриг союзников, они призывали… к священной борьбе против Советов, с другой стороны — на страже русских национальных интересов стоял не кто иной, как интернационалист Ленин, который в своих постоянных выступлениях не щадил сил, чтобы протестовать против раздела бывшей Российской империи…»[2173].

Итог этой борьбы отражали слова эмигрировавшего представителя прежней элиты А. Бобрищева-Пушкина: «Историческая тактика «коварного Альбиона» известна. Она доставила ему могущество, и он от нее не отступит. Его надо брать таким, каков он есть. Таким образом, дело здесь не в английских, а в русских вождях. Неумение всех белых вождей, по всей занятой ими громадной территории, оградить русское достояние и, более того, русское достоинство, дает и на будущее, которое бы ожидало Россию в случае их власти, самый мрачный прогноз. Ведь тогда Россия стала бы еще более слабой, еще более нуждалась бы в иноземной «помощи». Сопоставьте с этим отношение к Англии Советской власти, как она ограждала честь и достоинство России, как привела Англию к достойному России тону. Она тоже заключила договор с Англией, но как равная с равною… Таким образом, именно Советская власть, как ни мешали ей, достигла для России реальных выгод и упрочила ее международное положение»[2174].

Республика Советов

Возможно из этого хаоса возникнет лига малых наций или, как говорят большевики, «республика советов». Это кажется единственным решением. Со временем эта республика советов превратиться в одну огромную республику с общностью интересов, которая сделает Россию господствующей силой. Когда эта новая Россия заговорит, то мир будет слушать.

Ф. Харпер, 1917 г.[2175]

Сохранение единства Российской империи, в случае падения монархии и перехода к республиканской форме правления невозможно, приходил в 1916 г. к выводу Ч. Саролеа: в России «не могло быть сформировано такое сильное правительство, как во Франции, с чисто революционными элементами…, — пояснял он, — В российской революционной партии нет ни материала для сильного правительства, ни возможности для сильной политики, так как отдельные части партии разделены не по принципиальным вопросам, которые могут быть скомпрометированы, а по расовым и национальным различиям, которые всегда будут конфликтовать. Единство действий кажется невозможным при любой конструктивной программе. Ни одна часть революционной партии не может заручиться поддержкой других и не имеет достаточной власти, чтобы поглотить или контролировать их»[2176].

«Более твердо, чем когда-либо, я верю, — приходил к выводу Саролеа, — что спасение (России) придет прежде всего не через централизованный парламент, наложенный на централизованную бюрократию, а через высвобождение новых политических сил, через создание Автономных провинций и Независимых национальностей»[2177]. Но для сохранения этих провинций и национальностей в единой общей политической системе они должны быть связаны какой-то общей идеей…

Этой идеей, по мнению Дж. Гобсона (1907 г.), которого Ленин называл «социал-либералом», должен был стать интернационализм: «Надежда на грядущий интернационализм опирается главным образом на рост независимых народов, так как без свободных народов невозможна их постепенная эволюция в сторону интернационализма…, — пояснял он, — Точно так же, как индивидуализм необходим для всякой здоровой формы национального социализма, так и национализм необходим для интернационализма; никакая органическая концепция мировой политики не может быть построена на каком-либо ином предположении»[2178].

Именно из этих идей вытекали принципы «полного и безусловного признания» права «наций на самоопределение», которые были провозглашены на Лондонском международном конгрессе социал-демократов 1896 г., закреплены в программе эсеров в 1901 г.[2179] и повторены социал-демократами на II съезде РСДРП в 1903 г. Однако абстрактные идеалы интернационализма, не наполненные практическим содержанием, являются не более чем очередной Утопией. Практическое содержание интернационализму дал К. Маркс, создав в 1864 г. 1-й Интернационал, как международную организацию рабочего класса. Его объединительным лозунгом, стал призыв «Манифеста коммунистической партии»: «Пролетарии все стран соединяйтесь». 2-й Интернационал, как международное объединение социалистических рабочих партий, был создан в 1889 году.

«Требование национального самоопределения», конкретизировал в 1903 г. Ленин, основную идею «пролетарского интернационализма», должно быть подчинено интересам «классовой борьбы пролетариата»[2180]. «Не дело пролетариата, проповедовать федерализм и национальную автономию, — пояснял в 1903 г. Ленин — не дело пролетариата выставлять подобные требования, неминуемо сводящиеся к требованию создать автономное классовое государство. Дело пролетариата, теснее сплачивать как можно более широкие массы рабочих всех и всяких национальностей, сплачивать для борьбы на возможно более широкой арене за демократическую республику и за социализм»[2181].

Следующий шаг в эволюции взглядов Ленина произошел в самом конце 1913 г., когда появилась необходимость, помимо идеалистических принципов разрушения капиталистического и создания нового мирового устройства, сформулировать какие-то более практические идеи сохранения многонационального государства. «Мы за демократический централизм, безусловно. Мы против федерации», — отвечал на этот вызов Ленин, «Мы в принципе против федерации — она ослабляет экономическую связь, она негодный тип для одного государства… Мы за автономию для всех частей, мы за право отделения (а не за отделение всех!). Автономия есть наш план устройства демократического государства. Отделение вовсе не наш план. Отделения мы вовсе не проповедуем»[2182].

Дальнейшее развитие своих идей по национальному вопросу Ленин изложил накануне мировой войны в 1914 г. в статье «О праве наций на самоопределение»: «С точки зрения национальных отношений, наилучшие условия для развития капитализма представляет, несомненно, национальное государство». Однако тут же он разделил буржуазное «практическое» право наций и «абстрактное» пролетарское: «Вся задача пролетариев в национальном вопросе «непрактична», с точки зрения националистической буржуазии каждой нации, ибо пролетарии требуют «абстрактного» равноправия, принципиального отсутствия малейших привилегий, будучи враждебны всякому национализму». Если для буржуазии национальное государство означает получение дополнительных конкурентных преимуществ, за счет других наций, то для пролетариата — гарантию достижения наибольшей демократичности. Это конечно «непрактично», указывал Ленин, но «пролетариат против такого практицизма: признавая равноправие и равное право на национальное государство, он выше всего ценит и ставит союз пролетариев всех наций»[2183].

В конечном итоге «к неизбежному слиянию наций человечество может прийти, — приходил к выводу Ленин в 1916 г., — лишь через переходный период полного освобождения всех угнетенных наций»[2184]. Сталин объяснял этот парадокс следующим образом: «Мы гарантируем максимальное развитие национальной культуры для того, чтобы она исчерпала себя полностью и тем самым создала основу для формирования интернациональной социалистической культуры»[2185].

Объединение равноправных национальных государств, развивал свою мысль Ленин в конце 1916 г., должно будет основываться на оказании большой нацией, большим государством, перешедшим к социализму, «бескорыстной культурной помощи» маленьким угнетенным нациям: «Именно свобода отделения… и привлечет к союзу с большими государствами малые, но культурные и политически-требовательные угнетенные нации Европы, ибо крупное государство при социализме будет значить: на столько-то часов работы меньше, на столько-то заработка в день больше. Трудящиеся массы, освобождающиеся от ига буржуазии, всеми силами потянутся к союзу и слиянию с большими и передовыми социалистическими нациями, ради этой «культурной помощи», лишь бы вчерашние угнетатели не оскорбляли высоко-развитого демократического чувства самоуважения долго угнетавшейся нации, лишь бы предоставили ей равенство во всем, в том числе и в государственном строительстве, в опыте построить «свое» государство…»[2186].

Столкнувшись, после февральской революции, с непосредственной необходимостью формулирования своей политики в национальном вопросе, Ленин июне 1917 г. заявил: «Пусть Россия будет союзом свободных республик»[2187]. 15 ноября 1917 г. большевики приняли «Декларацию прав народов России», признававшую их право «на свободное самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства». Идею новой — федеративной формы государственного устройства, большевики заимствовали у эсеров и меньшевиков: «Российская Советская Республика, — провозглашал Ленин в январе 1918 г., — учреждается на основе свободного союза свободных наций, как федерация Советских национальных республик»[2188].

Решение о создании федеративного государства, с правом свободного выхода, по своей сути, являлось своеобразным аналогом «Брестского мира», в национальном вопросе — компромиссом с национальными элитами, которые, несмотря на всю свою «социалистическую» ориентацию, ревностно и непримиримо отстаивали свои национальные интересы. И это в то время, как центральное большевистское правительтельство, в разоренной войной и потрясенной двумя революциями стране, еще даже окончательно не укрепилось у власти.

С другой стороны на него наступали левые, которые готовы были пойти еще дальше, и предоставить полную независимость национальным республикам: «Священный трепет перед государственными границами нам чужд, — восклицал Троцкий, — Мы не стоим на позиции «единой и неделимой»»[2189]. «Мы, — поясняли свою позицию лидеры левой оппозиции, во время подписания Брестского мира, — заинтересованы в том, как это отразится на международном движении… Сохраняя свою социалистическую республику, мы проигрываем шансы международного движения»[2190].

Следуя за своими идеологическими воззрениями «Советское государство, — отмечает современный американский историк Т. Мартин, — создало не только двенадцать больших национальных республик, но и десятки тысяч национальных территорий, рассеянных по всему пространству Советского Союза. Новые национальные элиты, проходя подготовку, выдвигались на руководящие должности… этих новообразованных территорий. На каждой из территорий национальный язык был провозглашен официальным языком органов власти. В десятках случаев это требовало создания письменного языка там, где его не существовало»[2191].

«Советское государство финансировало массовое издание книг, журналов и газет, создание кинофильмов, опер, музеев, фольклорных музыкальных ансамблей и другой культурной продукции на языках нерусских народов СССР. Никогда прежде не затевалось ничего подобного, и впоследствии деятельность ни одного многонационального государства… так и не сравнялась по своим масштабам с той положительной деятельностью, которая была осуществлена в СССР»[2192].

Но ключевое значение, для развития национальных окраин и сохранения единства государства, имела материальная помощь: сразу после образования Советского Союза в конце декабря 1922 г., был сформирован общесоюзный бюджет, а в его рамках постановлением ВЦИК от 21 августа 1923 г. был создан Союзно-республиканский дотационный фонд СССР, средства из которого стали направляться на экономическое и социальное развитие кавказских, среднеазиатских и других союзных республик, включая Украину[2193]. Весь этот Фонд формировался в основном за счет поступлений из РСФСР. И хоть российская экономика играла решающую роль в формировании этого Фонда, дотациями из него никогда не пользовалась[2194].

Священное право … или долг

Частная собственность «представляет собой не простое отношение и уж совсем не абстрактное понятие или принцип, а всю совокупность буржуазных производственных отношений…».

К. Маркс[2195]

Собственность существовала всегда, она «возникает из агрессивных инстинктов человека»…, отмечал Г. Уэллс, и «укоренена не столько в нашем разуме, сколько в инстинктах…»[2196]. Однако, при этом, вместе со сменой исторических эпох, менялось и отношение к собственности. И одно из наиболее значительных в человеческой истории подобных изменений произошло с появлением первых признаков капитализма. Это было связано с необходимостью отделения труда от капитала в целях интенсификации первого и возможности накопления второго. Феодальное понятие собственности ограничивало эти возможности, поскольку сохраняло в себе, как основы абсолютистского права, так и патриархальных отношений между трудом и капиталом.

За разрешение все более обостряющегося конфликта между традиционными (феодальными) и естественными, частными (капиталистическими) понятиями прав собственности взялись французские философы и физиократы, которые сформулировали теорию «общественного договора», утверждавшего постулат, что «собственность — первоначало и основа общественной жизни»[2197].

Наиболее полный вид идея «общественного договора» приобрела в постулатах гражданского общества Дж. Локка: 1) индивиды имеют естественные права, которые превосходят по важности государственные; 2) правительство существует для обеспечения этих прав и обретает свою власть с согласия тех, кем оно управляет; 3) большинство не может изменить данные права, не нарушив принцип справедливости[2198]. Таким образом, в гражданском обществе, имущее меньшинство оказывается законодательно защищено от претензий неимущего большинства.

Идея «гражданского общества» давала частной собственности тот моральный фундамент, без которого она просто не смогла бы существовать. «Приобретение крупной и обширной собственности возможно лишь при установлении гражданского правительства…, — постулировал данную закономерность А. Смит, — Гражданское управление, поскольку оно учреждено для защиты собственности, на самом деле учреждено для защиты богатых от бедных или для защиты тех, кто имеет какую-либо собственность, от тех, которые совсем ее не имеют»[2199].

Практические формулировки в 1829 г. дал «главный архитектор конституции» США Дж. Мэдисон: «человек и собственность — это два важнейших субъекта, для которых должно функционировать правительство; права человека и права собственности — два объекта, для защиты которых должно быть учреждено правительство», при этом «единственная эффективная гарантия прав меньшинства, должна базироваться на таких основаниях и структуре самого правительства, какие могли бы сформировать в определенной степени, прямо или косвенно орган защиты прав меньшинства»[2200].

В основу легитимизации прав меньшинства и частной собственности легло, вновь возродившееся, с появлением первых признаков капитализма, в виде гражданского права, римское право. «Гражданское право, — пояснял один из наиболее видных российских исследователей римского права начала ХХ в. И. Покровский, — искони и по самой своей структуре было правом отдельной человеческой личности, сферой ее свободы и самоопределения. Здесь впервые зародилось представление о человеке как субъекте прав, т. е. представление о личности, как о чем-то юридически самостоятельном и независимом даже по отношению к государству и его властям» и это право со временем приобретает все «более и более индивидуалистический характер»[2201].

«Римский дух оказал наибольшее влияние на постготическую эпоху в Европе через римское право, — подтверждал В. Шубарт, — Наряду с Реформацией и Ренессансом рецепция римского права была третьим большим культурным процессом, в котором заметен поворот в мироощущении Запада»; «Римское право вытеснило товарищеские права готики не потому, что оно юридически превосходило их, а потому, что это было право материально сильного, это было властное право»[2202].

В гражданском праве, пояснял его особенности один из апостолов либерализма Ф. Хайек, «формальное равенство перед законом несовместимо с любыми действиями правительства…, основанными на идее справедливого распределения, однозначно ведущего к разрушению правозаконности… Никто не будет отрицать, что Правозаконность ведет к экономическому неравенству…»[2203].

Эвтаназия рантье

Отважившись проникнуть в логово спящего монстра, я так или иначе рассмотрел его притязания и родословную, с тем, что бы показать, что он господствовал над нами скорее на основе наследственного права, чем благодаря личным заслугам.

Дж. Кейнс[2204]

Именно право частной собственности стало одним из ключевых факторов невиданного ранее прогресса человечества. «Буржуазия, — подчеркивал этот факт К. Маркс, — менее чем за сто лет своего классового господства создала более многочисленные и более грандиозные производительные силы, чем все предшествовавшие поколения, вместе взятые»[2205]. Наглядное подтверждение этим словам дают оценки А. Мэдисона, согласно которым с 0 по 1700 гг. объем мирового валового внутреннего продукта вырос всего в 3,2 раза, а затем, всего за двести лет, до 1913 гг., — в 8,2 раза![2206]

Однако вместе с тем выросли и противоречия между трудом и капиталом. На неизбежность этого указывал еще А. Смит: там, «где есть большая собственность там есть и большое неравенство…, богатство немногих предполагает нищету многих»[2207]. Уровень социального неравенства в Европе дошел до того, что Ф. Гизо уже в 1820 г. говорил об истории Франции, как об истории двух народов: победителей — дворянстве и побеждённых — третьем сословии[2208]. Де Токвиль в своих «Мемуарах о Нищенстве» в 1835 г., после посещения Англии, отмечал, что самая богатая страна мира имеет самое большое количество нищих, что страна разделена на две конкурирующие нации «богатых и бедных»[2209].

«Это два совершенно различных народа, — подтверждал в 1844 г. Ф. Энгельс в работе «Положение рабочего класса в Англии», — которые так же отличаются друг от друга, как если бы они принадлежали к различным расам»[2210]. Страна разделилась на две расы, подтверждал в 1845 г. будущий премьер-министр Великобритании Б. Дизраэли, между ними нет никакой связи, как будто они живут на разных планетах и которые выведены из разных пород. И эти две расы — «богатые и бедные»[2211].

Истоки этого явления кроются в том, указывал Ф. Энгельс, что «уничтожение феодального рабства сделало чистоган единственной связью между людьми. Собственность — природное, бездушное начало, противостоящее человеческому, духовному началу возводится благодаря этому на трон и, в конечном счете, чтобы завершить это отчуждение, деньги — отчужденная, пустая абстракция собственности, — делаются властелином мира. Человек перестал быть рабом человека и стал рабом вещи (собственности); извращение человеческих отношений завершено…»[2212].

Всего одно столетие абсолютного господства частной собственности привело к тому же результату, к которому двумя тысячелетиями ранее пришел Древний Рим. Там, отмечал Г. Уэллс, «уже при рождении люди попадали в мир, где все было давно поделено. Более того, они и сами оказывались чьей-то собственностью. Теперь трудно отыскать следы социальных конфликтов в первобытных цивилизациях», но уже в Римской республике «можно видеть, как возникла идея об антиобщественной сущности долгов и неограниченного землевладения. И наконец, великий революционер из Назарета радикально осудил собственность… Откуда возьмутся свобода и равенство, если у большинства людей нет куска хлеба и клочка земли»[2213].

Эти противоречия между индивидуумом и обществом, между правами человека и правами собственности, все с большей силой проявлявшиеся с развитием капитализма, вызвали нарастающую ответную реакцию. Сначала в лице представители раннего утопического коммунизма Т. Мора и Т. Кампанелла, позднее — утопического социализма: А. Сен-Симона, Ш. Фурье и Р. Оуэна…, ставших предшественниками появления марксизма. В России наиболее видными представителями данного направления были В. Белинский, А. Герцен, Н. Чернышевский, Н. Добролюбов[2214].

Марксисты подходили к непримиримой критике частной собственности с точки зрения эволюционного развития: «частная собственность существовала не всегда; когда в конце средних веков в виде мануфактуры возник новый способ производства, не укладывавшийся в рамки тогдашней феодальной и цеховой собственности, эта мануфактура, уже переросшая старые отношения собственности, создала для себя новую форму собственности — частную собственность…, — писал Ф. Энгельс, — теперь благодаря развитию крупной промышленности… эти могучие, легко поддающиеся увеличению производительные силы до такой степени переросли частную собственность и буржуа, что они непрерывно вызывают сильнейшие потрясения общественного строя. Поэтому теперь уничтожение частной собственности стало не только возможным, но даже совершенно необходимым»[2215].

И это будет полностью законно, поскольку частная собственность сама по себе аморальна, утверждал К. Маркс: «Если всякое нарушение собственности, без различия, без более конкретного определения, есть кража, то не является ли в таком случае всякая частная собственность кражей? Разве, владея частной собственностью, я не исключаю из владения этой собственностью всякого другого?»[2216]

«Вы приходите в ужас от того, что мы хотим уничтожить частную собственность. Но в вашем нынешнем обществе частная собственность уничтожена для девяти десятых его членов; она существует именно благодаря тому, что не существует для девяти десятых…, с того момента, когда личная собственность не сможет превратиться в буржуазную собственность, — с этого момента, заявляете вы, личность уничтожена. Вы сознаетесь, следовательно, — гласил Манифест коммунистической партии, — что личностью вы не признаете никого, кроме… буржуазного собственника…»[2217].

К непримиримой критике существующего строя приходили и люди весьма далекие от идей коммунизма, например, один из наиболее видных политиков Великобритании конца XIX в. Дж. Чемберлен отмечал, что «права частной собственности настолько расширились, что права общества почти полностью исчезли, и едва ли будет преувеличением сказать, что благосостояние, жизненные удобства и гражданские свободы большинства населения брошены к ногам кучки собственников»[2218]. «Наш правовой механизм, — приходил к выводу в 1912 г. британский публицист Х. Беллок, — стал не более чем инструментом защиты немногих владельцев от необходимости, требований или ненависти массы обездоленных сограждан»[2219].

«Естественное право» и принципы «невидимой руки рынка» подвергались уже даже не критике, а полному отрицанию: «Утверждение, что индивиды обладают исконной, «естественной свободой» хозяйственной деятельности, не соответствует действительности, — приходил к выводу Дж. Кейнс, — Не существует «договорных» неотъемлемых вечных прав Владения и Приобретения. Властью данной свыше, совпадение частных и общественных интересов не предусматривается… Было бы неверным считать, что просвещенный эгоизм обычно действует в общественных интересах; это ложный вывод из принципов экономики»[2220].

«Самые разные люди, стремившиеся к одним и тем же целям (свободе и всеобщему счастью), с одной стороны, абсолютизировали собственность, а с другой — собирались ее уничтожить. Только в XIX веке стало понятно, что собственность — чрезвычайно сложное явление…, — отмечал Г. Уэллс, — Критика собственности до сих пор остается скорее эмоциональным феноменом, чем наукой… Мы имеем полный набор градаций, от крайних индивидуалистов, с трудом соглашающихся платить налоги…, до коммунистов, отрицающих любую форму собственности»[2221].

Компромиссным вариантом, между абсолютизацией и полным отрицанием частной собственности, выступал принцип налогообложения, однако даже он встречал непримиримое отторжение поборников святости частной собственности. Конституция, утверждал этот принцип один и авторов Билля о правах Дж. Мэдисон, как «хартия свободы» предполагает предотвращение «произвольных изъятий у одних граждан ради блага других»[2222].

«В сущности, — подтверждал Ф. Энгельс, — принцип налогового обложения является чисто коммунистическим принципом, так как право взимания налогов во всех странах выводится из так называемой национальной собственности. В самом деле, либо частная собственность священна — тогда нет национальной собственности и государство не имеет права взимать налоги; либо государство это право имеет — тогда частная собственность не священна, тогда национальная собственность стоит выше частной собственности и настоящим собственником является государство. Этот последний принцип общепризнан; так вот, господа, мы и требуем пока только того, чтобы этот принцип соблюдался…»[2223].

Проблема налогообложения приобретала все большую остроту, поскольку уже к середине XIX в. становилось все более очевидным, что даже равная налоговая ставка не способна разрешить проблем все более нарастающего социального неравенства. С этого времени все активнее начинают звучать голоса в защиту прогрессивного налогообложения доходов и капиталов, которое позволяло плавно регулировать уровень неравенства и социального напряжения, без разрушения существующей политической и экономической системы. Прогрессивный подоходный налог начнет даже постепенно внедряться в европейских странах.

В России за введение прогрессивного подоходного налога выступали все министры финансов, начиная с М. Рейтерна в 1870-х годах[2224]. В 1902 г. от корреспондентов правительственной «Комиссии по оскудению центра…» настоящим хором, из разных губерний, звучали требования «скорейшего перехода от косвенных налогов к общему подоходному налогу, возрастающему пропорционально с возрастанием суммы дохода каждого плательщика»[2225]. «В настоящее время, — писали корреспонденты «Комиссии…», — только в двух государствах кроме России, не введён еще подоходный… налог: это — Франция и Турция. В Англии налог этот беспрерывно действует уже в течение 60 лет»[2226].

Однако все попытки введения прогрессивного подоходного налога и налога на наследство терпели полный провал, поскольку «податные реформы, особенно такие, как подоходный налог, — отмечал один из авторов податной реформы (1905–1907 гг.) товарищ министра финансов Н. Покровский, — бьют по карману представителей состоятельных классов, к какой бы политической партии они ни принадлежали. Этот налог затронет интересы и землевладельцев, и фабрикантов, и капиталистов, и представителей свободных профессий, которые до сих пор, кроме ничтожного сравнительно квартирного налога, никаких прямых налогов не платили»[2227].

В России существовала двойная регрессивная система налогообложения. Одна ее часть носила экономический характер и основывалась на косвенном налогообложении, другая была сословной, по которой дворяне, чиновники и духовенство вообще не платили личных налогов, кроме этого помещичьи земли были обложены в разы, а порой и на порядок меньшими ставками налогов, чем крестьянские[2228]. «У нас налоги…, — подтверждал этот факт автор фундаментального труда «Российский государственный кредит» П. Мигулин, — достигли высокой степени напряжения и лежали главною своей тяжестью на низших классах населения…»[2229].

Законопроекты о введении прогрессивного подоходного налога и налога на наследство будут утверждены Николаем II и внесены правительством в Государственную Думу только в 1906–1907 гг.[2230]

Согласно законопроекту, налогу подлежали доходы от недвижимых имуществ, предприятий и промыслов, от помещенных в России денежных капиталов, а также от выдаваемых из Государственного казначейства пенсий и пособий. От подоходного налога освобождались доходы, не превышающие прожиточного минимума, которым признавался доход в 1500 руб. в год. (т. е. затрагивал не более 1 % населения страны). Обложение должно было расти с 1,1 % при доходе в 1500 руб. и затем постепенно повышаться, достигая 4 % при доходе свыше 30 000 руб. Далее повышение шло медленнее и доходило до 5 % при доходе свыше 100 000 руб.[2231]

Законопроект о прогрессивном налоге на наследство — о «преобразовании пошлин с безмездного перехода имуществ»[2232], предусматривал, что с наследств в сумме от 1000 до 1 000 000 руб. и выше должны были взиматься от 1 % до 5 % для наследств 1-й категории, от 4 % до 12 % для наследств 2-й категории, от 7 % до 17,5 % для наследств 3-й категории и от 10 % до 24 % для наследств 4-й категории[2233].

Кроме прогрессивных налоговых законов Николай II в конце 1912 г. повелел «безотлагательно выработать отвечающий современным потребностям пенсионный закон»[2234].

Однако Россия оказалась единственной из Великих Держав, которая вступила в войну без подоходного налога, последней его приняла Франция буквально накануне войны в июне 1914 г. В России он был принят под прямым давлением Николая II только в 1916 г. Закон должен был вступить в действие с начала 1917 г., но из-за начавшейся через два месяца буржуазно-демократической революции так и остался принятым только на бумаге.

Пришедшее к власти в феврале «Народное представительство, которое правильно понимало бы свою обязанность поддержания существующего экономического строя, должно было бы всегда идти навстречу таким реформам, как подоходный налог. Но против этого, — отмечал уже по итогам Октября Н. Покровский, — выступали классовые интересы и неизвестно на чем построенная надежда, что можно будет еще просуществовать и так. И вот, благодаря этой узкой точке зрения, не только в налоговой, но и в других областях экономической жизни, мы теперь и дожили до полного разрушения индивидуалистического строя…»[2235].

Отсутствие прогрессивного подоходного и наследственного налогообложения Н. Покровский считал, если не главной, то не последней причиной успеха большевистской революции: именно потому, что имущие и правящие классы не ввели прогрессивного налогообложения, они «не сумели предупредить революции, которая сразу же принялась за экспроприацию всех имущих классов»[2236]. «Подоходный налог, — подчеркивал Н. Покровский, — есть средство защиты от социализации имуществ»[2237].

* * * * *

Углубление социального раскола общества, было не единственным, и даже не самым главным следствием абсолютизации принципа частной собственности, другим, еще более грозным явлением, становился тот факт, что со временем абсолютное право собственности начинало способствовать не накоплению капитала, а наоборот — его уничтожению:

«Современное буржуазное общество, с его буржуазными отношениями производства и обмена, буржуазными отношениями собственности, создавшее как бы по волшебству столь могущественные средства производства и обмена, походит на волшебника, который не в состоянии более справиться с подземными силами, вызванными его заклинаниями…, — указывал на все отчетливее проявлявшуюся закономерность в 1848 г. К. Маркс, — Достаточно указать на торговые кризисы, которые, возвращаясь периодически, все более и более грозно ставят под вопрос существование всего буржуазного общества. Во время торговых кризисов… общество оказывается вдруг отброшенным назад к состоянию внезапно наступившего варварства, как будто голод, всеобщая опустошительная война лишили его всех жизненных средств; кажется, что промышленность, торговля уничтожены, — и почему? Потому, что… Буржуазные отношения стали слишком узкими, чтобы вместить созданное ими богатство»[2238].

Высокая эффективность индустриального капитализма быстро приводила к перепроизводству капитала, который в условиях ограниченных рынков сбыта, не находя себе применения, начинал поглощать себя сам. При существующем финансовом устройстве, приходил к выводу лауреат нобелевской премии Ф. Содди, экономика неизбежно должна время от времени «уничтожать деньги» в форме финансовых кризисов, нанося тем самым тяжелые удары по реальному хозяйству[2239].

Однако человечество оказалось весьма изощренным в изобретении новых механизмов предотвращения кризисов и достигло в этом весьма существенных успехов. Именно использование этих механизмов, обеспечило невероятный прогресс общества, но при этом они не могли разрешить проблему кризисов вообще, а позволяли лишь отсрочить их наступление, за счет накопления их потенциальной энергии разрушения[2240]. Именно благодаря этим механизмам постепенно накапливаемая потенциальная энергия кризиса Капитализма XIX в., исчерпав все ресурсы развития, достигла таких масштабов, что могла разрядиться только в виде мировой войны. Гонка вооружений, обострение внешне- и внутриполитической борьбы и т. п. были всего лишь внешним выражением исчерпания созидательного потенциала существующих механизмов экономического роста.

И первым следствием мировой войны стало невиданное ранее уничтожение капитала: Первая мировая война, отмечал этот факт уже в 1916 г. ближайший друг президента, американский посол в Лондоне У. Пэйдж, привела к «потере большей части накопленного капитала Европы…»[2241].

Механизм этого явления заключается в том, пояснял в 1915 г. видный экономист М. Туган-Барановский, что военные расходы во время войны покрываются «путем соответствующего вычета из народного богатства…»[2242], а не за счет текущего народного дохода, как утверждал Н. Прокопович[2243]. Наоборот «народный доход» во время войны образуется за счет расхода накопленного ранее национального капитала. «Практически важным для войны экономическим моментом, — подтверждал этот факт в 1912 г. П. Струве, — является только богатство страны, т. е. степень накопления в ней капитала в вещной и денежной форме…»[2244]. Финансирование войны осуществляется за счет расходования «реального национального капитала», подтверждал в середине 1917 г. видный экономист З. Каценеленбаум, во всех случаях он «будет непроизводительно израсходован»[2245].

Однако даже всего накопленного богатства оказалось недостаточно для покрытия военных расходов, даже у самых богатых стран, и они были вынуждены обратиться к масштабным займам «у будущих поколений». Первая мировая, замечал в этой связи У. Пэйдж, привела к таким «огромным долговым обязательствам на будущее, что изменит финансовые отношения всего мира…»[2246]. Ноша этих долгов будут настолько непосильна для европейских стран, что для своего выживания, указывал в 1918 г. видный экономист А. Богданов, они будут вынуждены «ликвидировать, путем налоговых переворотов или государственных банкротств, огромную задолженность, возлагающую на массы бремя непосильной дани разросшемуся паразитическому рантьерству»[2247].

Эти налоговые перевороты произойдут во всех развитых странах, прежде всего, в виде введения высоко прогрессивного налогообложения на доходы, имущество и наследство[2248]. Например, отмечает Т. Пикетти, во Франции самая высокая ставка подоходного налога, введенного в 1914 году составляла всего 2 % в 1920 г. она была повышена до 50 %, а в 1925 г. до 72 %, с учетом введенного в 1920 г. 25 % налога на холостяков и бездетных, совокупная налоговая ставка достигала в 1925 г.–90 %[2249]. «Особенно поражает тот факт, — добавляет Пикетти, — что решающий закон от 25 июля 1920 года, который поднял ставку до 50 %…, был принят одним из самых правых созывов за всю историю республики… Этот полный разворот депутатов, находившихся в правой части политического поля, разумеется, объяснялся отчаянным финансовым положением страны после войны»[2250].

Англия — величайшая мировая империя того времени шла тем же путем, что и ее континентальная соседка. Самая богатая страна мира, практически не пострадавшая от мировой войны — Америка вводит конфискационные налоги на чрезмерные доходы и наследства, в 1919–1922 гг. высшая ставка налога на доходы доведена до 70 %, а на наследства — в 1937–1939 гг.

Дж. Кейнс назвал этот период западной истории — эпохой «эвтаназии рантье»: «мир рантье, существовавший до Первой мировой войны, рушился, и никакого другого политического решения, которое позволило бы преодолеть тогдашний экономический и бюджетный кризис, просто не было»[2251]. Одна часть доходов и собственности рантье была национализирована через инфляцию, другая через налоги.

Размеры национализированных и уничтоженных частных капиталов, определялись степенью вовлеченности страны в мировую войну, т. е. уровнем экономической мобилизационной нагрузки. Именно поэтому Франция и Германия («страны линии фронта»[2252]) потеряли примерно половину своего частного капитала, а «периферийная» Англия всего — треть (Гр. 9).

Гр. 9. «Эвтаназия рантье» после Первой мировой войны: стоимость частного капитала в % к национальному доходу, по Т. Пикетти[2253], по России оценка автора[2254],[2255]

В России процесс «эвтаназии рантье» — уничтожения частного капитала зашел гораздо дальше и принял по настоящему радикальные формы. Тому были три основные причины, которые заключались:

I. В крайней бедности России капиталами. О значении капитала, в своей книге «Будущая война…» видный финансист И. Блиох предупреждал уже в 1898 г.: «Чем богаче страна, чем лучше во время войны живет население, тем больше у нее средств, как на ведение войны, так и на то, чтобы отправиться от ее последствий»[2256]. «Чем богаче страна, — подтверждал в 1915 г. М. Туган-Барановский, — чем большими капиталами она обладает и чем быстрее идет в ней образование капиталов, тем легче может она покрывать расходы, вызываемые войной…»[2257].

Особенностью России, с этой точки зрения являлся тот факт, отмечал ген. А. Гулевич еще в 1898 г., что ее «государственное хозяйство… всегда испытывало большой недостаток в денежных средствах в военное время, неустойчивость финансового устройства и трудность в пользовании государственным кредитом, вследствие бедности страны капиталом составляет отличительные черты ее хозяйства…, что не может не являться с военной точки зрения элементом весьма неблагоприятного свойства»[2258].

В 1913 г., по подсчетам британского журнала Economist, по размерам национального богатства в 120 млрд руб. Россия не слишком уступала другим Великих Державам. Например, у Франции оно достигало 130 млрд, у Англии — 180 млрд, у Германии — 160 млрд и только у США–460 млрд[2259]. «Все русское национальное богатство расценивается в сумму не свыше 120 млрд. рублей, — комментировал эти цифры видный представитель либеральной деловой среды А. Бубликов, — Как ни распределяй, но когда на душу приходится всего 650 рублей, то нищета не устранима…»[2260].

Но даже эти цифры, по мнению исследователя экономики того периода П. Шарова, не отражали положения России, поскольку из всего ее национального богатства только 37 % представляло собой чистое накопление труда, а 63 % относилось к «дарам» природы — естественным богатствам страны: «Накопления чистого окристаллизованного труда было чрезвычайно мало»[2261]. «В чем основа страданий России? Только в колоссальном недопроизводстве», — подтверждал в 1918 г. А. Бубликов[2262].

Все говорит о «бедности России капиталами, — констатировал С. Витте, — Недостаток капиталов в России свидетельствуется совершенно отчетливо всеми данными»[2263]. По оценке С. Витте, по сумме движимых ценностей[2264], на душу населения Россия, отставала от передовых стран Запада в 10–30 раз[2265]. «Теперь уже совершенно несомненно, что европейская война была нам не по средствам, — приходил к выводу в декабре 1916 г. С. Прокопович, — Мы платим теперь за недостаточное внимательное отношение к развитию производительных сил в прошлом»[2266].

II. В крайнем перенапряжении усилий России в мировой войне: расходы России на участие в войне значительно превышали ее материальные возможности, как в абсолютном, так и в относительном измерении. Об этом говорит показатель экономической мобилизационной нагрузки, который для России оказался в 1,5 раза выше, чем для Франции и Англии, и более чем в 2 раза превосходил абсолютные возможности России[2267].

Максимальные (абсолютные) мобилизационные возможности России подсчитывались накануне войны неоднократно, например, И. Блиох оценивал потенциально возможный контингент военного времени в 2,8 млн. чел.[2268]; ген. А. Гулевич — в 5,4 млн. чел.[2269]; М. Соболев–5 млн. солдат[2270]. Военный министр В. Сухомлинов накануне Первой мировой войны в свою очередь указывал, что на «размер средств, которые ассигновались по государственной росписи Военному министерству, можно было предпринять организацию и подготовку наших вооруженных сил, с расчетом на мобилизацию всего лишь 4,2 млн. человек, которые могли быть поставлены под ружье на случай военных действий»[2271].

На деле Россия мобилизовала во время войны 15,8 млн. человек. Сопоставление экономических мобилизационных возможностей России с Англией и Францией говорит о том, что она должна была мобилизовать не более 8 млн. человек.

Финансово-экономические возможности России позволяли ей мобилизовать ~ 20 % мужского населения в возрасте 18–43 лет, на деле она мобилизовала 39 %, что было почти в 2 раза меньше, чем у Франции, которая мобилизовала почти 80 % мужчин, в возрасте 15–49 лет; Англия–50 %[2272]. Основная причина такого огромного разрыва с развитыми странами крылась в экономической отсталости и бедности России. Например, по уровню ВВП на душу населения Россия в 1913 г. отставала от Франции и Германии ~ в 2,3, а от Англии ~ в 3,5 раза[2273], кроме этого, по уровню золотых запасов на душу населения в 1913 г. Франция превосходила Россию более чем в 3 раза[2274].

III. В полном провале мобилизации экономики. Наиболее наглядным примером здесь могла служить податная реформа, которая началась в России с первых дней войны. Однако рассмотрение ее, по словам министра финансов П. Барка, «краеугольного камня» — подоходного налога[2275], началось только в начале 1916 г., после указания Николая II, что вопрос о подоходном налоге должен «быть рассмотрен без замедления»[2276]. Тогда «особенно часто стали повторять крылатое слово графа В. Коковцова (сказанное на Госсовете в августе 1915 г.) о необходимости, по обстоятельствам времени, налоговой беспощадности»[2277].

Ставка принятого царским правительством к введению прогрессивного подоходного налога составляла от 0,6 до 12 %, в то время как, отмечал канцлер британского казначейства Р. Мак-Кенна, мы «с первого дня (войны) удвоили наше обложение доходов, и они у нас обложены 25 %, а если вы прибавите обложение военной прибыли и всех тех излишков, которые теперь получаются некоторыми, то наше обложение доходит до 48 %…»[2278]. «К концу войны богатый человек (в Англии), — по словам ее премьера, — отдавал министерству финансов уже две трети своего дохода»[2279]. В США со вступлением в войну в 1917 г. ставка подоходного налога для высшей группы доходов была поднята с 7 % в 1913 г., до 67 % в 1917 г. и 77 % в 1918 г.[2280]!

Теория экономической мобилизационной политики будет изложена Дж. Кейнсом в работе «How to Pay for the War», ее общий смысл сводился к «установлению необлагаемого минимума, резко прогрессивной шкалы налогообложения и введения системы семейных норм довольствия»[2281]. Конкретизируя эти меры для Англии, Кейнс замечал, «что высказанные здесь предложения чрезвычайно мягкие… по сравнению с мерами, принятыми в двух воюющих странах — одной вражеской и другой союзной». В подтверждение своих слов он приводил пример Германии, вынужденную мобилизовать практически все свои ресурсы, «я полагаю, — писал Кейнс, — что если бы мы хотели бы ввести в нашей стране столь же радикальный контроль общего потребления, такой как действует в Германии, мы бы смогли увеличить военные расходы на 50 % и, может быть, даже гораздо больше»[2282].

В России подоходный налог должен был вступить в действие с началом 1917 г., однако в связи с началом буржуазно-демократической революции от подоходного налога правительство в 1917 г. не получит ни копейки. Попытка же введения временного налога на военную прибыль вызвала гневный протест торгово-промышленной среды, которая в своем печатном органе — журнале «Промышленность и торговля», заявляла, что «ограничение прибылей противоречит самому существу капиталистического хозяйства, основанного на возможно более полном развертывании личной инициативы»[2283].

Эгоистичный радикализм имущих классов и сословий, наглядным индикатором которого может служить тот факт, что даже во время тотальной войны они не хотели поступиться хотя бы частью своих прибылей, неизбежно порождал такой же ответный радикализм солдат, рабочих и крестьян, которые так же в конечном итоге стали бороться только и исключительно за свои интересы.

Патриотизм начинается не с солдат на фронте, а с готовности всех членов общества нести известные жертвы ради общего блага и будущего страны, он формируется и укрепляется в мирное время, и с особенной яркостью проявляется во время войны. В основе этого реального, а не «популистского патриотизма» лежит, прежде всего, готовность имущих и привилегированных классов платить прогрессивный налог. Однако «пламенный патриотизм» российского либерального капиталистического класса, ничем не отличался от «патриотизма» уходящего феодально-аристократического: он начинался и заканчивался только на своем кармане. И в руках этих высших классов и сословий находилась вся власть и весь капитал страны.

Россия здесь правда была не слишком большим исключением: в абсолютистской стране «военного социализма» — Германии, как и в демократической стране «равенства и братства» — Франции, основные формы мобилизации капитала во время войны были практически одинаковыми, что объяснялось стойким сопротивлением франко-германских элит увеличению и введению новых налогов. Элиты двух передовых стран «линии фронта», не желали жертвовать на эту войну ни одной своей личной маркой или франком, наоборот — они инвестировали в нее:

Мобилизация капитала осуществлялась в этих странах, не столько за путем повышения налогов, сколько за счет внутренних займов, которые, утверждал министр финансов Германии К. Хелфферих в 1915 г., в конечном итоге будут покрыты из компенсаций, собранных с побежденного врага[2284]. Контрибуции и аннексии, которые получила Германия с Франции по итогам войны 1871 г., подогревали надежды, на то, что военные вклады вернутся с прибылью. Подобные надежды питали элиты всех стран, но именно в Германии и Франции они выразились с наибольшей силой[2285].

Отличие России, в данном случае, заключалось в том, что ее имущие классы и сословия практически отказали правительству в кредите, вынудив его покрывать военные расходы, главным образом, за счет печатного станка. «Владельцы свободных денег не хотят помещать их в эти (государственные) займы, — указывал в декабре 1916 г. на основную причину подступающего финансового краха видный экономист С. Прокопович, — Явление это свидетельствует о плохой финансовой мобилизации страны…, это имеет своим следствием чрезвычайное увеличение денежного обращения в стране. При наблюдающемся отношении к государственным займам, выпуски кредитных билетов, для покрытия военных расходов, неизбежны. Эти непрерывные выпуски, обесценивают рубль, увеличивают расходы Государственного казначейства на военные надобности… Раз ступивши на этот путь государственные финансы неудержимо затем катятся вниз по наклонной плоскости. Очевидно, нам необходима финансовая мобилизация страны…, иначе мы утонем»[2286].

Однако Россия так и не смогла осуществить финансовую мобилизацию и в итоге стала абсолютным лидером по инфляционному финансированию войны: уже в 1915 г. денежная эмиссия в России выросла почти в 2 раза, по сравнению с 1914 г., в то время как во Франции и Германии она наоборот — снижалась[2287]. К концу 1917 г. прирост индекса оптовых цен в России, по сравнению с 1913 г., в 5 раз превысил, его увеличение в Англии, Франции и Германии (Гр. 10)! Подобное инфляционное финансирование неотвратимо вело к окончательному краху всей финансовой системы страны[2288].

Придя к власти либеральное Временное правительство, в лице министра финансов, члена ЦК кадетской партии А. Шингарева, попытается восстановить финансовую систему путем внесения 12 июня 1917 г. новых налоговых законов. Предлагались три основных налога: подоходный — до 30 %, временный подоходный — до 30 % и на военную прибыль — до 80 %, которые в сумме могли достигать 90 % от «податной» прибыли, и в результате превышать коммерческую прибыль. К этому необходимо было еще добавить налоги земские и городские[2289].

Гр. 10. Индекс оптовых цен, по отношению к 1913 г., на начало соответствующего полугодия[2290]

Этим «ни с чем несообразным повышением ставок подоходного налога» Шингарев, — указывал один из лидеров кадетской партии В. Набоков, — «играл в руку социалистам, наживая себе непримиримых врагов в среде земельных собственников и имущих классов вообще»[2291]. Видный представитель либеральных деловых кругов А. Бубликов назвал эти налоговые законы одного из лидеров российских либералов «социалистическими»[2292]. Н. Покровский подверг законы жесткой критике, указывая что их введение «приведет к фактическому уничтожению источников данного налога, а значит, сведет на нет и сам подоходный налог…»[2293]. «Само собою разумеется, нет той истины, которая, при ничем не ограниченном ее проведении, не могла бы довести до абсурда, — подчеркивал Н. Покровский, — Если увеличить ставки подоходного налога до бесконечности, то можно уничтожить всякую собственность»[2294].

Несомненно убежденный либерал А. Шингарев, понимал все последствия своего решения, но он пошел на такое повышение налогов не по доброй воле, а от отчаяния, от невозможности восстановить правительственный кредит никакими другими средствами. Это был наглядный жест, демонстрировавший тот тупик, в который зашли государственные финансы. Однако даже такие меры были уже паллиативом: к сентябрю 1917 г. Россия стала полным экономическим банкротом (См. гл. Денег!!!).

Факт банкротства России подчеркивала величина ее внешнего долга, для покрытия которого, видный представитель либеральных деловых кругов А. Бубликов в начале 1918 г. фактически рекомендовал, продать союзникам все «имущество России, которое только может быть ею продано, как то: банков, фабрик, заводов, залежей ископаемых, земель, поддающихся ирригации, лесов…»[2295]. Стоимость только внешнего долга России, по текущему курсу, в 2–3 раза превышала: величину капиталов вложенных во всю русскую промышленность и торговлю, в акционерной форме (5 млрд. руб.) + стоимость основных капиталов всех русских банков вместе взятых (1 млрд. руб.) + стоимость всей русской железнодорожной сети (9 млрд. рублей)[2296].

Вся собственность России, по сути, была уже заложена в иностранных банках, и выкупить ее обратно она не могла ни при каких условиях. «Россия, — констатировали этот факт американские эксперты Л. Пазвольский и Г. Мултон, — не будет иметь возможности платить (даже) процентов ни по военным, ни по довоенным государственным долгам, ни по процентам, ни по дивидендам, причитающихся иностранным держателям русских промышленных ценных бумаг»[2297]. Фактически большевики национализировали собственность уже не российских владельцев, а иностранных банкиров и кредиторов, которым она, по сути, принадлежала.

Оставалась правда еще надежда на германские репарации: все союзники по Антанте, отмечал министр иностранных дел Австрии О. Чернин, «живут надеждой, что побежденные центральные державы заплатят за все и таким образом спасут их»[2298]. Однако все эти надежды были тщетны, поскольку Германия просто физически не могла удовлетворить всех репарационных требований победителей.

Статья 116 Версальского договора давала России право на возмещение военных долгов за счет Германии на сумму в 16 млрд золотых рублей (1,7 млрд фт. ст.), кроме этого, по статье 177 Россия имела право на репарации[2299]. Поскольку победители первоначально собирались получить с Германии порядка 13 млрд фт. ст. эта сумма не казалась чрезмерной. Однако, по мнению Дж. Кейнса и британского казначейства, все эти надежды были тщетны — максимальная сумма, которую могла выплатить Германия, составляла всего 2 млрд фт. ст., но даже при этом, Кейнс добавлял: «При всех реальных обстоятельствах я не верю, что она может заплатить столько»[2300]. Кейнс оказался прав: попытка выплаты Германией в 1921 г. уже первого транша репараций, в размере всего ~ 50 млн. ф.ст., приведет к гиперинфляции. От окончательного финансового краха Германию, и то на время, спасут только американские кредиты.

* * * * *

Отношение большевиков к частной собственности во многом определялось их идеологическими установками. Последние звучали уже в «Манифесте коммунистической партии», где основоположники коммунизма требовали ликвидации частной собственности, отмечая при этом, что «отличительной чертой коммунизма является не отмена собственности вообще, а отмена буржуазной собственности…, если капитал будет превращен в коллективную, всем членам общества принадлежащую собственность, то это не будет превращением личной собственности в общественную. Изменится лишь общественный характер собственности. Она потеряет свой классовый характер»[2301]. По сути это означало переход к неким формам государственного капитализма.

Какими будут эти формы? Какая сила, после ликвидации конкуренции и личного, материального интереса обеспечит их движение? На эти ключевые вопросы Маркс и Энгельс ответов не дали. «Единственный серьезный теоретический обоснователь экономического социализма, Маркс, — отмечал в этой связи С. Витте, — более заслуживает внимания своею теоретической логичностью и последовательностью, нежели убедительностью и жизненной явностью. Математически можно строить всякие фигуры и движения, но не так легко устраивать на нашей планете при данном физическом и моральном состоянии людей. Вообще социализм для настоящего времени очень метко и сильно указал на все слабые стороны и даже язвы общественного устройства, основанного на индивидуализме, но сколько бы то ни было разумного жизненного иного устройства не предложил. Он силен отрицанием, но ужасно слаб созиданием»[2302].

К подобным выводам приходил в 1918 г. и видный представитель либеральных деловых кругов А. Бубликов: то «что мир идет к социализму — это ясно. Спорить с этим было бы неумно. Слишком много грехов накопилось за капиталистически строем, слишком много страданий масс, слишком оскорбляет он чувство справедливости, чтобы человечество не чаяло в крушении капитализма пути к своему счастью… Между тем социалистическая мысль если и поработала много в сфере вопросов распределения благ, то область вопросов созидания благ, вопросов развития производства ей была почти чужда или, во всяком случае, она не разработала их с тою же обстоятельностью»[2303].

Объясняя этот «пробел» в учении классиков, Ленин отмечал, что «у Маркса нет ни тени попыток сочинять утопии, по-пустому гадать насчет того, чего знать нельзя. Маркс ставит вопрос о коммунизме, как естествоиспытатель поставил бы вопрос о развитии новой, скажем, биологической разновидности, раз мы знаем, что она так-то возникла и в таком-то определенном направлении видоизменяется…»[2304].

«Все, что мы знали, что нам точно указывали лучшие знатоки капиталистического общества, наиболее крупные умы, предвидевшие развитие его, это то, — указывал Ленин, — что преобразование должно исторически неизбежно произойти по такой-то крупной линии, что частная собственность на средства производства осуждена историей, что она лопнет, что эксплуататоры неизбежно будут экспроприированы… Это мы знали, когда брали власть для того, чтобы приступить к социалистической реорганизации, но ни форм преобразования, ни темпа быстроты развития конкретной реорганизации мы знать не могли. Только коллективный опыт, только опыт миллионов может дать в этом отношении решающие указания…»[2305].

«Ясно, — только то, продолжал Ленин, — что для полного уничтожения классов надо не только свергнуть эксплуататоров, помещиков и капиталистов, не только отменить их собственность, надо отменить еще и всякую частную собственность на средства производства, надо уничтожить как различие между городом и деревней, так и различие между людьми физического и людьми умственного труда. Это — дело очень долгое. Чтобы его совершить, нужен громадный шаг вперед в развитии производительных сил…»[2306].

«Неужели не ясно, — пояснял свою мысль Ленин, — что в материальном, экономическом, производственном смысле мы еще и в преддверии социализма не находимся»[2307]. И в этот период «неизбежное неравенство людей» сохраняется, поскольку, подчеркивал Ленин слова К. Маркса, «право никогда не может быть выше, чем экономический строй и обусловленное им культурное развитие общества…»[2308].

Пояснением позиции Ленина может служить его ответ на выступление министра труда Временного правительства, меньшевика М. Скобелева, который в мае 1917 г. заявлял: «мы возьмем всю прибыль, 100 % возьмем… Министр Скобелев идет дальше самого крайнего большевика…, — отмечал Ленин, — Никогда мы не предлагали брать 100 % прибыли… Если вы возьмете резолюцию нашей партии, вы увидите, что мы предлагаем в ней в более обоснованной форме тоже, что я предлагал. Должен быть установлен контроль над банками, а потом справедливый подоходный налог»[2309].

И придя к власти, большевики, декретом от 24 ноября 1917 г. о взимании прямых налогов подтвердили налоговый закон от 12 июня 1917 г., изданный либеральным (буржуазным) министром Временного правительства в развитие закона 6 апреля 1916 г.[2310] Таким образом, сразу после своей революции большевики пошли не в след за идеями радикального коммунизма, а по пути Реформации капитализма: «ведь подоходный налог предполагает непременно и неизбежно собственность, дающую доход, — пояснял Н. Покровский, — а коммунизм и социализм ее отрицают. Поэтому подоходный налог является компромиссом…»[2311].

Пояснением происходивших изменений могли служить и выводы, к которым в августе 1918 года приходил далекий от симпатии к большевикам видный ученый В. Гриневецкий: «Никогда еще, вероятно в истории столь ярко-социалистический флаг не прикрывал столь буржуазное содержание, как в нашей революции. Весь ход революции вкратце можно охарактеризовать одной формулой: социализму — форма, буржуазности — суть, и такое содержание явлений можно раскрыть в самых по внешности «социалистических» актах и действиях…»[2312].

С началом интервенции Декрет от 23 сентября 1918 г. внес в Закон о подоходном обложении существенные изменения, которые расширили облагаемую базу доходов плательщиков. Постановление от 27 марта 1919 г. возродило принцип установления дифференцированных необлагаемых минимумов доходов. Однако поступления подоходного налога не окупали даже содержание органов по его взиманию, и в декабре 1919 г. действие подоходного налога было приостановлено. Подоходное обложение будет введено вновь уже во времена НЭПа декретом от 23 ноября 1922 г.[2313]

Интервенция и гражданская война, окончательно разорили страну. Фактически тотальная война для России длилась почти в два раза дольше, чем для остальных участников Первой мировой. И именно, продолжительность войны, указывал в своей «Стратегии» в 1911 г. один из ведущих военных теоретиков ген. Н. Михневич, является, в данном случае, решающим фактором: «Главный вопрос войны, не в интенсивности напряжения сил государства, а в продолжительности этого напряжения, а это будет находиться в полной зависимости от экономического строя государства…»[2314].

В результате полного разорения страны, для ее выживания большевикам пришлось применять более радикальные мобилизационные меры, чем европейским странам, а именно не просто ограничиться «эвтаназией рантье» — национализировать доходы от собственности, но и национализировать саму собственность.

Тотальная национализация, была вынужденной мерой, которую большевики изначально даже не планировали. «Та массовая поголовная национализация, которую мы проводили в 17–18 гг.», подчеркивал этот факт Троцкий, совершенно не отвечала организационным возможностям рабочего государства, которые «чрезвычайно отставали от суммарной национализации. Но суть-то в том, что эту национализацию мы производили под давлением гражданской войны…»[2315].

* * * * *

Национализация — реквизиции не были изобретением большевиков, например, еще в 1900 г. в сенатских разъяснениях к проекту нового закона говорилось, что «обязанность частного лица уступить свое право собственности на необходимое для государственной или общественной пользы имущество вытекает из закона и не дает собственнику права на иск об убытках за отчуждаемую у него землю»[2316]. Подобные настроения встречались даже и в таком оплоте «естественного права», как Англия, где видный историк Дж. Сили в начале ХХ века шел еще дальше: «Правительства не следует отождествлять с частными собственниками, и потому нет основания считать, что государства имеют право, и тем паче, что они обязаны возвращать то, что ими приобретено незаконно»[2317].

В связи с большим распространением реквизиций во время Первой мировой войны, их правомочность потребовала специального рассмотрения Совета министров. Последний признал судебный спор частных лиц с ведомствами по оценке имущества допустимым[2318], но по обстоятельствам военного времени, до самого конца существования царизма — оставался в силе бессудный, административный способ оценки[2319]. Против вторжения суда в дела о правительственной экспроприации говорила, отмечал в 1916 г. В. Исаченко, вся традиция законодательства, относившая такие дела к числу «бесспорных» для казны, таких, кои «ведению судебных установлений не подлежат»[2320].

Конечно, речь здесь шла о возмездных реквизициях и экспроприациях. И большевики, придя к власти, так же были сторонниками выплаты компенсаций за национализированную собственность: «Революция была бы, вероятно, более гуманной, если бы пролетариат имел возможность «откупиться от всей этой банды», как выразился некогда Маркс, — писал Троцкий, — Но капитализм во время войны возложил на трудящихся слишком великое бремя долгов и слишком глубоко подорвал почву производства, чтобы можно было серьезно говорить о таком выкупе, при котором буржуазия молчаливо примирилась бы с переворотом. Массы слишком много потеряли крови, слишком исстрадались, слишком ожесточились, чтобы принять такое решение, которое им было бы не под силу экономически»[2321].

Слова Троцкого подтверждали оценки, сделанные еще в период Временного правительства, когда вопрос о земельной реформе стал вопросом революции. Тогда, оценивая предложения по выкупу за счет государства помещичьей земли, проф. Ц. Каценеленбаум подсчитал, что «общая сумма компенсации равнялась бы 5 млрд руб.»[2322]. Т. е. примерно 1,5 годовых бюджета Российской империи 1913 г. Но «государство находилось на краю банкротства и Россия, — по словам лидера эсеров В. Чернова, — была обязана либо отказаться от земельной реформы, либо провести ее без выкупа»[2323].

Кроме этого «после завершения выкупа казне пришлось бы выплачивать 300 млн. руб. годовых процентов по старым и новым долгам»[2324]. В настоящее время, комментировал В. Чернов, крестьяне платили дворянам около 300 млн. руб. в год за аренду, после реформы помещики получали бы те же 300 млн. руб. в год, но под другим названием[2325]. «Разве для этого мы боролись десятки лет? — заявляли крестьяне, — Разве для этого мы делали революцию?»[2326]

Безвозмездную национализацию начало именно первое — либерально-буржуазное Временное правительство: всего через две недели после своей Революции (17 марта), оно национализировало собственность царской семьи: «Удельные имущества, предприятия и капиталы признаны Временным правительством за национальное достояние»[2327].

Газеты тех дней подсчитывали «личное богатство Романовых. Так, например, самому царю принадлежало одной земли в России 42,5 млн. десятин, да уделам 8 млн., будто бы царь Александр II по освобождении крестьян, которых было у него лично 4 млн., получил с казны выкупных 48 млн. руб. Одним словом, как говорит «Русское слово» (самая массовая газета того времени), — «у самого бедного народа Европы были самые богатые цари»[2328].

И здесь Временное правительство не было оригинальным, во время всех буржуазных революций и французской, и английской победители национализировали сначала земли и имущество церкви, а затем короны… Окончательную черту под разрешением вопроса собственности подводила гражданская война, следствием которой была конфискация собственности побежденных врагов. Характерной чертой всех буржуазных революций был раздел и немедленная реприватизация конфискованной, собственности между правящей и военной элитой победителей. При этом использовались различные механизмы от прямой раздачи, до продажи за символическую цену. Одним из основных итогов любой буржуазной революции был передел не только власти, но и собственности.

Юридическое право этой национализации базируется на том, что в период революции она обладает правом «первичной легитимности», поскольку любые юридические права и нормы привязаны к определенному механизму хозяйствования, который в указанные моменты перестает действовать, а следовательно, прекращает действие и соответствующее право. Указывая на эту данность, Деникин отмечал, что: «Революция с точки зрения государственного строительства есть разрыв непрерывности (переход «порядок — хаос»). В это время утрачивает силу старый способ легитимации власти»[2329] и в той же мере — собственности.

В результате, после революции происходило не возвращение старого права собственности, а установление нового. Примером здесь может являться период буржуазных революций в Англии и Франции, когда произошел переход от традиционного, феодального отношения к собственности, которое Т. Гоббс охарактеризовал, как: «отсутствие собственности, отсутствие владения, отсутствие точного разграничения между моим и твоим»[2330], к гражданскому — «естественному» частному праву собственности.

* * * * *

Национализации частной собственности в России способствовала еще одна из ее особенностей, резко отличавшей ее от стран Запада: «Русскую революцию сравнивают с французской. Не говоря о бесчисленных прочих различиях между ними, достаточно назвать одно, — отмечал М. Вебер, — Даже для «буржуазных» участников освободительного движения собственность перестала быть священной и вообще отсутствует в списке взыскуемых ценностей»[2331]. «Русский народ, — подтверждал Н. Бердяев, — не знал римских понятий о собственности»[2332].

Отношение русской цивилизации к собственности выковалось в особенностях ее непрерывной борьбы за выживание. Собственность, даже у высших сословий России не обладала абсолютным приматом, и всегда была подчинена мобилизационным нуждам государства, выраженным в воле монарха. «Состояние не дает русским дворянам тех преимуществ, с коими оно обычно сопряжено в иных краях…, — подчеркивал этот факт еще Н. Тургенев, — В России человека определяет его чин… Именно поэтому русские более чем, кто-либо равнодушны к состоянию и даже заслугам. Ежедневный опыт убеждает, что милости государя важнее того и другого»[2333].

«У русских понятие о частной собственности выражено менее отчетливо, чем у римлян и европейцев…, — подтверждал немецкий философ В. Шубарт, — между моим и твоим у русских нет столь строгой границы, как у последних»[2334]. Наиболее отчетливо это различие проявлялось в отношении к земле: «В то время как за границей национализация земли имеет характер радикальной реформы, — отмечал в 1897 г. «Энциклопедический словарь» Брокгауза и Эфрона, — в России она поддерживается не только либеральными органами печати, но и самыми консервативными…»[2335].

«Крайнее правое крыло этого (черносотенного) движения, — подтверждал товарищ министра внутренних дел С. Крыжановский, — усвоило себе почти ту же социальную программу и почти те же приемы пропаганды, какими пользовались партии революционные. Разница была в том лишь, что первые обещали массам насильственное перераспределение собственности именем самодержавного царя, как представителя интересов народа и его защитника от утеснения богатых, а вторые — именем рабочих и крестьян…»[2336].

Земля крестьянам

Главное, весь 100-миллионный народ в один голос скажет, что он желает свободы пользования землей, то есть уничтожения права земельной собственности.

Л. Толстой — Николаю II, 1902 г.[2337]

Вопрос национализации земли, требует, прежде всего, ответа на вопрос: откуда она вообще взялась у дворян?

Помимо жалования за службу, одним из основных истоков крупного дворянского землевладения стала своеобразная «дворянская революция», которая началась с опричнины И. Грозного. Основная цель последней заключалась в мобилизации (централизации) государственной власти, без чего выживание и развитие государства было невозможно. «В каждом сильном народе в периоды, когда он вступает в борьбу со своими соседями, развиваются внутренние процессы, ведущие его к сильной центральной власти, — подчеркивал эту закономерность ген. Н. Головин, — Так, Римская республика во время войны объявила диктатуру; так, Московская Русь, боровшаяся за свержение татарского ига, рождает самодержавие русского царя…»[2338].

«Дворянская революция» была направленна, прежде всего, против правящего боярского сословия, владевшего «княжеской» землей. На направляющую силу «революции» И. Грозного указывал в своем письме кн. А. Курбский: «писарям русским князь великий зело верит, и избирает их ни от шляхетского роду, ни от благородна, но паче от поповичей или от простого всенародства…»[2339]. Толчок к «революции» дало «Уложение о службе» 1555 г., которое практически уравняло права дворянства и боярства.

Начавшаяся через 10 лет опричнина привела в итоге к дикой анархии, вошедшей в историю под названием Смуты. Порожденная ею непримиримая борьба, втянула в себя все классы и сословия, доведя страну до «холопьего бунта», и призыва польских интервентов. О степени ожесточенности этой борьбы говорит, тот факт, что в момент наибольшего упадка 1614–1616 гг., в вотчинах Троицкого монастыря «размеры пашни… уменьшаются, сравнительно с данными 1592–1594 годов, более чем в 20 раз; число крестьян, населяющих Троицкие вотчины, убывает более чем в 7 раз»[2340].

«Что касается до земель, движимого имущества и другой собственности простого народа то все это, — отмечал Д. Флетчер в 1591 г., — принадлежит ему только по названию и на самом деле нисколько не ограждено от хищничества и грабежа как высших властей, так даже и простых дворян, чиновников и солдат…, простой народ подвержен такому грабежу и таким поборам…, что вам случается видеть многие деревни и города…, совершенно пустые, народ весь разбежался по другим местам от дурного с ним обращения и насилий»[2341]. Брошенная и запустелая земля в 1620-е годы «составляла не менее 80 %, поднимаясь иногда до 95 %»[2342]. И только спустя почти 100 лет после начала опричнины, началось восстановление.

И «уже на другой день Смуты, — по словам М. Покровского, — началась настоящая оргия крупных земельных раздач…»[2343]. Дворянам раздавались конфискованные «княжеские», уже неоднократно, за время Смуты, переходившие из рук в руки, «дворцовые» и «черные» (крестьянские) земли. «Так, дворянство, — отмечал М. Покровский, — окончательно усаживалось на места боярства, выделив из своей среды новую феодальную знать, подготовляя расцвет нового феодализма XVIII века»[2344].

Возникновение крупного дворянского землевладения на конфискованных землях, по словам М. Покровского, приводило к тому, что «втолковать московскому человеку разницу между «собственностью» и «владением» было далеко не легким делом, в особенности, когда право собственности на каждом шагу нарушалось не только верховной властью…, но и любым сильным феодалом»[2345].

Прямым следствием разорения и Смуты, вызванных «дворянской революцией», стало постепенное с 1592 по 1649 гг. установление крепостного права на Руси, превратившего к концу XVIII в. более половины всех русских крестьян[2346], по словам В. Ключевского, в негритянских рабов «времен дяди Тома»[2347]. И это крепостное право просуществует более двухсот лет.

И только в середине 1870-х гг. вновь начнет подниматься вопрос о земле: «В настоящее время, — писал в те годы известный смоленский помещик А. Энгельгардт, — вопрос о крестьянской земле, о крестьянских наделах сделался вопросом дня»[2348]. «Мужики ждут только милости насчет земли. И платить готов, и начальство, и самоуправство терпеть и ублажать готовы, только бы землицы прибавили…, насчет земли толков, слухов, разговоров не оберешься. Все ждут милости, все уверены — весь мужик уверен, что милость насчет земли будет. Любой мальчишка стройно, систематично, «опрятно» и порядочно изложит вам всю суть понятий мужика насчет земли, так как эти понятия он всосал с молоком матери»[2349].

«Толковали не о том, что у одних отберут и отдадут другим, — пояснял Энгельгардт, — а о том, что равнять землю. И заметьте, что во всех этих толках дело шло только о земле и никогда не говорилось о равнении капиталов или другого какого имущества»[2350]. Равнять землю — «каждому отрежут столько, сколько, кто сможет обработать. Царь никого не выкинет, каждому даст соответствующую долю в общей земле…»[2351]. При этом если земля должна принадлежать обществу, «то другие предметы, скот, лошади, деньги, принадлежат дворам, семьям…»[2352].

Слухи усилились с 1878 г. «После взятия Плевны о «милости» говорили открыто на сельских сходах… Все ожидали, что тогда в 1879 г. выйдет «новое положение» насчет земли… мысль о «милости» присуща каждому — и деревенскому ребенку, и мужику, и деревенскому начальнику, и солдату, и жандарму, и уряднику из простых, мещанину, купцу, попу…Толки об этом никогда не прекращаются…»[2353]. Все это время «крестьяне безропотно переносили ужасы голода, не поддерживали революционные партии», — отмечает историк В. Кондрашин[2354]. «Даже во время ужасного голода 1891 г. крестьяне продолжали «страдать молча»»[2355].

Тем не менее, голод 1891 г. стал переломным. Неслучайно, по словам М. Покровского, «начало поворота современники, почти единогласно, связывают с неурожаем 1891 года»[2356]. Впервые о «ряде крестьянских беспорядков» циркуляр министерства внутренних дел сообщил в 1898 г.[2357] Причина этих беспорядков, указывал видный экономист-аграрник того времени П. Маслов, заключалась в том, что «центральный земледельческий район все больше и больше разорялся, причем процесс разорения постепенно захватывал и те области, которые, как редко населенные, после отмены крепостного права экономически развивались», «когда значительное количество крестьян оказалось в безвыходном положении… оно толкнуло их на отчаянную борьбу за существование»[2358]. ««Земли и хлеба «— такова, — отмечал П. Маслов, — краткая формула, в которой на первой стадии развития выражается тенденция современного крестьянского движения»[2359].

С 1901 г. крестьянские волнения начнут вспыхивать по всей стране, основная причина этого заключалась в том, что бездействие властей похоронило надежды крестьян на «милость» дарованную сверху. Характеризуя настроения крестьян, П. Маслов приводил слова помещиков в 1902 г.: «Надо бежать, пока не сожгли, или не повесили на воротах. Происходит какая-то пугачевщина. По деревне нельзя пройти, не услышав вслед угрозы… Говорят, что надеяться нечего, надо идти самим и отбирать землю у богачей. Над теми, которые все еще надеются и чего-то ждут, открыто насмехаются и говорят: «Да, жди!..»»[2360].

Рост аграрных «преступлений», привел к тому, что «треть России находится в положении усиленной охраны, то есть вне закона, — указывал в своем письме Николаю II в 1902 г. Л. Толстой, — Армия полицейских — явных и тайных — все увеличивается… Везде в городах и фабричных центрах сосредоточены войска и высылаются с боевыми патронами против народа»[2361]. В 1903 г. были учреждены по деревням полицейские стражники для усиления сельской полиции в 46 губерниях, «в целях охранения благочиния, спокойствия и порядка»[2362]. «Теперь нас затянули, как тугую супонь, — отвечали на это крестьяне, — Позавидовали нашему нищенскому куску, суму забрали и веревочку оторвали. Как теперь жить, все нам запрещено. Только одно дозволено: детей плодить, нищих»[2363].

«Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия», введенное указом от 14 августа 1881 г., предусматривало следующие меры особого положения: а) особые правила, б) усиленная охрана (1 год), в) чрезвычайное положение (6 мес.) и г) военное положение[2364].

В 1881 г. охрана была распространена на территории, где проживало 32 млн. человек. и сохранялась примерно на этом уровне вплоть до революции 1905 г., когда охрана была распространена на 117 млн. человек (80 % населения без Финляндии)[2365]. Своего минимума революционное движение достигло в 1907–1908 гг., но даже «в настоящее время, — отмечал в 1908 г. видный кадет, депутат Госдумы В. Гессен, — исключительное положение в той или иной форме действует в России повсеместно»[2366].

«По подсчетам печати, — писал исследователь тех событий В. Дякин, — к январю 1912 г. на 157 млн. человек населения России только 5 млн. проживало в местностях, на которые не распространялось действие ни военного положения, ни чрезвычайных или усиленных мер охраны. В местностях, находившихся в условиях усиленной охраны, проживало 63 млн. человек, в районах, где губернаторы имели право издания обязательных постановлений (подменявших законодательство)–86 млн.»[2367]

О потенциале обязательных постановлений можно судить, по одному из них, изданному генерал-губернатором в Екатеринославской губ. во время революции 1905 г.: «В виду произведенных в некоторых местностях губернии крестьянами беспорядков, предупреждаю, что впредь всякие покушения крестьян на чужие земли, леса, выгоны, грабежи…, сопротивление властям и тому подобные мятежнические действия — будут подавляемы оружием без всякой пощады. Те села и деревни, жители которых позволять себе какие-либо насилия над частными экономиями и угодьями, будут обстреливаемы артиллерийским огнем…»[2368].

Основной причиной растущего напряжения Л. Толстой считал именно земельный вопрос: «Я лично думаю, — писал он Николаю II, — что в наше время земельная собственность есть столь же вопиющая и очевидная несправедливость, какою было крепостное право 50 лет тому назад»[2369]. Кульминацией станет Первая русская революция 1905 г. движущей силой, которой, по словам С. Витте, являлось именно крестьянство: «Самая серьезная часть русской революции 1905 года, конечно, заключалась не в фабричных, железнодорожных забастовках, а в крестьянском лозунге: «Дайте нам землю, она должна быть нашей, ибо мы ее работники» — лозунги, осуществления, которого стали добиваться силою»[2370].

Характеризуя настроения крестьян во время революции 1905–1907 гг., журнал Вольного экономического общества сообщал: «Крестьяне старались, прежде всего, добыть землю своего помещика», «О претензиях крестьян на землю своих прежних помещиков пишут корреспонденты всех губерний». «Этого барина земля наша, и мы не дадим ее никому ни арендовать, ни покупать» гласят анкеты Вольного экономического общества»[2371].

Настроения крестьянства совершенно отчетливо передавали и выступления делегатов двух съездов Всероссийского Крестьянского Союза 1905 г. «Идеальная Россия их выбора, — отмечал исследователь крестьянских требований Т. Шанин, — была страной, в которой вся земля принадлежала крестьянам, была разделена между ними и обрабатывалась членами их семей без использования наемной рабочей силы. Все земли России, пригодные для сельскохозяйственного использования, должны были быть переданы крестьянским общинам, которые установили бы уравнительное землепользование в соответствии с размером семьи или «трудовой нормой», т. е. числом работников в каждой семье. Продажу земли следовало запретить, а частную собственность на землю — отменить»[2372].

В этих требованиях отражалась та особенность русского крестьянского землевладения, которая еще в 1881 г. приводила К. Маркса к выводу об отличии будущего развития России, в сравнении с Западом: «историческая неизбежность» прохождения всех фаз капитализма «точно ограничена странами Западной Европы», где «частная собственность, основанная на личном труде…, вытесняется капиталистической частной собственностью, основанной на эксплуатации чужого труда, на труде наемном». «Дело идет, таким образом, о превращении одной формы частной собственности в другую форму частной собственности. У русских же крестьян пришлось бы наоборот, превратить их общую собственность в частную собственность…». Поэтому в России, предупреждал Маркс, эволюция может пойти совсем другим путем[2373].

Революция 1905 г. подтвердила прогноз Маркса: «коммунистический характер крестьянского движения проявляется все яснее, — отмечал этот факт М. Вебер в 1905 г., — поскольку он, коренится в характере аграрного строя… Со своей стороны власть делала все возможное, в течение столетий и в последнее время, чтобы еще больше укрепить коммунистические настроения. Представление, что земельная собственность подлежит суверенному распоряжению государственной власти … было глубоко укоренено еще в московском государстве…»[2374]. «В сознании крестьян, — конкретизировал М. Вебер, — до сих пор сохранился своего рода «сельский коммунизм», т. е. такой правовой порядок, согласно которому земля принадлежит совместно всей деревне»[2375].

Даже крупнейшая либеральная партия — кадетов была вынуждена подчиниться этой силе и выступить в Государственной Думе с программой, в которую входило платное, принудительное отчуждение помещичьих земель[2376]. Отвечая на требования крестьянства, кадеты были вынуждены пойти еще дальше, и заявить, в лице одного из своих лидеров, видного экономиста, ректора Московского университета А. Мануйлова, что «земля не должна быть объектом частной собственности»[2377]. Эту программу поддержали даже «представители многих сельских патриотических организаций», представлявших консервативно-монархические круги, объединенные в «Союз русского народа», которые требовали отчуждения «за вознаграждение частновладельческих земель»[2378].

Конфликт с принципами нерушимости частной собственности, кадеты преодолевали принципом насущной необходимости общественных нужд (приводя пример отчуждение земли при строительстве железных дорог), а так же указанием на необходимость компенсации за злоупотребления помещиков во время реформы 1861 г. (в результате реформы, по европейской России, помещичьи крестьяне получили наделы площадью в среднем в 2 раза меньше, чем государственные и удельные, а оценена помещичья земля была в среднем в 2 раза дороже[2379]). Как следствие, утверждал А. Мануйлов, «Землевладельческий класс несет историческую ответственность за недостатки реформы 1861 г., и поэтому справедливо, чтобы он принял материальное участие и в их исправлении»[2380].

Однако, как свидетельствовал С. Витте: «все министры высказались против мысли о принудительном отчуждении частновладельческих земель, как мере для увеличения крестьянского землевладения, причем как главный довод всеми выставлялся принцип неприкосновенности и «святости» частной собственности; я присоединился к заключениям моих коллег, но выразил сомнение в возможности объяснить народу неосуществимость принудительного отчуждения частновладельческих земель после того, как все великое освобождение крестьян было основано на этом принципе платного, принудительного отчуждения; такая мера в настоящее время по моему мнению невозможна, потому что она способна окончательно поколебать и без того расшатанное финансовое и экономическое положение России войной и смутою»[2381]. Именно земельный вопрос стал камнем преткновения, сделавшим роспуск Первой Думы неизбежным.

При выборах во Вторую Государственную Думу крестьяне слали своим депутатам наказы, относительно которых Т. Шанин замечал: «фундаментальная однородность результатов, касающихся документов, которые были составлены различными крестьянскими общинами и группами по всей огромной стране, представляется поразительной. Примером могут служить наказы местных отделений Всероссийского Крестьянского Союза, подытоженные Дубровским. Требования передачи всей земли крестьянам и отмены частной собственности на землю были всеобщими (содержались в 100 % рассмотренных документов) и подавляющее большинство хотели, чтобы эта передача была осуществлена Думой (78 %). Требование закона, запрещающего использование наемного труда в сельском хозяйстве, также выдвигалось явным большинством (59 %)…»[2382].

Нарастающее давление крестьян привело П. Столыпина к мысли, «что близко уже то время, когда нам придется стать перед вопросом экспроприации частновладельческих земель»[2383].

Премьер попытался разрядить обстановку, призвав Николая II начать с себя. В своем письме сыну, Императрица-мать, на подобные предложения, ответила следующим образом: «насчет кабинетских и удельных земель, которые эти свиньи хотят отобрать по программам разных партий… (Нужно,) чтобы все знали уже теперь, что до этого никто не смеет даже думать коснуться, так как это личные и частные права императора и его семьи. Было бы величайшей и непоправимой ошибкой уступить здесь хоть одну копейку, это вопрос принципа, все будущее от этого зависит. Невежество публики в этом вопросе так велико, что никто не знает начала и происхождения этих земель и капиталов, которые составляют частное достояние императора и не могут быть тронуты, ни даже стать предметом обсуждения: это никого не касается нужно, чтобы все были в этом убеждены»[2384].

Тем не менее, поскольку «аграрное движение, охватившее всю Россию, побуждает его подумать о том, что царствующему дому следует стать во главе уступок земли неимущим крестьянам…» Николай II пошел «на продажу крестьянам 1 800 000 десятин удельной земли, состоящей у крестьян в аренде»[2385].

Другой мерой, реализованной П. Столыпиным, стала добровольная экспроприация помещичьих имений. Продажа поместий стимулировалась тем, что «создавшееся отношение крестьян к помещикам делало невозможным не только жизнь в имении и ведение сельского хозяйства, но даже и арендное пользование имением»[2386]. «За короткий срок помещиками было продано около 10,5 млн. десятин земли»[2387]. Сделано это было простым, но весьма дорогостоящим способом: «Крестьянский банк так поднял цены на землю, что помещики стали предпочитать продажу имений риску самостоятельного хозяйствования»[2388]. «Покупка помещичьих земель по искусственно вздутым ценам, — отмечал в этой связи П. Маслов, — всей тяжестью ложится на государственный бюджет, потому что купленные земли не оправдывают расходов, которые несет крестьянский банк»[2389]. Лидер кадетов П. Милюков по этому поводу замечал, что П. Столыпин ««экспроприирует» казну в интересах 130 000 владельцев»[2390].

Однако даже такая щедрая национализация вызвала взрыв негодования справа. Лидер правых в Госсовете П. Дурново усмотрел в указе Столыпина о Крестьянском банке «посягательства на священные права собственности»[2391]. Союз земельных собственников нашел, что «политика нынешнего времени» губит «частновладельческое хозяйство и всю культуру страны из страха пред призраком народных волнений»[2392]. Видный помещик В. Гурко негодовал: «какая разница в том, каким путем нам снимут голову»[2393]. В докладе на V съезде Объединенного дворянства он характеризовал деятельность Крестьянского банка, как «самое энергичное осуществление на практике социал-революционной земельной программы»[2394].

Прямо противоположный пример «национализации» земли, по сословно-национальному признаку, царское правительство продемонстрировало во время Первой мировой: 2 февраля 1915 г. «Совет министров принял закон, устанавливавший 150-верстный приграничный и приморский пояс, в который входили все наши юго-западные губернии, Прибалтийский край, Финляндия, Крым и Закавказье. В пределах этого пояса русские подданные немецкого происхождения должны были в десятимесячный срок ликвидировать свою земельную собственность с тем, чтобы в случае неисполнения этого требования земли их продавались с аукциона. Закон этот распространялся только на крестьян и таких лиц, которые «по быту своему от крестьян не отличаются». От действия его освобождались: дворяне и купцы, лица немецкого происхождения, принявшие православие, и те семьи, один из членов которых участвовал в войне в звании офицера или добровольца»[2395].

Эта «национализация», отмечал С. Прокопович, проводилась не только против угрозы врагов внешних, но и внутренних, и указывал в этой связи на слова министра внутренних дел Маклакова, который признавал, что «Екатеринославскую губ. он потому включил в сферу действия законов о ликвидации земель неприятельских подданных, что член Госуд. Совета Струков убедил его, что эта мера обеспечит русских помещиков на сто лет от аграрных беспорядков и от принудительного отчуждения частновладельческих земель по программе конституционно-демократической партии»[2396].

«Первенствующее место среди покупателей занял Крестьянский Банк. Скупая земли в три-четыре раза ниже их рыночной стоимости…»[2397]. По данным «проф. Линдемана…, общая площадь подлежащих отчуждению земель доходила до трех миллионов шестисот тысяч десятин, число же крестьян, эту землю обрабатывавших, превышало пятьсот тысяч человек»[2398]. В результате закона сотни тысяч крестьян с женами и детьми потоком потянулись к восточным окраинам России и в Среднюю Азию. Из зажиточных тружеников они в одно мгновение были обращены в толпу голодных нищих»[2399].

«Меры эти, — подтверждал последний госсекретарь империи С. Крыжановский, — имели следствием разорение десятков тысяч образцовых хозяйств, лишили нас в самое трудное время обильного источника продовольствия и снабжения, ударяли по двустам тысячам лиц немецкого происхождения…, и дали первый толчок к массовым беспорядкам и разграблению имуществ в Москве и С.-Петербурге…»[2400].

Мировая война подняла земельный вопрос с новой и неожиданной для правительства стороны, а именно с предъявления Ставкой, летом 1915 г. «решительного требования об издании теперь же торжественные Монаршего акта, возвещающего о наделении землею наиболее пострадавших и наиболее отличившихся воинов. Надел должен быть не менее 6–9 десятин…». Свое требование Начальник штаба Верховного Главнокомандующего объяснял тем, что «сказочные герои, идейные борцы и альтруисты встречаются единицами», что ‹таких не больше одного процента, a все остальные — люди 20-го числа», конечно, «драться за Россию красиво, но масса этого не понимает»[2401].

С началом Февральской революции, в своих программных декларациях от 3 и 6 марта либерально-буржуазное Временное правительство обошло аграрный вопрос стороной. Однако уже через месяц правительство, по словам А. Керенского «отступило перед насущной необходимостью… ради блага страны» и 2 апреля опубликовало проект аграрной реформы, предусматривающий передачу всей обрабатываемой земли тем, кто ее обрабатывает, и в тот же день образовало Главный земельный комитет. Окончательно основы земельного законодательства должно было рассмотреть Учредительное собрание[2402].

Позиция первого — либерального состава Временного правительства по двум ключевым вопросам: земле и миру привела к его падению. В новый состав Временного правительства, образованного 5 мая в качестве министра земледелия был включен лидер партии эсеров В. Чернов, который сразу же приступил к реализации программы своей партии. О ее характере говорило решение Всероссийского съезда крестьян в Петрограде 25 мая 1917 г., который отклонил проект резолюции кадетов о частной собственности на землю и 80 % голосов поддержал резолюцию эсеров, при участии Чернова, о «переходе всех земель в общее народное достояние для уравнительного пользования без всякого выкупа»[2403]. Однако все попытки Чернова хотя бы частично реализовать эту программу блокировались правительством.

Примером могла являться «инструкция для земельных комитетов», изданная Черновым 16 июня, в которой подтверждалось право комитетов забирать земли, которые их владельцы не могли обрабатывать, и распределять их среди крестьян»[2404]. Министерство юстиции, состоящее из кадетов, выступило с протестом, поскольку положение о «земельных комитетах» ««не дает им права распоряжаться чужой частной собственностью». Трудно поверить, — негодовал Чернов, — что такой точки зрения можно было продолжать придерживаться не только в революционное, но даже просто в военное время»[2405].

Двусмысленный радикализм аграрной политики Временного правительства, с одной стороны провозглашающего своей целью общественную собственность на землю, а с другой — пытающегося любыми средствами сохранить частную собственность прежних владельцев, привел к тому в «течение лета аграрные беспорядки делались все более и более ожесточенными, что объяснялось и сотнями тысяч дезертиров, хлынувших с фронта в деревню»[2406].

Попыткой остановить волну народной стихий стал мятеж ген. Л. Корнилова в августе 1917 г. Аграрная программа генерала, заключалась в том, что, во-первых, земля передает безвозмездно только солдатам с передовой или их семьям; во-вторых, при «национализации» земли делать многочисленные и сильно растяжимые исключения в пользу землевладельцев[2407].

Подобные идеи получили тогда широкое распространение. Так, например, Деникин вспоминал, что в армию «приезжало много прожектеров с планами спасения России. Был у меня, между прочим, и нынешний большевистский «главком», тогда ген. П. Сытин. Предложил для укрепления фронта такую меру: объявить, что земля — помещичья, государственная, церковная — отдается бесплатно в собственность крестьянам, но исключительно тем, которые сражаются на фронте. Я обратился, — говорил Сытин, — со своим проектом к Каледину, но он за голову схватился: «Что вы проповедуете, ведь это чистая демагогия!»»[2408]

Действительно для реализации данной программы пришлось бы объявить войну всему остальному крестьянству. Позицию последних передавали «Известия крестьянских советов», где 19 августа 1917 г. была опубликована сводка 242 наказов, избирателей своим представителям на первом Всероссийском съезде крестьян. Сводный наказ гласил: «Право частной собственности на землю отменяется навсегда». «Право пользования землею получают все граждане… желающие обрабатывать ее своим трудом». «Наемный труд не допускается». «Землепользование должно быть уравнительным, т. е. земля распределяется между трудящимися, смотря по местным условиям, по трудовой или потребительской норме»[2409].

Причину краха Временного правительства лидер эсеров В. Чернов находил именно в том, что главный — Земельный вопрос так и остался неразрешенным: «Керенскому казалось, что в России «повторяется история Французской революции». К несчастью у него сложилось ложное представление об этой революции. П. Кропоткин давно заметил, что истинная история четырнадцати месяцев — с начала июня 1793 по конец июля 1794 г. — еще не написана; люди изучали внешнюю сторону событий, царство террора, в то время как их глубинная сущность заключалась не в терроре, а в массовом переделе земельной собственности, аграрной революции. Отмена феодальных привилегий и льгот безо всякой компенсации «и была завершением революции»»[2410].

«К октябрю 1917 г. в деревнях земля давно была взята и поделена. Догорали помещичьи усадьбы и экономии, дорезали племенной скот и доламывали инвентарь. Иронией поэтому звучали слова правительственной декларации, — отмечал ген. Деникин, — возлагавшей на земельные комитеты упорядочение земельных отношений и передавшей им земли «в порядке, имеющем быть установленным законом и без нарушения существующих норм землевладения»[2411].

«Зимний дворец был взят большевиками около 11 часов вечера 7 ноября. В 2 часа ночи на 8 ноября, то есть через три часа, декрет Ленина о земле был уже издан»[2412]. Большевистский «Декрет о земле, провозгласивший, что «помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа», ограничился, по сути дела, — указывает французский историк Н. Верт, — лишь узаконением уже свершившегося факта стихийного захвата земли, который осуществлялся в деревнях с апреля 1917 г.[2413]

«Декрет о земле» считается каноническим образцом отношения большевиков к собственности. Однако на деле принимая «Декрет о Земле» большевики были вынуждены пойти гораздо дальше собственных устремлений. Социал-демократы, к которым относились и большевики, утверждали, «что идея «равной» и «справедливой» дележки и вообще всякой «дележки» наполнена мелкобуржуазным и цеховым духом, противоречит техническому и экономическому прогрессу и в силу этого реакционна, эсеры (выступавшие за крестьянский передел земли) отвечали, что эта идея направлена против собственности вообще и что к этой идее толкает нас политическая реальность»[2414].

Что лежало в основе этой политической реальности, указывал Ч. Саролеа: «До сих пор в России мы видели только предварительный, разрушительный период. Так вот, разрушение одинаково во все времена и во всех местах. В каждой стране здание сносят почти одинаково. Подрывать и взрывать — процессы универсальные, динамит космополитичен; только когда здание поднимается над землей, начинают проявляться черты национальной архитектуры. И поэтому только тогда, когда мы начинаем думать о возможностях конструктивной революции в России, возникают различия, гораздо более важные, чем любые аналогии, и которые должны полностью изменить наш прогноз событий…, здесь решающее значение имеет крестьянство, которое составляет 85 % населения. Какой бы предварительный успех ни был достигнут революционерами, окончательный успех будет зависеть от поддержки мужиков»[2415].

И именно их настроения определяли сущность политической реальности. Она совершенно отчетливо прозвучала в ноябре 1917 г., обеспечив эсерам большинство на выборах в Учредительное собрание. Крестьянство массово проголосовало за партию, которая устами одного из своих идеологов П. Вихляева провозглашала: «Частной собственности на землю не должно существовать, земля должна перейти в общую собственность всего народа — вот основное требование русского трудового крестьянства»[2416].

Вожделения русского крестьянина, приходил к выводу лидер эсеров В. Чернов, были прямо противоположны европейским: если в Европе крестьянин во время промышленной революции в большинстве превратился в обезземеленного, наемного батрака, ставшего «аграрной ветвью промышленного рабочего класса», то в России крестьянство сохранило свой мелкобуржуазный характер, мало того весь «находившийся в зачаточном состоянии сельскохозяйственный пролетариат стремился вернуться в прежнее мелкобуржуазное состояние»[2417]. «Крестьяне, хотят оставить у себя мелкое хозяйство, — подтверждал в сентябре 1917 г. Ленин, — уравнительно его нормировать…, периодически снова уравнивать…»[2418].

Именно крестьянский характер революции в России вынудил большевиков принять эсеровский «Декрет о земле». Об этом Ленин прямо заявил всего через три дня после революции, 10 ноября, на Всероссийском съезде Советов крестьянских депутатов: «большевики идут на уступки» принятием левоэсеровского проекта о земле, который они «не разделяют»[2419]. Ровно через месяц после роспуска Учредительного собрания 19 февраля 1918 г. Ленин подписал «основной закон о социализации земли», который, как отмечал «белый» ген. Н. Головин, «являлся ничем иным, как осуществлением аграрной программы социалистов-революционеров (эсеров)»[2420].

Вместе с тем, принимая эсеровский декрет, Ленин фактически дезавуировал ключевой эсеровской тезис — о национализации всей земли. «Основной доклад (Ленина по декрету «О земле») вообще умалчивает о новой форме собственности на землю. Даже и не слишком педантичный юрист должен прийти в ужас от того факта, что национализация земли, новый социальный принцип всемирно-исторического значения, устанавливается в порядке инструкции к основному закону. Но тут нет редакционной неряшливости, — пояснял Троцкий, — Ленин хотел как можно меньше связывать априорно партию и советскую власть в неизведанной еще исторической области… Еще только предстояло определить на опыте, как сами крестьяне понимают переход земли «во всенародное достояние»»[2421].

«Декрет о земле», подтверждал последний министр земледелия Временного правительства С. Маслов, «трудно назвать законом, так он был краток, так неточен, так полно отдавал аграрный строй на волю гулявших тогда социальных волн»[2422].

Причина этого заключается в том, отвечал Ленин, что «мы не можем обойти… постановление народных низов, хотя бы мы были с ними не согласны. В огне жизни, применяя его на практике, проведя его на местах, крестьяне сами поймут, где правда… Жизнь лучший учитель, а она укажет, кто прав, и пусть крестьяне с одного конца и мы с другого будем решать этот вопрос… Мы должны следовать за жизнью, мы должны предоставить полную свободу творчества народным массам»[2423]. «Пусть сами крестьяне решают все вопросы и сами устраивают свою жизнь. Оппортунизм? Нет, — отвечал Троцкий, — революционный реализм»[2424].

В основе этого реализма лежал тот факт, что от принятия декрета о земле напрямую зависело признание крестьянством большевистской власти. Это признание обсуждалось через две недели после свершения большевистской революции, на Чрезвычайном Всероссийском съезде Советов крестьянских депутатов[2425]. На этом съезде крестьянство, по сути, предъявило большевикам ультиматум, «Троцкий и Ленин сначала добивались от них уступок», но безуспешно[2426]. «Ни одна революционная партия, которая не ставила предоставление земли крестьянам первым пунктом своей политической платформы, — приходила к выводу по результатам съезда американская журналистка Б. Битти, — не могла надеяться утвердиться в России»[2427].

* * * * *

С началом гражданской войны «Белые» попытались перехватить инициативу, предложив крестьянам свои варианты решения «земельного вопроса»:

Позиция Деникина была отражена в его манифесте от 5 апреля 1919 г.: «полное разрешение земельного вопроса для всей необъятной России будет принадлежать законодательным учреждениям, через которые русский народ выразит свою волю». Но жизнь не ждет, — говорилось далее, — и необходимо принять меры, которые должны сводиться к следующему: а) обеспечение интересов трудящихся; б) сохранение за собственниками их прав на землю; в) часть земли может переходить от прежних владельцев (помещиков) к малоземельным, путем или добровольных соглашений, или принудительно, но обязательно за плату; г) казачьи земли отчуждению не подлежат»[2428].

И «с продвижением армий Юга вглубь Украины и РСФСР помещики возвращались «к себе» в имения, и начиналась жесточайшая расправа с крестьянством с помощью добровольческих войск и специальных карательных отрядов. Деникин и Лукомский в своих воспоминаниях скорбят об этом печальном факте. Деникин даже отдавал грозные приказы, воспрещавшие «насилия»[2429]. Но ведь им же изданный закон, — отмечал красный командарм А. Егоров, — толкал на это помещиков»[2430]. «Идеологическое «Непредрешенчество» Белого Движения в аграрном вопросе, — подтверждал «белый ген. Н. Головин, — привело на практике к реставрационно-классовой политике»[2431].

«Не было ни идеологов, ни исполнителей, — оправдывался Деникин, — Все, что можно было и вероятно должно, — это соблюсти «непредрешение», отказаться вовсе от земельного законотворчества, приняв колчаковскую программу…, рискуя разрывом с правыми кругами и, следовательно, осложнениями в армии»[2432]. Пойти на это Деникин не мог, тем самым он вступал в непримиримый конфликт с крестьянством, которое ответило на его программу почти поголовным восстанием против деникинцев и казаков.

В Сибири, при создании Временного Всероссийского правительства, на Уфимском государственном совещании 18 сентября 1918 г. эсеры были вынуждены уступить кадетам и меньшевикам, и так же отдать решение вопроса о земле на волю будущего Учредительного собрания. Принятая эсерами формулировка, по заявлению представителя эсеров М. Гендельмана, должна была истолковываться так: «частная собственность отменена, а земля все же до решения в Учредительном собрании должна остаться в руках ее владельцев. Какое воздействие могло иметь на крестьян, — риторически вопрошал Н. Головин, — подобное решение вопроса о земле?»[2433] О земле, которую крестьяне уже давно захватили и считали своей.

Колчак выражал свою позицию от имени своего правительства: «правительство стоит на точке зрения укрепления и развития мелкой земельной собственности за счет крупного землевладения»[2434]. «Я, — повторял Колчак, — был и есть сторонник передачи всей земли крестьянам и всем тем, кто хочет обрабатывать ее своими усилиями…»[2435]. Согласно его декларации уже захваченная крестьянами земля передавалась им во временное пользование (до созыва «Народного собрания», которое должно будет окончательно разрешить «земельный вопрос»), с обложением «особым земельным налогом для составления фонда вознаграждения землевладельцев и возмещения расходов казны»[2436].

Против декларации Верховного правителя выступила офицерская верхушка армии. Начальник Главного штаба Колчака ген. Лебедев в знак протеста перестал посещать заседания правительства, а офицерство, игнорируя декларацию, нередко при помощи карательных отрядов возвращало на места прогнанных помещиков[2437]. Крестьяне на основании декларации, опубликованной во всех уфимских и омских газетах, считавшие, что земля уже принадлежит им, отвечало массовыми крестьянскими восстаниями.

На всех территориях контролировавшихся «белыми»: на Юге России, в Сибири, повторялась одна и та же ситуация, что и на Северо-Западе России, где всего через полгода после прихода белых, «против ставшего всесильным помещика, с его грозным и безапелляционным — «вернуть!», к концу лета 1919 года вновь стоял угрюмый, раздраженный крестьянин»[2438].

Отчаявшись, один из видных деятелей февральского переворота и белого движения В. Шульгин писал в своих «еретических мыслях»: «Я думаю, что без решения аграрного вопроса ничего не будет. Наш мужик при всем своем варварстве здоров душой и телом, невероятно настойчив в своих основных требованиях. Наши помещики дряблы и телом и духом, и здоровый эгоизм собственника, столь сильный у англичанина и француза, в значительной степени ими утрачен. У меня появилось внутреннее убеждение, что бороться в этом отношении бесполезно. Но если землю все равно надо отдать, то возникает вопрос: правильно ли мы идем, откладывая этот вопрос до воссоздания России? Ведь главное препятствие этого воссоздания и есть эта проклятая земля»[2439].

«Вожди Белого Движения, пожелавшие привлечь в свои ряды русское крестьянство, — подводил итог «белый» ген. Н. Головин, — могли достигнуть этого не иначе, как сразу же резко решив вопрос о владении землей в пользу крестьян, то есть…, встав на рельсы «классовой крестьянской власти». Если такого решения не было, то Белое Движение было осуждено уподобиться двигателю без приводных ремней, то есть работающему вхолостую»[2440].

Однако, как отмечал главноуправляющий делами Верховного правителя и Совета министров Колчака Г. Гинс, «гражданская война с большевиками, пока ее вели адмирал Колчак и ген. Деникин, не могла гарантировать крестьянам перехода к ним помещичьих земель. Слишком много вокруг власти Российского Правительства накоплялось элементов старого режима, слишком робки и неопределенны были шаги правительства, направленные к реализации его обещаний. А между тем земельный вопрос есть основной вопрос всей русской революции»[2441].

* * * * *

«Теперь понятно, отчего, вопреки утверждениям эмигрировавших публицистов, народ, часто резко критикуя Советскую Власть, проявляя свое недовольство ею, все же смотрит на нее как на свою, родную и смел всех шедших на нее походом…, — приходил к выводу уже в эмиграции бывший октябрист А. Бобрищев-Пушкин, — Советская же власть для народа — своя, понятная, даже при ее ошибках, эксцессах, произволе, притеснениях. Пусть плохая, но своя. Народ здесь отличает самый институт Советской власти от дурных ее представителей… Его недовольство, местные восстания, все его свары с Советской властью — семейное дело… никого другого на смену Советской власти народ в Россию не пустит, и тщетно мечтают, внимая рассказам интеллигентных беженцев, парижские москвичи: «Нас призовут». Тех уступок, что они делают теперь, когда это им ничего не стоит, было бы довольно в свое время… Что же они не делали их тогда, когда земли и фабрики им принадлежали — не перекрестились даже после грома, грянувшего в 1905 г.? Как легкомысленно отнеслись русские правящие классы к данной историей двенадцатилетней передышке. А теперь поздно — и народу в высшей степени все равно, чем они его там одарят в Париже. Он и не подозревают об этом, работая на своих фабриках, на своей земле. И, право, способ, которым он их получил, не хуже других исторических способов, которыми были составлены латифундии и миллионные состояния»[2442].

Фабрики рабочим

Есть только две возможности: согласиться на сокращение производства и увольнения или активно вмешаться в вопросы управления и организации труда на заводе.

В. Чернов[2443]

Спад забастовочного движения, последовавший за Первой русской революцией, оказался недолговечным. Всего за 3 года с 1911 г. до середины 1914 г. количество бастующих выросло почти в 7 раз. «Петроград в 1914 г., перед самой войной, — вспоминал председатель Государственной Думы М. Родзянко, — был объят революционными эксцессами, Эти революционные эксцессы, возникшие среди рабочего населения Петрограда, часто влекли вмешательство вооруженной силы…»[2444].

В этих условиях объявление о мобилизации армии, при вступлении России в Первую мировую войну, сопровождалось подготовкой к милитаризации рабочих: 29 июля 1914 г. Военное министерство внесло в Совет министров проект правил об объявлении «казенных заводов, изготовляющих предметы, необходимые для обороны государства, на особом положении», по которым за ними закреплялись рабочие, которые лишались права перехода на другие предприятия, устанавливался особый режим работы, предполагающий карательные меры (вплоть до тюремного заключения) за небрежное выполнение работы и за неявку на рабочее место[2445].

Совет министров 3 августа в принципе утвердил представленный проект, но с отношения МВД, признал его «несвоевременным и могущим подать повод к нежелательным толкам и волнениям» в рабочей среде[2446]. Необходимость мобилизационных мер отпала сама собой, в связи с резким спадом, с началом войны, забастовочного движения: во 2-ом полугодии 1914 г, по сравнению с 1-ым, более чем в 10 раз[2447]. «Когда маленькой братской Сербии… был предъявлен… ультиматум, — отмечал этот факт М. Родзянко, — как волшебством сметено было революционное волнение в столице»[2448].

Ситуация стала обостряться только с начала 1915 г., что наглядно проявилось в изменившихся настроениях деловых кругов[2449]. Их отчетливо отражал рупор крупных предпринимателей газета «Утро России»: «Все рабочие должны быть мобилизованы, переведены на военное положение и прикомандированы на те предприятия, где они нужны»[2450]. «Правая пресса рьяно готовила общественное мнение к всеобщей милитаризации промышленных рабочих. Фабрика должна была превратиться в казарму с абсолютно воинской дисциплиной… Согласно законам военного времени, — пояснял В. Чернов, — тех, кто прекратил работу, можно было заставлять возобновлять ее силой»[2451].

В ответ на требования промышленников марте-мае проекты милитаризации рабочих обсуждались в Главном артиллерийском управлении (ГАУ) и Совете министров[2452]. 12 августа 1915 г. Министерство торговли и промышленности предложило «поставить как самую деятельность предприятий, так и взаимные отношения между заводоуправлениями и рабочими под непосредственное наблюдение правительственной власти»[2453]. В свою очередь Военное министерство внесло проект, согласно которому рабочие должны были получать отсрочку от мобилизации в армию на время работы, которую теряли в случае увольнения. Претензии рабочих и служащих должны были рассматриваться особым уполномоченным[2454].

Против правительственных проектов милитаризации промышленности единодушно выступили, как лидеры военно-промышленного комитета (ВПК), так и партии кадетов[2455]. Основная претензия заключалась в том, отмечал В. Лаверычев, что «законопроект вместе с рабочими и служащими закрепощает также и самих владельцев предприятий»[2456]. Совет Петроградского общества заводчиков и фабрикантов 14 августа постановил: «В договорные отношения сторон третьи лица вмешиваться не могут, если же…, все же последует вмешательство, то… в таком случае предприниматели слагают с себя всякую ответственность за последствия, сведения же о заработной плате пока не выдавать»[2457].

Таким образом, на законодательном уровне вопрос остался неразрешенным, и этим путем, утверждал видный правый политик П. Крупенский, он не мог быть разрешен вообще: «настоящий вопрос не следует проводить законодательным путем из опасения зажигательных речей, могущих вызвать волнения в рабочей среде». Решение проблемы, утверждал специалист в области трудовых отношений В. Литвинов-Фалинский, заключается в том, что: «вообще борьба с забастовками возможна не законодательным путем, а лишь в порядке управления…»[2458].

Это решение нашло свое воплощение в начале 1916 г., после того, как начальник Петроградского военного округа, обратился от своего имени с объявлением к рабочим о том, что в случае забастовки они будут немедленно заменены специалистами из нижних чинов, а военнообязанные рабочие будут призваны на действительную военную службу и затем в качестве нижних чинов будут назначены на те же места, где они прежде работали»[2459]. 21 февраля 1916 г. Совет министров одобрил эти меры, и издал на их основе обязательное постановление. Таким образом, отмечал В. Лаверычев, «милитаризация труда как бы узаконялась чисто административным путем»[2460].

Однако галопирующий рост цен приводил ко все большему обострению рабочего вопроса, и уже в марте 1916 г. Особое совещания по обороне приходило к выводу о необходимости «объявить на военном положении все заводы, выполняющие заказы по обороне государства, зачисляя всех подлежащих призыву рабочих и служащих на действительную военную службу в тех из означенных предприятий, где они находились в день объявления военного положения»[2461].

Обострение рабочего вопроса наглядно отражал рост забастовочного движения, который во время войны был свойственен всем воюющим странам, но только в России он достиг угрожающего значения. Данные таблицы (Таб. 14) по России не охватывали горнозаводской промышленности и массовых железнодорожных забастовок, «и вообще, — по словам С. Струмилина, — едва ли отличаются полнотой учета»[2462]. Более полные данные приводит Ю. Кирьянов: в 1915 г. в России было 1946 стачек на почве голода с 897 тыс. участников, в 1916 г.–2306 стачек с 1784 тыс. и в январе — феврале 1917 г.–751 стачка с 640 тыс. участников[2463]. Т. е. среднемесячное количество участников стачек, до марта 1917 г., практически удваивается с каждым годом: 1915 г.–75 тыс., 1916 г. — 148 тыс., в 1917 г. — 320 тыс.

Таб. 14. Среднемесячное количество бастующих рабочих, и потерянных рабочих дней[2464] (Россия 1917 г. за 9 месяцев)

Очередная попытка правительства милитаризировать промышленность вновь встретила жесткое сопротивление делового мира. Причины этого крылись в том, что милитаризация ставила под контроль правительства прибыли промышленников, в то самое время, как, указывал в своем докладе Николаю II, начальник ГАУ ген. А. Маниковский: «наша промышленность, особенно металлообрабатывающая взвинтила цены на все предметы боевого снабжения до степени ни с чем не сообразной…»[2465].

Ситуацию того времени передавали дневниковые записи 1916 г. военного корреспондента М. Лемке: «Когда сидишь в Ставке, видишь, что армия воюет, как умеет и может; когда бываешь в Петрограде, в Москве, вообще в тылу, видишь, что вся страна… ворует. Все воруют, все грабят, все хищничают. И не надо очень глубоко вдумываться, что бы понять еще больший ужас: страна ворует именно потому, что армия воюет; а армия воюет потому, что страна в лице своих буржуазных правителей, предпочитает воровать… Бешеные цены, которые платит казна за все, создает у всех на глазах молниеносных миллионеров, иногда в несколько часов… Лицемерный крик «Все для войны!» искренен только у несмышленых или наивных единиц; массы грабителей и воров держат его искусственно на высоких нотах патриотизма. В этой стране нет понимания ее собственных интересов, потому, что у массы нет понимания самой страны. Россия, как таковая, всем чужда; она трактуется, как отвлеченная категория. Все казенное и народное это мешок, из которого каждый черпает, сколько может захватить… «Черт с ними со всеми, лишь бы сейчас урвать» — вот девиз нашего массового государственного и народного вора…». Россия это «страна где каждый видит в другом источник материальной эксплуатации, где никто не может заставить власть быть сколько-нибудь честной…»[2466].

«Инстинкты собственности столкнулись в сегодняшний день с инстинктами патриотизма… и интересы собственности, — подтверждал в октябре 1916 г. «Биржевых ведомостях» Н. Бердяев, — оказались ненадежными носителями этих (государственных) интересов, неспособными на жертвы»[2467]. «Создавалась целая армия «героев тыла», — вспоминал военный юрист плк. Р. Раупах, — которые мародерствовали во всех областях жизни страны: в торговой, промышленной и общественно-политической… В то же время, непривычные к деньгам, легко разбогатевшие «nouveaux-riches» проигрывали огромные суммы в игорных домах, наполняли театры и увеселительные заведения и устраивали попойки и безумные кутежи в ресторанах. И все это делалось открыто на глазах голодающей толпы»[2468].

«В конце ноября 1916 года с кафедры Государственной Думы были оглашены некоторые «военные прибыли» за отчетные 1915–1916 гг.: Товарищество Рябушинских–75 % чистой прибыли; Тверская мануфактура–111 %; Товарищество меднопрокатного завода Кольчугина — 12,2 млн. рублей, при основном капитале 10 млн.»[2469]. Валовая прибыль пяти крупнейших акционерных обществ Урала: «Богословское общество, имевшее в 1913 г. около 4 млн. валовой прибыли, получило в 1916 г. свыше 10,5 млн.; Белорецкое общество, имевшее в 1913 г. 0,86 млн. руб., в 1916 г. — 2,17 млн. и т. д. В общем, за два года войны валовая прибыль увеличилась в три раза»[2470]. И эти «неслыханные барыши…, — отмечал ген. А. Маниковский, — они получали с казны на самом «законном» основании»[2471].

Объяснение этого явления звучало в разговоре между Николаем II (Н) и А. Маниковским (М):

«— (Н) на вас жалуются, что вы стесняете самодеятельность общества при снабжении армии,

— (М) Ваше величество, они и без того наживаются на поставке на 300 %, а бывали случаи, что получали даже более 1000 % барыша[2472],

— (Н) Ну и пусть наживают, лишь бы не воровали.

— (М) Ваше величество, но это хуже воровства, это открытый грабеж.

— (Н) Все-таки не нужно раздражать общественное мнение»[2473].

Тем самым, по мнению историка Н. Яковлева, Николай II стремился откупиться от буржуазии «в экономическом отношении, чтобы ослабить ее политическое давление»[2474]. Эта политика привела к перераспределению национального капитала в пользу все более сужающегося круга буржуазии, спекулянтов и финансистов. Однако, как отмечал один из наиболее видных и активных представителей либеральной деловой среды А. Бубликов, «министерство финансов «не заметило» такого явления, как захват русских банков и промышленности отдельными лицами»[2475].

Концентрация капиталов на одном конце социальной лестницы сопровождалась таким же углубляющимся массовым обнищанием на другом. «В социальном отношении, — подтверждал Деникин, — война углубила рознь между двумя классами — торгово-промышленным и рабочим, доведя до чудовищных размеров прибыли и обогащение первых и ухудшив положение вторых»[2476].

В начале 1916 г. М. Лемке приходил к крайне пессимистичным выводам: «торгово-промышленный класс без органов и организации он крепко объединился и разоряет страну, как дикарь. Все это возможно в такой стране, где нет разумной и знающей жизнь власти, ни любви к родине, ни понимания своих элементарных гражданских обязанностей… Государственная Дума не внесла в это дело корректив: она принципиально высказалась против крутых административных мер…, и не указала ни на какие другие меры… Россия попала в безвыходное положение… Мы летим на всех парах к какому то страшному краю, к тому ужасному концу, который никому неясен, но неизбежен…»[2477].

Неспособность гражданской власти справиться с этими явлениями привела к тому, что для борьбы со шпионажем и спекуляцией, по предложению ген. М. Алексеева, при Ставке была создана оперативно-следственная комиссия ген. Н. Батюшина, деятельность которой оказалась весьма результативной. Однако, отмечает В. Шамбаров, «все это кончилось… ничем. Ни одно из перечисленных дел не дошло даже до суда… комиссию Батюшина обвинили в «беззакониях», обыски и изъятия документов трактовались как разгул реакции…». «Николай II не решился идти на обострение отношений с «общественностью» и закрыл все дела и саму комиссию Батюшина…»[2478]. «Немедленно после Февральской революции (всех арестованных комиссией) освободили, а сам Батюшин и многие его подчиненные заняли места в тюремных казематах»[2479].

Тревожный сигнал прозвучал в конце 1916 г., когда уже «не наметилось, а состоялось падение производства в горной и горнодобывающей промышленности (даже не считая Урала и Донбасса) с 1019,3 до 941,3 млн. руб… и чуть ли не во всех других отраслях, за исключением собственно военных…»[2480]. Выплавка чугуна начала стремительно падать уже с октября 1916 г. 1 февраля 1917 г., ввиду «наступившего кризиса», военный министр М. Беляев указал на необходимость «считаться с предстоящим… временным закрытием некоторых обслуживающих оборону заводов», что в феврале распространилось на Ижорский и Путиловский заводы[2481].

К середине февраля остановили работу половина домен Донецкого региона, остальные работали только на 50 % мощности. Остановился Путиловский завод, остановился Тульский завод, и Тамбовский, и Барановский пороховые заводы. Охтенское и Шоткинское предприятия работали лишь на треть своих мощностей. Руководитель ВПК «Гучков, — отмечал в эти дни ген. А. Нокс, — полностью разделяет идею о милитаризации труда, но заявляет, что подобный шаг должно предпринять лишь то правительство, что пользуется доверием народа. Еще несколько месяцев назад он предложил нормировать труд рабочих на военных заводах, но ничего так и не было сделано»[2482].

* * * * *

Февральская буржуазно-демократическая революция едва успела свершиться, а «правительство народного доверия» образоваться, как 16 марта на совещании, созванном министром торговли и промышленности А. Коноваловым, председатель Совета съездов представителей промышленности и торговли Н. Кутлер, от имени предпринимателей потребовал от Временного правительства: демобилизации промышленности, организации торгово-промышленного класса на началах самоуправления и т. д.[2483] И первый — либеральный состав Временного правительства отменил все мобилизационные меры царского правительства, как слишком социалистические.

О достигнутых результатах уже в мае 1917 г. на III-м съезде военно-промышленных комитетов сообщал министр юстиции Временного правительства В. Переверзев: «Спекуляция и самое беззастенчивое хищничество в области купли-продажи заготовленного для обороны страны металла приняли у нас такие широкие размеры, проникли настолько глубоко в толщу нашей металлургической промышленности и родственных ей организаций, что борьба с этим злом, которое сделалось уже бытовым явлением, будет не под силу одному обновленному комитету металлоснабжения»[2484].

«Вскоре начались беспорядки на транспорте, ухудшение снабжения сырьем и топливом, снижение производительности труда. Становилось ясно, что лучшее время для снятия сливок с «военного процветания» российской экономики прошло. Предчувствия, — вспоминал В. Чернов, — были мрачными…»[2485]. 10 мая представители металлургической и металлообрабатывающей промышленности, во главе с Н. Кутлером, на заседании коалиционного Временного правительства «нарисовали яркую картину хозяйственной разрухи» и заявили, что при сложившихся условиях… заводы дальше работать не могут»[2486].

Основную проблему предприниматели находили в непомерных требованиях повышения заработной платы рабочими. Этот вывод звучал в сообщении Н. Кутлера о положении промышленности 12 мая, на XVIII съезде кадетской партии: «значительная часть рабочих не задается никакими теориями, а просто хочет получать побольше»[2487]. В подтверждение своих слов Н. Кутлер приводил следующий пример: «На 18 металлургических заводах юга России, имевших основной капитал в 195 млн. руб. и приносивших прибыли за последние 2 года в среднем 75 млн. руб., ввиду требований рабочих введен 8-часовой день и повышена плата на 64 млн. руб., чем поглощена была вся прибыль, в том числе и 30 млн. руб. в погасительный фонд; но рабочие заявили новые требования на 240 млн.» В результате подобных требований, констатировал Н. Кутлер, «промышленности грозит кризис закрытие заводов неизбежно»[2488].

Вместе с тем, Кутлер выступил против установления госконтроля над промышленностью и одновременно потребовал от правительства защитить интересы промышленников, а если нет, то «рабочие получат жизненный урок благодаря прекращению производства…»[2489]. «В воздухе запахло кровью», — писал Чернов. Однако идея общего локаута была отвергнута поскольку, по мнению Чернова, «инициаторов локаута разорвали бы на куски, и первой их беспощадного наказания потребовала бы армия. Если бы правительство попыталось защитить их от народного гнева, оно было бы свергнуто еще быстрее и полнее, чем самодержавие»[2490].

Тем не менее, локауты приобрели широкую популярность, даже при весьма умеренных требованиях рабочих. Так, по свидетельству Н. Суханова: «Пароходная фирма, имевшая за год прибыль в 2,5 млн. рублей объявила локаут рабочим и служащим, предъявившим требование прибавок в общей сумме на 36 тыс. рублей»[2491].

«Подавляющее большинство требований фабричных рабочих удовлетворено не было, — подтверждал Чернов, — Отдельные забастовки успеха не приносили; там, где рабочие получали прибавку к зарплате, промышленники с лихвой компенсировали ее повышением цены на продукцию, поэтому рост цен постоянно превышал рост жалованья. Положение усугублялось продолжавшимся падением курса рубля. Мы попали в замкнутый круг…»[2492]

Основная причина требований повышения заработной платы рабочими заключалась не в их завышенных запросах, а в том, отмечал С. Мельгунов, что после февральской революции темпы роста товарных цен более чем в три с лишним раза опережали темпы роста заработной платы[2493]. «Рост заработной платы не поспевал за ростом цен, — подтверждал министр Временного правительства В. Чернов, — Выходом из этого положения могло стать только правительственное регулирование оплаты труда, основанное на систематическом официальном расчете прожиточного минимума. Тогда заработная плата повышалась бы автоматически, без нажима со стороны профсоюзов и забастовщиков. Но члена кабинета, который рискнул бы предложить такую решительную меру, коллеги разорвали бы на куски. Во всяком случае, на это никогда бы не согласилось буржуазное крыло кабинета»[2494].

Еще более радикальные меры, чем Чернов, предлагал министр торговли и промышленности Временного правительства, крупный предприниматель А. Коновалов, который вместе с министрами труда М. Скобелевым и иностранных дел М. Терещенко, 11 мая «пришел к выводу, что государство должно обложить чрезмерную прибыль от производства военной продукции суровым налогом, направить специальных правительственных комиссаров для управления заводами, на которых конфликт труда и капитала был особенно острым, создать государственные органы наблюдения за производством, а некоторые заводы полностью национализировать. Через неделю состоялась его (Коновалова) отставка…»[2495].

В этих условиях все более нарастающей разрухи, закрытия средних и крупных предприятий (Гр. 11), проявилась еще одна отличительная особенность Русской революции, которая выразилась в феномене стихийной «рабочей национализации». На истоки этой особенности, задолго до мировой войны, в начале ХХ века, указывал фабричный инспектор А. Клепиков, который обратил внимание на бессознательно исповедуемые рабочими идеи «государственного социализма». Рабочие «самого консервативного образа мыслей», «задолго до всяких забастовок» высказывали убеждение, что «фабрикант не имеет права закрывать свою фабрику», а «если он плохо ведет свое дело, фабрика отбирается в казну»[2496].

Эта особенность находила под собой прочную почву в той роли, которую занимало государство в развитии российской промышленности. В России, указывал на эту особенность Р. Мантинг, «государство было исключительно важным фактором экономической жизни, по европейским или североамериканским стандартам — прямо-таки чрезвычайным»[2497]. Российское «государство, — подтверждал Т. МакДэниел, — в значительной мере узурпировало ту роль, которую в Англии играли предприниматели»[2498].

И даже по сравнению с Германией, по словам В. Мау и И. Стародубровской, российская промышленность находилась в значительно большей зависимости от государства[2499]. «Не подлежит никакому сомнению, — констатировал этот факт в 1900-м г. М. Туган-Барановский, — что крупное производство возникло в России под непосредственным влиянием правительства»[2500]. Можно даже утверждать, что своим появлением российская промышленность была обязана не столько частной инициативе, сколько целенаправленной государственной политике[2501].

«Рабочая национализация» начала охватывать промышленность уже в апреле 1917 г.: «Техническая часть расстраивается эксцессами и насильственными действиями рабочих в отношении заводской администрации, массовыми смещениями директоров, управляющих и т. п…, — описывал процесс «рабочей национализации» Н. Кутлер, — Это явление повсеместное — в столицах и провинции. Идут массовые смещения и второстепенного персонала: техников, инженеров, мастеров и т. д., и иногда с замещением их служащими по выбору рабочих, малопригодными»[2502]. На заводах, подтверждал Деникин, «повторилась история с командным составом армии: организационно-технический аппарат был разрушен. Началось массовое изгнание лиц, стоявших во главе предприятий, массовое смещение технического и административного персонала. Устранение сопровождалось оскорблениями, иногда физическим насилием, как месть за прошлые фактические и мнимые вины»[2503].

В ответ, в конце мая на первой всеобщей конференции фабричных комитетов ее участники заявляли с мест: «Комитеты волей-неволей вынуждены вмешиваться в экономическую жизнь своих фабрик, иначе их давно бы закрыли»; «если мы хотим выжить и спасти производство, то это неизбежно»; «есть только две возможности: согласиться на сокращение производства и увольнения или активно вмешаться в вопросы управления и организации труда на заводе». Чем хуже шли дела, тем чаще забастовщики предъявляли хозяевам ультиматум: если к такому-то числу конфликт не будет улажен, «мы начнем готовиться к конфискации имущества фабрики: готовой продукции, станков и т. д.»[2504].

Количество закрытых предприятий увеличивалось с каждым месяцем, «финансовое положение многих предприятий делает невозможным продолжение их функционирования, — указывала конференция предпринимателей 1 июня, — поэтому их закрытие в ближайшем будущем неизбежно»[2505]. Летом простаивали уже 40 % предприятий металлургической промышленности и 20 % — текстильной, к июлю было закрыто 20 % всех Петроградских промышленных заведений[2506]. Промышленное производство сократилось на четверть: спад добычи железной руды составил 43 %, выплавки стали–28 %, производства хлопчатобумажных тканей–47 %, на треть упал сбор зерна[2507].

К этому времени, отмечал Чернов, «класс предпринимателей, который ранее отчаянно сопротивлялся вмешательству рабочих организаций в управление фабриками, теперь решил позволить им принять участие в организации похорон. 20 июня делегаты организаций промышленников встретились с делегатами Московского областного бюро Совета рабочих и солдатских депутатов и представителями министерства заготовок. Совет сформулировал жесткие правила остановки производства: 1) ни одна фабрика не может быть закрыта, если у нее есть запасы сырья и топлива… Работодатели согласились…»[2508]. И за июль количество закрытых предприятий … превысило данный показатель за три предыдущих месяца вместе взятых[2509].

Гр. 11. Количество закрытых до июля 1917 г.[2510]и национализированных с ноября 1917 г. предприятий

Стремление остановить развал тыла, стало одним из основных мотивов «мятежа» ген. Л. Корнилова: «Меры принятые на фронте должны быть так же приняты в тылу, причем руководящей мыслью должна быть только целесоответсвенность их для спасения родины…, — заявлял он 14 августа на Государственном совещании, — В настоящее время производительность наших заводов, работающих на оборону, понизилась в такой степени, что теперь в круглых цифрах производство…, по сравнению с цифрами периода с октября 1916 г. — по январь 1917 г., понизилась: орудий на 60 %, снарядов на 60 %…»[2511]. Однако инициативы Корнилова, в случае их реализации, только лишь ускорили бы окончательный крах промышленности, поскольку предусматривали милитаризацию только рабочих, но не промышленников.

Основная проблема, с которой столкнулись все попытки милитаризации промышленности, заключалась не в рабочих, а в том отмечал в сентябре, в статье «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» Ленин, что «происходит повсеместный, систематический, неуклонный саботаж всякого контроля, надзора и учета, всяких попыток наладить его со стороны государства… Все воюющие государства, испытывая крайние тяготы и бедствия войны, испытывая — в той или иной мере — разруху и голод, давно наметили, определили, применили, испробовали целый ряд мер контроля, которые почти всегда сводятся к объединению населения, к созданию или поощрению союзов разного рода, при участии представителей государства, при надзоре с его стороны и т. п. Все такие меры контроля общеизвестны, об них много говорено и много писано, законы, изданные воюющими передовыми державами и относящиеся к контролю, переведены на русский язык или подробно изложены в русской печати… Если бы действительно наше государство хотело деловым, серьезным образом осуществлять контроль, если бы его учреждения не осудили себя, своим холопством перед капиталистами, на «полную бездеятельность», то государству оставалось бы лишь черпать обеими руками из богатейшего запаса мер контроля, уже известных, уже примененных. Единственной помехой этому, — помехой, которую прикрывают от глаз народа кадеты, эсеры и меньшевики, — было и остается то, что контроль обнаружил бы бешеные прибыли капиталистов и подорвал бы эти прибыли»[2512].

Руководители и собственники совместных предприятий, исходя из мобилизационной политики своих стран, к этому времени, уже сами стали обращаться к правительству с просьбой о их национализации. Так, директор франко-русского завода в начале июня просил правительство принять весь завод в свое распоряжение… 12 июня Гендерсон (британский министр труда) передал Терещенко обращение фирм с преобладающим английским капиталом о «принятии контроля над предприятиями на основании существующего в Англии правительственного контроля» русским правительством… «Мотивы просьбы: серьезность положения промышленности», «возможность, что много предприятий закроется»… Срок контроля: пока не наладится общее положение и, во всяком случае до окончания войны»[2513].

Провал всех попыток мобилизации промышленности привел ко все более углубляющемуся развалу экономики: «среди владельцев заводов, — сообщала 3 сентябре 1917 г. «Торгово-промышленная газета», — наблюдается значительная потеря интереса к делу из-за трудностей с обеспечением сырьем, топливом и материалами, необходимыми для работы. Все это прокладывает путь к скорому закрытию заводов»[2514]. Для рабочих закрытие заводов было равносильно смертному приговору, поскольку все они вместе с семьями оказывались на улице без средств к существованию.

Рабочие попали во все сжимающиеся экономические тиски, где с одной стороны их давила угроза потери работы, с другой стремительно теряющая свою реальную стоимость зарплата. Борьба за работу и зарплату превращалась для них в борьбу за выживание. Это вело к крайней ожесточенности борьбы с работодателями, которая принимала все более радикальные формы: 20 сентября Временное правительство получило телеграмму из Харькова: «Часть рабочих фабрики «Дженерал электрик компани»… арестовала всех членов высшего руководства и потребовала согласиться на повышение заработной платы… рабочие фабрики Герлаха и Пульста последовали примеру товарищей и арестовали свою администрацию на двенадцать часов. Сегодня, 20 сентября, арестовали администрацию Харьковского паровозного завода…[2515]. Такие телеграммы начали приходить регулярно, вспоминал Чернов: «Самыми тревожными были телеграммы из Донбасса; владельцы донецких шахт жаловались: «Шахтеры совсем обезумели»[2516].

«Теперь два непримиримых лагеря стояли лицом к лицу, и буфера между ними больше не было, — отмечал Чернов, — Один лагерь говорил: никакого ограничения прав владельца, никакого вмешательства правительства в отношения нанимателя и нанимаемого и «никаких советов и комитетов». Другая точка зрения была лучше всего сформулирована в выступлении делегата от Путиловского завода, который поднялся на трибуну Петроградского совета с винтовкой в руке и крикнул: «Сколько мы, рабочие, еще будем терпеть это правительство? Вы собрались здесь, чтобы болтать и соглашаться с буржуазией. Если так, то знайте, что рабочие больше терпеть не намерены. Нас на Путиловском заводе тридцать тысяч, и мы знаем, что нужно делать. Долой буржуазию!»[2517]

Но буржуазия на уступки не шла, она верила, «что даже временный переход власти к большевикам ничего не изменит: при большевиках демократия обанкротится еще быстрее, «костлявая рука голода» покончит с рабочими и заставит их вернуться на фабрики, опустив голову (Из выступления П. Рябушинского[2518]). Как жестоко они просчитались! — восклицал Чернов, — В рабочих созрела мрачная внутренняя решимость вытерпеть любые трудности и голод, лишь бы прогнать своих хозяев, один вид которых вызывал у них злобу… Это был странный героизм отчаяния. Отчаяние плохой советчик, но сопротивляться ему невозможно, потому что оно плодит фанатиков»[2519].

«Промышленно-феодальный максимализм, абсолютная власть фабрикантов создали свой антипод — максимализм экспроприации, абсолютизм пролетариев, которые понимали социализм упрощенно, видя в нем одновременную конфискацию всех фабрик, немедленное изгнание владельцев и их замену всесильными фабричными комитетами»[2520]; «Если большевизм выковали Ленин, Троцкий, Зиновьев и иже с ними, то дорогу ему, — приходил к выводу Чернов, — проложили вожди промышленников фон Дитмар, Тикстон и Рябушинский»[2521].

В российском промышленном классе, подтверждал Н. Бердяев, «инстинкты национальной творческой производительности» еще не возобладали «над инстинктами стяжательства и нечистого обогащения», что делает его неготовым к свершению «исторического общенационального дела»[2522]. «Русская буржуазия нечаянно и неосознанно сама покончила с собой; — приходил к выводу Чернов, — большевики нанесли ей лишь coup de grace [смертельный удар, прекращающий страдания и нанесенный из милосердия] и, если так можно выразиться, оказали профессиональные услуги могильщиков»[2523].

* * * * *

Тактической целью большевистской революции, Ленин в 1905 г. выдвигал установление буржуазно-демократической республики с объединенным социал-демократическим Временным правительством во главе[2524]. На этом этапе развития, изначально, большевики даже не ставили себе целью прямого вмешательства в производство.

Однако в 1917 г., под влиянием стремительно углубляющегося развала экономики и промышленности, взгляды Ленина на текущие задачи революции претерпели серьезной изменения. Положение требовало принятия срочных мобилизационных мер, и именно им были посвящены «Апрельские тезисы»: «Не «введение» социализма, как наша непосредственная задача, — указывал в них Ленин, — а переход тотчас лишь к контролю со стороны С. Р.Д. за общественным производством и распределением продуктов». Большевистская декларация от 1 сентября дополняла, что в экономическом плане их «политика будет основываться на следующих принципах…: трудовой контроль над всей продукцией и распределением согласно шкале, охватывающей все государство; национализация наиболее важных отраслей промышленности…, жесткое налогообложение на все большие инвестиции в собственность и конфискация военных доходов…»[2525].

«Трудовой контроль» являлся лишь радикальной мобилизационной мерой, которая была неизбежным следствием полного провала всех попыток царского и Временного правительств организовать государственный контроль — осуществить милитаризацию экономики во время войны. Распределение, национализация ключевых отраслей и жесткое налогообложение военных прибылей не были изобретением большевиков, а являлись частью мобилизационной политики всех стран принимавших участие в мировой войне.

Как таковая, «широкая национализация промышленности не была… частью первоначальной большевистской программы, — подчеркивал в своем фундаментальном труде британский исследователь Советской России Э. Карр, — и, хотя на ВСНХ были официально возложены полномочия «конфисковать, реквизировать и секвестровать», первые шаги на пути к национализации были неуверенными и спотыкающимися. В самом начале национализация рассматривалась не как некая цель, которая желательна сама по себе, а как реакция на особые обстоятельства…»[2526].

Эти особые обстоятельства проявились уже в первые же месяцы после Октября, когда в промышленности «большевиков ожидал на заводах, — отмечал Э. Карр, — тот же обескураживающий опыт, что и с землей, Развитие революции принесло с собой не только стихийный захват земель крестьянами, но и стихийный захват промышленных предприятий рабочими. В промышленности, как и в сельском хозяйстве, революционная партия, а позднее и революционное правительство оказались захвачены ходом событий, которые во многих отношениях смущали и обременяли их, но, поскольку они представляли главную движущую силу революции, они не могли уклониться от того, чтобы оказать им поддержку»[2527].

«Это было одно роковое сцепление обстоятельств», подтверждал один из меньшевистских лидеров А. Мартынов, «борьба пролетариата с саботажем капиталистов, вылившаяся в эпоху Керенского в стихийную борьбу за рабочий контроль, в первые месяцы октябрьской революции приняла форму столь же стихийного массового захвата рабочими фабрик, вплоть до самых маленьких. Захватывая фабрики, рабочие не понимали всей сложности и всей трудности экономических задач, которые стояли перед ними…»[2528].

Стихийный захват фабрик и заводов рабочими означал «переход управления в руки людей, совершенно незнакомых с делом», отчего «могут быть сделаны ошибки непоправимые», предупреждал последний военный министр Временного правительства А. Верховский 3 ноября делегатов армейского комитета. Последние «ответили фразой, отражающей, как мне кажется, — писал В. Верховский, — настроение широких масс: «Нас восемь месяцев водили за нос знающие, но так ничего и не сделали. Теперь попробуем сами своими рабочими руками свое дело сделать; плохо ли, хорошо, а как-нибудь выйдет». В этом сказалась вся темнота народная, с одной стороны, неумение понять происходящее, всю объективную невозможность что-либо сделать в обстановке разрухи, оставленной нам в наследство, а с другой — весь ужас потери веры народом в кого бы то ни было, если люди решаются взяться за дело, в котором, они сами чувствуют, ничего не понимают»[2529].

«Весьма многим тогда эти захваты казались «бессмысленной анархией». Им и в голову не приходило, что эти действия вызывались у рабочих масс инстинктом самосохранения. Такие захваты происходили во многих местах Республики… и, — по словам исследователя этого вопроса А. Исаева, — до известной степени умеряли стремительность общего промышленного развала, многие фабрики и заводы, благодаря им были спасены от распада и расхищения»[2530].

Состояние промышленности того времени наглядно передавала сводка, приводимая в газете «Наш век» от 4 апреля 1918 г. в заметке под заглавием «Закрытие фабрик и заводов»: «Акц. общество Кулотинской мануфактуры сообщает обществу фабрикантов и заводчиков, что вследствие отсутствия минерального топлива и масла, необходимого при обработке джута, оно вынуждено закрыть фабрику и объявить расчет рабочим. Вследствие недостатка сырья и других материалов закрыть механический завод С. И. Растеряева»… «в Донецком бассейне совершенно прекратились работы почти в 5/6 всего числа рудников. В Таганроге прекращены работы на 9 наиболее крупных заводах и фабриках, с общим количеством 60 000 рабочих». «Во Владикавказе стоят все заводы, вплоть до железнодорожных мастерских. В Екатеринодаре закрыты все предприятия, работающие нефтью, ввиду того, что подача нефти из Грозного и из Майкопа прекращена. Закрыт и крупнейший на Северном Кавказе завод для выделки снарядов в Екатеринодаре. В Армавире закрыты все мельницы и маслобойные заводы»[2531].

Стихийная рабочая национализация и введение «рабочего контроля» привели к тому, что «первые месяцы прошли в борьбе, в столкновениях на каждой фабрике, на каждом заводе между администрацией и рабочими, — указывал в своем докладе в конце мая председатель Высшего совета народного хозяйства РСФСР А. Рыков, — Национализация производилась независимо от вопросов снабжения, от хозяйственных соображений…»[2532]. При этом большевистское правительство было вынуждено быстро «навести порядок» в отношениях собственности, распустить заводские комитеты и «разъяснить» рабочим, что заводы и фабрики принадлежит не им, а государству[2533].

Первое решение о государственной национализации Советское правительство приняло 17 ноября 1917 г. Конфискации подлежали фабрики товарищества Ликинской мануфактуры А. Смирнова (Орехово-Зуево), который закрыл свое предприятие.

В постановлении Совнаркома о конфискации Ликинской мануфактуры говорилось:

1. Материалы по обследованию дел на фабрике указывают на злую волю предпринимателя, явно стремившегося локаутировать рабочих, саботировать производство.

2. В интересах народного хозяйства, широкой массы потребителей, 4000 рабочих и их семей находит необходимым пустить указанную фабрику в ход, а посему поставлено:

3. Фабрику товарищества Ликинской мануфактуры… со всеми находящимися при ней материалами, сырьем и прочим объявить собственностью Российской республики»[2534].

Тем не менее, в этот период большевистское правительство даже не ставило вопроса о тотальной национализации, она начнется только с середины 1918 г., с началом широкомасштабной гражданской войны и иностранной интервенции, и как следствие, необходимостью тотальной мобилизации остатков разваливающейся промышленности. Первым шагом станет декрет «О национализации ряда отраслей промышленности…» от 28 июня 1918 г., но даже в нем специально оговаривалось, что до того, как ВСНХ сможет наладить управление производством, национализированные предприятия «признаются находящимися в безвозмездном арендном пользовании прежних владельцев; правления и бывшие собственники финансируют их…, а равно извлекают их них доходы на прежних основаниях»[2535].

Однако по мере углубления гражданской войны большевики были вынуждены идти все дальше по пути национализации. На причины этого Троцкий указывал в своем выступлении на XI съезде РКП(б): «В Петрограде, а потом и в Москве, куда хлынула эта волна национализации, к нам являлись делегации с уральских заводов. У меня щемило сердце: «Что мы сделаем? — Взять-то мы возьмем, а что мы сделаем?» Но из бесед с этими делегациями выяснилось, что меры военные абсолютно необходимы. Ведь директор фабрики со всем своим аппаратом, связями, конторой и перепиской — это же настоящая ячейка на том или другом уральском, или питерском, или московском заводе, — ячейка той самой контрреволюции, — ячейка хозяйственная, прочная, солидная, которая с оружием в руках ведёт против нас борьбу. Стало быть, эта мера была политически необходимой мерой самосохранения»[2536].

Но основой причиной перехода к тотальной национализации была все же обостренная, жизненная необходимость мобилизации экономики: продолжение интервенции и гражданской войны вело страну к неминуемой экономической катастрофе. В 1919 г. все домны страны потухли, замер транспорт, 58 % паровозного парка вышло из строя, на треть сократилась валовая продукция сельского хозяйства. Остро ощущался недостаток товаров первой необходимости: мыла, спичек, мануфактуры и т. п. Производство нефти к 1920 г. по сравнению даже с 1918 г. сократилось в 2,4, угля в 4,3 раза. По сравнению с 1913 г. промышленное производство сократилось в 7 раз, причем продукция крупной промышленности в 1920 г. составляла 12,8 % довоенной, а мелкой–44 %[2537].

Наглядно всю глубину экономического разрухи передавала стоимость товарного обращения, которая в 1-ой половине 1921 г., составила всего 1,5 % от уровня 1-ой половины 1914 г. (Гр. 12).

В условиях стремительно углубляющегося развала — краха экономики, национализация выступала крайней формой мобилизации промышленности. Она служила, подчеркивал председатель ВСНХ А. Рыков в декабре 1918 г., «организации отдельных отраслей производства, улучшения снабжения предприятий сырьем и топливом, поднятия производительности труда и нормализации самого производства»[2538].

Гр. 12. Стоимость товарного обращения, в % к первой половине 1914 г.[2539]

Критические условия, в которых оказалась страна, диктовали проведение мобилизационной политики в самых жестких и крайних формах: «она предусматривала ускорение национализации не только крупных и средних, но и почти всех мелких предприятий в промышленности и торговле; установление жесткой централизации и натурализации хозяйства; свертывание товарно-денежных отношений и соответствующих им финансово-кредитных институтов; государственное распределение сырья и продовольствия; распространение натуральной в основном и уравнительной, по сути своей, оплаты труда рабочих и служащих»[2540].

Деньги народу

Слабость России при сопоставлении ее с нашими реально возможными противниками, с Германией и Австрией, заключается в недостаточной экономической мощи Росси, в ее хозяйственной неразвитости и вытекающей отсюда финансовой зависимости от других стран.

П. Струве, 1912 г.[2541]

Национализация банков большевиками выглядела, как чисто идеологическая мера, постулированная еще «Манифестом Коммунистической партии», в котором прямо указывалось на необходимость «Централизации кредита в руках государства посредством национального банка с государственным капиталом и с исключительной монополией»[2542].

Вместе с тем к необходимости национализации банков приходили и самые непримиримые противники большевизма. Примером тому могло служить время русско-японской войны, когда «вследствие войны и затем смуты финансы, а главное, денежное обращение начали трещать»[2543]. Война, стоившая «около 2500 млн. рублей, (почти годовой бюджет правительства) конечно, поставила наши финансы и денежное обращение в самое трудное, скажу, отчаянное положение, и одной из главных моих задач, — вспоминал С. Витте, — явилось не допустить государственные финансы до банкротства»[2544].

Определяя состояние страны, после 1905 г. популярный правый экономист, славянофил С. Шарапов восклицал: «Россия разорена и совершенно обезденежена…»[2545]. Спасение государства Шарапов предложил в 1907 г. в получившей широкую известность книге «Диктаторъ»: Диктатор Иванов (И) пишет министру финансов Коковцову (К): «Вы сами останавливаете всю промышленность, так как держите учетную норму в 7,5 процентов по трехмесячным векселям, заставляя частные банки брать 10 и 12. … Нынешняя финансовая система никуда не годна и привела нас к разорению и революции… Я могу сказать только одно: золотая валюта неудержима. Поддерживать размен ценой народного разорения немыслимо… Я… буду держать курс рубля на том уровне, какой нужен для народного хозяйства.

— (К) Ясно. Но для этого нужна монополия по продаже и покупке драгоценных металлов?

— (И) Да, Государственный банк иначе курсами управлять не может. Тратты покупать и продавать должен только он. Впрочем, при этой системе никто больше этим заниматься и не будет. Фондовая биржа исчезнет.

— (К) Так что игру на курсе вы совершенно исключаете.

— (И) Ее нельзя будет вести. Государственный Банк раздавит всякого спекулянта — и здешнего, и заграничного…

— (И): «Устанавливаю двойственный бюджет — золотой для расчетов международных и серебряный для внутренних. Сливаю воедино Государственный банк, сберегательные кассы и банки: Дворянский и Крестьянский. Организую уездные казначейства в отделениях Государственного Банка… Это возврат к Канкриновской системе… Вернее, личной системе Николая I»[2546]. От подобной мобилизации, финансовую систему России в 1907 г., спас только крупный займ предоставленный Францией.

Только прямые военные расходы, за Первую мировую, к 09.1917 составили 14 700 млн. рублей (в ценах 1913 г.), т. е. каждый год Первой мировой обходился России в 2 раза дороже, чем вся русско-японская война![2547]

Из-за полного провала всех попыток мобилизации экономики, основным источником покрытия дефицита бюджета все в большей мере становилась прямая денежная эмиссия, что начало отражаться на ценах с середины 1915 г. В феврале 1916 г. британский военный представитель при русской армии ген. А. Нокс уже отмечал, что «в Петрограде и крупных городах тяжесть войны чувствовалась все больше и больше. Стоимость предметов первой необходимости возросла неимоверно, и было загадкой, как мелкие чиновники умудрялись выживать. Конечно, в стране всего было в избытке, если бы только железные дороги могли это распределить. Иностранные наблюдатели привыкли к длинным очередям бедняков, часами ожидающих на холоде своей очереди в хлебных лавках, к ужасающе переполненным трамваям. Эти неудобства продолжались так долго, что они начали думать, что этот народ слишком послушен, чтобы предпринять организованную попытку выступления против правительства»[2548].

«Цены на предметы повседневного потребления продолжают неудержимо расти, — фиксировал в июне 1916 г. Особый журнал Совета министров, — и в настоящее время положение представляется столь обострившимся, что на местах на этой почве проявляются уже признаки народных волнений и власти оказываются вынужденными, пока, правда, в единичных случаях, прибегать для поддержания порядка к содействию вооруженной силы»[2549].

«Самая большая опасность, — подтверждал А. Нокс в своем донесении от 20 июня 1916 г., — это опасность недовольства в больших городах зимой из-за дороговизны предметов первой необходимости. Рост цен вызван отчасти спекуляцией, отчасти малочисленностью железных дорог и неэффективностью их работы… Обеспечение населения города продовольствием требует размышлений, ибо терпению даже русского народа есть предел»[2550]. К концу 1916 г. средний уровень цен вырос почти в 4 раза по сравнению с довоенным уровнем[2551].

По мере разрушения тыла, спекуляция играла в росте цен все большее значение. «Во всех видах нашей промышленности и торговли, — отмечал этот факт старшина биржевого комитета А. Найденов, — имеются могущественные вдохновители спекулянты, которые тесным кольцом окружили народ и выжимают из него соки»[2552]. «Наше время, или вернее, безвременье, — писал популярный в то время журналист И. Южанин, — создает новые возможности для всех, кто только желает воспользоваться моментом. Самой доходной профессией теперь у нас считается спекуляция. Спекуляцией теперь занимаются все: врачи, юристы, студенты, инженеры, актеры, журналисты, бывшие штатские, бывшие военные. Все перемешалось все спуталось в один хищнический клубок…»[2553].

Меры борьбы со спекуляцией широко обсуждались[2554], однако на деле оставались лишь благими пожеланиями. Причины этого крылись, как в провале всех попыток мобилизации экономики в целом, так и в том, вспоминал Начальник московской милиции, а затем член Временного правительства А. Никитин, что «спекулянты не боялись облав и реквизиций товаров, так как риск с избытком покрывался прибылью, само же преступление, по отсутствию карательной санкции и чрезвычайной волоките судебно-следственного аппарата, оставалось ненаказуемым»[2555].

Банки, по мнению современников событий, играли в спекулятивном росте цен ключевую роль. Например, уже в апреле 1915 г., в далекой от марксизма, газете русских националистов «Московские ведомости» появилась критика городских управ, которые никак не решались на реквизицию товаров, «хотя им хорошо известно, что нынешняя дороговизна, если не всецело, то в значительной степени, обуславливается спекулятивной деятельностью банков, которые искусственно задерживают появление товаров на рынке»[2556].

Председатель Государственной Думы М. Родзянко даже подозревал банки в умышленном затягивании войны. В феврале 1916 г. он говорил А. Ноксу: «Может быть, есть люди, которые выступают за мир, но они не осмеливаются говорить об этом. Распутин никогда не будет работать на мир, потому что он управляется кругом банков, которые делают слишком много денег на этой войне, чтобы хотеть ее прекратить»[2557].

«Министерство финансов, — указывал на заседании Особого совещания по обороне в марте 1916 г. член ЦК партии кадетов А. Шингарев, — недостаточно использует права кредитной канцелярии» для расследования «спекулятивных действий банков». Председатель совета Съездов промышленности и торговли В. Жуковский, на том же совещании, призывал министра «приостановить спекуляцию, хотя бы личным воздействием на директоров банков»[2558].

Министра финансов, в свою очередь, больше тревожило увлечение банков промышленными делами, которое, предупреждал П. Барк, «становится одинаково опасным для обеих сторон — для банков, которые могут затратить средства вкладчиков и предприятий», последним грозит опасность попасть «под ту, не раз наблюдавшуюся банковскую опеку, когда вместо помощи и содействия кредитное учреждение начинает беспощадную эксплуатацию предприятия, при которой последнее совершенно обессиливает и теряет всякую возможность из-за хищнического хозяйства к дальнейшему развитию, расширению и укреплению своего финансового положения»[2559].

Примером тому могли служить «кассы многих гигантских предприятий (в том числе Путиловский завод, завод «Беккер» и т. д.), ограбленных банками, — которые, отмечал историк А. Сидоров, — были пусты, и чтобы не остановить работу предприятий, правительство было вынуждено провести их секвестр и назначить казенное управление»[2560]. При обсуждении вопроса о секвестре Путиловского завода в Особом совещании по обороне в 1916 г., А. Шингарев приходил к выводу, что «из обстоятельств данного дела обнаружилось влияние на дела государства безответственной, но чрезвычайно могущественной власти банков»[2561].

Настроения самих банкиров передавала записка, поданная в начале 1916 г. министру финансов комиссией А. Вышнеградского, по созыву III съезда представителей акционерных банков. «В ней подчеркивалось, что работа банков по мобилизации промышленности и их содействие государству в деле реализации займов потребовали не только крайнего напряжения сил, но и солидарности во всех действиях единства финансовой политики. К тому же задача развития промышленности после войны требовала, по их мнению, высокого уровня организации капитала. «А такая организация, — утверждали они, — возможна лишь при тесном единении и содействии всех банков»[2562].

Предложение банкиров по мобилизации частного кредита, горячо поддержал видный экономист и представитель кадетской партии М. Бернацкий: «Нам нужна рациональная объединенная политика коммерческих банков, а не разрозненные выступления отдельных институтов, иногда спаиваемых на время случайными целями и актами»[2563]. Свою поддержку банкирам высказал и председатель совета Съездов представителей промышленности и торговли В. Жуковский, который заявил, что «дело образования съезда коммерческих банков есть дело большое. Оно именно содержит в себе начало той правильной, самостоятельной общественно-экономической политики, которая нужна стране»[2564].

Против инициативы банкиров выступил министр юстиции, по мнению которого, поддержанному Советом министров, «объединение коммерческих банков может иметь не только экономическое, но и крупное политическое значение». Поэтому он настойчиво предлагал «дополнить этот проект правилами в смысле подчинения съездов более строгому надзору правительства»[2565]. Журнал «Война и промышленность» в свою очередь предупреждал, что «объединение банков несомненно представляет синдикат»[2566], который приведет к монополизации частного кредита…

В результате в ответ на инициативу банкиров Министерство финансов 20 апреля 1916 г. выступило с законопроектом «О расширении правительственного надзора над акционерными коммерческими банками»[2567]. Негативная реакция на него банковского сообщества привела к корректировке законопроекта в сторону некоторого смягчения мер контроля и надзора, новый проект был датирован 6 июня. Одновременно Министерство финансов разрешило созыв III съезда уполномоченных акционерных коммерческих банков, который состоялся 9–14 июня[2568].

Однако уже осенью 1916 г. в Совете министров происходит обсуждение нового законопроекта о расширении надзора за частными коммерческими заведениями. Министр торговли и промышленности Шаховской и министр финансов Барк высказывались против этого законопроекта, но он все же был принят Советом министров и 10 октября 1916 г. одобрен царем[2569]. 18 ноября 1916 г. министр финансов отдает распоряжение начать ревизию в крупнейших петроградских и московских банках[2570], а 19 декабря 1916 г. был утвержден Особый отдел по надзору за банками[2571]. Но спустя два месяца началась революция…

* * * * *

Февральская буржуазно-демократическая революция, устранившая «произвол» царского правительства, казалось, должна была открыть дорогу частной инициативе, в деле нормализации финансового рынка, однако все произошло прямо наоборот. «Революция, — отмечал этот факт ген. Деникин, — нанесла окончательный удар российским финансам. «Она, — как говорил министр финансов Шингарев, — вызвала у всех сильное стремление к расширению своих прав и притупила сознание обязанностей. Все требовали повышения оплаты своего труда, но никто не думал вносить в казну налоги, поставив тем финансы в положение, близкое к катастрофе». Началась настоящая вакханалия, соединившая всех в безудержном стремлении под флагом демократизации брать, рвать, хватать сколько возможно из государственной казны, словно боясь упустить время безвластия и не встречая противодействия со стороны правительства. Даже сам г. Некрасов на Московском совещании решился заявить что «ни один период русской истории, ни одно царское правительство не были столь щедрыми, столь расточительными в своих расходах, как правительство революционной России», и что «новый революционный строй обходится гораздо дороже, чем старый»»[2572].

В своем докладе, на Московском совещании, о котором идет речь, министр финансов Н. Некрасов, в подтверждение своих слов приводил следующие данные: «В 1914 г. выпускалось 219 млн. бумажных рублей, в 1915 г. — 223 млн., в 1916–290 млн., в первые два месяца 1917 г. — 423 млн., а с 1 марта по 16 июля–823 млн. То расходование средств, которое было до сих пор, нам не по карману…, — отмечал министр финансов, — Новый революционный строй обходится государственному казначейству гораздо дороже, чем обходился старый строй… (При этом) Поступления государственных доходов упали: земельные налоги на 32 %, с городского недвижимого имущества на 41 %, квартирного на 43 %, военные 29 %, промыслового на 19 %, выкупных платежей на 65 %»[2573].

«Судя Временное правительство, — оправдывался позже его председатель А. Керенский, — не забывайте, что оно возглавило разоренное дотла государство, практически лишенное всякого административного аппарата. Даже армия действовала самостоятельно, без командиров; авторитет Верховного командования улетучился с такой же быстротой, как авторитет центральных и местных властей. Самодержавие не оставило иного наследия, кроме страшной войны, тяжких жизненных лишений, парализованной транспортной системы, истощенной казны, возмущенного и озлобленного народа, разгула анархии»[2574].

На то, что досталось большевикам в наследство от Временного правительства, указывал Н. Коржавин: «их бедой была победа — за ней открылась пустота»[2575]. Наглядное понимание степени этой «пустоты» давала стоимость рубля, которая, в ценах 1914 г., за 9 месяцев, с «разоренного дотла» февраля до октября 1917 г. рухнула еще в 2,5 раза[2576]. Царское и Временное правительства исчерпали до дна все имевшиеся жизненные ресурсы государства: когда большевики пришли к власти в стране, не было уже ни денег, ни хлеба, ни топлива; на фронте невоюющая армия; в тылу бунтующая деревня, голодающие города и умирающая промышленность, и все это во время продолжающейся мировой войны!!!

* * * * *

В первый день своей революции 25 октября большевики взяли под контроль Государственный банк, спустя месяц 25 ноября декретом Совнаркома от 25 ноября упразднили государственные земельные банки, а еще через месяц 14 декабря был издан декрет о национализации банков и частные банки влились в Государственный (Народный банк). При этом, пояснял Ленин в сентябре 1917 г., «собственность на капиталы, которыми орудуют банки и которые сосредоточиваются в банках… не пропадает и не меняется при национализации банков, т. е. при слиянии всех банков в один государственный банк…»[2577].

Таким образом, большевики только реализовали на практике, в более жестких формах, соответствовавших требованиям существовавших условий, те меры мобилизации частного кредита, которые предлагал осуществить сам съезд уполномоченных акционерных частных банков еще в 1916 г., объединив их с мерами жесткого государственного контроля и надзора над банками, на которых в 1916 г. настаивало и не смогло осуществить царское правительство.

«В чем же значение национализации банков?

В том, — отвечал Ленин, — что за отдельными банками и их операциями никакой действительный контроль (даже если отменена коммерческая тайна и пр.) невозможен… Только объединение всех банков в один, не означая, само по себе, ни малейших изменений в отношениях собственности, не отнимая, повторяем, ни у одного собственника ни единой копейки, дает возможность действительного контроля…, только контроль за банками, за центром, за главным стержнем и основным механизмом капиталистического оборота позволил бы наладить на деле, а не на словах, контроль за всей хозяйственной жизнью, за производством и распределением важнейших продуктов… Только контроль за банковыми операциями, при условии их объединения в одном государственном банке, позволяет наладить…, действительное взыскание подоходного налога, без утайки имуществ и доходов…»[2578].

Щепетильность большевиков в вопросе собственности, сразу после прихода к власти, наглядно характеризовал хотя бы тот факт, что после того, как банки объявили бойкот Советской власти, перестав выдавать деньги для выплаты зарплаты, большевики не решились взять даже 3 млн. рублей из сопротивлявшегося «разграблению» Госбанка, на покрытие текущих расходов и потребовали присутствия представителей Думы при их получении[2579].

Однако большевики не ожидали того, с чем им придется столкнуться после победы: от прежних властей им в наследство достались только руины разоренной экономики, которые уже не подавали признаков жизни. В финансовом отношении Государство было банкротом и первая задача, которую были должны решить большевики ради сохранения государства — это восстановление государственного кредита. О его состоянии наглядно свидетельствовал уровень золотого покрытия Рубля (Таб. 15).

Таб. 15. Золотое покрытие, на конец декабря соответствующего года, в % [2580]

* на Октябрь

Ключевое значение кредита для самого существования государства еще за четыре десятилетия до войны подчеркивал, в своем получившем огромную популярность труде, ген. К. дер Гольц: «Государство не побеждено до тех пор, пока оно имеет деньги или кредит»[2581]. К концу 1917 г. деньги были близки к исчерпанию не только России, но и находившихся в несколько лучшем положении (на уровне России 1916 г.) союзников (Таб. 14), и они уже так же полностью зависели от внешних кредитов[2582].

Насколько отчаянной была ситуация свидетельствовали слова британского уполномоченного в США лорда Нортклифа: «Американцы являются полными хозяевами положения, как в отношении нас, англичан, так и в отношении Канады, Франции, Италии и России. Наш заем встречает резкую оппозицию конгресса. Если провалится заем, то провалится и война»[2583]. Страны Антанты спасли от полного банкротства только американские кредиты. «Мы уже спасли Антанту от краха нашими деньгами. Мы спасем ее снова нашими бойцами. То есть, мы спасем мир, слава Богу; и я, — констатировал американский посол в Лондоне У. Пэйдж, — боюсь, что это не могло быть спасено никаким другим способом»[2584].

Временное правительство, было еще в худшем положении, отмечал в апреле 1917 г. министр финансов М. Терещенко: «Ни для кого не тайна в какой зависимости и в военном смысле, и в вопросе о средствах на дальнейшее ведение войны мы находимся от наших союзников и главным образом от Америки»[2585]. Что касается России, против которой стояло 126 дивизий Центральных держав, по сравнению с 154 дивизиями на Западном фронте[2586], то ей, т. е. Временному правительству было обещано ~ 4 % от общей суммы кредитов предоставленных США союзникам, реально выделено ~ 2 %, а фактически «не попало абсолютно ничего»[2587].

«Запад не оказал нам помощи в должной мере», — указывал на причины краха Временного правительства А. Керенский[2588]. Причина этого, по его мнению, заключались в том, что «с Россией считались в меру ее силы или бессилия. Но никогда равноправным членом в круг народов европейской высшей цивилизации не включали…»[2589]. «Русская идея союзнической помощи…, — отвечал на это А. Нокс, — очень кратко описана была мне в Сибири инженером Стивенсом, начальником американской железнодорожной миссии, когда он сказал: «Они хотят, чтобы мы положили большой мешок денег на их порог и затем убежали»»[2590]. Действительно «союзники», и тем более пришедшие к ним на помощь американцы, воспринимали мировую войну, как бизнес, который подчиняется чисто деловым расчётам.

С этой точки зрения, вложение средств в Россию было просто их потерей, поскольку Россия уже была банкротом: в отличие от Англии и Франции, она к этому времени исчерпала не только практически все свои деньги, но и весь свой кредит: только по военным долгам к 1.04.1917 отрицательный баланс ее обязательств перед союзниками составлял–3,4 млрд долл., в то время как у Франции этот баланс сводился к нулю, а Англия являлась чистым кредитором, ее баланс равнялся + 3,8 млрд долл.[2591] Лишь к концу войны (к 11.1918) военный долг Франции перед США достигнет 3,4 млрд, а Англии–4,2 млрд долл.[2592]

Об уровне падении кредита и расстройстве денежного обращения говорил и тот факт, что во 2-ом полугодии 1917 г. рубль, в ценах начала 1914 г., стоил всего 8,5 копеек[2593]. В этих условиях, для поддержания стоимости денег, большевикам пришлось пойти на чрезвычайные меры. Уже 14 декабря вышел декрет, который гласил: «Все деньги, хранящиеся в банковских стальных ящиках, должны быть внесены на текущий счет клиента в Государственном банке. Золото в монетах и слитках конфискуется и передается в общегосударственный золотой фонд…»[2594]. Для того чтобы предупредить вывоз валюты за границу, в сентябре 1918 г. был введен запрет денежных расчетов с заграницей[2595] и вывоз за границу «предметов искусства и старины»[2596]. В октябре 1918 г. был введен запрет на сделки с иностранной валютой, вся валюта должна была быть сдана в двухнедельный срок[2597].

Другой мерой направленной на восстановление кредита стал единовременный чрезвычайный десятимиллиардный налог с имущих лиц. Москва — 2 млрд. руб., Московская губерния — 1 млрд., Петроград — 1,5 млрд[2598]. Плюс права местных органов «устанавливать для лиц, принадлежащих к буржуазному классу, единовременные чрезвычайные революционные налоги»[2599]. Примером в последнем случае могли служить контрибуции в 600 млн. и 500 млн. руб. в Харькове и Одессе в феврале — апреле 1919 г. «Чтобы гарантировать получение контрибуций, сотни «буржуев» были заключены в концлагеря как заложники»[2600].

Конфискационные меры были дополнены мерами жесткой экономии, были: запрещены выплаты и сделки с ценными бумагами[2601]; аннулированы государственные займы[2602]; ограничены выдача денег со счетов, не более 500 рублей в месяц; прекращена выплата пенсии свыше 300 руб. ежемесячно[2603]; упразднялось право наследования[2604]; запрещен ввоз из-за границы «предметов роскоши»[2605]; и т. д.

Но основным инструментом получения средств оставался печатный станок. Всего через несколько месяцев после Октябрьской революции большевики «перекроют» эмиссионные достижения «Временного правительства». К январю 1921 г. денежная масса по сравнению с 1913 г. увеличилась почти в 2,6 тысяч раз, товарные цены — почти в 90 тыс. раз[2606].

Эмигрантские историки М. Геллер и А. Некрич в этой связи приходили к выводу, что национализация банков была чисто идеологической мерой, основанной на марксистском тезисе об исчезновении денег при социализме. Исходя из этой идеи, утверждали они, большевики все больше склонялись к полному обесценению денег путем их неограниченной эмиссии, что привело к раскручиванию инфляции, и стало одной из основных причин разрушения экономики в годы гражданской войны.

Действительно в то время Ленин заявлял: «Переход от денег к безденежному продуктообмену бесспорен»[2607], говорил о необходимости «постепенного перехода от капиталистического товарообмена к социалистическому продуктообмену»[2608], требовал «уничтожить совершенно частную торговлю, организовав правильный и планомерный продуктообмен»[2609].

Но все это было сказано во время эпохи Военного коммунизма, в то время, когда даже непримиримый противник большевиков, представитель либеральной деловой среды А. Бубликов писал: «Совершенно очевидно, что экономическому возрождению России должно предшествовать урегулирование ее денежной системы. Надо изъять из обращения ненужные ему рубли. Для этого, при том состоянии денежного обращения до какого дошла страна, есть только один путь: надо подражать купцу, запутавшемуся в долгах. Обоим остается для того, чтобы начать новую жизнь, только одно — сломать рубль»[2610].

Инфляционный доход государства — это ни что иное, как доход государства от национализации частных капиталов: «Продолжая процесс инфляции, — пояснял Дж. Кейнс, — правительства могут конфисковать, тайно и незаметно, важную часть богатства своих граждан»[2611]. К этой форме национализации приступило еще царское правительство и продолжило в еще больших масштабах Временное. «До войны, — отмечал этот факт в 1915 г. З. Каценеленбаум, — Государственный банк оперировал преимущественно со средствами казны и ими финансировалась торговля и промышленность, теперь наоборот, банк оперирует преимущественно со средствами частных лиц и ими финансирует казну»[2612].

И этим путем царское и Временное правительства национализировали в 6 раз больше денежных капиталов, чем большевики! (Таб. 16) Большевики подбирали уже лишь остатки от тех частных денежных капиталов, которые остались после национализации их царским и Временным правительствами. С учетом того, что подобные инфляционные меры национализации капитала использовали и правительства «белых» армий (Прим. 1), доля большевиков в инфляционной национализации денежных капиталов составила не более 15 % всего их объема.

Таб. 16. Реальный доход государства от выпуска бумажных денег, млн. руб. [2613](1914 г. — за вторую половину года)

Прим. 1. Во время гражданской войны и интервенции деньги выпускали все от белых генералов, «зеленых» атаманов, от коммун до городов, заводов и отдельных деревень… В нумизматическом каталоге 1927 г. перечислен 2181 денежный знак, находившийся в обращении во время гражданской войны на территории бывшей Российской империи. Кроме этого в ходу было множество денежных суррогатов от винных этикеток до трамвайных книжек[2614].

Снижение реального дохода государства от денежной эмиссии (Таб. 16) объясняется прогрессирующим снижением ее эффективности, что вынуждает соответствующим образом увеличивать ее размеры (Таб. 17). Наглядно эта закономерность проявлялась в стремительном падении покупательной способности рубля: так если в начале 1920 г. зарплата рабочих в Петрограде составляла всего от 7000 до 12 000 руб. в месяц, то на черном рынке фунт масла стоил 5000 руб., фунт мяса–3000, литр молока–750![2615]

Таб. 17. Количество и реальная стоимость денег на 1.01., млн. руб.[2616]

Эффективность «инфляционного налога», по данным Н. Осинского, приблизилась к своему дну уже ко второй половине 1919 г., когда на печатание денег уходило от 45 до 60 % бюджетных доходов. По этой причине, подчеркивал он, нужно было бы как можно скорее отменить деньги, дабы сбалансировать бюджет[2617]. В этих условиях большевики были вынуждены все больше переходить к взысканию налогов в натуральном виде, что наиболее ярко выразилось, в веденной еще в 1918 г., продразверстке. Повышение доходов от продразверстки компенсировало снижение эмиссионных доходов (Таб. 18):

Таб. 18. Статьи государственных доходов, млн. золотых руб.[2618]

Одновременно было введено жесткое нормирование потребления и распределения продовольствия за счет всеохватывающего развития существовавшей карточной и пайковой системы.

Пайковая система стала складываться уже с начала Первой мировой, когда отдельные губернии, нашли спасение от разрушительного роста цен, в введении у себя карточного распределения продовольствия и товаров. По данным Управления Делами Особого совещания по продовольствию от 13 июля 1916 г. существование карточной системы отмечалось в 99 случаях, из них 8 случаев относились к целым губерниям, 59 случаев к отдельным городам и 32 к уездным городам вместе с уездами или просто к уездам[2619].

В столицах до революции карточек на хлеб не было. Только 21 февраля 1917 г. командующий войсками Московского военного округа распорядился впредь продавать хлеб и муку по карточкам, однако это распоряжение не было выполнено до Февральской революции. В Петрограде даже 24 февраля уполномоченный Министерства земледелия по продовольствию Петрограда В. Вейс выступал категорически против введения хлебных карточек[2620].

В Петрограде карточки на хлеб, муку, сахар начнут вводиться с мая 1917 г. В Москве карточки на сахар действовали еще с середины 1916 г., но лишь с марта 1917 г. будут введены карточки на хлеб, а затем в июне — октябре на мясо, масло, яйца и т. д. При этом в инструкции по использованию карточек, которая появилась только в июне 1917 г. подчеркивалось, что «обладание карточкой не дает право требовать от продовольственных органов предоставления именно того количества продуктов, которое обозначено на талонах в виде пайка»[2621].

Жесткое нормирование потребления на основе карточной системы было введено и в большинстве стран «линии фронта». Большевики после прихода к власти использовали эту практику для обеспечения продовольственными и товарными пайками практически всего городского населения–30–35 млн. человек.

По пайковой норме население было поделено на четыре категории: 1 — особенно тяжелый физический труд, 2 — обыкновенный физический труд, больные, дети, 3 — служащие, представители свободных профессий, члены семей рабочих и служащих, 4 — владельцы различных предприятий, торговцы, не занимающиеся личным трудом, и прочие. К сентябрю выдача продуктов была официально установлена в следующих пропорциях–4:3:2:1 (Москва) и 8:4:2:1 (Петроград)[2622]. На 2 августа 1918 г. в Петрограде по 1-й категории получало 43,4 % населения, по 2-й–43,3 %, по 3-й–12,2 %, по 4-й–1,1 %[2623]. По свидетельству современников событий, практически паек получали только первые две категории…[2624]

Ленин в августе 1919 г., опираясь на данные ЦСУ по 21 губернии, оценивал долю пайков в питании городского рабочего в размере 50 %, остальную половину рабочий получает на ««вольном», «свободном» рынке, т. е. от спекулянтов»[2625]. По данным позднейших исследователей, рабочие Москвы, Петрограда и Иваново-Вознесенска — в 1919 г. получали по карточкам в среднем не более 29 % всех потребляемых продуктов. Как следствие, приходит к выводу историк С. Павлюченков, «несмотря на широковещательные заявления и шумную борьбу с вольным рынком, у власти не было иного выхода, кроме как мириться с его существованием»[2626].

Действительно, в отличие от всех предыдущих правительств, большевистское отчаянно пыталось бороться со спекуляцией. Военно-Революционный Комитет (ВРК) уже 10 ноября 1917 г. постановил: «Хищники, мародеры, спекулянты объявляются врагами народа…, в преследовании спекулянтов и мародеров ВРК будет беспощаден»[2627].

Декрет «О борьбе со спекуляцией», устанавливал драконовские меры воздействия против людей, которые, пользуясь тяжелым положением других, стремятся извлечь для себя максимальную прибыль[2628]. 14 января 1918 г. Ленин призывал: «Петроградские рабочие и солдаты должны понять, что им никто не поможет, кроме их самих. Факты злоупотребления очевидны, спекуляция чудовищна, но что сделали солдаты и рабочие в массах, что бы бороться с нею? Если не поднять массы на самодеятельность ничего не выйдет… Пока мы не применим террора — расстрел на месте — к спекулянтам, ничего не выйдет… Кроме того с грабителями надо поступать решительно — расстреливать на месте»[2629]. Однако все было тщетно.

Примером могла служить нелегальная торговля золотом. В 1920-м и особенно в 1921 г. операции с золотом на «черной бирже» Москвы приобрели настолько распространенный характер, что цена золотой монеты регистрировалась советской статистикой труда[2630].

Видные левые экономисты обвиняли большевиков в том, что их политика вообще выражает интересы спекулянтов: «Нет, спекуляция не только извне налипла, — заявлял В. Базаров, — она насквозь пронизывает всю систему современного государственного регулирования, составляет самою его душу. Спекулянт — не просто паразит, но вместе с тем и действительная опора правительства, герой, спасающий власть в критических случаях»[2631].

Проблема заключалась в том, что борьба со спекуляцией требует не только установления соответствующих мер контроля, но и построения всеобъемлющего мобилизационного заготовительно-распределительного механизма, который не смогли создать ни царское, ни Временное правительства, у большевиков, в условиях гражданской войны, на это не было ни сил, ни времени. Поэтому спекуляция действительно нередко оставалась единственным средством, спасавшим города от голодной смерти.

Со спекуляцией непосредственно было связано и другое грозное явление, все более набиравшее силу: Г. Гинс, как и многие другие, обращал на него внимание осенью 1919 г.: «продажность советских чиновников достигла исключительных размеров. Ревизии приобрели массовых характер и обнаруживали повсюду хищения, утечку товаров… неправильное и безотчетное расходование денег. Советские газеты пестрели подобными сведениями…»[2632]. Действительно, резкое возрастание роли государства во время войны и революции, отягощенное развалом рыночной системы и товарным голодом, сопряженное с этапом разрушения старого и формированием нового государства, не могло не привести к росту злоупотреблений:

В 1920 г. ревизор Наркомата госконтроля Б. Майзель, после ревизии хозяйственных органов на Украине и в Белоруссии, докладывал: «Я спустился с коммунистических небес и увидел самую страшную действительность, угрожающую существованию Советской республики». В докладе, отмечает С. Павлюченков, перечислялись установленные факты расхищения тысяч пудов соли, сахара, сгнившего продовольствия, речь шла о целых эшелонах с медикаментами и товарами, исчезнувших в пути бесследно. «Я остановился на нескольких полураскрытых крупных злоупотреблениях, а между тем они были бесчисленны», — писал Майзель. «Но самое страшное в том, — продолжал ревизор, — что нет никакого оздоровления, что в эту тину втягиваются все больше и больше людей, не исключая и партийных»[2633].

Соблазна, подтверждал С. Мельгунов, не избегали и «идейные» коммунисты, которые «оказавшись у власти, неожиданно превращались в хороших дельцов и казнокрадов»[2634]. Не были исключением даже представители органов госбезопасности, тот же Б. Майзель сообщал, что в Екатеринославском ЧК за 20–30 тысяч рублей любой мог получить пропуск. В Харьковской ЧК почти все обыски, аресты и освобождения осуществлялись ради наживы. В Киеве… освобождали людей, товары, снова арестовывали и снова освобождали[2635].

Один из руководителей ВЧК Я. Петерс в марте 20-го жаловался Дзержинскому из Ростова, что особые отделы армий Южного фронта занимаются чем угодно, спекуляцией, обысками в городе, но только не борьбой с контрреволюцией и шпионажем[2636]. Председатель Московской ЧК С. Мессинг докладывал председателю Моссовета Л. Каменеву: «Я не вижу выхода немедленно… Дело давно приняло размеры, превышающие средства и разум ЧК. Предлагаю. Создать партийную (не ведомственную) комиссию, которая поставила бы диагноз болезни и серьезно обдумала спешные меры общей борьбы…»[2637].

Основная причина этой болезни, по мнению С. Мессинга, заключалась в крайней недостаточности пайков, не обеспечивавших даже элементарного выживания семей служащих, что вынуждало их прибегать к полулегальным или даже нелегальным методам получения продовольствия. В конце 1920 г. Майзель внес предложение в ВЧК об усилении борьбы с бесчинствами, творимыми в губернских и уездных продовольственных органах: объявить красный террор растущим хозяйственным хищениям! «Расправа с виновными должна быть жестокая» и широко опубликованная. Хозяйственные хищения должны быть приравнены к хищениям военного имущества и караться высшей мерой наказания[2638].

И большевики не останавливались перед крайними мерами, которые шокировали правоверных либералов. Например, С. Мельгунов был потрясен тем, что Ф. Дзержинский по слухам лично расстреливал тех коммунистов, «которые совершили преступления против партии или правительства… Подходит т. Дзержинский к такому преступнику, целует его три раза…, и говорит ему: «Спасибо тебе, товарищ, за прежние услуги, а вот за твою измену», — и расстреливает его»[2639].

Несмотря на все трудности и недостатки, несмотря на продолжавшуюся более 6 лет тотальную (Первую мировую, а затем Гражданскую) войну, путем жестких мер, большевики сумели удержать экономику страны на краю пропасти. А сразу после окончания войны — в 1922 г., они приступили к ее демобилизации. Наглядный пример тому давало поручение Ленина «архиспособному» выпускнику Сорбонны Г. Сокольникову, обосновавшему в статье «Гарантированный рубль» теорию «золотого червонца» и заявлявшему, что «эмиссия — опиум для народного хозяйства»[2640], проведение финансовой реформы.

Обосновывая этот разворот, Троцкий отмечал, что конечно «в коммунистическом обществе государство и деньги исчезнут», — но, — «С другой стороны, успешное социалистическое строительство немыслимо без включения в плановую систему непосредственной личной заинтересованности производителя и потребителя, их эгоизма, который, в свою очередь, может плодотворно проявиться лишь в том случае, если на службе его стоит привычное надежное и гибкое орудие: деньги. Повышение производительности труда и улучшение качества продукции совершенно недостижимы без точного измерителя, свободно проникающего во все поры хозяйства, т. е. без твердой денежной единицы. Отсюда ясно, что в переходном хозяйстве, как и при капитализме, единственными подлинными деньгами являются те, которые основаны на золоте. Всякие другие деньги — только суррогат. Правда, в руках советского государства сосредоточены одновременно как товарные массы, так и органы эмиссии. Однако это не меняет дела: административные манипуляции в области товарных цен ни в малейшей мере не создают и не заменяют твердой денежной единицы ни для внутренней, ни тем более для внешней торговли»[2641].

* * * * *

Без золотого обеспечения никакое введение «золотого червонца», которое носило чисто капиталистический характер, было бы невозможно. Вопрос введения «золотого червонца», восстановления разоренных финансов и перехода к НЭПу упирался в золото.

И 26 октября 1920 г. Ленин подписывает декрет «О продаже антикварных ценностей за границу». А 23 февраля 1922 г. декрет «Об изъятии церковных ценностей в пользу голодающих». 19 марта 1922 г. он писал: «…Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых монастырей и лавр). Без этого никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство в частности и никакое отстаивание своей позиции в Генуе в особенности совершенно немыслимы. Взять в свои руки этот фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может быть и несколько миллиардов) мы должны, во что бы то ни стало…»[2642].

В эмигрантской печати эти декреты вызвали «целый ряд негодующих статей, называвших большевиков разбойниками, устроителей аукциона — их соучастниками, а покупателей — скупщиками краденого»[2643]. Однако без восстановления государственного кредита никакой переход к рынку был невозможен. Это восстановление, в свою очередь, требовало прежде всего золотого обеспечения, получить которое большевики могли только за счет продажи за границу ценностей, накопленных не столько привилегированными классами и церковью, сколько, в их лице, всей русской цивилизацией.

Необходимость внешних источников капитала для восстановления экономики после войны подчеркивал, например, тот факт, что золотой стандарт в России, после русско-японской войны 1905 г., которая обошлась всего в 2,5 млрд. руб. был сохранен только благодаря французским кредитам, именно они, по словам С. Витте, спасли «государственные финансы от банкротства»[2644]. После Первой мировой внешний восстановительный кредит потребовался и гораздо более богатым и менее пострадавшим от войны странам, чем Россия. Так, золотой стандарт в Англии и Франции, не говоря уже о выплачивающей репарации Германии, в 1920-х гг. был восстановлен с помощью американских кредитов[2645].

Советской России давать кредиты никто не собирался, наоборот, в 1922 г. на Генуэзской конференции, в обмен на международное признание и снятие торговой блокады, «демократические страны» Англия, Франция, США… требовали от нее возмещения золотом долгов царского и временного правительств, компенсаций за национализированную собственность иностранцев и своих расходов на интервенцию в Россию.

Финансовое положение Советской России в 1922 г. было в 20 раз хуже, чем царской после русско-японской войны: только прямые совокупные потери от Первой мировой, гражданской войн и интервенции, обошлись России почти в 50 млрд золотых рублей[2646]! Ее золотые резервы, в тоннах, к 1922 г. сократились, по сравнению с 1913 г. почти в 10 раз (Гр. 13). Введение «золотого червонца» было осуществлено на крайне ограниченной золотовалютной базе.

Финансово-хозяйственная политика большевиков отличалась крайним радикализмом, не случайно она вызывала такую же непримиримую ответную реакцию, со стороны не только их противников, но даже нейтральных слоев общества, обвинявших их в «грабежах и экспроприациях»[2647]. Однако этот радикализм диктовался не идеологией, а степенью разорения страны доставшейся большевикам в наследство от прежних царских и временных властей, а так же продолжающейся интервенцией и спровоцированной ею гражданской войной. Условия выживания в этих условиях требовали такой степени мобилизации экономики, которая неизбежно приводила к радикальным мерам и доводила «эвтаназию рантье», до логического конца…

Гр. 13. Золотые резервы центральных банков, в тоннах[2648]

По России данные 1920 г. за 1918 г.[2649]

Вместе с тем, объективность суждений требует дать ответ на вопрос, а как же решали схожие проблемы по другую сторону фронта гражданской войны?

Белая альтернатива

Большевизму должно было быть противопоставлено экономическое возрождение страны. Укрепление финансов и улучшение снабжения — вот что могло показать народу реальное превосходство антибольшевистских сил…

Г. Гинс[2650]

Юг России

Будущее российской экономики идеологам белого движения представлялось, как «царство сознательного, разумно применяемого и производительного труда». На текущем же этапе гражданской войны декларация командующего Белой армией Юга России Деникина требовала: 1. Восстановление законных прав владельцев фабрично-заводских предприятий и, вместе с тем, обеспечение рабочему классу защиты его профессиональных интересов. 2. Введение государственного контроля за производством в интересах народного хозяйства… 4. Установление 8-часового рабочего дня в фабрично-заводских предприятиях и т. д.[2651]

Мобилизационная программа деникинского правительства была разработана министром финансов последнего состава Временного правительства, а позже правительств Деникина и Врангеля, представителем партии кадетов М. Бернацким, который для стабилизации финансов, требовал государственной монополии на внешнюю торговлю, «единство бюджета», «единство кассы», долгосрочных принудительных государственных займов, развитой системы налогообложения и государственных монополий.

Однако все попытки Деникина осуществить мобилизацию финансовой системы на практике, т. е. ввести единую валюту, тарифы, банковское дело и торговые пошлины, потерпели неудачу — переговоры с правительствами Крыма, Дона, Кубани закончились безрезультатно. В результате в 1919 г. в Южной России в обращении было огромное количество разных валют: царские деньги, советские, керенки, украинские, крымские, донские, добровольческой армии[2652].

Говоря о последних, британский офицер Х. Уильямсон отмечал, что «колоссальные финансовые проблемы белых властей никогда не уменьшались, так что напечатанные бумажные деньги хотя и приятно выглядели, да и ободряюще похрустывали, девальвировались так стремительно, что ходила поговорка, что Деникину не хватает сил, чтобы крутить ручку печатного станка с достаточной скоростью»[2653]. «Падение рубля…, — подтверждал член деникинского «правительства» видный кадет К. Соколов, — шло быстрее всякого увеличения окладов…, рубль катастрофически падал»[2654].

Стремительное падение эффективности эмиссионного финансирования, наряду с полным провалом мобилизации финансовой системы, прямо и непосредственно ставило вопрос об источниках покрытия государственных расходов. На них прямо и непосредственно указывал один из ведущих членов деникинского «правительства» профессор права кадет К. Соколов: «Без всякого преувеличения можно сказать, что мы обрекали их (местных чиновников) на выбор между героическим голоданием и денежными злоупотреблениями. Если взятки и хищения так развились на Юге России, то одной из причин тому являлась именно наша система «голодных» окладов»[2655]. Что касается армии, то там, отмечал К. Соколов, ««реализация военной добычи» была главным, если не единственным источником средств Добровольческой армии», ««реалдобъ» представлял собою ни что иное, как самый откровенный грабеж…, ставший в Армии бытовым явлением»[2656].

Помощник Деникина ген. А. Лукомский находил причины этого явления в собственной порочности и неспособности «белых» организовать нормальное снабжение армии, поэтому «войсковым частям приходилось прибегать к реквизициям. Захваченное ими у населения имущество считалось военной добычей, и после пополнения собственных запасов посылалось в тыл для товарообмена, причем лица, этим занимавшиеся, конечно, старались обогатиться сами»[2657]. «За гранью, где кончаются «военная добыча» и «реквизиция», открывается, — признавал сам Деникин, — мрачная бездна морального падения: насилия и грабежа. Она пронеслась по Северному Кавказу, по всему Югу, по всему российскому театру гражданской войны»[2658].

«В тылу деникинских армий, — подтверждал плк. Р. Раупах, — царила безудержная вакханалия наживы и карьеризма. Массы спекулянтов и темных дельцов грабили и продавали все, что можно. Достаточно сказать, что англичане вынуждены были сами развозить обмундирование и другие предметы в наши войсковые части, чтобы они не были раскрадены и распроданы по дороге. Общественность относилась к этим хищениям не только безразлично, но именно в ней-то они встречали самое покровительственное отношение»[2659].

«Мы посылали вслед за армиями генералов, облеченных чрезвычайными полномочиями, с комиссиями для разбора на месте совершаемых войсками преступлений. Мы… отдавали приказы о борьбе с насилиями и грабежами, обиранием пленных и так далее. Но эти законы и приказы встречали иной раз упорное сопротивление среды… Надо было рубить с голов, — сокрушался Деникин, — а мы били по хвостам…»[2660]. Причину этого явления объяснял характерный пример с ген. А. Шкуро, который допускал такой грабеж населения, что повлек за собой целый ряд восстаний, и когда от Деникина потребовали борьбы с этим злом, он ответил: «Бороться — но первый, кого я должен повесить, — это ген. Шкуро. Вы согласны на это?» Последовало общее молчание, и вопрос был снят с очереди[2661].

«В дни наших неудач все ищут причины, поколебавшие фронт. Правые видят их в недостаточно твердом проведении своей программы; левые — в реакционности правительства; одни — в самостийных устремлениях; другие — в нетерпимости к новым «государственным образованиям»; третьи — в главном командовании. И все, — отмечал в 1920 г. Деникин, — в грабежах и бесчинствах войск, даже те, кто толкал их на это, заменяя недостаток патриотизма жаждой наживы»[2662]. Итог этим тенденциям подводил наследник Деникина на посту главнокомандующего П. Врангель: «Армия, воспитанная на произволе, грабежах и пьянстве, ведомая начальниками, примером своим развращающими войска, — такая армия не могла создать Россию…»[2663].

Вот, например, как описывал «белую» контрибуцию В. Шульгин: «Деревне за убийство приказано было доставить к одиннадцати часам утра «контрибуцию» — столько-то, коров и т. д. Контрибуция не явилась, и ровно в одиннадцать открылась бомбардировка… По всей деревне. По русскому народу, за который мы же умираем…», «на деревню наложить контрибуцию! Весело вскакивает на лошадей конвой командира полка — лихие «лабинцы»… Мгновение, и рассыпались по деревне. И в ту же минуту со всех сторон подымается стон, рыдания, крики, жалобы, мольбы…»[2664]. В итоге, констатировал Шульгин: «белым», ««освободителям русского народа» нельзя оставаться в одиночку… Убивают»[2665].

Тыл Армии Юга разрушало не менее грозное явление, чем «реквизиции» на передовой. Говоря о нем, Деникин отмечал, что «спекуляция достигла размеров необычайных, захватывая в свой порочный круг людей самых разнообразных слоев, партий и профессий: кооператора, социал-демократа, офицера, даму общества, художника и лидера политической организации…»[2666]. «Не только в «народе», но и в «обществе» находили легкий сбыт расхищаемые запасы обмундирования… Казнокрадство, хищения, взяточничество стали явлениями обычными. Традиции беззакония пронизывали народную жизнь, вызывая появление множества авантюристов, самозванцев — крупных и мелких… В городах шел разврат, разгул, пьянство и кутежи, в которые очертя голову бросалось офицерство, приезжавшее с фронта… Шел пир во время чумы, возбуждая злобу или отвращение в сторонних зрителях…»[2667].

Пример, тому давала Одесса, где процветала «спекуляция продуктами первой необходимости, страшно взвинтившая рыночные цены. Виновниками этого обстоятельства, — по словам бывшего начальника петроградского охранного отделения К. Глобачева, — были старые спекулянты еще Великой войны…, которые фактически были экономическими диктаторами Одессы того времени»[2668].

В Крыму, вспоминал Г. Раковский, «озлобленно преследовались и кооперативы, которые являлись могущественными конкурентами крымским хищникам-спекулянтам, в числе которых были и лица, занимавшие высокие административные посты, вплоть до министерских. Крымские кооперативы, в конце концов, подверглись жесточайшему разгрому под тем предлогом, что у них существует, мол, связь с советскими кооперативными организациями»[2669].

«Спекулировавшая интеллигенция, вместе с жадной и своекорыстной буржуазией наживала, — отмечал Р. Раупах, — сумасшедшие деньги и на глазах у всех прожигала их в игорных домах, ресторанах и разного рода притонах»[2670]. «Прекрасные дамы в сногсшибательных туалетах, — вспоминал писатель И. Наживин, — полковники генерального штаба, черномазые восточные люди, шустрые евреи, совсем молодые люди, несомненно, призывного возраста, чиновники, вернувшиеся помещики — все это спекулировало на дамских чулках, на валюте, на спичках, на пуговицах, на хинине, на всем, что угодно, жадно, лихорадочно, отвратительно. В переполненных кабаках пропивались бешеные деньги, и тут же, рядом с разодетыми барышнями с бриллиантами в ушах, сидели больные, раненые и изможденные офицеры и пили холодный поддельный чай»[2671].

«Вот вчера за какие-нибудь полчаса заработал 400 000 тысяч рублей», — весело рассказывают за одним столиком. Услышав это, сидевший за соседним столом измученный молодой офицер встал, поднял стул и опустил его на голову мерзавца. Крики, шум — офицера увели в комендантское управление. Он бледен, молчит, только нижняя челюсть его трясется. И что у него в душе теперь, за что он там мучился, за что проливал кровь?»[2672]

Все попытки мобилизации промышленности на Юге России потерпели такой же провал, как и всей экономики в целом: «что касается промышленности, — откровенно признавал председатель Особого совещания у Деникина ген. А. Лукомский, — то, конечно, не было ни времени, ни возможностей ее наладить, как следует. С правильным разрешением вопросов торговли мы совсем не справились»[2673]. На основную причину этого указывали сами представители торгово-промышленного класса, которые в резолюции своего совещания признавали «угрожающее падение нравственного уровня во всех профессиях, соприкасающихся с промышленностью и торговлей. Падение это охватило ныне все круги этих профессий и выражается в непомерном росте спекуляции, в общем упадке деловой морали, в страшном падении производительности труда…»[2674].

«Я, — вспоминал Деникин, — провел все-таки через военно-судебное ведомство… временный закон об уголовной ответственности за спекуляцию», каравший виновных смертной казнью и конфискацией имущества. Бесполезно попадалась лишь мелкая сошка, на которую не стоило опускать карающий меч правосудия»[2675]. Преемник Деникина на посту главнокомандующего армией Юга России П. Врангель рисовал «удручающую картину наследия, полученного им от генерала Май-Маевского: систему «самоснабжения», обратившую «войну в средство наживы, а довольствие местными средствами — в грабеж и спекуляцию…»[2676].

«Отсутствовал минимальный порядок, — вспоминал Врангель, — Слабая власть не умела заставить себе повиноваться. Подбор администрации на местах был совершенно не удовлетворителен. Произвол и злоупотребления чинов государственной стражи, многочисленных органов контрразведки и уголовно-розыскного дела стали обычным явлением… Несмотря на то, что правительство обладало огромными не поддающимися учету естественными богатствами страны, курс денег беспрерывно падал, и ценность жизни быстро возрастала»[2677].

«Все меры к установлению законности, все попытки создать какой-либо порядок неизменно, — отмечал Раупах, — встречали самое упорное сопротивление всей буржуазной общественности, не желавшей понимать их вопиющей необходимости». «Вся белая Россия являла картину сплошного разврата, взяточничества и пьянства»[2678]. «Глядя на эти сонмища негодяев, на этих разодетых барынь с бриллиантами, на этих вылощенных молодчиков я чувствовал, — писал Наживин, — только одно: я молился: Господи, пошли сюда большевиков, хоть на неделю, чтобы хотя среди ужасов чрезвычайки эти животные поняли, что они делают…»[2679].

«Если в военной организации и в военных успехах Добровольческой армии за все время ее существования бывали колебания в ту или иную сторону, если во внутренней политике южнорусской власти происходили иногда перемены к худшему или к лучшему, то, — вспоминал непосредственный участник событий кн. М. Оболенский, — в области тылового быта и тыловых нравов мы все время эволюционировали в одну сторону, в сторону усиления всякого рода бесчестной спекуляции, взяточничества и казнокрадства. Смена вождей и руководителей военных действий и гражданской политики нисколько на этом не отражалась. Если при Врангеле тыловой разврат был еще значительнее, чем при Деникине, то только потому, что Врангель был после Деникина, а не наоборот»[2680].

В итоге сам Деникин признавал: «Развал так называемого тыла — понятие, обнимающее в сущности народ, общество, все невоюющее население, — становился поистине грозным»[2681]. Противник Деникина, красный командарм Егоров, именно в развале тыла находил первопричину поражения белых армий Юга России: «Неумелое руководство экономической жизнью развивало спекуляцию, а попустительство властей и полная безнаказанность довели эту спекуляцию до тех огромных размеров, которые грозили всей территории гибелью еще задолго до фактического разгрома деникинщины на полях сражения»[2682].

Север России

На Белом Севере ситуация была менее холеричной, но от этого не менее драматичной. «Архангельская общественность относилась к своему правительству с полным безразличием, поражавшим каждого вновь прибывшего в город…, — вспоминал командующий войсками Северной области ген. В. Марушевский, — Пока финансово-промышленные круги занимались обращением всех возможных средств в иностранную валюту, которая систематически выкачивалась за границу, крестьянство держало деньги в сундуках…, а так называемое «общество» беспрерывно танцевало в зале городской думы»[2683].

«Красною нитью проходило нежелание имущих классов подчиняться каким бы то ни было ограничениям, нести какие бы то ни было жертвы во имя предпринятой борьбы…, — подтверждал член правительства Северной области В. Игнатьев, — цинический отказ от минимальных даже имущественных жертв на то дело, о великом значении которого они и их газеты трубили на весь мир…»[2684].

Любые попытки мобилизации экономики встречали прямое и упрямое сопротивление буржуазии и либеральной общественности. С особой контрастностью эта данность проявилась после прекращения интервентами обеспечения Северной Области, когда правительство начало политику «затягивания поясов» и попыталось заставить и местную буржуазию увеличить свой вклад в оборону области. «В частности, предприниматели-экспортеры обязывались сдавать иностранную валюту в обмен на русские деньги…, — но, — чрезвычайные меры вызвали сильное недовольство имущих классов и не усилили, а напротив ослабили положение властей»[2685]. И наиболее грозным «внутренним» врагом, по словам прокурора С. Добровольского, был Управляющий Областным банком, осуществлявший валютные махинации, по выкачиванию валюты за рубеж[2686].

Другой характерный пример В. Игнатьев приводил из Онеги, где «рабочие бездействовавших лесопильных заводов, правления которых находились за границей и не открывали заводов, ожидая повышения цен на лес, обратились с просьбой разрешить им взять во временную аренду эти заводы. Гор. дума и земство их поддержали. Нечего и говорить, что просьба эта была основательная, мало того — она была государственно необходима: вывозить лес нам было необходимо для получения валюты, а вывозить не распиленный лес было с хозяйственной точки зрения абсурдно…, в ответ правая газета (к.-д.) «Русский Север» заявила, что лицам, не уважающим правовых норм, не должно быть места у власти… и заводы не были открыты»[2687].

Еще один пример, который давала либеральная общественность: «Когда весной в Архангельск пришли пароходы с продовольствием для населения, потребовалась срочная разгрузка их, — грузчиков оказалось недостаточно, а за простой судов правительство должно было уплачивать громадные деньги». Правительство попыталось «привлечь население к принудительной выгрузке судов». В ответ «Буржуазная печать подняла крик о том, что мы докатились до венца большевистской политики»[2688].

Показателен и пример, на который указывает историк П. Голуб: «на 2 октября 1918 г. в совете профсоюзов было намечено заседание согласительной комиссии из представителей профсоюзов и предпринимателей. Но от хозяев предприятий никто не явился, хотя положение рабочих было нетерпимым[2689]. «Цены на предметы первой необходимости поднимаются с невероятной быстротой, в то время как зарплата остается той же, что была полгода назад, — поясняла положение рабочих газета «Возрождение Севера», — Закрываются заводы, ликвидируются предприятия и рабочих выбрасывают на улицу в буквальном смысле этого слова, так как увольняемые рабочие немедленно выселяются предпринимателями из занимаемых ими помещений. Такие случаи имели место на лесопильных заводах «Альциуса» и Волкова на Маймаксе, и на других заводах». Сообщение заканчивалось криком отчаяния, обращенным к хозяевам предприятий: «Где же ваш патриотизм, господа?»»[2690]

Итог, к которому пришла Белая власть на Севере России, в середине 1919 г. подводил в своем докладе правительству командующий войсками Северной области ген. Марушевский: «Положение критическое и кризис должен разразиться в самом ближайшем будущем… 1. В финансовом отношении политика правительства… привела население к краху… 2. В отношении торговли и промышленности положение таково, что все промышленные предприятия стоят и что-либо приобрести из вещей первой необходимости доступно лишь людям, нажившим огромные деньги спекуляцией. 3. В отношении внутренней политики не сделано ничего, так как Земство бездействует и власти на местах фактически нет…, весь правопорядок в области покоится не на деятельности Правительства, а исключительно на военной силе…»[2691].

Командующий северной армией был далеко не одинок в своих выводах. «Финансовое положение области печально», «финансовая политика правительства заслужила полное недоверие», «область накануне финансового краха» — таковы были типичные оценки ситуации в официальных документах правительства, губернского земства и др.»[2692]. Для исправления положения Марушевский предлагал: потребовать займы и военную помощь от союзников, реквизировать «капиталы всех частных банков и капиталы всех частных лиц в пользу нужд области и на выплату долгов населению…», заключить договора о военной помощи с Финляндией и Польшей на любых предложенных ими условиях, распустить правительство и установить военную диктатуру[2693]. С диктатурой проблем не возникло, при помощи союзников она была скоро установлена, но с экономикой так справиться и не удалось.

Некрологом «белой» политике на Севере России звучали выводы, к которым приходило губернское земское собрание 3 февраля 1920 г.: «Безостановочное падение экономического благосостояния области, близкое к полному экономическому банкротству, разлившийся по области произвол — результат бесконтрольного управления лиц, не умевших выполнить свои обязательства перед населением… существующая система управления неизбежно ведет к голоду и долгому обнищанию края, с одной стороны, и чреватой последствиями анархии, с другой…»[2694].

КОМУЧ

Уже на четвертый день после переворота правительство членов Учредительного собрания издало приказ «О денационализации банков». Следующим шагом стало создание комиссии по денационализации фабрично-заводских предприятий, хотя собственники не стали ждать решений комиссии и явочным порядком брали дело в свои руки[2695]. Денационализация промышленности привела к тому, что тысячи рабочих оказались выброшенными за ворота предприятий. Только в одной Самаре, по данным профсоюзов, на 1 июля насчитывалось 18 619 безработных[2696]. В итоге, Деникин, внимательно следивший за событиями в «Комучии», отмечал: «Городской пролетариат оказался враждебным новому правительству, и собравшаяся в Самаре рабочая конференция, признав это правительство «врагом народа», высказалась за подчинение Советской власти»[2697].

Что касается продовольственной политики, то в Советской России партия эсеров выступала в роли защитников крестьянства от большевистской продразверстки. Однако оказавшись у власти в хлебном Поволжье, эсеры сами принимают решение: «Признать, что вполне свободная хлебная торговля и свободное распоряжение частными хлебными запасами противоречит в данный момент, как государственным интересам, так и интересам армии, населения потребляющих губерний, а потому без контроля и регулирующего воздействия государственных органов допущена быть не может». В постановлении указывалось: «Продовольственным органам предоставляется право принудительного отчуждения, исключительное право распределения хлебных запасов и право регулирования транспорта продовольственных грузов»[2698].

Однако на практике эсеры не рискнули установить действительно твердые цены на хлеб, а ввели в чуть замаскированном виде свободную торговлю, обязавшись платить держателям хлебных излишков такую цену, которая бы их устраивала[2699]. Но и завышенные цены на хлеб не удовлетворили его держателей: они, по словам историка П. Голуба, предпочитали сбывать свои запасы по баснословным ценам на спекулятивном рынке. «Благо КОМУЧ не поставил спекуляции никаких административных заслонов. Более того, он привлек к хлебозаготовкам частноторговый капитал и буржуазную кооперацию… Жизнь посмеялась над маниловскими мечтами эсеров о благородных собственниках, спешащих на помощь городской и деревенской бедноте. В итоге такой политики спекуляция в «Комучии» приобрела характер чрезвычайного бедствия. Даже проправительственная печать забила тревогу»[2700].

«Спекуляция подняла свою голову и царит повсюду, — сообщала в сентябре уфимская газета «Голос рабочего», — Цены на товары быстро поднялись вверх, жизнь стала дороже, а заработная плата пала…»[2701]. «Бешеный рост цен на все товары, от которого бледнеет покупатель, в отчаянии опускаются руки, — в главной своей части, несомненно, дело рук спекулянтов, — подтверждала самарская газета «Вечерняя заря», — Новая власть должна немедленно коснуться этой проблемы, ибо без целой системы новых мероприятий сверху спекуляция не ослабеет, а усилится, как лавина, в сознании своей безнаказанности»[2702].

Колчак

Образование в Сибири Всероссийского правительства казалось, давало возможность кадетам и буржуазии реализовать свою экономическую программу, которую, по их словам, им помещали осуществить Советы в 1917 г. В Омске немедленно были воскрешены военно-промышленные комитеты, а между поставщиками и Военным министерством в качестве посредника было поставлено Министерство продовольствия и снабжения играющее «решающую роль в снабжении армии, за исключением специального боевого снабжения…»[2703].

Однако, несмотря на отсутствие Советов и полную свободу действий, реализация буржуазно-либеральной программы с еще большей скоростью покатилась по тому же пути, что и во время нахождения ее представителей у власти в начале 1917 г. Представители Военного министерства не находили слов, что бы описать возмутительную «деятельность омского военно-промышленного комитета», «мерзости и беззакония, творимые местными агентами министерства продовольствия и снабжения»[2704].

«Несуразные меры разных агентов министерства снабжения, — приводил пример военный министр Колчака А. Будберг, — довели кожевенников до того, что им выгоднее гноить кожу в бучилах, чем сдавать ее в казну. Распоряжаются так, что солдаты босы, и честные кожевенные предприятия трещат, наживаются же одни только жулики и спекулянты»… Многие заказы министерства «распределены или сумасшедшими идиотами, или заинтересованных в заказах мошенниках»…, «полученные от казны многомиллионные авансы пущены в спекуляцию по покупке и продаже различных товаров, об исполнении заказов думают только немногие, и в результате армия останется без необходимейших предметов снабжения»… «Не от бедности… мы страдаем, а от внутренней гнили…»[2705].

Деятельность же омского военно-промышленного комитета, утверждал Будберг, требовала его «немедленного предания военно-полевому суду, но у комитета масса влиятельных друзей до самого начштаверха включительно… Так грязнится идея восстановления России «белыми» руками, ибо нейтральное, но лояльное население видит, как под прикрытием высоких белых лозунгов тысячи грязных рук и тысячи жадных рыл тянутся к верхам власти, в звериной похоти к ней добраться и нажраться всласть. Кому охота поддерживать это жадное стадо и доставать ему жирную кормежку? Одни только идеалисты офицеры, сами босые и голодные на это способны»[2706].

Придя к выводу, что состоятельная буржуазия и спекулянты делают состояния и наживаются на крови, и страданиях гражданской войны, и «что нет никакой надежды, что богатые буржуи раскачаются и откроют свои туго затянутые жадностью и узкомыслием кошели», Будберг сделал предложение «о принудительном обложении богатых классов и крупных доходов большим прогрессивным налогом в пользу инвалидов и семей убитых и умерших на службе государству, и на устройство инвалидных домов, ферм, учебных заведений для сирот и пр… Печально идти по этой части по стопам комиссаров, но нет иных способов расшевелить нашу богатую буржуазию…»[2707].

Колчаковское правительство, пошло по стопам большевиков еще дальше: в целях мобилизации экономики «правительство, — отмечал главноуправляющий делами Верховного правителя и Совета министров Г. Гинс, — не торопилось проводить денационализацию заводов, мало того правительственному главноуполномоченному были предоставлены «широкие права вмешательства в экономическую жизнь округов вплоть до закрытия одних заводов и принудительного расширения других…, действительное положение было далеко от начала свободы. Затруднительное положение отдельных заводов и округов вызвало необходимость в объединенном планомерном руководстве… Единый общий план хозяйства помог бы преодолеть немало отдельных затруднений»[2708].

Однако на пути мобилизации промышленности, перед колчаковским правительством встали непреодолимые трудности. Одной из них Г. Гинс считал: «недостаток честности в исполнении, оказание преимуществ за взятки… Как этот проклятый порок вывести из житейского обихода — остается вопросом»[2709]. «Газеты переполнены… печальной хроникой железнодорожного взяточничества. Привезти груз из Владивостока в Западную Сибирь становилось труднее, чем попасть в рай сквозь ряд чистилищ. Взятки в месте погрузки, в местах остановки…, у таможни…, в каждом центре генерал-губернаторства…»[2710]. «Взяточничество, этот бич, это позорное пятно на все русском быту — как бороться с ним?» — восклицал Гинс[2711].

Другая непреодолимая трудность крылась в сопротивлении мобилизационным мерам промышленной буржуазии. Показательным в этой связи был следующий пример: «Расходы (колчаковского) правительства только на армию составляли 6–7 млн. в день. Все земства, города и важнейшие предприятия — каменноугольные, золотопромышленные, металлургические и др. требовали миллионных ссуд, иначе они не могли стать на ноги… Решено было развить продажу казенного вина, ввести сахарную монополию»[2712]. Против госмонополии выступил съезд винокуренных заводчиков Урала и Сибири, решивших основать синдикат и взять винную торговлю в свои руки, частный капитал поддержал архиепископ Омский[2713].

Но основную непреодолимую трудность создало само Экономическое Совещание, которое «убедило адмирала, что свобода торговли — единственное средство обеспечить снабжение армии и населения»[2714]. В результате спустя всего полгода в апреле 1919 г. рабочие потребовали «Прибавок для удовлетворения спекулянтов, или хлеба»[2715]. ««Безудержная спекуляция разлагает тыл!» Так говорили кругом весной 1919 г. жалуясь на непомерное взвинчивание цен, на исчезновение с рынка товаров, на злоупотребления при перевозке (подкупы, ложные наименования грузов и пр.)»[2716].

На защиту спекуляции грудью встала либеральная общественность: «В юридическом обществе в Омске ученый экономист докладывал, что те, кто вопит о спекуляции, — невежды, потому что спекуляция — это «торговля». Министр продовольствия писал… начальнику штаба Верховного Главнокомандующего Лебедеву, что «борьба со спекуляцией» в том виде, как ее осуществляют военные власти, — зло, и что нужна борьба против «борьбы со спекуляцией». Но убедить общество, что спекуляция безвредна и что без нее немыслима торговля, не удавалось, и чем больше защищали спекулянтов авторитетные люди науки и опыта, тем яростнее на нее нападали обыватели и «военные»… Но обыватель чувствительнее научного и бюрократического аппарата… Гражданская власть не умела проявить инициативы в этом деле, и борьбу со спекуляцией начала… ставка Верховного Главнокомандующего. Были приняты чисто военные меры… Торговопромышленики подали по этому поводу жалобу», угрожая полным «прекращением деятельности»[2717].

Потерпела провал и попытка колчаковского правительства привлечь к сотрудничеству рабочих, по отношению к которым правительство издало два закона о биржах труда и больничных кассах (страховании на случай болезни). Однако оценивая их эффект, начальник Уральского края Постников указывал, что: «министерством труда проведен закон о больничных кассах, неприменимый в жизни…»[2718]. Мало того вместе с изданием законов, «циркуляр министра труда от 31 декабря 1918 г. требовал закончить расчеты больничных касс с предпринимателями за все истекшее до издания закона время…, — тем самым, признавал Гинс, — циркуляр министра разорял кассы»[2719]. Ситуация еще более ухудшилась в марте 1919 г., когда было введено военное положение, и военные власти уже не церемонились с инспекторами труда, обращаясь с ними, как с «товарищами»[2720]. Министр труда подал в отставку в виду своего бессилия что-либо сделать[2721].

Колчаковское правительство так и не смогло осуществить мобилизацию экономики. «Симптомы болезненного состояния экономического оборота достаточно ясно выявились во всех этих делах» — признавал Г. Гинс[2722]. В мае «стали обнаруживаться крупные дефекты» «в деле снабжения и продовольствия армии… Только союзники и золото могут спасти положение» — начинал паниковать главноуправляющий делами Верховного правителя и Совета министров[2723].

В финансовой сфере главный, «единственный вопрос внутренней жизни, которого никак нельзя было обойти, — подчеркивал Г. Гинс, — был вопрос денежный»[2724]. Адмирал был не оригинален в его решении, приказав пустить в ход печатный станок и добавил «крепкое слово по адресу торгово-промышленников и биржевых комитетов, от которых пользы — как от козла молока»[2725]. «Правительству требовалось ускоренное печатание. Во всех городах ощущался денежный голод…»[2726]. Но, как признавал один из чиновников министерства финансов правительства Колчака, «утоление денежного голода немыслимо так же как утоление жажды соленой водой»[2727]. Причина заключалась в том, что вследствие галопирующей инфляции «сибирские знаки стремительно обездушивались…, теперь (конец 1919 г.) даже нищие чиновники стали получать жалование пачками…»[2728].

В распоряжении колчаковского правительства находилось 43 тыс. пудов золота и 30 тыс. пудов серебра, вывезенных их Казани. Но колчаковское правительство выпускало деньги без обеспечения, под так называемые «сибирские обязательства». Причина этого, по словам Гинса, заключалась в том, что «Щепетильное, идеалистическое правительство бережно хранило золотой запас. Адмирал Колчак, этот рыцарь общероссийской идеи, так же неуклонно берег российское достояние… Это помешало укрепить сибирский рубль. Злосчастные обязательства катились в пропасть. Экономическая жизнь расстроилась, Сибирь почувствовала кризис. Опять бестоварье, опять плохие деньги — крестьяне это сразу почувствовали, и это решило судьбу правительства»[2729].

Однако дело было не только в плохих деньгах, у большевиков дела с деньгами были не лучше, но и в отношении к ним. В чем заключалось это отличие говорил один наглядный пример: 16 октября 1919 г. министр финансов Колчака Гойер принял решение отменить прием плохих сибирских денег для расчета на Китайской Восточной железной дороге, оставив в силе романовки, боны Русско-Азиатского банка и полтинники, отпечатанные в Америке.

Ответом на это решение стало яростное письмо ген. Розанова: «Проведение в жизнь изданного приказа приведет к следующему: 1) к катастрофическому падению ценности сибирского рубля, которым оплачивается труд; 2) к бешеному вздорожанию предметов первой необходимости…; 3) к полному торговому и промышленному кризису, прекращению выпуска товаров и лишению малоимущих классов трудовых сбережений; 4) прекращению подвоза хлеба и других насущных предметов довольствия для войск и населения края…, что должно привести к неминуемому торговому кризису, а затем голоду, восстанию и анархии…»[2730].

Решение министра финансов Гойера, было объявлено изменническим, и его, как деятеля Русско-Азиатского банка, стали обвинять в том, что он продает русские интересы в угоду банку. «Никто не хотел принять во внимание, — недоумевал праведный законник, либерал, патриот, главноуправляющий делами Верховного правителя и Совета министров Г. Гинс, — что Китайская Восточная дорога — частное предприятие, которое не могло работать в убыток, и что денежной реформы требовал межсоюзный комитет»[2731],[2732].

«Люди потеряли всякий стыд, бессовестность их не знала границ, и службы, где нельзя было брать взяток или воровать, избегались без всякого стеснения, — описывал ситуацию Р. Раупах, — В этом мире взяточничества, спекуляции и мошенничества первенствующую роль играли торговля вагонами и подряды на армию»[2733]. В самой армии «все попытки учесть военную добычу и обратить ее на общее снабжение безрезультатны, — отмечал А. Будберг, — и вызывают самые острые протесты, и даже вооруженное сопротивление…»[2734].

«Происходила какая-то вакханалия, — вспоминал Г. Гинс, — «Атаманство» проникло во все поры жизни. Появились атаманы санитарного дела, атаманы осведомления и т. д. Каждый старался урвать себе власть и кредиты… Интриги, личная зависть, честолюбие развивались с такой дьявольской силой, что было невозможно работать. Совсем как гидра, у которой на место одной отрубленной головы вырастало семь новых»[2735]. «Помимо всего, в этом деле столкнулись несколько начал, интригующих, друг под друга подкапывающихся, — подтверждал плк. И. Ильин, — и друг за другом следящих. Одна группа старается свалить другую, одни хотят какой угодно ценой подвести и свалить других…, действуют какие-то скрытые пружины, и никакая власть ничего сделать с этим не может…»[2736].

«Наступление дня никого не смущало…, кутящие сыновья торговой и служебной знати, чтобы избежать воинской повинности, обычно числились в разных телефонных командах, где у каждого телефонного аппарата сидело по несколько «спасающихся». Все жадными глазами искали, где бы схватить и поживиться и получить средства для пьяной безобразной жизни и удовлетворения животных потребностей. И все это оставалось безнаказанным»[2737].

Сам Верховный властитель России признавал что: «по вопросам злоупотреблений и интендантских поставках, я никогда не мог добиться от своего суда и Следственной Комиссии каких-нибудь определенных результатов»[2738]. «Попытки привлечения спекулянтов и взяточников к суду, — вспоминал Будберг, — сразу же притягивали толпы предприимчивых адвокатов, стремившихся урвать свой кусок от добычи военного времени, и отмыть ее до зеркального блеска». Даже когда Колчак хотел, что бы над казнокрадами «разразилась вся строгость правосудия, он не (был) уверен в осуществлении своего желания и бо(ял)ся вмешательства юристов и адвокатов»[2739].

«Чрезвычайки были тем единственным средством, которым следовало лечить все эти недуги, — восклицал в отчаянии профессиональный военный юрист плк. Р. Раупах, — но для этого не имелось ни непреклонности большевиков, ни их безудержной решительности»[2740].

Четыре месяца господства «белых» властей ввергли край в анархию и разруху, докладывал в ноябре 1918 г. омскому правительству Главный начальник Уральского края горный инженер С. Постников, Гражданское правление разрушено, повсюду своевольничают некомпетентные военные начальники, население, лишенное работы, голодает. «200 тысяч рабочих, — указывал Постников, — находится в положении брожения и даже сожаления о большевиках, потому что белые пришли и ничего не дали: ни работы, ни средств, ни продовольствия». Если положение не изменится, «то рабочие будут представлять прежних большевиков, Уралу придется переживать снова острый момент революционного движения»[2741].

В апреле 1919 г. С. Постников подал в прошение об отставке, поскольку: «население доводится до отчаяния, и с голодными рабочими наладить и даже удержать промышленность не могу… Голодные рабочие бегут с предприятий, ища заработка, чтобы выжить любым другим способом. В земельном вопросе — та же неопределенность, и ответить населению, как новая власть распорядится землей, невозможно»[2742].

«Самые важные очередные вопросы: земельный, финансовый, продовольственный, а так же о структуре власти, о способах солидаризации кабинета, — подтверждал управляющий делами Верховного правителя Г. Гинс, — оставались невыясненными»[2743]. «Но худшим врагом, — признавал Гинс, — оказалась экономика. Вот враг, который добивал лежачего»[2744]. Декларация министра труда Шумиловского, опубликованная в ноябре 1919 г., по сути, стала некрологом экономической политике колчаковского правительства: «Экономические затруднения достигли небывалых размеров, правопорядок расшатан постоянными волнениями и непрекращающимся своеволием. Дух корысти овладел целыми слоями общества, не удовлетворен ряд насущнейших нужд»[2745].

«В богатой Сибири, — подводил итог Раупах, — было все для успеха белого движения: неисчерпанный запас продовольствия, колоссальный золотой фонд, свободный доступ всем общественным и военным силам, сочувствие многомиллионного крестьянского населения, помощь союзников, охранявших дорогу и доставлявших военное снаряжение. Не было там только простой честности, способности служить идейному знамени и, самое главное, не было любви к своей родине даже в самой элементарной форме. И в анналах российской истории, на памятнике сибирской Вандее будет красоваться надпись: «Погибла от собственной внутренней гнили»»[2746].

* * * * *

«Что может сделать бедный Колчак? — восклицал летом 1919 г. кадет плк. И. Ильин, — Вот где настоящий урок, настоящий, подлинный урок справедливой извечной жизни, равнодушной в своей закономерности, незыблемой в своем извечном ходе: ругали Царя, я сам так мечтал о революции. Казалось, что удали Штюрмера, прогони Протопопова — и дело в шляпе. Вот прогнали Царя…, вытолкали всех министров… Пришли к власти лучшие русские люди — профессора, земцы, соль русской интеллигентской мысли, — казалось бы, чего еще… Но эта соль ровно ничего не сумела сделать, и когда оказалась у власти, то вышло, что ни народа, ни страны соль не знает, править не умеет, характеров нет, голов настоящих тоже, практических и крепких. Как стадо баранов, вдруг подпали под власть никудышного крикуна… — типичного порождения русской революционной интеллигенции — Керенского… Все лучшее единичное гибло, уходило, испарялось… пришла катастрофа. Спохватились, испугались, начали бить отбой. Опять сначала решили строить. Кажется, урок был хороший. И вот начали. И что же? Опять точь-в-точь все то же…»[2747].

Итог правлению всех «белых» правительств России подводился в записке, отправленной парижской кадетской группой на имя ген. П. Врангеля в октябре 1920 г., одним из ведущих идеологов гражданской войны, лидером российских либералов П. Милюковым: все «попытки образования собственных армий всюду терпели неудачи, объясняемые одними и теми же причинами: разлагающий тыл, реакционные элементы, контрразведка и т. п.; везде все антибольшевистские правительства оказались совершенно неспособны справиться с экономическими вопросами»[2748].

Крах капитала

Ни одно человеческое общество не смогло бы продолжать жить таким темпом, истощая свои материальные богатства и свою жизненную энергию.

У. Черчилль, про Англию 1917 г.[2749]

После войны, приходил к выводу уже в 1915 г. известный экономист М. Туган-Барановский, нам следует ожидать «тяжелого промышленного кризиса и застоя»[2750]. «Несомненно, после войны вопросы экономические приобретут в русской жизни доминирующее значение, — подтверждал в декабре 1916 г. видный экономист С. Прокопович, — Война разорит наше народное хозяйство, а государственное хозяйство приведет в состояние, граничащее с банкротством. Поэтому экономическая проблема после войны станет самой неотложной. Перед нею померкнут все остальные задачи нашей национальной жизни»[2751]. ««Будущим поколениям, — подтверждал в середине 1917 г. профессор финансов З. Каценеленбаум, — будет труднее жить, потому, что нынешнее поколение умудрилось уничтожить значительную часть накопленного веками реального богатства…, «будущее поколения» будут вынуждены нести бремя прошлой войны»[2752].

После того, как были написаны эти строки, тотальная война продолжалась для России еще почти 4 года! «Основное наше впечатление от положения в России, — писал в 1920 г. Г. Уэллс, — это картина колоссального непоправимого краха. Громадная монархия, которую я видел в 1914 г., с ее административной, социальной, финансовой и экономической системами рухнула и разбилась вдребезги под тяжким бременем шести лет непрерывных войн. История не знала еще такой грандиозной катастрофы. На наш взгляд, этот крах затмевает даже саму революцию»[2753].

Битва за хлеб

Знаешь ли ты, что пройдут века и человечество провозгласит устами своей премудрости и науки, что преступления нет, а стало быть, нет и греха, а есть, лишь только голодные. «Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!» — вот что напишут на знамени, которое воздвигнут против тебя и которым разрушится храм твой.

Ф. Достоевский, «Братья Карамазовы»

Голод охватил города промышленного центра уже осенью 1915 г. А «в правительстве, — отмечал в феврале 1916 г. военный корреспондент М. Лемке, — нет людей, могущих хотя бы понять этот ужас; а среди общества и народа нет сил, которые могли бы остановить надвигающегося исполина — ГОЛОД… Ясно что развязка будет страшна своей стихийностью…, и еще большим хаосом… Надо не проглядеть и другой процесс, происходящий параллельно: развитие общей ненависти друг к другу. Она растет ежедневно, люди черствеют в борьбе за существование…»[2754].

Причина непонимания правительства заключалась в том, что «недостатка продуктов у нас нет. Напротив, запасы хлеба очень велики, может быть, столь больших запасов еще никогда не бывало внутри страны. И все-таки, — подтверждал в своем докладе Вольному экономическому обществу И. Сигов, — нам угрожает голод. И не только угрожает — он уже приближается, и наступление его, по-видимому, теперь уже неотвратимо»[2755].

Эта неотвратимость являлась неизбежным следствием того, указывал Сигов, что уже с середины 1916 г. «началась вакханалия реквизиций, вносившая панику, путаницу и расстройство в местную торгово-промышленную жизнь…, что окончательно разрушило частную торговлю продовольственными продуктами в стране». Основная причина реквизиций заключалась в том, что «рыночные цены догнали, а затем и перегнали цены, объявленные уполномоченными, которые оказались тогда в большом затруднении: хлеб к ним перестали подвозить совершенно. Поэтому… они стали реквизировать хлеб везде, где могли»[2756].

Переломным моментом стало решение Особого совещания по продовольственному делу, на основании которого министр земледелия А. Бобринский 9 сентября 1916 г. выпустил постановление о введении пониженных твердых цен на хлеб и распространении их на частные сделки[2757]. В поддержку этой меры выступили представители Государственной Думы, Союза Городов и кадетская партия, в лице члена ЦК А. Шингарева, который обратился «с горячим призывом» к землевладельческой группе «подчинить свои классовые интересы общим государственным нуждам и тем способствовать победоносному окончанию войны»[2758].

«Главнейшей причиной понижательной тенденции в определении твердых хлебных цен, — вытекавшей из доклада министерства финансов, — было стремление… путем понижения хлебных цен, насколько возможно, сдержать рост общей дороговизны»[2759].

Но сдавать хлеб по заниженным твердым ценам крестьяне отказались, и тогда 29 ноября новый министр земледелия А. Риттих был вынужден перейти к следующему этапу и подписать постановление о введении продразверстки. Для каждой губернии устанавливался объем государственных закупок по твердым ценам. В течение 6 месяцев предполагалось закупить 772 млн. пудов хлеба[2760], что составляло примерно 70 % всего товарного хлеба от среднего за 1910–1913 гг.

Однако «при старом режиме, когда царское правительство не стеснялось мерами принуждения и насилия, обязательная разверстка хлеба… провалилась с треском, — отмечал в своем докладе на заседании Вольного экономического общества в мае 1917 г. И. Сигов, — Дальше старому правительству оставалось только одно: производить в деревне повальные обыски и повсюду отбирать хлеб силой, не останавливаясь ни перед чем. Но на такую прямолинейность едва ли решилось бы даже царское правительство»[2761].

Основная причина провала хлебозаготовок, по мнению либеральной оппозиции, заключалась в том, что «экономическая необходимость тех или других продовольственных мероприятий постоянно наталкивалась на административную и политическую невозможность их осуществления. Вопрос же о необходимости правительства, пользующегося доверием народа и способного организовать его силы, был серьезно поставлен Государственной Думой только в ноябре 1916 г., в конце пятого полугодия войны и разрешен в начале 1917 г. февральской революцией»[2762].

Либеральная революция не успела еще даже толком свершиться, как 12 марта самоназначившийся Главный комитет Крестьянского союза, объявивший себя «священным союзом всех классов», обратился к народу, призвав к «восстановлению свободного обмена, нарушенного царским правительством» — т. е. к отмене политики твердых цен на сельскохозяйственную продукцию. Защита промышленного капитализма соответствует интересам страны, так как торговля и промышленность, «свободные от вмешательства государства», обогащают страну и казну. Если же капитал «не находит выгодных условий», он «легко перетекает в другие страны» и даже попадает «в банки наших врагов», — угрожало воззвание[2763].

Однако уже 25 марта, по инициативе министра земледелия, лидера кадетской партии в Прогрессивном блоке А. Шингарева, был принят закон «О передаче хлеба в распоряжение государства», которым вводилась хлебная монополия: весь излишек запаса хлеба после исключения норм на продовольствие, на обсеменение и на корм скота поступал государству[2764].

Свое решение А. Шингарев оправдывал тем, что «в первый же день, когда мне пришлось войти в управление делами министерства (земледелия), оказалось, что в некоторых местах нашего фронта хлеба осталось на полдня, а в некоторых городах хлеба не было совсем. Призрак голода реял над большим пространством Российского государства»[2765]. «Закон о хлебной монополии 25 марта настолько вытекал из всей обстановки, что никаких обсуждений и споров вокруг него, — по свидетельству непосредственного участника событий Я. Букшпана, — не возникало. Центр тяжести был не в правовой организации монополии, а фактическом сборе хлеба… Вся трудность заключалась именно в том, как найти этот хлеб и как получить его»[2766].

Россия отставала в ведении хлебной монополии от Центральных держав почти на два года: в Германии она была установлена 25 января 1915 г., в Австрии–21 июля 1915 г.[2767] Во Франции декретом 31 июля 1917 г. «о закупке и распределении всех хлебопродуктов под контроль правительства», вводились хлебные карточки, окончательно монополия была введена 30 ноября 1917 г.[2768] «Системы хлебной монополии Германии, России и Франции были схожи, — отмечал редактор «Известий Особого совещания по продовольствию» Я. Букшпан, — Реквизиция, как санкция твердой цены, входила необходимой частью во все главнейшие законы о таксах и твердых ценах»[2769].

Закон от 25 марта устанавливал норму (вместе с крупой) для производителей хлеба в 18 пуд. зерна на человека в год[2770]. Шингарев назвал ее «полуголодной», но это необходимая жертва указывал он: «Если государство в минуту грозной беды, обращаясь к своему народу, может брать у него детей…, то во имя спасения самого же народа может просить у него отдать ему и хлеб»[2771]. «Монополия, — отвечал на это Сигов, — сопряжена с переустройством всей жизни» крестьянина, и с необходимостью создания с нуля нового заготовительно-распределительного аппарата, при том, что правительство «готово совершенно отказаться от использования в какой бы то ни было форме частно-торгового аппарата»[2772]. Уже по одной этой причине утверждал Сигов, правительство не сможет собрать необходимого хлеба.

Но основная проблема заключалась даже не столько в отсутствии государственного аппарата, сколько в низких ценах на хлеб: после февральской революции царские твердые цены были повышены на 60 %, однако отмечал Сигов в мае 1917 г., «при такой цене производство хлеба делается невозможным… Если мы не разрешим этого вопроса теперь же, немедленно, то мы погибнем»[2773]. И действительно дальнейшие события показали катастрофическое падение хлебозаготовок: если кампания 1916 г. (1 августа 1916-го — 1 июля 1917 г.) дала 39,7 %, то июль 1917 г.–74 %, а август — 60–90 % невыполнения продовольственных заготовок[2774].

«С усилением разрухи делегаты Министерства продовольствия становились «толкачами». К посылке делегатов стали прибегать армия, города и общественные организации. Труд агентов оплачивался процентным вознаграждением от размера заготовок»[2775]. Однако «деревня, прекратившая внесение податей и арендной платы, насыщенная бумажными деньгами и не получавшая за них никакого товарного эквивалента, задерживала подвоз хлеба. Агитация и воззвания не действовали, — отмечал Деникин, — приходилось местами применять силу»[2776].

Ситуация усугублялась тем, дополнял Я. Букшпан, что «при отсутствии твердой власти многие губернии не признавали монополии и оказывали большое сопротивление предписаниям из центра. А в печати, особенно близкой к торгово-промышленным кругам, господствовал тон, враждебный хлебной монополии (Утро России, Биржевые Ведомости, Русское Слово). По мере назревающих затруднений с хлебной монополией против нее стали выступать: Съезд биржевых комитетов, Всероссийская сел. — хоз. палата, Военно-промышленные комитеты, Совет съездов представителей торговли и промышленности и т. д., и наконец, Временный комитет Государственной Думы в лице Родзянко обратился к Керенскому с письмом, в котором доказывал необходимость отмены «рискованной меры»»[2777].

Отвечая на подобные призывы еще в мае, военный министр Временного правительства, лидер правых либералов А. Гучков указывал, что «продовольственное дело все ухудшается и даже фронт не получает нужного хлеба и фуража. В некоторых частях огромный падеж лошадей с голода… Так как же заставлять людей воевать и удивляться их дезертирству»[2778]. Министр земледелия кадет А. Шингарев на московском съезде хлебных торговцев со слезами на глазах восклицал: «Дождётесь, граждане голодных бунтов, дождетесь, пока армия… начнет голодать, и тогда погибнет наша Родина!»[2779] «Помощник военного министра плк. Якубович, в том же мае, на крестьянском съезде указывал, что фронт сильно страдает от недостатка продовольствия. На почве недоедания развились массовые заболевания цингой… Солдаты берут железные дороги, что называется на шарап… В некоторых частях фронта из рот в 250 штыков осталось 70–40 солдат…»[2780].

В этих условиях повсеместно развивались тенденции к хозяйственной изоляции регионов. Уже в конце весны 1917 года появились запреты на вывоз продуктов из одной губернии в другую. Летом 1917 года были введены твердые цены на уголь, нефть, лен, кожу, шерсть, соль, яйца, масло, махорку и т. д. На потребительском рынке стали исчезать основные товары: мыло, чай, обувь, гвозди, папиросы, бумага и т. д.

Официальные нормы, установленные к лету 1917 г., составляли: «1 1/2 фунта хлеба для армии и 3/4 фунта для населения. Эти теоретические цифры, — по словам Деникина, — впрочем, далеко не выполнялись. Города голодали. Фронтам, за исключением Юго-западного, не раз угрожал кризис, предотвращаемый обычно дружными усилиями всех органов правительственной власти и советов, самопомощью тыловых частей и… дезертирством. Тем не менее, армия недоедала, в особенности на Кавказском фронте… Только на фронте, в ущерб питанию городов, ко второй половине июня удалось сосредоточить некоторый запас хлеба»[2781].

«Ничего не остается делать, как только милитаризировать всю страну…, — приходил к выводу в июле 1917 г. министр Временного правительства М. Терещенко, — применить военные законы к железнодорожникам и принудить крестьян силой продавать пшеницу»[2782]. В том же июле американский представитель Уошберн сообщал в Вашингтон: «Осенью здешние большие города будут повсеместно страдать от серьезных лишений, по моему мнению, нам сразу следует приготовиться к доставке в Россию к началу зимних холодов широкомасштабной американской помощи»[2783].

Основные причины провала хлебозаготовок, утверждал министр продовольствия А. Пешехонов, в своем выступлении 1 августа на заседании Исполкома Петроградского Совета, заключаются в том, что «крестьяне отказываются отдавать свое зерно иначе, как в обмен на мануфактуру…, но сейчас мануфактуру достать в России нельзя нигде… Если даже удается собрать некоторое количество товара, то распределение его при царящем беспорядке является делом нелегким. 600 вагонов тканей было недавно отправлено для обмена на Кавказ. 400 из них было «арестовано» в Таганроге, и местные комитеты потребовали распределения содержимого на месте… Крестьяне делают все возможное, чтобы задержать у себя зерно в надежде, что цены, которые сейчас низки, поднимутся…»[2784].

В отчаянной попытке получить хлеб Временное правительство с 1 августа подняло твердые цены в два раза…, но тщетно. «Надвигается продовольственный кризис, — приходил к выводу в своем дневнике 19 августа просвещенный московский обыватель, — уже для Москвы не везут хлеба. С сегодняшнего дня по карточкам отпускается на человека только полфунта»[2785]. 25 августа в газете «Московский листок» был сделан неутешительный вывод: «Правительство не решается отменить твердые цены, так как это означало бы банкротство казны. Скачок цен на хлеб при отмене твердых цен явился бы непосильным для государственного казначейства… Выхода в том направлении, в котором продовольственная политика ведется сейчас, — нет. И мы неудержимо катимся к продовольственной катастрофе»[2786]. Подобные настроения были и в столице, и «со второй половины 1917 г., — вспоминал кадет Г. Гинс, — начинается бегство из голодного Петрограда в хлебные места…»[2787].

Описывая сложившееся положение, в своем воззвании от 29 августа Временное правительство подчеркивало, что правительственные запасы беспрерывно уменьшаются; «города, целые губернии и даже фронт терпят острую нужду в хлебе, хотя его в стране достаточно»; многие не сдали даже прошлогоднего урожая…»[2788]. В августе-сентябре было отмечено несколько случаев захвата районных комиссариатов разъяренными москвичами. Так, 27 августа 2-й Сущевский комиссариат был окружен толпой, кричавшей «Дайте хлеба» и угрожавшей разгромом. В тот же день аналогичные события произошли в других районах»[2789]. На почве продовольственной сумятицы происходят беспорядки в Астрахани, в Ташкенте и в Киеве[2790].

31 августа просвещенный московский обыватель отмечал, «если скоро не засыпаешь — значит голоден… И это происходит чуть не ежедневно»[2791]. В сентябре министр продовольствия С. Прокопович заявлял: «Мы в Петрограде одно время понизили норму выдачи хлеба до ½ фунта. А сейчас опять повысили до ¾ фунта. Вот вам положение. Его я даже не могу назвать разрухой — это хозяйственное разорение»[2792].

«Положение дел в Донецком бассейне с каждым днем ухудшается…, — сообщала 6 сентября газета «Русская Воля», — Главным бедствием, которое уже надвигается на Донецкий бассейн, является голод. Несмотря на то, что Екатеринославская губерния сняла богатый урожай, крестьяне хлеба рабочим не дают… На просьбы продовольственных комитетов продать хлеб крестьяне заявляют: денег нам не надо, денег у нас и так много, дайте нам железа и мануфактуры»… Если не будут предприняты самые энергичные меры…, то добыча угля будет падать с каждым днем, железные дороги, фабрики и заводы вынуждены будут прекратить свою деятельность в ближайшее время»[2793].

Симбирский губернский комиссар Временного правительства Головинский, в начале сентября призывая крестьян сдавать хлеб, говорил: «мы должны предупредить голод и организовать дело так, чтобы голодная толпа не была вынуждена искать сама то, что мы ей обязаны дать. Голод — плохой советчик; голодные люди могут оказаться от своих гражданских прав, и от сознания человеческих обязанностей и винить их в это будет нельзя. Я предлагаю свободным земледельцам Симбирской губернии вполне сознательно исполнить то, что от них требует закон и необходимость настоящего момента и предупреждаю, что… мною будут применены все меры для понуждения, имеющиеся в распоряжении Временного правительства»[2794].

Однако никакие увещевания не действовали. Настроения крестьян в сентябре 1917 г. наглядно передавали слова одного из них, заявлявшего И. Бунину: «в городе голод пошел. Голод, голод!.. Товару нет. Нипочем нету. Приказчик говорит: «хлеба дадите, тогда и товару дадим». А я ему так: «нет уж вы ешьте кожу, а мы свой хлеб будем есть». Только сказать — до чего дошло. Подметка 14 рублей»[2795]. Сопротивление крестьян хлебной монополии приобретало все более яростный характер, например, 16 сентября «Русские Ведомости» сообщали, что «в селе Большие Сундыри…, в связи с недовольством хлебной монополией, крестьяне подвергли зверской пытке, жарили на костре и затем убили председателя волостной продовольственной управы Запольского»[2796].

«Идет, гудет по Руси погромный гул, трещат продовольственные лавки, морем разливанным льется спирт и вино, трещат кости продовольственников, бессмысленно, дико и нелепо идет братоубийственная борьба, — сообщала 16 сентября газета «Русская Воля», — Тамбов, Козлов, Орел, Харьков, Елисаветград, Астрахань, Баку, Ташкент — везде одна и та же картина… В русло голодных бунтов втянуты все дурные инстинкты народные: и тяга к водке, и национальная вражда, и органическая нелюбовь к интеллигенции, и дикое озорство и варварство, порожденное безграничной темнотой и невежеством. Все служит погрому. Все идет на потребу. Найдется ли рука, которая остановила бы это бурливое течение?»[2797]

В начале осени в городах начались «голодные бунты»[2798]. «Мы должны прекратить свои уговор, — призывал в своем выступлении в сентябре 1917 г. министр продовольствия С. Прокопович, — Переход к принуждению теперь совершенно необходим. Это необходимо, и без этого мы не сможем спасти ни дело нашей родины, ни дело нашей революции»[2799]. 16 октября на заседании Предпарламента, процитировав телеграмму командующего Северным фронтом ген. Черемисова, указавшего, что голод является «главной причиной морального разложения армии…», С. Прокопович еще раз подтвердил, что «хлебная монополия, несмотря на удвоение цен, в условиях бестоварья оказывается недействительной и… при данном положении дел для хлебных заготовок придется употреблять военную силу»[2800].

5–7 октября помощник главного военного интенданта ген. Н. Богатко сообщал военному министру и его помощнику «о катастрофическом положении довольствия войск внутренних округов и о полной несостоятельности продовольственных комитетов справиться с порученным им делом…» вследствие чего им «должно быть предоставлено право производить реквизиции с требованием от командующих войсками назначения для таковых реквизиций вооруженной силы»[2801].

Последний военный министр Временного правительства А. Верховский 20 октября на соединенном заседании Комиссии (Совета Российской Республики) по обороне и по иностранным делам констатировал: «Дача хлеба на Западном фронте уменьшена до 1 ф…, сейчас подается 20 вагонов вместо необходимых 122. На Северном фронте положение было настолько критическим, что потребовался подвоз провианта пассажирскими поездами; тем не менее фронт уже начинает испытывать голод… Весьма печально дело и в тыловых округах: Московский округ живет со дня в день, прибегая нередко к силе оружия для добывания припасов…». «На улучшение продовольственного дела нельзя надеяться в виду того, что все народное хозяйство неудержимо разрушается, и запасы продуктов истощаются. Уже сейчас недостаток продовольствия побуждает многие части грозить уходом с фронта…»[2802].

«Из армии, — записывал в дневник 8 ноября, сторонник кадетов, московский обыватель, — несутся мольбы, жалобы и стоны самого страшного содержания: «Медлить больше нельзя. Не дайте умереть от голода. Армия Северного фронта уже несколько дней не имеет ни крошки хлеба, а через 2–3 дня не будет и сухарей»… «Люди больны, раздеты, разуты и обезумели от нечеловеческих лишений»»[2803].

К этому времени военное министерство, министерство внутренних дел и продовольствия разработали меры по обеспечению правительственных продовольственных чиновников вооруженными отрядами, что бы, по словам американского историка П. Холквиста, заставить российских граждан выполнять свои «государственные обязанности»[2804]. «Почти независимо от смены режима, на протяжении ноября и декабря квартирмейстер армии продолжал приказывать квартирмейстерам различных фронтов отправлять воинские команды с фронта в распоряжение этих (губернских продовольственных) комитетов»[2805].

Однако и они оказались бессильны получить хлеб. И в этом не было ничего необычного, замечал видный представитель деловых кругов А. Бубликов, «как показывает опыт карательных в деревни экспедиций во время Великой французской революции…, мужик предпочитает умирать, а хлеба не отдает»[2806].

* * * * *

Наследство, которое досталось большевикам от царского и Временного правительств, наглядно демонстрирует динамика хлебозаготовок (Гр. 14). Если в 1915 г. среднемесячное задание по заготовкам было выполнено на 168 %, в 1916 г. — на 133 %, то в 1917 г. — только на 53 %[2807]. В продовольственном отношении, как и в финансовом, большевикам досталась полностью разоренная страна, стремительно катящаяся в пропасть голодной смерти и погромного хаоса.

И это притом, что урожая 1917 г. было достаточно для обеспечения всех нужд города и армии, при сохранении уровня потребления деревни на уровне 1910 г.[2808] Однако на деле город умирал от голода, а деревня в тоже время наоборот — расцветала:

Гр. 14. Заготовки хлебов к квартальному заданию, в %[2809]

Город

15 января 1918 г. Ленин телеграфировал в Харьков С. Орджоникидзе с мольбой «хлеба, хлеба и хлеба!!! Иначе Питер может околеть…». Критичность сложившегося положения, характеризовал, тот факт, что второй человек в государстве, после Ленина — Троцкий 31 января был назначен главой Чрезвычайной Комиссии по снабжению и транспорту. Весной нехватка продовольствия достигла смертельно опасного предела, в городах северной полосы России разразился голод. «Хлебный паек в Петрограде доведен был в это время до одной восьмой фунта (~50 г.) на человека. Выдавалась тоненькая плитка плохого темного хлеба с примесью, напоминающая по размеру кусочек шоколада»[2810].

«Голод… с каждым днем становится все более и более угрожающим, — подтверждал в мае французский дипломат Л. Робиен, — В Петрограде норма хлеба сейчас 45 граммов в день, причем хлеба из соломы. Три дня его не давали вовсе, а на четвертый его заменили 45 граммами подмороженной картошки… В различных местах прошли стихийные митинги, красногвардейцы стреляли в рабочих. Между властью и рабочими, как когда-то между царем и его народом, встала кровь»[2811].

«Голод в Петрограде начался и растет с грозной силой, — писал в те дни М. Горький, — Почти ежедневно на улицах подбирают людей, падающих от истощения: то, слышишь, свалился ломовой извозчик, то генерал-майор, там подобрали офицера, торговавшего газетами, там модистку»; «Умирает Петроград как город, умирает как центр духовной жизни. И в этом процессе умирания чувствуется жуткая покорность судьбе, российское пассивное отношение к жизни»[2812]. Обращаясь к большевикам, Горький в отчаянии восклицал: «Парижскую коммуну зарезали крестьяне, — вот что нужно помнить рабочему. Вожди его забыли об этом»[2813].

В мае-июне большевики с трудом подавили голодные рабочие манифестации в Сормове, Ярославле, Туле, Нижнем Тагиле, Белорецке, Златоусте… 4 июня советник германской миссии в Москве К. Ризлер сообщал своему министру: «За последние две недели положение резко обострилось. Надвигается голод и его пытаются задушить террором. Давление, оказываемое кольчужным кулаком большевиков, огромно. Людей спокойно расстреливают сотнями. Все это, само по себе, не так уж плохо, но уже не может быть никакого сомнения в том, что физические средства, которыми большевики поддерживают свою власть, иссякают. Запасы бензина для автомобилей подходят к концу, и даже латышские солдаты…, уже не являются абсолютно надежными — не говоря уже о крестьянах и рабочих. Большевики чрезвычайно нервничают и чувствуют приближение своего конца, и поэтому все крысы начинают покидать тонущий корабль.…»[2814]. Численность ВКП(б) в те дни уменьшилась в 2 с лишним раза — до 150 тыс. человек.

«Перед лицом голода, у городского населения только два выхода: гибель или общественный контроль, — приходил к выводу Г. Уэллс, — У себя в Англии мы вынуждены были ввести контроль над распределением продовольствия, мы вынуждены были подавить спекуляцию суровыми законами. Коммунисты, придя к власти в России, немедленно провели все это в жизнь… сделав, таким образом, самый необходимый шаг для преодоления царящего в стране хаоса…, в России это пришлось делать на основе не поддающегося контролю крестьянского хозяйства и с населением недисциплинированным и не привыкшим себя ограничивать. Борьба поэтому была неизбежно жестока»[2815].

Деревня

Состояние деревни в марте 1918 г. М. Горький передавал из своего разговора с одним из крестьян: «самое интересное и значительное — буржуй растет… И такой, знаете, урожай на него, как на белый гриб сырым летом. Мелкий такой буржуй, но — крепкий, ядреный… Да, вот как вышло: социализм родил буржуя! Конечно — много разбито и ограблено, однако, награбленное пока еще не ушло из России, а только распределилось среди большего количества ее жителей. «Буржуя» стало больше на земле нашей, и я говорю вам, что хотя это и мелкий, но очень крепкий буржуй — он себя покажет!»[2816]

«У крестьян сытый вид, и я сомневаюсь, что бы им жилось много хуже, чем в 1914 г., — подтверждал Г. Уэллс, — Вероятно им живется даже лучше. У них больше земли, чем раньше, и они избавились от помещиков. Они не примут участия в какой-либо попытке свергнуть советское правительство, так как уверены, что, пока оно у власти, теперешнее положение сохраниться. Это не мешает им всячески сопротивляется попыткам Красной Гвардии отобрать у них продовольствие по твердым ценам. Иной раз они нападают на небольшие отряды красногвардейцев и жестоко расправляются с ними. Лондонская печать раздувает подобные случаи и преподносит их как крестьянские восстания против большевиков. Но это отнюдь не так. Просто-напросто крестьяне стараются повольготнее устроиться при существующем режиме»[2817].

«Крестьянам, — подтверждал в разговоре с У. Черчиллем Б. Савинков, — принадлежала теперь вся земля. Они убили или прогнали прежних владельцев. Сельские общины сделались хозяевами новых и хорошо обработанных полей. Помещичьи усадьбы, о которых они так давно мечтали, принадлежали теперь им. Не было больше помещиков. Не было больше арендной платы. Крестьяне сделались полными хозяевами земли со всеми ее богатствами»[2818].

Село превращалось «в самостоятельное, самоснабжающееся, в себе замыкающееся феодального типа «государство»»[2819]. «Крестьянин только что получил землю, он только что вернулся с войны в деревню, у него было оружие и отношение к государству весьма близкое к мнению, что такая вещь как государство вообще не нужно крестьянину, — пояснял весной 1918 г. член ЦК РКП(б) К. Радек, — Если бы попытались обложить его натуральным налогом, мы бы не сумели собрать его, так как для этого у нас не было аппарата, старый был сломан, а крестьянин добровольно ничего бы не дал. Нужно было, в начале 18-го года, сначала разъяснить ему весьма грубыми средствами, что государство не только имеет право на часть продуктов граждан для своих потребностей, но оно обладает и силой для осуществления этого права»[2820].

* * * * *

Свершая свою революцию, большевики даже не планировали отмены рыночных отношений в деревне: «Уничтожение частной собственности на землю нисколько не изменяет буржуазных основ торгового и капиталистического землевладения. Нет ничего ошибочнее того мнения, будто национализация земли имеет что-либо общее с социализмом или даже с уравнительностью землепользования…, — разъяснял Ленин в 1908 г., — Будет ли земля собственностью или «достоянием» всей страны, всего народа, от этого не меняется система хозяйства на земле, совершенно точно так же, как не меняется (капиталистическая) система хозяйства… Раз остается обмен, о социализме смешно и говорить»[2821].

«Революция наша (октябрьская) буржуазная, — повторял Ленин в ноябре 1918 г., — пока мы идем вместе с крестьянством, как целым. Это мы яснее ясного сознавали, сотни и тысячи раз с 1905 года говорили, что никогда этой необходимой ступени исторического процесса ни перепрыгнуть, ни декретами отменить не пробовали»[2822]. «В октябре 1917 года мы брали власть вместе с крестьянством в целом. Это была революция буржуазная, — повторял Ленин в марте 1919 г., — поскольку классовая борьба в деревне еще не развернулась… В стране, где пролетариату пришлось взять власть при помощи крестьянства, где пролетариату выпала роль агента мелкобуржуазной революции, — наша революция… до лета и даже осени 1918 года, была в значительной мере революцией буржуазной»[2823].

Большевики рассчитывали на то, что «уничтожение сословного крепостничества встретит поддержку всего крестьянства, как тяглового сословия. Подоходно-прогрессивный налог встретит поддержку огромного большинства крестьянства. Но, — неожиданно оказалось, отмечал Троцкий, что — законодательные меры в защиту земледельческого пролетариата не только не встретят такого активного сочувствия большинства, но и натолкнутся на активное сопротивление меньшинства»[2824].

Свои надежды большевики, первоначально, связывали с тем, что большинство крестьянства вступало за прогрессивное налогообложение. Например, при выборах во II-ю Государственную Думу крестьяне слали своим депутатам наказы, в которых, по словам Т. Шанина, «было выражено общее неприятие косвенному налогообложению, и требование прогрессивного и прямого подоходного налога (84 % наказов)»[2825]. Надежду давало и то, что во время революции «руководителями (крестьянского движения) были, — отмечал П. Маслов, — более зажиточные (богатых нет) крестьяне, более боязливыми были безземельные…»[2826].

Однако, кулачество изначально принявшее активное участие в борьбе с помещичьим землевладением, по мере углубления аграрной революции, становилось все более консервативной силой: «кулацкая верхушка деревни, крикливо в революционная в борьбе с помещиками, — отмечал ген. Н. Головин, — не хотела мириться с советской властью…»[2827].

Деревня оказалась «политически расколота» на «сильных» и «слабых» еще раньше — столыпинским аграрным законом, ставившим себе целью, как отмечал П. Маслов, не столько решение экономических задач, сколько политических, а именно: раскол деревни в целях укрепления принципа частной собственности на землю[2828]. «Мне мнится, — писал в ответ на этот закон С. Витте, — что… последуют большие смуты и беспорядки, вызванные именно близорукостью и полицейским духом этого нового крестьянского закона. Я чую, что закон этот послужит одной из причин пролития еще много невинной крови»[2829].

Пророчество Витте стало приобретать реальные черты 12 лет спустя: «У нас нет другого выхода, — указывал 9 мая 1918 г. нарком продовольствия А. Цюрупа, — как объявить войну деревенской буржуазии, которая имеет значительные запасы даже недалеко под Москвой и не дает их ни голодающей Москве, ни Петрограду, ни другим центральным губерниям», «речь идет о войне, только с оружием в руках можно получить хлеб»[2830].

И 13 мая был принят Декрет о введении продовольственной диктатуры, в котором предписывалось «на насилия владельцев хлеба над голодающей беднотой ответить насилием над владельцами хлеба»[2831]. Наркому продовольствия были предоставлены чрезвычайные полномочия «по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими». Все организации и учреждения обязывались «безоговорочно и немедленно» исполнять все распоряжения наркома, касающиеся продовольственных вопросов. Крестьянам устанавливались нормы душевого потребления: 12 пудов зерна, 1 пуд крупы на год и т. д. Сверх этого весь хлеб считался излишками и подлежал отчуждению. Изъятие продовольствия в деревнях осуществлялось продовольственными отрядами, в которые по очереди посылались рабочие.

До января 1919 г. Петроградский Совет направил 189 отрядов общей численностью 72 тыс. человек. Продовольственные отряды вскоре были преобразованы в «Продармию». Численность бойцов продотрядов в октябре 1918 г. составляла 23 тыс. человек и достигала максимальной численности 62 тыс. к декабрю 1920 г., на 1 января 1921 г. сократившись до 49 тыс.[2832]

Однако сил одних продотрядов, для получения хлеба из деревни, оказалось недостаточно. И уже в середине мая председатель ВЦИК Я. Свердлов предложил «расколоть деревню на два непримиримых враждебных лагеря… разжечь там гражданскую войну…», чтобы получить хлеб у крестьян[2833]. 4 июня Троцкий подтверждал: «Наша партия за гражданскую войну. Гражданская война уперлась в хлеб»[2834].

И 11 июня, в соответствии с декретом правительства, началось создание комитетов бедноты, которым за содействие в изъятии хлеба у кулаков, давалось право на распределение конфискованной у кулаков собственности среди сельской бедноты, а так же на получение части изъятого хлеба. «Ни один пуд хлеба, не должен оставаться в руках держателей…, — призывал Ленин, — Объявить всех, имеющих излишек хлеба и не вывозящих его на ссыпные пункты, врагами народа, предавать их революционному суду с тем, чтобы виновные приговаривались к тюремному заключению на срок не менее 10 лет, изгонялись навсегда из общины, а все их имущество подвергалось конфискации…»[2835].

Отчаянный радикализм войны за хлеб наглядно передает проект декрета, который 10 августа Ленин предложил наркому продовольствия Цюрупе: взять «…в каждой хлебной волости 25–30 заложников из богачей, отвечающих жизнью за сбор и ссыпку всех излишков». Цюрупа ответил, что для взятия заложников нет реальных сил. Тогда Ленин отправил ему вторую записку: «Я предлагаю «заложников» не взять, а назначить поименно по волостям. Цель назначения именно богачи, так как они отвечают за контрибуцию, отвечают жизнью за немедленный сбор и ссыпку излишков хлеба в каждой волости»[2836].

На попытки изъятия хлеба деревня ответила яростным сопротивлением: только в 20 районах центральной России в 1918 г. вспыхнуло 245 крупных крестьянских восстаний[2837]. В селах и деревнях разыгрывались настоящие сражения. В августе 1918 г. Ленин озабоченный размахом крестьянского восстания в Пензенской губернии, телеграфировал в губисполком требуя: «Провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города»[2838]. Радикализации крестьянства способствовала практика продотрядов и комбедов. Как свидетельствовала одна из сводок Наркомпрода по Пензенской губернии: «Комитеты бедноты всюду, положительно везде, оставили уже совсем безотрадные воспоминания о таких их делах, которые иначе как уголовными преступлениями назвать нельзя»[2839].

В этих условиях, отмечает историк С. Павлюченков, уже в начале августа Ленин начинает достаточно решительно пересматривать крестьянскую политику, ищет способы «нейтрализовать в гражданской войне наибольшее возможное число крестьян»[2840]. Был принят целый ряд декретов и постановлений, призванных внести элементы соглашения с крестьянством. В частности, были утроены твердые цены на хлеб, 5 августа издается декрет об обязательном товарообмене в хлебных губерниях, по которому продорганы обязывались компенсировать часть сдаваемого крестьянами хлеба промышленными товарами[2841].

В тот же период, в ряде своих выступлений и обращений, Ленин подчеркивает, что «средний крестьянин нам не враг», «со средним крестьянством социалистическое правительство обязано проводить политику соглашения»[2842]. 17 августа появляется «строжайший» циркуляр за подписью Ленина в котором подчеркивалось, что Советская власть всегда «стремилась и стремится к удовлетворению нужд среднего крестьянства, наряду с нуждами городских рабочих и деревенской бедноты»[2843].

После завершения «Красного террора», осенью 1918 г. большевики предпримут несколько попыток вернуться к экономическим методам хозяйствования, так 30 октября была сделана попытка ввести продналог, а затем из-за быстрого обесценивания денег перейти к натуральному обмену — бартеру с деревней (в хлебных местностях 85 % стоимости товаров, крестьяне должны были оплачивать натурой.) В декабре были отменены «комбеды»[2844].

Однако уже в 21 ноября Совнарком принял декрет об организации снабжения, который упразднял остатки частноторгового аппарата и возлагал на комиссариат продовольствия обязанность заготовки и снабжения населения всеми предметами личного потребления и домашнего хозяйства[2845]. Против продолжения политики продовольственной диктатуры выступил председатель Моссовета Л. Каменев, который 8 декабря обвинил Наркомпрод в полном провале дела, и заявил, что надежды на получение продовольствия нет. «Ничего нет, и ничего не будет»[2846]. Но большевики будут вынуждены пойти еще дальше…

Новый этап мобилизации хлебозаготовок, начавшийся в конце 1918 г., был связан с началом полномасштабной интервенции и гражданской войны. В результате наступления антибольшевистских сил к осени 1918 г. основные сельскохозяйственные центры, поставщики товарного хлеба Украины, Дона, Кубани, Поволжья и Сибири, перешли под контроль националистических, интервенционистских и белых армий (Кр. 3). «Красные» контролировали в основном северную и центральную промышленную часть страны, где сбор основных хлебов, за вычетом на посев, в 1913 г. составлял менее 15 пудов на душу населения, т. е. был ниже прожиточного минимума. В то время как в Кубани и Ставрополье сборы достигали 75 и 88 пудов, соответственно[2847].

В этих условиях центральным районам, отмечал меньшевик А. Мартынов, «грозила голодная смерть»[2848]. «Это уже не оскудение, — подтверждали в те дни Известия Народного Комиссариата Продовольствия, — это картины… предсмертной агонии»[2849]. После того, как Московское большевистское правительство оказалось «отрезанным от районов хлебных житниц Юга России и Сибири. Под владычеством большевиков оставались области, нуждавшиеся в привозном хлебе. В таких условиях детище Ленина…, — подтверждал «белый» ген. Н. Головин, — конечно жить не могло»[2850].

Политика «военного коммунизма» в отношении крестьянства была введена декретом Совнаркома от 11 января 1919 г. и основывалась на продразверстке — обязательной сдаче крестьянами государству всех излишков хлеба и фуража. Государственные органы давали планы по изъятию продовольствия, при этом использовался традиционный для общины принцип круговой поруки. В стране была запрещена частная торговля хлебом и другими продуктами, введена карточная система, в том числе и на промышленные товары повседневного спроса[2851].

Кр. 3. Остаток основных хлебов, за вычетом на посев, пуд/на душу населения, в среднем за 1908–1912 гг., (в масштабе серого)[2852]с границами фронтов гражданской войны к сентябрю 1918 г.

Начало полномасштабной интервенции и гражданской войны привело к постепенному свертыванию «гражданской войны в деревне», и мобилизации ее против «внешнего врага», угроза которого, с полным основанием, ассоциировалась у крестьян с возвратом прежних дореволюционных отношений и с потерей уже поделенной ими земли. Вместе с тем, мобилизация армии и промышленности резко повысили, необеспеченный товарами и деньгами спрос на продовольствие, что привело к еще большему ужесточению политики «военного коммунизма», по сравнению даже с продовольственной диктатурой. «Своеобразный «военный коммунизм» состоял в том, — указывал на его особенности Ленин, — что мы фактически брали от крестьян все излишки и даже иногда не излишки, а часть необходимого для крестьянина продовольствия, брали для покрытия расходов на армию и на содержание рабочих…»[2853].

В ответ на введение продразверстки деревня ответила новым взрывом крестьянских восстаний. В мае 1919 г. произошло 93 крестьянских восстания в Киевской, Черниговской, Полтавской губерниях и в окрестностях Одессы. За первые двадцать дней июля официальные данные ЧК сообщают о 210 восстаниях, в которых приняло участие несколько сотен тысяч крестьян… В феврале-марте 1920 г. новое грандиозное волнение, так называемое «вилочное восстание» охватило обширное пространство между Волгой и Уралом, Казанскую, Симбирскую и Уфимскую губернии. За несколько недель восстание охватило десятки уездов. Численность повстанческой крестьянской армии «черных орлов» в момент наивысшего подъема достигала 50 тысяч человек. Части ЧК и ВОХРа, вооруженные пушками и пулеметами, безжалостно истребляли повстанцев с их вилами и пиками. За несколько дней тысячи крестьян были убиты и сотни сел сожжены[2854].

Быстрое подавление «восстания вил» не остановило крестьян, пламя их волнений вспыхнуло вновь и распространилось на центральные, и средневолжские губернии, также сильно затронутые реквизициями: Тамбовскую, Пензенскую, Самарскую и Саратовскую.

Но отступать большевикам было некуда, голод в городах делал их своими заложниками: «первый вопрос — продовольствие, — констатировал этот факт Троцкий в феврале 1920 г., — Рабочие Москвы, Петрограда, Иваново-Вознесенского района, Донецкого бассейна и даже Урала терпят жесточайшую продовольственную нужду, а временами тяжко голодают. Голодают московские и питерские пролетарии не день и не два, а в течение уже нескольких лет. Голодают железнодорожные рабочие. От голода слабеет не только тело человека, но и его дух. Руки опускаются, падает воля. Трудно поднять голодных рабочих на напряженную, энергичную, согласованную работу. Первым делом нужно накормить рабочих. Нужно собрать для промышленности хоть небольшой продовольственный фонд (запас) или — говоря по-военному — создать продовольственную базу. Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет поставил задачу: собрать 300 миллионов пудов продовольствия на поддержку промышленных и транспортных рабочих. Много ли это? Нет, ничтожное число. До войны помещики, спекулянты и кулаки ежегодно вывозили за границу по 600 миллионов пудов, по 750 и по 900, т.-е. в два, два с половиной и три раза больше того, что нам необходимо собрать теперь… А урожай хлебов всей России составлял в среднем почти три с половиной миллиарда пудов. Таким образом, запас в 300 миллионов пудов совсем небольшое число, около десятой доли всего урожая, т.-е. 4 фунта с пуда. Кто может и должен этот фонд создать? Крестьянство…»[2855].

* * * * *

Подводя итог «битве за хлеб» историк и мыслитель Л. Карсавин уже из эмиграции писал: «Тысячи наивных коммунистов… искренне верили в то, что, закрывая рынки и «уничтожая капитал», они вводят социализм… Но разве нет непрерывной связи этой политики с экономическими мерами последних царских министров, с программой того же Риттиха? Возможно ли было в стране с бегущей по всем дорогам армией, с разрушающимся транспортом… спасти города от абсолютного голода иначе как реквизируя и распределяя, грабя банки, магазины, рынки, прекращая свободную торговлю? Даже этими героическими средствами достигалось спасение от голодной смерти только части городского населения и вместе с ним правительственного аппарата — другая часть вымирала. И можно ли было заставить работать необходимый для всей этой политики аппарат — матросов, красноармейцев, юнцов-революционеров — иначе как с помощью понятных и давно знакомых им по социалистической пропаганде лозунгов?.. Коммунистическая идеология оказалась полезной этикеткой для жестокой необходимости…»[2856].

То что для карсавиных было «этикеткой», то было поистине «религиозной» верой для тех, кто спасал города от голодной смерти, пробуждая в них энергию и волю к действию. Без этой веры, никакого спасения государства, никакого возрождения быть не могло. И именно эта вера давала большевикам то доверие масс, которое позволило им применить те меры принуждения, на которых настаивали и царское, и Временное правительства, но которые они так и не смогли применить, поскольку радикальные меры может использовать только то правительство, которое пользуется доверием народа, и только опираясь на это доверие.

«Битва за хлеб», была вопросом жизни и смерти, но она была не исключением, а лишь частью общей борьбы за выживание. «Непосредственная причина крушения России — последняя война, которая привела ее к физическому истощению… История не знает ничего, подобного крушению, переживаемому Россией. Если это процесс продлиться еще год, — замечал Г. Уэллс в 1920 г., — крушение станет окончательным. Россия превратиться в страну крестьян; города опустеют и обратятся в развалины, железные дороги зарастут травой. С исчезновением железных дорог, исчезнут всякие остатки центральной власти»[2857].

Тотальная мобилизация

Страна наша разорена плохим управлением и войной.

А. Бубликов, 1918 г.[2858]

«Есть положения в экономической и хозяйственной жизни, которые не зависят от воли отдельных лиц, от их желания и симпатий, от их стремлений. Есть состояния государственной и экономической жизни, которые повелительно диктуют определенные формы для государственного управления и вмешательства, вопреки иногда даже воле и желанию отдельных людей…, — приходил к выводу в мае 1917 г. министр Временного правительства, член ЦК партии кадетов А. Шингарев, — По мере того, как шла война в государствах не только воюющих, но и в нейтральных из месяца в месяц, из года в год, мы наблюдаем проявление и расширение до небывалых и невиданных форм вмешательства государства в общественно-социальную и хозяйственную жизнь страны… На этот же путь с неумолимой логикой событий войны была вовлечена и наша родина»[2859].

С особой контрастностью эту закономерность во время Первой мировой войны демонстрировал пример таких оплотов демократии и богатейших стран мира, как Великобритания и США, которых английские экономические историки Первой мировой С. Бродберри и М. Харрисон отнесли к странам «периферии», по сравнению со странами «линии фронта» — Россией, Францией и Германией[2860].

Великобритания

Закон о защите королевства был принят 8 августа 1914 года. Представление о его сущности давали разъяснения премьер-министра Д. Ллойд Джорджа: «Он дает нам полнейшую власть над всеми заводами и фабриками страны… Государственные заказы должны иметь преимущество, ибо иначе не останется страны, для нужд которой вообще стоило бы работать. Мы можем неограниченно распоряжаться всеми заводами как таковыми, можем распоряжаться всеми машинами и станками на них… Почему потребовали мы такие полномочия? Потому, что обладание этими полномочиями сберегает время, которое иначе по необходимости затрачивалось бы на убеждение. Это ограждает нас от любых задержек, которые могли бы иметь место, если бы вам пришлось столкнуться с упрямством, непонятливостью или эгоизмом со стороны того или другого лица, с кем вам надлежит иметь дело»[2861].

«Эта величайшая война требует чудовищных усилий и огромных жертв — добавлял в ноябре 1914 г. Д. Ллойд Джордж, — жертв достоянием и богатством, всем тем, что подразумевается за этими словами. Нельзя участвовать в войне, подобной нынешней, без огромного напряжения всех источников ресурсов нашей страны, а война эта обойдется дороже всех прежних войн»[2862].

«Мы оборудовали в различных частях страны 16 национальных заводов. Надзор за ними и управление будет в руках нации. Мы снабжаем эти заводы необходимыми машинами и рабочей силой. Часть этих машин получена непосредственно по заказам от машиностроительных заводов, часть — путем реквизиции у существующих фирм…, — говорил в 1915 г., отчитываясь перед избирателями, Д. Ллойд Джордж, — Преимущество национального завода по производству снарядов перед кооперацией нескольких (частных) существующих предприятий заключается в большей экономии средств. Мы убеждены, что сможем производить снаряды по гораздо более низкой цене, чем сейчас получаем их. Возможен будет лучший контроль, легче будет установить надзор за ходом работ и, как мы полагаем, будет меньше трений с рабочими. Мы полагаем, что рабочие, может быть, охотнее согласятся отказаться от своих стесняющих их обычаев, работая на национальных заводах, где трудно предположить, что кто-либо извлечет выгоду, кроме нации… мы распорядились подчинить непосредственному контролю правительства все наиболее значительные машиностроительные предприятия… мы вынуждены немедленно оборудовать 10 больших национальных заводов в добавление к шестнадцати существующим. Это будут правительственные предприятия, руководимые правительством…»[2863].

Был установлен жесткий контроль за уровнем заработной платы и прибылями предпринимателей, строго запрещались стачки, вводился принудительный арбитраж по трудовым конфликтам. «Английское правительство могло мобилизовать каждого гражданина. Закон давал право освобождать военнообязанного от воинской повинности под условием исполнения им другой работы и фактически он должен был работать столько, — сколько, где и как укажет военное ведомство. Сводилось это к тому, что все рабочие были прикреплены к рабочему месту»[2864].

Обосновывая действия правительства, Д. Ллойд Джордж в 1915 г. заявлял: «Можем ли мы достичь этой важнейшей цели (победы), не применяя на время войны дальнейших принудительных мероприятий, которым должны беспрекословно подчиняться все граждане? Что касается предпринимателей, то, как я уже указал, мы решили, что возможность прибегать к мерам принуждения имеет существенное значение для наилучшего использования их ресурсов…»[2865].

Британское правительство пошло так далеко по пути государственного регулирования, что, по словам министра продовольствия Е. Ллойда, в конечном счете «приблизилось к государственному социализму»[2866].

США

Соединенные Штаты приняли закон о национальной обороне в июне 1916 г., т. е. более чем за полгода до того, как просто продекларировали свое вступление в войну. (Через полтора года декабрю 1917 г., в Европе было всего 4 американских дивизии, по сравнению с 202 русскими и 89 британскими[2867].) Но уже с середины 1916 г. началось, по словам американского экономиста Р. Хиггса, «грандиозное по масштабам и абсолютно беспрецедентное вторжение федеральных органов власти в экономическую жизнь страны. К моменту заключения перемирия государство взяло в свои руки океанские и железнодорожные перевозки, телефонную и телеграфную связь; оно распоряжалось сотнями заводов, да и само стало крупным предпринимателем…, торговало зерном; ссужало — прямо или косвенно — огромные суммы разным предприятиям и регулировало частную эмиссию ценных бумаг… Короче говоря, оно активно искажало работу рынков или полностью вытеснило их, создав то, что некоторые современники прозвали «военным социализмом»»[2868].

И «буквально во всех случаях Верховный суд признал чрезвычайные полномочия правительства в 1917–1918 гг. конституционными»[2869]. Пример этих чрезвычайных полномочий давал закон о национальной обороне, согласно которому, если владелец соответствующих ресурсов отказывается выполнять заказы правительства «по разумной цене, устанавливаемой министром обороны», то президент «уполномочен немедленно принять во владение любой подобный завод и… производить там… ту продукцию или материалы, которые могут потребоваться», а собственник признается «виновным в уголовном преступлении»»[2870]. Другой пример давал Закон о продовольственном контроле 1917 г., который предоставлял правительству право национализировать предприятия, контролировать производство и распределение продовольствия и топлива, и цены на них[2871].

Так же как и другие страны США во время войны столкнулись со все более обостряющимся противоречием между трудом и капиталом. «Забастовки, — по словам Р. Хиггса, — грозили сорвать программу мобилизации экономики»: с 1914 по 1917 гг. количество забастовок выросло с 1024 до 4450, их было «больше, чем когда бы то ни было». Наиболее популярной мерой борьбы с забастовками стали законы, получившие название «работай или воюй», угрожавшие рабочим в случае участия в забастовках призывом на военную службу[2872].

В соответствии с Актом о шпионаже, попытка вмешательства или подрыва вооруженных сил США во время войны или помощи врагу, наказывалась штрафом в 10 000 долл. или 20 годами тюрьмы, и вплоть до смертной казни за предоставление информации противнику[2873]. Акт о шпионаже по своей сути являлся развитием британского «закона об обороне Индии», принятого в 1915 г., и вводившего строжайшую цензуру, учреждавший специальные трибуналы, приговоры которых не подлежали обжалованию.

«В неприятельских демократических государствах правительственная власть, — замечал ген. Э. Людендорф, — все больше приобретала характер диктатуры»[2874]. Во время Первой мировой «законодатели на Капитолийском холме…, — приходил к подобным выводам в 1921 г. историк К. Бердаль, — учредили в Белом доме диктатуру»[2875].

Монархия

Объявляя войну, Германия несомненно учитывала, в числе других причин нашей слабости, также и устарелость нашей государственной организации, совершенно неприспособленной к разрешению трудной проблемы мобилизации и организации народно-хозяйственных сил страны.

С. Прокопович[2876]

Россия, наряду с Францией и Германией, относилась к странам «линии фронта», и в ней подчинение частных заводов общевоенным целям началось с 4 сентября 1914 г., когда для них была установлена первоочередность военных заказов по сравнению с частными. В октябре, по представлению Военного совета и Совета министров, Николай II утвердил «установление особых мер надзора за деятельностью частных заводов в военное время»[2877]. «При существовавшем убеждении, что предстоящая большая война будет молниеносной, 2–6 месяцев»[2878], этих мер казалось вполне достаточно.

Однако война скоро показала, что эти расчёты оказались глубоко ошибочны. Реальность стала очевидной весной 1915 г., когда 21 марта начштаба Ставки сообщал военному министру: «Свершился факт очищения Перемышля. Брусилов ссылается на недостаток патронов… Из всех армий вопль — дайте патронов»[2879]. Но патроны были только вершиной айсберга: «Недостаток винтовок в действующих армиях возрастал с каждым месяцем войны, и 4 (17) июня 1915 г. Ставка верховного главнокомандующего телеграфировала начальнику ГАУ: «положение с винтовками становится критическим; совершенно невозможно укомплектовать части ввиду полного отсутствия винтовок…»[2880]. Не было и снарядов, в результате «русские армии, — отмечал Д. Ллойд Джордж, — шли на убой под удары превосходящей германской артиллерии и не были способны оказать какое-либо сопротивление»[2881].

«Основная ошибка заключалась в том, что генеральный штаб царской армии проглядел главнейший фактор боевой мощи современных армий — экономическое оружие, не учел того, что война будет проявляться не только в столкновении вооруженных сил и работе тыла армий, но и в борьбе народных хозяйств. Верхи царской армии не предусмотрели того, что колоссальные потребности войны нельзя покрыть никакими запасами мирного времени, как бы велики они ни были…, — приходил к выводу начальник Управления полевого генерал-инспектора артиллерии при Ставке Верховного Главнокомандующего ген. Е. Барсуков, — правительство России не подготовило к большой войне и не мобилизовало промышленность и все прочие производственные силы страны — вот в чем кроется основная причина бедствий русской армии»[2882].

Только поражения Русской армии 1915 г. и полученный «кровавый опыт, — подтверждал Деникин, — привел, наконец, к простой идее мобилизации русской промышленности…»[2883].

При этом правительство сразу же столкнулось с целым рядом проблем. Одна из основных, по мнению начальника главного артиллерийского управления (ГАУ) А. Маниковского, заключалась в том, что правительственные «ведомства работали — каждое само по себе, обособленно от других, стремясь присвоить себе побольше тех или иных преимуществ, хотя бы и в ущерб другим и общей пользе государства»[2884]. Этот факт подтверждался в записке Министерства финансов, в которой указывалось, что «ведомственная политика должна быть заменена правительственной политикой, опирающейся на единый план, обязательный для всех ведомств — будущее России властно требует создания должной планомерности правительственных экономических преобразований»[2885].

Торгово-промышленные круги выдвинули свою, альтернативную идею мобилизации промышленности, поскольку «чем дальше, тем все шло хуже и, — по словам председателя Государственной Думы М. Родзянко, — не оставалось сомнений, что правительство не умеет и не может справиться с организацией тыла»[2886]. «Изучая действия правительственных органов с начала войны, мы приходим к убеждению, что эти органы не были на высоте требований, — подтверждал один из богатейших промышленников России П. Рябушинский в августе 1915 г., — и что снабжение (армии) не было организовано соответственно размаху войны»[2887].

Идея самоорганизации торгово-промышленных кругов прозвучала еще в мае, когда на 9-ом Съезде промышленников П. Рябушинский, только что вернувшийся с фронта, заявил «о необходимости немедленной мобилизации всех сил промышленности для снабжения армии всем необходимым»[2888]. Эти выводы были поддержаны представителями крупной промышленности и финансового капитала (А. Вышнеградским, А. Путиловым, В. Литвиновым-Фалинским), предложившими «хотя бы даже принудительным порядком, приступить к составлению плана объединённой работы частных заводов»[2889].

Ключевую роль в этом деле, по мнению промышленников, должны были сыграть крупные предпринимательские объединения в форме синдикатов. Подчеркивая их значение «Известия Московского военно-промышленного комитета», вместе с «Торгово-промышленной газетой», утверждали, что «из промышленных соглашений частнохозяйственного характера они переродились в экономические организации крупного государственного значения, все производительные функции которых, под руководством государственной власти, направлены к одной цели — к защите страны»[2890].

Самоорганизация промышленности была утверждена правительством в августе 1915 г. в виде положения о военно-промышленных комитетах (ВПК). Обосновывая их необходимость, председатель совета Съездов представителей промышленности и торговли В. Жуковский указывал, что «такого рода стремление возникло именно потому, что русская правительственная власть с задачей этой (мобилизацией промышленности) не справляется»[2891]. Военно-промышленный «комитет, — добавлял П. Рябушинский, — должен быть распорядителем, регулятором производства, а не действовать по инспирациям свыше»[2892].

В пользу промышленников говорил тот факт, что именно мобилизация частной промышленности, как отмечал Деникин, сыграла решающую роль в обеспечении армии боевыми средствами: «дело, вырвавшееся из мертвящей обстановки военных канцелярий, пошло широким ходом…»[2893]. Наглядный пример тому приводил выдающийся химик В. Ипатьев, который отмечал, что «увеличение выработки взрывчатых веществ было исключительно достигнуто оборудованием частных заводов, производительность которых возросла чуть не в 50 раз (с 1,4 до 74 т. п.), — в то время как казенные заводы увеличили свою производительность к сентябрю 1915 года только в два раза (с 5 до 11,5 т. п.)»[2894].

«Без частной промышленности, — подтверждал начальник ГАУ А. Маниковский, — военному ведомству не обойтись, и действительность показала, что эта промышленность во время войны удовлетворяет потребности армии в гораздо большей степени, чем казенные заводы и, что, кроме того, она, вообще, в гораздо сильнейшей мере, чем казенная способна к быстрому развертыванию»[2895]. Однако при этом, отмечал А. Маниковский, частная промышленность обладает одним роковым недостатком — завышением цен на свою продукцию: «из рассмотрения этих цен видно, что уже далее идти некуда, а между тем цены все растут и растут… Предел этому могли бы положить только мощные казенные заводы, если бы их было достаточно, а т. к. их, к сожалению, очень немного, то они и оказались бессильными против этого явного грабежа казны»[2896].

Компромиссной попыткой объединения эффективности частной промышленности и государственных интересов, после жестких обсуждений и непримиримой критики[2897], стало создание в августе 1915 г. 4-х «Особых совещаний по обороне», в которые должны были войти представители банков, промышленности, общественности, законодательных учреждений, правительства и военного ведомства.

Таким образом, «в экономической жизни встречаются две тенденции — с одной стороны, государство все более проникает во внутренние отношения частнохозяйственной деятельности, и с другой — торговля и промышленность проявляют черты необходимой самоорганизации в широком государственном стиле. Все эти связанные с войной хозяйственные мероприятия, — отмечал в 1916 г. Вестник финансов, промышленности и торговли, — не могут пройти бесследно для будущего. Организационное творчество, проявляемое сейчас в форме создания Центральных закупочно-распределительных учреждений, оставит свое наследие мирному времени в том или ином виде»[2898].

Первым же следствием этих процессов, уже во время войны, стало все более нарастающее обострение противоречий между интересами частной промышленности и государством:

Причина этого явления, по мнению М. Родзянко, заключалась в том, что деятельность Особого Совещания по обороне «была не по нутру правящим кругам. Вторжение живого общественного элемента в замкнутые формы бюрократического строя раздражало правящие круги»[2899]. Тем не менее, пока во главе военного министерства стоял Поливанов «дело шло более или менее гладко», но замена его 15 марта 1916 г. «генералом Шуваевым сразу изменила взаимоотношения. Новый военный министр не видел надобности подчиняться постановлениям Особого Совещания»[2900]. Еще более непримиримую позицию занял последний военный министр империи М. Беляев, который, по словам А. Нокса, «чувствовал, что в его борьбе за порядок все ополчились против него, но будучи министром, он все равно должен продолжать свой долг»[2901].

В свою очередь ген. А. Маниковский видел причину кризиса «Особых совещаний…» в том, что в «результате (их создания) начальники главных довольствующих управлений перестали быть хозяевами вверенного им дела, и являлись лишь приказчиками Особого совещания по обороне. И если, тем не менее, в некоторых областях этого снабжения результаты получались не очень плохие, то надо отметить, что это случилось не «благодаря Особому совещанию», а «несмотря на Особое совещание»»[2902].

Еще большую угрозу, по словам Маниковского, представлял тот факт, что после создания Особого совещания «ГАУ оказалось еще более бессильным бороться с нахрапом тех алчных предпринимателей, которые организовали крестовый поход на казенный сундук под видом спасителей для армии…, так как получившие отказ знали, куда теперь апеллировать… и которые так изощрялись в подстраивании разных «форс-мажоров»…, (что) стали по этой части положительно виртуозами, состязаться с которыми было явно не по силам казенным юрисконсультам»[2903].

Но основной причиной кризиса являлся тот факт, что Особые совещания так и не смогли осуществить необходимую мобилизацию экономики и промышленности. «Могло ли Особое совещание изменить систему, внести какой-то новый дух в нашу растленную атмосферу бесхозяйственности, медлительности, взяток и безответственности? В это, — отмечал Я. Букшпан, — никто не верил»[2904]. «В Особом Совещании своя работа, с которой оно не справляется, — подтверждал последний председатель Особого совещания по обороне М. Беляев, — между тем я замечаю вредное для дела стремление все задерживать за собой, упраздняя постоянно работы Главных управлений Военного министерства»[2905].

«Действительно, все члены его (Особого совещания) лезут из кожи, чтобы «облагодетельствовать и спасти Россию» и благими его намерениями можно было бы вымостить не один ад. Но что толку от этого? — риторически вопрошал летом 1916 г., А. Маниковский, — Что и может сделать председатель Особого совещания с путями сообщения, с торговлей и промышленностью, с земледелием и прочими «удельными княжествами», из коих каждое ведет свою политику и при всяком случае норовит показать, что я де, мол, «сам с усам». Как же при таких условиях можно добиться того максимума производительности…»[2906].

Приводя пример бесхозяйственности из «жизни», со сгнившими сотнями тысяч пудов мяса, министр земледелия А. Наумов находи главную причину этого в том, что «по обыкновению, министерства не могли между собой сговориться: интендантство заказывало, железные дороги привозили, а сохранять было негде, на рынок же выпускать не разрешалось. Это было так же нелепо, как и многое другое: точно сговорились все делать во вред России…»[2907].

Несколько подобных примеров приводил ген. А. Нокс, в разговоре с военным министром ген. М. Беляевым, в марте 1917 г.: «на различных станциях накопилось 3995 тонн меди и (Нокс) указал, что производителям приходится трудно, когда их деньги на неопределенное время заморожены в слитках меди. Генерал ответил, что причиной этого является никуда негодная работа Металлургического комитета (Особого совещания)»[2908]. «Разлад на железных дорогах был вызван прежде всего нехваткой двигателей…», однако Беляев ничего не мог сделать поскольку «все заводы были частными и из-за низкой предлагаемой цены, они естественно, отказались от производства и ремонта двигателей, занявшись вместо этого более выгодными работами»[2909].

В связи с кризисом на железных дорогах А. Нокс предложил использовать для транспортировки угля внутренние водные артерии, на что М. Беляев «ответил, что все пароходные компании являются частными, и для того, чтобы серьезно заниматься ими, требуется новый отдел, который «может принести больше вреда, чем пользы». Иными словами, — приходил к выводу А. Нокс, — правительство уклоняется от данной задачи. Они приходят в ужас от одной мысли о том, что это приблизит социализм!»[2910].

«Глубочайшая ошибка всех мероприятий, имевших место до сих пор, как государственных, так и общественных, — приходил к выводу в 1916 г. видный экономист В. Громан, — заключается в том, что все время желали частично регулировать отдельные стороны экономической жизни страны, и в том, что не ставили вопроса во всем грандиозном объеме, вопроса о целостной системе регулировки и производства, и торговли, и транспорта, и распределения, и, наконец, потребления»[2911]. Подобные выводы содержались в докладе «К вопросу объединения мероприятий по снабжению», в котором говорилось об отсутствии согласованности в деятельности всех организаций по обеспечению военных нужд. Много сил направлялось на одно и то же дело. Они «не только затрачиваются часто понапрасну, но столкновение инициатив наносит прямой вред делу»[2912].

Те же выводы звучали в записке главноуполномоченного Всероссийского союза городов, в которой отмечалось, что «между деятельностью четырех Особых совещаний и комитетами при Министерстве торговли, между которыми искусственно разорваны вопросы народного хозяйства, не было установлено надлежащей связи и согласованности»[2913]. Уже в июне 1916 г. вл. кн. Сергей Михайлович приходил к выводу, что «ничто не сможет снизить цены в больших городах, кроме назначения диктатора, который один мог бы координировать работу различных министерств»[2914].

* * * * *

Кризис Особых совещаний привел правительство к выводу о необходимости все большей концентрации мобилизационной политики в руках государства. Тенденции «к расширению функций действующих комитетов по регулированию промышленности и усилению вмешательства чиновников в их дела»[2915], стали вполне очевидны уже в начале 1916 г. Так, в марте 1916 г. член Особого совещания по обороне видный кадет Н. Некрасов замечал: «Когда учреждался этот орган, то предполагалось, что он будет органом контроля за деятельностью ведомств. Настоящая картина получается совершенно иная…, ведомства стремятся осуществить обратное — прибрать, что называется, под свой контроль общественные учреждения»[2916].

Эти тенденции вызвали резкую ответную реакцию торгово-промышленных кругов. Она прозвучала в одном из наказов II съезда Военно-промышленных комитетов (ВПК) в феврале 1916 г.: «съезд настаивает на том, чтобы правительство прекратило систематическую борьбу с общественностью, препятствующую немедленной планомерной организации страны для победы»[2917]. 12 марта 1916 г. П. Рябушинский в своей докладной записке на имя председателя Совета министров, прямо указывал на «стремление со стороны Министерства торговли и промышленности получить общее право на принудительное, через комитеты, регулирование производства, с правом принудительного открытия торговых книг, до сих пор почитавшихся неприкосновенными; принудительного назначения цен; секвестра предприятий и т. п.» И этот проект даже не обсуждался представителями торговли и промышленности[2918].

Летом 1916 г. МВД и Министерство торговли и промышленности настаивали уже на полном упразднении ВПК, однако эти предложения были решительно отвергнуты председателем Особого совещания военным министром Д. Шуваевым, поскольку «самое создание теперешних военно-промышленных комитетов было обусловлено несостоятельностью правительства в деле удовлетворения всех военных потребностей»[2919].

Тем не менее, спустя несколько дней–22 июня 1916 г. Совет министров постановил, во-первых, «постепенно сокращать посредничество комитетов в деле военных заказов и по возможности сдавать последние непосредственно подлежащим предприятиям», во-вторых, публиковать сведения о деятельности ВПК и, в-третьих, отменить запрещение военной цензуре пропускать всякую критику деятельности ВПК. Николай II по этому поводу собственноручно «начертал» резолюцию: «Давно пора было это сделать, очень одобряю»[2920].

Вообще «деятельность ВПК в Особом совещании по обороне, — отмечал Я. Букшпан, с самого начала, — внушало тревогу правительству, и наконец побудило правительство объявить открытую борьбу военно-промышленным комитетам»[2921]. В середине октября 1916 г. министр торговли и промышленности уже требовал предоставления ему права устанавливать высшие предельные цены, назначать частные и общие реквизиции… Однако Совет министров не решился одобрить подобные меры[2922].

Основная причина этого заключалась в политической радикализации торгово-промышленных кругов, в ответ на усиление тенденций царского правительства к «огосударствлению» предприятий[2923]. Уже в феврале 1916 г. Общее собрание членов II съезда ВПК приняло резолюцию призывавшую «добиваться организации народного представительства и местных самоуправлений на началах всеобщего и равного избирательного права, решительно стать на путь борьбы за власть и создать ответственное правительство, опирающееся на организованные силы народа»[2924].

«Со второго съезда (ВПК, февраль 1916 г.) в деле военного снабжения как во всех вопросах, связанных с организацией народного хозяйства, борьба «общества» и «правительства» приняла резкие формы и борьба общественных организаций становилась все более самодовлеющей, конкурирующей с правительственными органами»[2925]. Именно из политических соображений, по мнению Я. Букшпана, председатель Совета министров (Штюрмер), стремился к возможно большему умалению закона 17 августа об Особых совещаниях, посредством создания над ними незаконных органов, вроде «Совещания пяти министров» или «Особого комитета по борьбе с дороговизной»[2926].

* * * * *

Истоки кризиса Особых совещаний и все более усиливавшихся тенденций к усилению роли государства, лежали не в амбициях власти, а в стремительно углубляющемся истощении экономики. «Детальный анализ…, — отмечает этот факт немецкий историк Х. Хауман, — показывает, что не позднее 1916 г. резервы роста (в России) иссякли и ускорялся развал производства»[2927]. Наглядно эту данность отражало обесценивание рубля (Гр. 15), которое, по словам видного статистика Л. Кафенгауза, «уже приняло заметные размеры, казна не в состоянии оказалась повышать цены в соответствии с общим ростом дороговизны и денежной заработной платы»[2928].

Гр. 15. Стоимость рубля, в % к 1-му полугодию 1914 г.[2929]

Падение стоимости рубля являлось свидетельством истощения ресурсов национального Капитала, что неизбежно вело к ужесточению мобилизационной политики: место предпринимательской эффективности постепенно занимал режим все более и более жесткой экономии, на базе «огосударствления» уже не отдельных предприятий, а экономики в целом, что требовало введения и усиления соответствующих централизованных форм организации и планирования.

Другими средствами, кроме экономии и мобилизации всех ресурсов, в военное время, остановить падение стоимости рубля — окончательное исчерпание национального капитала невозможно, поскольку военные расходы и связанные потери, являются несжимаемой статьей расходов бюджета. О масштабах этой несжимаемой статьи, говорил дефицит расходной части бюджета, который в России 1915–1916 гг. составлял 75–77 %[2930]!

Рыночные методы хозяйствования действуют только при условии наличия необходимого и достаточного количества Капитала и/или благоприятных условий для его накопления. В случае исчерпания Капитала или ухудшения условий для его накопления, постепенно сужаются и рамки рынка, до тех пор, пока никакие виды рыночного хозяйства станут просто физически невозможны: нет Капитала — нет Рынка: «Рынок является следствием по отношению к капиталистическому хозяйству, — постулировал эту закономерность М. Покровский, — но капитал является его причиной»[2931].

Правительство «общественного доверия»

Старая власть жила изо дня в день, не думая о будущем. Самая идея экономического плана была для нее жупелом.

Промышленность и торговля, 1917 г.[2932]

Лидеры буржуазно-либеральной оппозиции объясняли свой революционный радикализм неспособностью царской власти организовать планомерную работу, на народнохозяйственных началах, «что может привести к катастрофе». «Необходимы меры исключительные, — призывал в начале февраля 1917 г. в своей редакционной статье орган деловых кругов журнал «Промышленность и торговля», — а главное, необходимо создать такую обстановку, при которой была бы вера в искренность и результативность предпринимаемых планов. Для этого во главе ведомств, регулирующих народный труд хозяйство, должны стоять лица, способные своей твердой и открытой политикой, без интриг и «тонкой игры», направленно в пользу отдельных общественных классов, снискать себе народное доверие. И с этим надо спешить»[2933].

Со свершением Февральской революции лидеры Центрального Военно-промышленного комитета (ЦВПК) стали министрами Временного правительства: А. Гучков — военным, А. Коновалов — торговли и промышленности; М. Терещенко — министром финансов. Вместе с тем, как отмечал товарищ министра торговли, активный деятель ЦВПК П. Пальчинский, «к началу революции никакой программы ни финансовой, ни экономической, долженствовавшей регулировать хозяйственную жизнь страны, (у нас) не было, и с этим положением мы вошли в революцию»[2934].

Дилемму, с которой столкнулось Временное правительство, передавал его министр, видный промышленник А. Коновалов: «старый режим застопорил весь экономический оборот путем своеобразно проводимой в жизнь разрешительно-запретительной системы. С другой стороны, нет других средств, как только известное государственное вмешательство в частноторговые интересы, для чего необходимо реформировать не только существующие комитеты в смысле придания им более общественного характера и расширения их компетенции, но, сообразно с требованиями жизни и указаниями опыта, создать еще новые комитеты по ряду важнейших товаров»[2935].

Деловые лидеры уже первого буржуазного Временного правительства приходили к выводу о необходимости еще большего усиления роли государства в экономике, поскольку опора на частнохозяйнический патриотизм не оправдала себя. Деятельность синдикатов, монополизировавших целые отрасли народного хозяйства, оказалась подчинена в большей мере своим частным интересам, чем интересам страны.

Наглядный пример тому давало состояние металлургической промышленности, констатировавшееся на заседании Металлургического комитета в марте 1917 г.: «Как всем известно, недостаток металла таков, что о нем говорить страшно. Катастрофа, к которой мы шли, придвинулась или, вернее, мы пришли к ней, и у нас получилось полное расстройство во всей жизни заводов, как в отношении снабжения металлом и сырьем, так и в отношении снабжения топливом»[2936]. Говоря о причинах такого положения, руководитель Комитета по делам металлургической промышленности А. Мышлаевский 11 марта 1917 г. заявлял: ««Продамета» есть зловредный синдикат»[2937].

Состояние промышленности, тем временем, стремительно ухудшалось «московская металлообрабатывающая промышленность уже в апреле снизила выпуск продукции на 32 %, производительность Петроградских фабрик и заводов снизилась на 20–40 %, добыча угля и общая производительность Донецкого бассейна к июлю — на 30 % и т. д. Расстроилась добыча нефти…»[2938]. «Вся задача целиком, очевидно, далеко выходит за пределы того, что может дать частный почин, интересы которого очень часто не сходятся с интересами целого, — приходили к выводу экономисты связанные с Временным правительством, — Только государство, и притом государство, обслуживающее не интересы кучки привилегированных, а действующее в интересах всего народа, может вывести страну их хаоса и развала»[2939].

Однако либеральные лидеры первого — «революционного», буржуазного состава Временного правительства, в ответ на эти требования в апреле 1917 г. отвечали, что правительство «принципиально «не приемлет» государственное регулирование промышленности как меру слишком социалистическую»[2940]. И только образовавшийся в начале мая коалиционный кабинет продекларировал, что его деятельность будет основана на «борьбе с экономической разрухой с помощью контроля над производством, транспортировкой, обменом и распределением продукции, а при необходимости — с помощью реорганизации производства извне»[2941].

Оба варианта проектов правительственной декларации (социалистической и буржуазной) «говорили о «необходимости коренного изменения экономической жизни страны и внедрения государственного контроля и регулирования». В обоих предлагалось объединить частные предприятия в синдикаты под наблюдением государства»[2942].

Введение государственного контроля, отмечал лидер эсеров В. Чернов, было совершенно логично: «Чем дольше шла война, тем больше промышленность работала на нужды фронта. Покупателем ее продукции было государство. Кроме того, правительство давало предпринимателям огромные ссуды на расширение производства и повышение качества продукции, а также авансы в счет будущих поставок. Если завод начинал приходить в упадок, правительство брало его под свое прямое управление. Возникала парадоксальная ситуация. Когда завод процветал, правительство помогало его процветанию, плоды которого уходили в карман частника; если же производство становилось невыгодным, убытки ложились на плечи правительства…»[2943].

Решение задачи «строгого, серьезного и определенного регулирования всех сторон экономической жизни государства» коалиционное Временное правительство, отмечает видный современный экономист В. Мау, вполне определенно увязывало «с подчинением всех частных классовых и групповых интересов, каковы бы они ни были, кем бы они ни диктовались интересам государства», находящим выражение, по словам А. Керенского (21 июня), в некотором «общем плане». Для его выработки при правительстве был создан Экономический совет[2944].

Конкретной разработкой экономической программы Временного правительства должен был заняться сформированный им Главный экономический комитет (ГЭК), с появлением которого «все экономические функции Особого совещания по обороне должны были отпасть…», однако, как отмечал Я. Букшпан, «ГЭК был с самого начала каким-то неудачным органом, который не мог найти для себя правильного оформления. Это вытекало, конечно из неясности самой военно-хозяйственной политики Временного правительства»[2945]. Самым первым и самым насущным вопросом здесь стоял вопрос милитаризации экономики, но как и прежде, даже после свершения своей революции, буржуазные и либеральные круги непримиримо бойкотировали его.

С разъяснением английской политики в этом вопросе, 14 июня перед московским биржевым комитетом выступил британский министр труда А. Гендерсон: «Вы должны знать, что вся промышленность, вся работа по снабжению армии взята английским правительством под строгий контроль… Интересы государства должны быть на первом месте. Не думайте, что это социализм… Это есть временная необходимость, ибо государство ведет сейчас войну…»[2946].

Введению «военного социализма» в России, отговаривался П. Милюков, препятствуют Советы, чьи настроения ведут к усилению чисто социалистических тенденций[2947]. Эти «социалистические тенденции» заключались в том, что лидеры Советов требовали ввести государственный «контроль над производством, ограничение прибыли и фиксацию заработной платы…»[2948].

Это были те же требования, которые выдвигало ранее и царское правительство: еще в начале 1916 г. императрица Александра Федоровна писала Николаю II: «Штюрмер говорит, что во время войны все фабрики должны быть милитаризованы, а между тем проект об этом задерживается в Думе и не обсуждается, потому что они против этой меры»[2949]; «Не могут понять, — вновь повторяла императрица в феврале 1917 г., — почему не вводят карточной системы и почему не милитаризуют все фабрики, — тогда не будет беспорядков»[2950].

В августе, на заседании Экономического совета, представитель Нижегородской губернии растерянно взывал к председателю: «Мы на местах задыхаемся и ждем, чтобы вы показали те вехи, по которым нам пойти. Откладывать нельзя. Мы совершенно не знаем, где мы находимся, и просим как можно скорее дать путь, по которому нужно действовать»[2951]. Таким образом, отмечал Я. Букшпан, «на 6-ом месяце существования Временного правительства, в разгаре войны, организация хозяйственных органов находилась лишь в стадии проектирования. Одним из самых трагичных документов этой эпохи являются для историка отчеты о заседаниях Экономического совета и Экономического комитета, в которых члены правительства, экономисты, опытные чиновники старого режима и представители борющихся революционных сил пытались найти какие-либо общие формы для сожительства и хозяйствования»[2952].

Все проекты Временного правительства по мобилизации промышленности и введению госконтроля оставались только на бумаге и в благих пожеланиях. И другого быть не могло, указывал Ленин в мае 1917 г.: «со стороны министра (меньшевика) Скобелева могут быть самые хорошие пожелания. Я несколько десятилетий видал эти партии… Поэтому я меньше всего склонен сомневаться в их добрых намерениях. Но дело не в этом, дело не в добрых намерениях. Добрыми намерениями вымощена дорога в ад. А бумагами, подписанными гражданами министрами, полны все канцелярии, и от этого дело не изменилось»[2953].

Промышленники, по словам Букшпана, открыто выражали свое разочарование Временным правительством: «когда после свершенного великого переворота представители промышленности приветствовали Временное правительство, они считали, что за столь удачным и счастливым переходом к новой жизни Временное правительство доведет войну до конца, принесет мир, охранит право и закон и даст порядок, но к глубокому огорчению, нашим надеждам не суждено было сбыться». Южные промышленники ребром ставили вопрос перед Временным правительством: «какова его экономическая и хозяйственная программа?»[2954]

Однако «к сожалению, Временное Правительство, — констатировал его министр торговли и промышленности С. Прокопович, — также (как и царское) оказалось бессильно создать административную власть способную урегулировать экономическую жизнь страны»[2955]. Представители крупного капитала в этих условиях все больше и больше склонялись к идее военной диктатуры. Уже 3 августа на открытии второго Всероссийского торгово-промышленного съезда его председатель П. Рябушинский заявлял: «Мы ждем твердой власти, а самого начала фактически воцарилась в России шайка шарлатанов»[2956].

Ответом на этот призыв стал мятеж генерала Л. Корнилова, который требовал: «Для окончания войны миром, достойным великой, свободной России, нам необходимо иметь три армии: армию в окопах, непосредственно ведущую бой; армию в тылу — в мастерских и на заводах, изготовляющую для армии фронта все ей необходимое; и армию железнодорожную, подвозящую это к фронту»… «для правильной работы этих армий они должны быть подчинены той же железной дисциплине, которая устанавливается для армий фронта»[2957]. Однако, одна лишь попытка установления либерально-буржуазной военной диктатуры толкнула маятник общественных настроений резко влево и привела к революционной радикализации рабочих масс.

«Временное правительство, в сущности, не имело никакой определенной экономической политики, а провело 8 месяцев своего существования в мучительных исканиях равновесия»[2958], подводил итог его деятельности Я. Букшпан, «от Главного экономического комитета ничего не осталось, кроме схемы и протоколов ее обсуждения». После Октября, принимавший дела Комитета представитель Высшего совета народного хозяйства, вспоминал о доставшемся наследстве: «много карточек, какие-то вырезки, какие-то прожекты и доклады, но в общем пустота, совершенно пустое место…»[2959]

Демобилизация

Наивно думать, что заводы так просто могут перейти с военной работы на мирную…

А. Бубликов[2960]

Проблема мобилизации экономики во время войны, порождает не менее острую проблему ее демобилизации после войны. Не случайно, в Англии вопросы демобилизации были поставлены уже в 1916 г., за два года до окончания войны. Весной 1917 г. был учрежден Департамент реконструкции, реорганизованный позже в министерство, главная задача, которого заключалась в разработке планов демобилизации.

«Для изучения специального вопроса о ликвидации военных контрактов и переходе на производство мирного времени я, — вспоминал У. Черчилль, — назначил в ноябре 1917 г. (за год до окончания войны) постоянную комиссию при Совете по военному снабжению…»[2961]. «Прежде всего, — пояснял Черчилль, — встал вопрос о том, что делать с пятью миллионами рабочих, которые трудились на оборону, и которым каждую неделю нужно было давать работу и заработную плату. Было ясно, что большинству этих рабочих предстоит вскоре найти себе новое занятие и многим сотням тысяч из них придется изменить свое местопребывание…»[2962].

В России мысли о проблемах, которые поставит демобилизация, возникли еще в период Великого отступления! На IX съезде представителей промышленности и торговли в мае 1915 г. председатель Совета съездов Н. Авдаков в своем докладе говорил: «Страшно делается, если по окончании победоносной войны, когда все доблестные защитники родины вернутся к мирному труду, мы окажемся неподготовленными к развитию производительных сил у себя на родине, чтобы дать полную возможность всем и каждому приложить свои знания и труд. Об этом надо думать теперь». Он предложил создать Экономическую комиссию, которая наметила бы план демобилизации хозяйства[2963].

С новой силой этот вопрос поднялся в декабре 1915 г., когда на заседании правительства «необычайно острый интерес» вызвала записка (министра финансов) П. Барка, в которой он, указывая на быстрый рост во время войны государственного долга России», подчеркивал, что «само собою разумеется, что никакими налогами нам невозможно будет покрыть эти новые расходы Государственного Казначейства»[2964]. В этих условиях, указывал министр финансов, «необходимо выработать и установить не один только финансовый план, но и общеэкономический, чтобы выявить к жизни неисчислимые естественные богатства страны»[2965].

И в январе 1916 г. по инициативе Совета съездов представителей промышленности и торговли[2966], при главе кабинета было создано Совещание министров по финансово-экономическим вопросам[2967]. А 16 февраля с трибуны Государственной Думы министр финансов П. Барк вновь предупреждал: «Подсчеты с несомненностью указывают на одно неизбежное последствие войны, а именно, на то, что имеющиеся теперь в нашем распоряжении Доходные ресурсы окажутся недостаточными для покрытия предстоящих расходов… По-видимому, бюджетные дефициты будут, неизбежны для всех стран, участвовавших, в войне. Но богатые страны с развитой промышленностью быстро от них оправятся. Мы, как страна бедная, находимся в положении несравненно более худшем, чем наши Союзники»[2968].

22 марта была учреждена Особая финансово-экономическая комиссия, председателем которой был назначен бывший министр финансов Н. Покровский[2969]. Определяя направления своей политики, Н. Покровский писал, что в целях создания наиболее благоприятных условий для возвращения русской промышленности к мирному времени следует сохранить на первый период после войны особые совещания по обороне, по перевозкам, по продовольствию и по топливу, с тем, чтобы не делать резкого перехода к свободному рынку»[2970].

В том же марте 1916 г. при Всероссийском земском и городском союзах было создано Всероссийское бюро труда. Говоря о причинах его создания, председатель его исполнительного комитета А. Гельфгот заявлял: «Не надо закрывать глаза на то, что хаос современного рабочего рынка — ничто по сравнению с тем, что произойдет на другой день по окончании войны, когда миллионы снявших военный мундир рабочих вернутся домой и будут искать работу…»[2971].

«В России после войны неминуема колоссальная безработица, следовательно, рабочие руки будут дешевы, а цены на товары будут стоять невероятно высокие…, — добавлял один из видных представителей либеральной деловой среды А. Бубликов, — Наивно думать, что заводы так просто могут перейти с военной работы на мирную… Чтобы их перевести на мирную работу, их надо сверху донизу переоборудовать. А где для этого станки?»[2972].

«Мы не в состоянии заплатить за товары, которые нам «до зарезу» нужны, ибо своих товаров к вывозу у нас будет ничтожно мало, а золотого запаса не хватит и на год. Если бы у нас была сильная власть и честная администрация (выделено в оригинале), — восклицал А. Бубликов, — то может быть, удалось бы насильственно сократить потребность в заграничном товаре, закрывши все границы…»[2973].

7 ноября 1916 г. была выпущена программа для работ Особой финансово-экономической комиссии. Основная мысль объяснительной записки к программе заключалась в том, что необходимо воспользоваться демобилизацией для организации планомерной работы промышленности. После февральской революции Комиссия не возобновляла свою деятельность[2974].

Идеи Временного правительства в области решения проблемы демобилизации экономики передавал 8 июня 1917 г. товарищ министра торговли кадет В. Степанов, который отмечал, что правительство, отрицая возможность построения социализма, не может однако рекомендовать стране возврат к свободной экономике. Тяжелое состояние транспорта, расстройство денежной системы, недостаток сырья, напряжение продовольственного вопроса и, наконец, острая форма борьбы труда и капитала — все это «превратило бы допустимую при нормальных условиях игру частных интересов в экономический хаос». Таким образом, остается один путь государственного регулирования, но его нужно проводить «без колебания принципа частной собственности и без отстранения личной инициативы, но с подчинением той и другой интересам общественным»[2975].

«Экономические потрясения, связанные с переходом от военного времени к условиям мирного развития, не могут пройти безболезненно…, — добавлял 28 июня 1917 г. министр труда Временного правительства М. Скобелев, — необходимы жертвы во имя закрепления революции»[2976].

Более конкретные формы этим общим идеям придавал другой товарищ министра торговли, кадет М. Бернацкий, который в своем выступлении на Экономическом совете 24 июля, указывал: «нечего мечтать о предоставлении свободы в стихийной борьбе после войны. Целый ряд учреждений, регулирующих хозяйственную жизнь страны, должен будет остаться, но подвергнуться серьезным изменениям»…, «мы непременно должны иметь дело с регулировкой и надо обдумать организацию регулирующего аппарата». В основе же новой системы хозяйствования, по мнению Бернацкого, должно было лежать принудительное, и даже военизированное, синдицирование и трестирование главнейших отраслей промышленности, плановое производство и распределение[2977].

* * * * *

Любое масштабное потрясение неизбежно накладывает свой опечаток на последующее развитие общества, тем более, если принятые в период смертельного кризиса меры обеспечили его выживание.

Наглядным примером тому являлась Германия, где опыт преодоления экономических и социальных тягот войны оказал существенное влияние на все немецкое общество. Отражая происходившие изменения проф. Пленге в своей книге «Война и народное хозяйство» в 1915 г. писал: «Возможно новые организации, родившиеся из опыта войны, в несколько измененном виде окажутся в будущем вполне пригодными для мирного времени…» «Благодаря войне немцы ближе, чем когда-либо, подошли к социализму. Социализм как общественная организация является сознательной организацией в целях обеспечения наибольшей силы и здоровья страны. Социализм, как мировоззрение приводит отдельную личность к сознанию, что она является маленьким звеном большого целого». Мюнхенский экономист Э. Яффе в книге «Народное хозяйство и война» в 1915 г. отмечал: «Старый принцип индивидуализма и неограниченной свободы хозяйственной жизни изжил свой век. Германии суждено на место «английского» начала хозяйственного эгоизма поставить новую истину организованного хозяйства…». «Хозяйственная служба как служба государственная и народная — таково моральное основание нового строя»[2978].

Подобные мысли звучали и по другую сторону океана, в самой свободной и демократической стране мира, которой война принесла не разорение, как Германии, а невиданное ранее процветание, сделав ее мировым экономическим лидером: в Америке «война коснулась всего. По этой причине, — отмечал американский историк Дж. Кларк, — после войны все шло иначе»[2979]. «Опыт войны, — подтверждает Р. Хиггс, — неразрывно внедрился в жизнь общества, и последствия этого были многочисленны и разнообразны»[2980]. Примером в данном случае мог являться «опыт военного планирования, — который, по словам американского экономиста Дж. Соула, — наложил неизгладимый отпечаток на мышление участвовавших в нем экономистов и инженеров»[2981]; а так же «более 4 млн. человек, носивших военную форму, которые превратились из военной силы в политическую»[2982]; или опыт Корпорации военных финансов, которая просуществовала до 1925 г.; или некоторых положений Акта о шпионаже, которые сохраняют свое действие до сих пор…

«Опыт Военно‐промышленного управления — подтверждал его глава миллионер Б. Барух, — оказал глубокое влияние на мышление бизнеса и государства. ВПУ продемонстрировало эффективность промышленной кооперации и преимущества государственного планирования и руководства. Мы помогли похоронить последние догмы laissez faire, которые так долго формировали экономическое и политическое мышление Америки. Опыт научил нас, что государственное руководство экономикой не всегда неэффективно и недемократично, а также что оно незаменимо в период опасности»[2983].

«Мы теперь сознали, что не можем уже вернуться к старому необузданному индивидуализму, к работе каждого только на себя, без заботы о том, что будет с другими, — вторил в 1917 г. британский «The Economist», — Принудительная кооперация под опекой государства показала нам, что может быть достигнуто при таком сотрудничестве. Мы увидели за время войны, как велики производительные силы нашей страны и что до регулирования они оставались наполовину неиспользованными»[2984].

Теперь, констатировал министр военно‐морских сил США Д. Дэниелс, «мы и в мирное время не испугаемся революционных шагов, которые принесут пользу человечеству, убедившемуся, что мы привыкли к подобному во время войны»[2985].

Военный коммунизм

Сначала мы должны обеспечить себе существование, а затем упражняться в добродетелях.

Аристотель[2986]

Несмотря на весь внешний радикализм, в основе большевистского движения лежали социал-демократические принципы эволюционного, демократического развития. Их наглядно разъяснял, на заре создания партии в 1905 г., Ленин в своей работе «Две тактики…»: «Наши тактические лозунги, данные от имени III съезда РСДРП, совпадают с лозунгами демократически-революционной и республиканской буржуазии». «Марксисты безусловно убеждены в буржуазном характере русской революции. Что это значит? Это значит, что те демократические преобразования в политическом строе и те социально-экономические преобразования, которые стали для России необходимостью, — сами по себе не только не означают подрыва капитализма, подрыва господства буржуазии, а, наоборот, они впервые очистят почву настоящим образом для широкого и быстрого, европейского, а не азиатского, развития капитализма, они впервые сделают возможным господство буржуазии как класса». «В таких странах, как Россия, рабочий класс страдает не столько от капитализма, сколько от недостатка развития капитализма…»[2987].

Двойственная позиция большевиков, с одной стороны, призывавших к социалистической революции и тут же, с другой — ставящих целью построение капитализма вызывала критику, как справа, так и слева. «Предоставим, господа, будущим историкам в будущей «Русской Старине», — отвечал на нее Ленин, — определять, какие именно задачи буржуазной революции осуществили мы с вами или то или иное правительство, — это дело успеют сделать и через 30 лет, а нам теперь надо дать лозунги и практические указания для борьбы за республику и для энергичнейшего участия пролетариата в этой борьбе»[2988].

Тактика большевиков стала меняться только с начала 1917 г., под воздействием все нарастающего развала экономики и полного банкротства российской буржуазии, как класса. Провозглашение Лениным этого разворота в апреле 1917 г. было настолько неожиданным, что «ни я, — вспоминал В. Молотов, — никто из тех, кто был всегда с Лениным, сразу толком его не поняли. Все большевики говорили о демократической революции, а тут социалистическая!»[2989] Остановиться на буржуазном этапе «революция теперь не сможет, — пояснял Ленин, — ибо ушла вперед страна, шагнул вперед капитализм, дошло до невиданных размеров разорение, которое потребует (хочет ли этого кто-нибудь или нет), потребует шагов вперед, к социализму. Ибо иначе идти вперед, иначе спасать страну, истерзанную войной, иначе облегчать муки трудящихся и эксплуатируемых нельзя…»[2990].

Только в результате полного экономического и политического банкротства сначала монархического, а затем буржуазного правительств, банкротства, поставившего страну на грань смерти, история, как отмечал видный экономист Е. Преображенский, проделала «тот неожиданный зигзаг», приведя пролетариат к победе, «как раз в одной из отсталых, аграрных стран Европы, как Россия»[2991]. И еще даже не придя к власти, в начале октября, Ленин сформулировал основные принципы мобилизационной политики, которые позже войдут в историю под названием «военного коммунизма», который, по словам Троцкий, составлял героическую параллель «военному социализму», капиталистических стран[2992].

Идея ленинского плана, как указывает современный ректор Академии народного хозяйства В. Мау, была не нова: «именно в эти годы формировалась и опробовалась на практике идеология организованного, планового хозяйствования в национальных масштабах. Обычно лавры первопроходцев на этом пути отдаются большевикам. На самом же деле последние практически ничего сами не изобрели. Нельзя в угоду политической конъюнктуре игнорировать несомненную связь военного коммунизма с политикой российских правительств 1914–1917 гг. (царского и временного)»[2993].

Большевики действительно ничего не изобрели, они лишь реализовали ту мобилизацию политику, которую оказались неспособны осуществить ни царское, ни Временное правительства. «Советская власть, — отмечал этот факт ее в 1920-х гг. видный экономист Н. Кондратьев, — в значительной степени лишь осуществила намечавшиеся министерством Временного правительства реформы»[2994]. Только полный провал всех попыток введения «военного социализма» царским и временным правительствами, который привел к государственному банкротству и тотальному разрушению всей экономики страны, к хаосу и анархии, вызвал необходимость применения радикальных форм мобилизации в виде «военного коммунизма». И эту мобилизацию смогли осуществить только большевики.

Указывая на отличительные особенности большевиков, один из руководителей американской миссии Красного Креста в России Р. Робинс замечал: «Троцкий и Ленин… Любопытное тевтонское влияние. Ничего похожего на всех прежних лидеров»[2995]. «Большевистские вожди, — подтверждал Э. Людендорф, — были людьми дела, которые умели работать не только языком…»[2996]. «Ленинское поколение большевиков, — пояснял историк А. Уткин, — обладало серьезными западными свойствами — огромной волей, способностью к организации, безусловным реализмом, пониманием творимого, реалистической оценкой населения, втягиваемого в гигантскую стройку нового мира»[2997].

Основным отличием «военного коммунизма», от «военного социализма», являлось распространение мобилизационных мер, не только на рабочих и крестьян, но и на имущие слои общества. «Хлебная монополия, хлебная карточка, всеобщая трудовая повинность, — пояснял Ленин накануне октябрьской революции, — являются в руках пролетарского государства, в руках полновластных Советов, самым могучим средством учета и контроля, таким средством, которое, будучи распространено на капиталистов и на богатых вообще, будучи применено к ним рабочими, даст невиданную еще в истории силу «приведения в движение» государственного аппарата, для преодоления сопротивления капиталистов, для подчинения их пролетарскому государству…»[2998].

«Хлебная монополия и хлебные карточки созданы не нами, — дополнял Ленин, — а воюющим капиталистическим государством. Оно уже создало всеобщую трудовую повинность в рамках капитализма, это — военная каторжная тюрьма для рабочих. Но и здесь, как и во всем своем историческом творчестве, пролетариат берет свое оружие у капитализма, а не «выдумывает», не «создает из ничего»»[2999].

«Военный коммунизм» являлся по своей сути крайней, говоря словами видного левого экономиста А. Богданова, «ублюдочной» формой «государственного капитализма»[3000]. Сам Богданов, введший термин «военный коммунизм», невольно смешивал его понятие в одно целое с «государственным капитализмом» и с «военным социализмом», что создало некоторую путаницу в их трактовке и подмене понятий, которые совпадают по форме, но не по содержанию.

«Государственный капитализм» — это прежде всего форма мобилизации экономики в условиях такой ограниченности рынков сбыта или факторов производства, и прежде всего капитала, которые делают полноценные рыночные капиталистические отношения невозможными. «Государственный капитализм» может служить, как для накопления капитала — в условиях восстановления, так и для его потребления — в условиях войны. В последнем случае он превращается в «военный социализм», а в случае банкротства капиталистического государства — в «военный коммунизм».

Именно на эту демобилизационную — восстановительную функцию «государственного капитализма», указывал в 1917 г. видный экономист левый социалист В. Базаров: «Не подлежит никакому сомнению, что эта «военная» организация производства отнюдь не исчезнет по окончании войны, а, наоборот, будет развиваться вширь и вглубь, захватывая все новые отрасли труда, подчиняя своему господству все новые страны, — ибо нет другого способа покончить с ужасным финансовым наследием войны, залечить нанесенные ею раны и справиться с труднейшей проблемой демобилизации мирового хозяйства»[3001].

С окончанием войны, пояснял А. Богданов в начале 1918 г., после демобилизации армии «начинается заключительная, как можно по всем основаниям предвидеть, чрезвычайно тяжелая фаза военного кризиса: экономическая демобилизация. В этой фазе количество продуктов, доставляемых системою производства, временно еще уменьшится, ее упадок еще обострится; а следовательно, государственный капитализм на самом деле должен еще усилиться. Но, если человечество окажется вообще способно преодолеть этот кризис, настанет момент, когда производство начнет успешно поддерживать себя и покрывать потребление, затем понемногу расширяться. С этого момента прекращается действие сил, движущих развитие по пути государственного капитализма; и раньше подавленное действие других сил выступает на сцену»[3002].

К подобным выводам приходили в то время даже непримиримо относящиеся к большевикам специалисты. Их примером мог являться видный либеральный экономист В. Гриневецкий, который в начале 1918 г. писал: «По тяжести обстановки, которая давит и будет еще долго давить на промышленность, нельзя думать об ее самоисцелении, об автоматичности процесса ее восстановления…»[3003]; «Восстановление русской промышленности невозможно на основе реставрации ее старых форм, во всех отношениях надо готовиться к коренным изменениям», основываясь на примере нашей «военной перестройки промышленности»[3004].

Но для того, что бы перейти к демобилизации, необходимо было остановить войну. «Война, согласно современному ее пониманию, — пояснял С. Прокопович, — допустима лишь как средство обеспечения свободного развития духовных и материальных сил страны; цели войны подчинены целям культурного развития народов. Военная победа — ничто, если все силы на нее потраченные, пропадут даром, если после войны не будут созданы условия, необходимые для этого развития»[3005].

Для тех условий, в которых оказалась Россия, приходил к выводу в декабре 1916 г. С. Прокопович, даже самая блестящая победа в этой войне будет Пирровой победой[3006]. К концу 1917 г. выход из войны становился для России уже не вопросом победы или поражения, а вопросом жизни или смерти. Определяющим фактором здесь являлась «дыра в государственном бюджете», достигавшая ~80 % всей его расходной части, неумолимо поглощавшая последние остатки национального Капитала.

Россия была здесь не исключением, все страны Европы, активные участники Первой мировой к концу 1917 г. года были банкротами. «Великая Европейская война вернет Старый Мир, возможно, весь мир, далеко назад, — предупреждал друг президента и американский посол в Лондоне У. Пэйдж еще накануне ее в 1913 г., — и после этого все повторится…»[3007] «На протяжении пятидесяти лет (после войны) континенту не стоит жить, — предупреждал 11.1914 У. Пэйдж, — Мои небеса! Какое банкротство будет следовать за смертью!»[3008] Европу от самоуничтожения, от отката на столетие назад, спасло только вступление в войну Америки[3009].

России помощь из-за океана не пришла, и предотвратить полное банкротство страны можно было только остановив войну. Именно этой цели и служил Брестский мир. Война окончена и «бюджет русского народного хозяйства, — констатировал, после его подписания, бывший министр торговли и промышленности Временного правительства С. Прокопович, — не отягощен более расходами на войну»[3010].

И всего через несколько дней после ратификации Брестского мира Ленин в работе «Главная задача наших дней» изложил основы своей демобилизационной политики, основные постулаты которой он сформулировал еще в сентябре 1917 г.[3011] и конкретизировал в марте 1918 г.: «Победа над беспорядком, разрухой, расхлябанностью важнее всего, ибо продолжение мелкособственнической анархии есть самая большая, самая грозная опасность, которая погубит нас (если мы не победим ее) безусловно, тогда как уплата большей дани государственному капитализму не только не погубит нас, а выведет вернейшим путем к социализму»[3012].

Несмотря на признание неизбежности и необходимости введения «государственного капитализма», его идея, выдвинутая Лениным, в кругах радикальных социалистов была расценена, как отступление от завоеваний революции и социализма. Левые коммунисты протестовали против механического применения опыта кайзеровской Германии или дореволюционной России, утверждая, что это является, отказом от типа управляющего с низов «государства-коммуны»[3013]. Справа, близкие к большевикам социалисты — В. Базаров, А. Богданов и др. — заявляли о полной ее противоположности «товарищеской организации производства» при социализме[3014].

Но Ленин был непреклонен: «наша задача — учиться государственному капитализму у немцев, всеми силами перенимать его, не жалеть диктаторских приемов для того, чтобы ускорить это перенимание западничества варварской Русью, не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства…»[3015]. «Учитесь дисциплине у немцев, — призывал Ленин, — иначе мы — погибший народ и вечно будем лежать в рабстве… Надо уметь работать на новом пути. Это неизмеримо тяжелее, но это вовсе не безнадежно. Это вовсе не сорвет Советскую власть, если мы глупейшей авантюрой сами не сорвем ее»[3016].

Большевики были далеко не первыми, кто пытался использовать германский опыт на русской почве. Еще А. Герцен отмечал, что «Россия отреклась от всего человеческого, от покоя и воли, она шла в немецкую кабалу только для того, чтобы выйти из душного и тесного…»[3017]. «С Петра I начинается реакционное западничество, ориентированное на германские народы. Петр, по словам Герцена, был первый «русский немец», а пруссаки для него — образец… И при Николае I оставался в силе лозунг, что Россия должна быть хорошей Пруссией, идеализированной Пруссией…»[3018].

Передовой опыт Германии признавал в 1916 г. и советник американского президента Э. Хауз: «Во время войны преимущество получила прекрасная германская организация, при системе автократии, резко отличающаяся от скверной организации, присущей демократической системе»[3019].

Историк В. Кожинов указывал еще на одну особенность работы «Главная задача наших дней», в которой не раз упоминая о «международной социалистической революции», как о высшей цели, вместе с тем, Ленин, по сути дела, вступая в противоречие с этой постановкой вопроса, так определял «главную задачу»: «Добиться, во что бы то ни стало того, чтобы Русь… стала в полном смысле слова могучей и обильной… У нас есть материал и в природных богатствах, и в запасе человеческих сил… чтобы создать действительно могучую и обильную Русь»[3020]. «Интернациональный марксизм, — подмечал этот переход Г. Уэллс, — все больше превращается в русский ленинизм»[3021].

Идея «государственного капитализма» строилась на принципах «строительства социализма в условиях допущения рынка и капитализма»[3022]. Она включала в себя не только сохранение частной собственности и рыночных отношений в потребительском секторе, но и создание, совместно с крупными промышленниками, и даже с участием американского капитала, крупных трестов. Однако реализовать программу демобилизации большевикам не позволила начавшаяся интервенция и гражданская война. «Англо-французская группа хищников бросается на нас и говорит: мы вас втянем снова в войну, — писал Ленин в те дни, — Их война с войной гражданской сливается в одно единое целое, и это составляет главный источник трудностей настоящего момента, когда на сцену опять выдвинулся вопрос военный, военных событий, как главный, коренной вопрос революции»[3023].

Ленин относил начало перехода к «военному коммунизму» к концу мая 1918 г.[3024] Решающей причиной для этого перехода стал мятеж Чехословацкого корпуса, который означал ни что иное, как начало полномасштабной иностранной интервенции в Россию[3025]: за несколько дней «вся русская территория от реки Волги до Тихого океана, — ликовал У. Черчилль, — почти не меньшая по размерам, чем Африканский континент, перешла, словно по мановению волшебного жезла, под контроль союзников»[3026].

Окончательно практика «военного коммунизма» стала складываться к сентябрю 1918 г., когда «указанные обстоятельства вынудили государство постепенно встать на путь принудительного привлечения в производство рабочей силы». Первым шагом стал декрет Совнаркома от 3 сентября воспрещающий безработным отказывать от предложенной биржей труда работы[3027].

К этому времени, отмечал «белый» ген. Н. Головин: «к 1 сентября 1918 г. Московское большевистское правительство оказалось в кольце врагов. Оно было отрезано от всех внешних морей; в его руках оставался лишь небольшой участок побережья Финского залива у Петрограда. Большевики были лишены Уральской и Криворожской руды, Донецкого угля и Бакинской нефти. (Таб. 19) Оторванная от всех русских источников сырья промышленность, находившаяся на территории, подчиненной Ленину, осуждена была на гибель…»[3028].

Таб. 19. Добыча и производство по регионам Российской империи в 1913 г. и на территории большевистского Центра в 1919 г., млн. пудов[3029]

Положение, в котором оказались большевики, передавали слова Л. Троцкого: «Бывает, что разоряется отдельный хозяин: град, пожар, пьянство, болезнь и пр. А бывает, что разоряется целая страна. Война хуже града, пожара, болезни и пьянства, ибо все в ней соединено и многократно увеличено. И притом война длилась несколько лет подряд… И вот теперь Россия вконец разорена. Железные дороги разбиты войной вконец. Несколько лет подряд заводы выделывали не паровозы, вагоны и рельсы, а пушки, пулеметы, бронированные поезда. Топливо жгли нещадно, а нового в достаточном количестве не заготовляли. И так во всем хозяйстве. Война требовала расхода во много раз больше, чем в мирное время, а производство против мирного времени уменьшилось во много раз. Отсюда все большее и большее оскудение страны»[3030].

«Летом 1918 г. вспышка гражданской войны, сопровождаемая иностранной интервенцией, вынудила советское правительство перенаправить все свои силы и все остатки промышленного потенциала России на военные цели, — подтверждал доклад Британского Комитета лорда Эммота, — При таких обстоятельствах резкий упадок всех отраслей индустрии, не ориентированных на войну, стал окончательным… С лета 1918 г. все силы и руководящая деятельность большевистских лидеров были сосредоточены на успешной кампании против Юденича, Деникина и Колчака, в то время как нуждами гражданского населения вынужденно пренебрегали ради нужд армии»[3031].

Начало гражданской войны отбросило решение всех экономических и хозяйственных вопросов на потом. Возвращение к ним началось лишь в декабре 1919 г., описывая положение страны к этому времени, Троцкий указывал: «Нужно честно и открыто констатировать перед всей страной, что наше хозяйственное положение в сто раз хуже, чем было военное положение в худшие моменты… Стало быть, необходимы принудительные меры, необходимо установить военное положение в известных строго определенных ударных областях, нужно провести там учет, мобилизацию, применить там трудовую повинность в широких размерах»[3032].

Наглядное представление о глубине кризиса давала динамика индекса промышленного производства (Гр. 16), и отдельных товарных позиций (Таб. 20). (данные Госплана по крупной промышленности.) Подобные расчеты приводил С. Прокопович, по его данным снижение промышленного производства началось уже в 1915–1916 гг. и составило 92,6 % от уровня 1913–1914 гг., в 1916–1917 гг. — 70,9 %, 1917–1918 гг. — 50 %[3033].

«Крупные отрасли промышленности пришли в упадок, и производство парализовано…, — причина этого заключается в том, указывал в 1922 г. премьер министр Италии Ф. Нитти, — что производительность ее сельскохозяйственной и промышленной работы была убита коммунизмом, а рабочая сила сведена к минимуму. Русский народ находится в тяжелом положении, которое не имеет себе равных, и целые территории умирают от голода. Коммунистический режим за короткое время причинил такой ущерб и такие страдания, каких не могла достичь ни одна система угнетения за столетия. Это доказательство, если бы таковое было необходимо. что форма коммунистического производства не только вредна, но даже недолговечна»[3034].

«Вы, конечно скажете, что это зрелище беспросветной нужды и упадка жизненных сил — результат власти большевиков. Я думаю, что это не так…, — отвечал Г. Уэллс, — Не коммунизм, а европейский империализм втянул эту огромную, расшатанную, обанкротившуюся империю в шестилетнюю изнурительную войну. И не коммунизм терзал эту страдающую и, быть может, погибающую Россию субсидированными извне непрерывными нападениями, вторжениями, мятежами, душил ее чудовищно жестокой блокадой. Мстительный французский кредитор, тупой английский журналист несут гораздо большую ответственность за эти смертные муки, чем любой коммунист…»[3035].

Гр. 16. Индекс промышленного производства ведущих стран, Россия, по данным: Л. Кафенгауза (1) и Госплана (2), в % к 1913 г.[3036]

Именно европейская интервенция, окончательно добивала разоренную Мировой войной страну еще 4 года, после того как она уже пала в борьбе. «Хозяйственное положение страны, — приходил к выводу Троцкий, — требует перехода к всеобщей трудовой повинности и к широкой мобилизации рабочей силы, главным образом, крестьянской рабочей силы»[3037]. «Как мы, — пояснял Троцкий свою мысль, — поступили для создания Красной Армии? Она была вначале партизанскими отрядами или сборищами сырых рабочих сил, а мы милитаризовали рабочих, мы собирали рабочих на собрания и говорили им: «Мы стоим перед опасностью, угрожающей гибелью. От вас передовые рабочие, зависит внести в эти массы сознание готовности умереть или победить». Эти передовые рабочие, милитаризовавшие самих себя, милитаризовали крестьян и повели их в бой»[3038]. IX съезд партии в апреле 1920 г. окончательно утвердил принципы «военного коммунизма», как новой основы хозяйственное строительства.

Таб. 20. Производство в 1920 г., в % к 1913 г.[3039]

«Военный коммунизм», по сути, являлся ничем иным, как милитаризацией — национализацией труда, или его разверсткой. Пониманию этого факта помогают рассуждения Дж. Гобсона, который отмечал, что поскольку «принудительный труд рассматривается просто, как статья государственного дохода или система натуральной повинности, его нельзя осуждать, как безусловно несправедливый или обременительный институт, как бы на практике им ни злоупотребляли. Всякий налог есть «принудительный труд», независимо от того, взимается ли он в деньгах, в товарах или в услугах. Когда такой «принудительный труд» ограничен требованиями благоустроенного управления и правильно и разумно установлен, он не слишком обременителен Момент «закрепощения», который таится в нем, неизбежен при всякой форме правления»[3040]. При «военном коммунизме» налог, выраженный в «принудительном труде», принимал крайние меры — он охватывал все время рабочего, за вычетом нормы, обеспечивающей его элементарное выживание.

Политика «военного коммунизма» включала в себя установление:

— всеобщей трудовой повинности, а в некоторых отраслях (например, на транспорте) военного положения, так что все работники считались мобилизованными. Все трудоспособные и неработающие от 16 до 55 лет были обязаны встать на учет и работать там, где прикажут. Эта обязанность провозглашалась в январе 1918 г. «Декларацией прав трудящегося и эксплуатируемого народа», а позже была включена и в Конституцию РСФСР 1918 г. К концу 1918 г. стало обычным делом объявлять о призыве рабочих и специалистов различных отраслей на государственную службу, как это делалось с набором в Красную Армию. С этого момента они подпадали под юрисдикцию военного трибунала;

— жесткой дисциплины, порядок которой был определен 12 июня 1919 г. приказом Народного комиссариата труда. Согласно приказу «почти повсеместно вводился контроль прихода и ухода рабочих на работу и в магазины с помощью особой системы марок. Опоздание на 5 минут прощается, опоздание на 15 минут равносильно потере рабочего дня. За пропущенные без уважительных причин рабочие дни жалование не уплачивалось. Повторяющееся опоздание на работу, преждевременный уход с работы, 3-дневный прогул в течение одного месяца имеют своим последствием увольнение из предприятия»[3041];

— нормированного распределения продовольствия и промышленной продукции по карточкам, по фиксированным низким ценам или бесплатно (в конце 1920 — начале 1921 года даже отменялась плата за жилье, электроэнергию, топливо, за пользование телеграфом, телефоном, почтой, медикаментами и т. д.);

— уравнительной системы оплаты труда: если в 1917 г. заработная плата у высококвалифицированного рабочего была в 2,3 раза выше, чем у чернорабочего, то в 1918 г. — в 1,3 раза, а к 1920 г. — всего в 1,04 раза. В годы «военного коммунизма» был введен запрет на забастовки рабочих. Свободные профсоюзы превратились по существу в государственные организации.

— военной дисциплины и единоначалия в управлении промышленностью. Для этого было создано более 50 отраслевых Главков, получивших, фактически, абсолютные полномочия. Не допускалось никакой хозяйственной самостоятельности, все решения принимались директорами только после согласования с Главками.

— жестких ограничений потребительского рынкДеникин в этой связи замечал: «возможность продления войны при худших материальных условиях с наибольшей очевидностью доказало впоследствии советское правительство…, путем такого чудовищного сжатия потребительского рынка, которое возвращает нас к первобытным формам человеческого бытия»[3042].

Логику «военного коммунизма» помогают лучше понять конкретные примеры, касающиеся двух ключевых вопросов того времени транспорта и топлива:

Значимость железнодорожного транспорта, заключается в том, подчеркивал командующий немецкой армией Э. Людендорф, что он являлся основой «поддержания экономической жизни в стране»[3043]. «Современная промышленность, — подтверждал Дж. М. Кейнс, — чрезвычайно зависима от эффективности транспорта, и население, жившее за счет этих средств, просто не сможет жить без них»[3044]. Значимость железнодорожного транспорта для России, по сравнению с Англией и Германией, была кратно выше — пропорционально в разы большей площади территории, даже только ее европейской части.

О состоянии ж-д транспорта в России к середине 1915 г. свидетельствовали выводы, к которым приходил военный корреспондент М. Лемке: ««Властные» распоряжения делаются уже невозможными: весь транспорт пришел в неподдающееся человеческим усилиям расстройство… Это начало конца»[3045]. «Особое совещание по обороне, — подтверждал Я. Букшпан, — неоднократно, всегда в тревожных тонах, указывало на бесхозяйственность Министерства путей сообщения…, что может привести оборону государства к катастрофе»[3046].

«Вследствие нарушения правильного транспорта, — вспоминал помощник главного военного интенданта ген. Н. Богатко, — нельзя было подать топливо, сырье, вывезти заготовленные предметы снабжения и т. д. Все это вызывало недостаток предметов первой необходимости в стране, дороговизну… Вследствие этого нельзя было перебросить находившиеся в изобилии в Сибири запасы мяса, зерна и т. д. Богатые источники средств России не были исчерпаны до конца войны, но использовать их мы не умели»[3047]. «Основной причиной испытываемых многими местностями империи продовольственных затруднений, — подтверждало в январе 1916 г. Особое совещание по продовольствию, — является расстройство перевозок»[3048].

«Дезорганизация на транспорте, — указывал А. Гучков А. Ноксу в середине февраля 1917 г., — нанесла русскому делу более чувствительный удар, чем любое другое бедствие войны, это хуже, чем даже поражения при Танненберге и в Галиции. Причинами являются глупость и бездействие нынешнего правительства, и его дальнейшее пребывание у власти сделает для России невозможным пережить четвертую военную зиму»[3049].

И после свершения своей буржуазно-демократической революции новый «министр путей сообщения (видный кадет) Н. Некрасов решил ввести «на место старых лозунгов принуждения и страха (?) новые начала демократической организации» путем, — подчеркивал Деникин, — насаждения во всех отраслях железнодорожного дела выборных советов и комитетов…»[3050]. И уже «в мае 1917 года на очередном съезде железнодорожных представителей в Ставке я, — вспоминал Деникин, — услышал мотивированный доклад г. Шуберского, подтвержденный многими специалистами, что наш транспорт, если не изменятся общие условия, через полгода станет…»[3051].

И действительно, некрасовская «децентрализация» и «демократизация» управления железными дорогами вскоре привела к тому, отмечал В. Гриневецкий, что «железные дороги как бы разбило параличом: имея вагоны, паровозы, топливо, путь и людей, они все-таки почти не могут возить»[3052]. «Положение на железных дорогах признается отчаянным и ухудшающимся с каждым днем, — докладывал 17 июля 1917 г. начальник штаба Военных сообщений ГУ Генерального Штаба, — Распад дисциплины так же, как и в Армии растет. Производительность рабочей силы резко упала… Многие из находящихся в работе паровозов работают уже через силу, и если не будут приняты меры к поднятию продуктивности работы (ремонта паровозов), положение грозит к зиме катастрофой»[3053].

«Железные дороги стали убыточны уже в 1917 г. в июне железнодорожный тариф был поднят на 200 %, за которым последовали дальнейшие повышения, но это не помогло, «стоимость перевозки… получалась несообразно высокой»[3054], — характеризовал состояние ж/д транспорта В. Гриневецкий: «Железнодорожное хозяйство лишено каких бы то ни было признаков экономического равновесия…». Наше «железнодорожное хозяйство находится в таком тупике, из которого оно естественной эволюцией… выведено быть не может»[3055].

«России грозит неминуемая катастрофа, — приходил в сентябре к выводу Ленин, — Железнодорожный транспорт расстроен неимоверно и расстраивается все больше. Железные дороги встанут. Прекратится подвоз сырых материалов и угля на фабрики. Прекратится подвоз хлеба»[3056]. С октября 1916 г. — по октябрь 1917 г. рабочее количество паровозов упало на 15 %, а их суточный пробег на 43 %[3057]. К концу 1917 г. «из 30 000 русских паровозов 14 000 окончательно негодны для работы — и никто, — подтверждал видный февралист А. Бубликов, — не может и не собирается их починить»[3058]. К 1919 г. количество исправных паровозов, по сравнению с маем 1917 г., сократилось почти в 4 раза (Гр. 17), но железные дороги продолжали работать.

Гр. 17. Количество исправных паровозов, на тыс. верст ж/д; Энергопотребление, в переводе на дрова, (в млн. куб. саж.)[3059]

Благодаря чему, транспорт не встал?

«В 1919 году в «Правде» был опубликован приказ советского комиссара путей сообщения Л. Красина, похоронивший окончательно некрасовские упражнения в области самоуправства: «Существующая система железнодорожного управления… привела транспорт к полному развалу… Всем завоеваниям революции грозит опасность уничтожения… На место коллегиального, в действительности — безответственного управления, вводятся принципы единоличного управления и повышенной ответственности. Все от стрелочника до члена коллегии должны точно и беспрекословно исполнять все мои предписания. Реформы приостановить и всюду, где только можно, восстановить старые должности и старый технический персонал в центральном управлении и на линиях»[3060].

Остановка железных дорог неизбежно приведет к гибели России, поэтому, писал в августе 1918 года далекий от симпатий к большевикам либеральный экономист В. Гриневецкий, «первой задачей государственной власти будет водворение порядка на железных дорогах, какой бы то ни было ценой и, не останавливаясь особенно в выборе средств, лишь бы они достигли цели». «Решение этой задачи будет доступно только сильной государственной власти и притом лишь после оздоровления всей социальной атмосферы», «надо говорить об лучшей оплате труда, позволяющей требовать его продуктивности и безупречного отношения к обязанностям… воссоздания служебной дисциплины»[3061].

Именно эти меры, в рамках имеющихся возможностей, и призывал использовать Троцкий в обращении к Ленину 1.02.1920.: «Хлебный рацион должен быть снижен для тех, кто не работает в секторе транспорта, решающем на сегодняшний день, и увеличен для тех, кто в нем работает. Пусть, если это необходимо, погибнут тысячи людей, но страна должна быть спасена»[3062].

Но транспорт без топлива — ничто, мало того без топлива встанут фабрики и заводы. Не случайно именно углю посвятил свою речь в 1915 г. премьер-министр Великобритании Д. Ллойд Джордж: «Правительство взывает ныне к углекопу как к другу — своему другу, другу нации и другу свободы всех стран мира. У нас не хватает угля, чтобы выручить страну из переживаемого величайшего кризиса… В мирное время уголь является самым важным элементом промышленной жизни страны. Кровь, текущая в жилах промышленности нашей страны, состоит из расплавленного угля. В мирное и военное время уголь — король промышленности. Он входит в каждый предмет потребления… Уголь для нас — все, он нам необходим для победы…»[3063].

Именно угольный кризис стал, по словам командующего немецкой армией ген. Э. Людендорфа, причиной поражения Германии: «Германия проиграла решительную кампанию в августе 1918 г., потому что пришлось снять с фронта в критический момент несколько десятков тысяч солдат-углекопов, эту же меру, в то же время, была вынуждена принять и Англия» и лишь перемирие, по словам председателя Комитета угольной промышленности Рэдмэна, «спасло Англию от угольного голода»[3064].

В России ситуация отягощалась тем, отмечал А. Керенский, что с началом войны «прекратился импорт угля, а железные дороги и военные заводы страшно нуждались в топливе. Больше всего пострадал Петроградский район, главный центр металлургической промышленности, всегда зависевший от импортного угля», кроме того сократилась производительность и российских шахт из-за «мобилизации шахтеров»»[3065]. Русская «железнодорожная сеть действительно переживала серьезный кризис, — подтверждал в декабре 1916 г. А. Нокс, — из-за того, что подходили к концу запасы угля…»[3066]. «Министры путей сообщения Рухлов и Трепов вели переговоры с владельцами запасов угля в течение года и семи месяцев, но, — отмечал в феврале 1917 г. А. Нокс, — так и не смогли прийти с ними к соглашению…»[3067]

Временное правительство попыталось ввести монополию на донецкий уголь, но она полностью провалилась. «Монополия обречена была на неудачу, так как Временное правительство, — отмечал Я. Букшпан, — не пользовалось авторитетом; между тем монополия должна опираться на сильную власть. Монополия кроме того проводилась в момент падения покупательной силы рубля, вследствие чего оказалось неразрешимой задача установления государством цен на уголь. Монополия должна оперировать «предварительными» ценами»[3068].

Проблема угля для России многократно катализировалась тем, что топливо для нее имеет гораздо большее значение, чем для европейцев, поскольку оно необходимо ей не только для обеспечения работы заводов и транспорта, но и для спасения городов от полного вымерзания. Центральная Россия это не Центральная Европа.

Однако даже Германию холод, по словам Дж. Кейнса, в зиму 1918/1919 гг. поставил в критическое положение: «надвигается зима. Люди не видят перспектив и им не на что надеяться. В суровое время года будет мало топлива для обогрева голодающих горожан. Но кто может сказать, сколько это можно терпеть, и куда обратят свой взор люди в поиске выхода из своих бед?»[3069] Но что такое немецкая зима по сравнению с русской — не более чем оттепель.

Русская социалистическая революция произошла в Октябре. Октябрь был переломным месяцем русской истории. Именно в октябре 1612 г. польская армия капитулировала в захваченной ею Москве, именно в октябре 1812 г. Москву оставил Наполеон, и именно в октябре 1917 г. без боя капитулировало Временное правительство. Чем знаменит Октябрь? — в этот месяц наступала Русская зима.

На существующую закономерность уже летом 1917 г. обращал внимание американский представитель Уошберн, предупреждая Госдепартамент, что в России «к зиме разразится кризис, который приведет к «необычайно суровому времени для России, когда повсюду будут звучать требования реставрации сильной власти любого рода»[3070]. Так и произошло, отмечала американская журналистка Б. Битти: «Зима и большевики пришли в Россию с одним и тем же пронизывающим ветром…»[3071]. Для любой другой страны мира зима подобная русской означала бы ни что иное, как национальную катастрофу[3072].

Фронты гражданской войны отрезали Центральную Россию от Донбасса, в результате в 1919 г. большевики контролировали всего 2 % добычи угля[3073]. Нефти в 1918 г. из Баку удалось вывезти только треть годовой потребности (200 млн. пудов), в 1919 г. нефти не было почти совсем. «Таким образом, вся тяжесть снабжения страны топливом ложилась исключительно на дровозаготовки и торф»[3074]. К январю 1919 г. доля дров в топливном балансе страны (по сравнению с углем и нефтью) составила 88 % (в 1916–14 %)[3075]. При этом энергопотребление сократилось почти в 2,5 раза (Гр. 17). В 1921 г. топливный кризис дошел до того, что весной пришлось даже закупать за золото 18,5 млн. пудов угля за границей[3076].

Жесткие меры «военного коммунизма» и катастрофические условия, в которых оказалось государство, вызывали многочисленные массовые забастовки в тылу и в промышленности, которые подавлялись по законам военного времени. Например, в Туле в марте 1919 г. под стражу было взято несколько сот человек, что привело к многотысячному «маршу за свободу и против голода» рабочих и железнодорожников. 4 апреля Дзержинский распорядился арестовать еще 800 «зачинщиков» и очистить заводы, уже в течение нескольких недель занятых бастующими. Год спустя в Туле опять вспыхнула забастовка, после которой рабочие, принявшие в ней участие, были уволены, «Чтобы получить новые карточки на 250 граммов хлеба и вернуться на предприятия, рабочие должны были подписать прошение о приеме на работу, в котором указывалось, что всякая остановка работы приравнивается к дезертирству, влекущему за собой наказание вплоть до смертной казни. 10 апреля работа возобновилась»[3077].

Еще более масштабной была забастовка на Путиловском заводе, которая началась после того, как «10 марта общее собрание рабочих … завода (10 000 участников) одобрило воззвание, осуждающее большевиков, чье правительство «представляет собой диктатуру Центральной Комитета партии коммунистов и правит с помощью ЧК и революционных трибуналов»[3078]. «16 марта войска Петроградской ЧК взяли штурмом Путиловский завод. Около 900 рабочих были арестованы… В последующие дни примерно 200 забастовщиков были бессудно расстреляны в Шлиссельбургской крепости… Весна 1919 года отмечена жестоко подавленными забастовками во многих рабочих центрах России: в Туле, Сормове, Орле, Твери, Брянске, Иваново-Вознесенске, Астрахани»[3079].

В 1920 г. в Екатеринбурге в марте было арестовано и приговорено к исправительно-трудовым лагерям 80 рабочих; на Рязано-Уральской железной дороге в апреле было осуждено 100 железнодорожников; на Московско-Курской дороге в мае–160 железнодорожников; на Брянском металлургическом заводе в июне осуждено 152 рабочих. «Можно, — отмечает В. Бровкин, — множить и множить примеры забастовок, сурово подавленных в процессе милитаризации труда»[3080].

Неслучайно при первой же возможности советское правительство стремилось возвратиться к тем принципам смешанной экономической политики, которые были установлены большевиками еще до введения «военного коммунизма» в 1918 г.[3081] Основные начала новой экономической политики «были точно определены во время первой передышки весной 1919 года», они основывались «на строгом учете экономических сил Советской России. Осуществление этой политики, было прерванно комбинированным нападением» «контрреволюционными сил» и «европейского империализма»[3082].

Вопрос «военного коммунизма» вновь был поднят при первых же признаках улучшения ситуации на фронтах — в феврале 1920 г. Его актуальность объясняется тем, пояснял Троцкий, что «с вопросом организации рабочей силы связан вопрос о демобилизации военного аппарата. Систему демобилизации и методы нужно вырабатывать не тогда, когда армия завершает свое дело, а когда она в полном развитии и достигла максимума своей численности»[3083].

Программа демобилизации, казалось, должна была бы основываться на постепенном свертывании политики «военного коммунизма», однако Троцкий в начале 1920 г. наоборот, призвал к ее расширению, поскольку «самым опасным фронтом теперь является наш хозяйственный фронт. Здесь опасность повсюду — и в виде голода, и в виде холода, и в виде эпидемий и т. д. Эта опасность больше деникинской. Она требует напряжения всех сил страны… (Во время войны) Мы брали работников из производств, из управлений и посылали их в полки и роты, — там они погибали и учили других погибать и тем спасали положение. Необходимо не меньше энергии, самоотвержения и энтузиазма, чтобы преодолеть голод и продовольственную разруху…

Вопрос о рабочей силе. Здесь, — продолжал Троцкий, — положение наше хуже, чем в отношении технического машинного оборудования нашей промышленности. Революция и гражданская война явились величайшими расхитительницами живой квалифицированной рабочей силы. Прежде всего потому, что революция опирается на верхи, на наиболее интеллигентные слои рабочего класса, на наиболее квалифицированных рабочих. Строительство советского аппарата шло за счет этого слоя. Военное строительство шло также за счет лучших элементов рабочего класса. Часть рабочих ушла в деревню…, значительная часть квалифицированных рабочих ушла в спекуляцию…, на некоторых металлургических заводах действительный и фактический прогул составляет 50 %, тратится же энергии рабочего на разыскание себе личными индивидуальными усилиями пищи — психической и физической энергии — около 80 %…»[3084].

Проблема демобилизации связана не только с переводом экономики и промышленности на мирные рельсы, но и с перестройкой самого сознания. Отчаянная борьба за выживание во время войны порождает и закрепляет, на уровне инстинкта самосохранения существующие формы мобилизации. «Мы все привыкли к этому (ужасу) здесь, — писал уже в мае 1917 г. друг президента и американский посол в Лондоне У. Пэйдж, — и никто точно не помнит, каким был мир в мирное время; те времена были так далеко…»[3085].

Задача демобилизации многократно осложняется пропорционально увеличению продолжительности войны, степени разрушения экономики и радикализации населения. В России тотальная война длилась в два раза дольше, чем для всех участников Первой мировой, ее экономика была разорена настолько, что оказались разрушены даже основы капиталистических форм хозяйствования, а о степени радикализации населения свидетельствовала непримиримая жестокость гражданской войны.

Инерция власти накладывалась на тот факт, что большевики совсем не имели опыта государственного и хозяйственного управления. Как замечал в этой связи Г. Уэллс: «Большевистское правительство — самое смелое и в то же время самое неопытное из всех правительств мира. В некоторых отношениях оно поразительно неумело и во многих вопросах совершенно несведуще»[3086]. Эту данность признавали и сами большевистские лидеры: «Маркс нам на этот счет никаких правил поведения и форм организации не указал. Их приходится сейчас строить, создавать, вырабатывать самим»[3087].

В результате действия всех этих факторов, мобилизационная политика, выросшая из жесткой необходимости, стала незаметно превращаться в принципы построения нового общества. Их сущность наглядно отразилась в «Тезисах» Троцкого для ЦК партии, в которых он доказывал, что все хозяйственные проблемы страны надо решать на основе военной дисциплины, а уклонение рабочих от их обязанностей должны рассматривать военные трибуналы. «Мы, — заявлял он, — идем к труду общественно-нормированному на основе хозяйственного плана, обязательного для всей страны, т. е. принудительного для работника. Это основа социализма»[3088]. Принуждение к труду, провозглашал Троцкий на II съезде Советов, будет эффективным в условиях «властного распределения центром всей рабочей силы страны», «рабочий должен стать крепостным социалистического государства…»[3089].

Против продолжения политики «военного коммунизма» выступил председатель ВСНХ А. Рыков. В начале 1920 г. группа возглавляемая членом Президиума ВСНХ Ю. Лариным подготовила проект перехода от продразверстки к «комбинированной» системе, предполагавшей наряду с сохранением принудительного отчуждения части продуктов у крестьян широкое использование товарообмена по рыночным эквивалентам[3090]. Предложения Ларина, были поддержаны съездом Совнархозов, но встретили противодействие ЦК партии, который признал их введение во время войны угрозой для обеспечения продовольствием армии и городов[3091]. Ларина даже вывели из состава Президиума ВСНХ[3092].

В то же время, непосредственный практический опыт, говорил о все более нарастающем кризисе существующей мобилизационной политики. Даже Троцкий, столкнувшись, в качестве председателя I Трудовой армии, с конкретными экономическими проблемами приходил к выводу о необходимости отказаться от «военного коммунизма», и «во что бы то ни стало ввести элемент личной заинтересованности, т. е. восстановить в той или другой степени внутренний рынок»[3093]. В записке в ЦК 20 марта 1920 г. Троцкий предложил перейти от продразверстки к налоговой системе и индивидуальному товарообмену. Против выступил Ленин, и большинством голосов в ЦК предложения Троцкого, обвиненного во «фритредерстве», были отвергнуты[3094].

И только спустя год, с окончанием гражданской войны, Ленин сам выступит за переход к Новой Экономической Политике. «На экономическом фронте, с попыткой перехода к коммунизму, мы, — обосновывал свое решение Ленин, — к весне 1921 г. потерпели поражение более серьезное, чем какое бы то ни было поражение, нанесенное нам Колчаком, Деникиным или Пилсудским, поражение, гораздо более серьезное, гораздо более существенное и опасное. Оно выразилось в том, что наша хозяйственная политика в своих верхах оказалась оторванной от низов и не создала того подъема производительных сил, который в программе нашей партии признан основной и неотложной задачей»[3095].

Но даже этого признания было недостаточно — инерция власти огромна, мало того пережив смертельную опасность, она как и любой организм, склонна перестраховываться в своих действиях. Поэтому для того, чтобы этот переход к Новой экономической политике свершился, потребовалось не только накопление опыта падающей экономической эффективности «трудовых армий», но и сильнейший внешний толчок в виде массовых крестьянских восстаний и рабочих выступлений[3096], увенчанных Кронштадтским мятежом.

Лишь только после этих событий, Н. Бухарин приходил к выводу, что «наша хозяйственная политика эпохи так называемого «военного коммунизма» по существу дела не могла быть политикой, направленной на развитие производительных сил. «Ударной» и притом всеобъемлющей задачей была задача… обороны страны… Чрезвычайно ярко это сказывалось на сельском хозяйстве. Наша хозяйственная политика здесь сводилась почти исключительно к… реквизиционной системе продразверстки. При этой системе… индивидуальный производитель, крестьянин, лишался интереса, стимула, к расширению производства… Таким образом, здесь был налицо конфликт между потребностями развития индивидуального хозяйства и нашей политикой»[3097].

«Политика изъятия излишков у крестьян вела неизбежно к сокращению и понижению сельскохозяйственного производства, — подтверждал Троцкий, — Политика уравнительной заработной платы вела неизбежно к понижению производительности труда. Политика централизованного бюрократического руководства промышленностью исключала возможность действительно централизованного и полного использования технического оборудования и наличной рабочей силы. Но вся эта политика военного коммунизма была нам навязана режимом блокированной крепости с дезорганизованным хозяйством и истощенными ресурсами»[3098].

«Хозяйственные задачи советского правительства сводились… главным образом к тому, чтобы поддержать военную промышленность и использовать оставшиеся от прошлого скудные запасы для войны и спасения от гибели городского населения. Военный коммунизм, — вновь повторял Троцкий, — был, по существу своему, системой регламентации потребления в осажденной крепости»[3099]. «Военный коммунизм» был вынужден войной и разорением. Он не был и не мог быть отвечающей хозяйственным задачам пролетариата политикой, — констатировал через месяц после Кронштадтского мятежа Ленин, — Он был временной мерой»[3100].

* * * * *

«Затем начался переход от войны к миру… И этот переход, — отмечал Ленин, потребовал таких потрясений, которые далеко и далеко не были нами учтены. Несомненно, здесь одна из главных причин той суммы ошибок, неправильностей, которые мы в нашей политике за это отчетное время сделали и от которых мы сейчас страдаем»[3101].

Проблемы накапливались, прежде всего, в самой партии, но во время войны они подавлялись совместной борьбой за выживание. Об остроте этих нарастающих противоречий уже в январе 1919 г. писал в «Правде» И. Бардин: «Советская власть внутренне больна», превратившись в чиновников, рассеявшись по комиссариатам и центрам, «коммунисты начинают отрываться от массы»[3102]. Две недели спустя в той же «Правде» один из лидеров группы «демократического централизма» Н. Осинский указывал на забюрократизированность и, проистекающий от этого, «кризис советского аппарата»[3103].

Кризис разразился с началом демобилизации. Уже в сентябре 1920 г. в специальном письме ЦК РКП(б) отмечались симптомы разложения партии на «верхи» и «низы»[3104], с мест сообщалось о засорении ее «шкурниками и карьеристами»[3105]. Борьба проходила под лозунгами: «долой привилегированную касту коммунистической верхушки!.. Можно смело утверждать, — отмечал Е. Преображенский, — что последние лозунги встречают сочувствие у большей части рядовых членов нашей партии и разложение наших рядов по этой линии увеличивается с каждым днем»[3106].

К концу гражданской войны «из маленьких расхождений и разногласий выросли большие…, — констатировал в январе 1921 г. в своей брошюре, которая так и называлась «Кризис партии», Ленин, — Партия больна, партию треплет лихорадка»[3107]. В наиболее резкой форме эта болезнь проявилась на Х съезде РКП(б) в конфликте, между Политбюро и Оргбюро партии[3108], между Совнаркомом и профсоюзами. И это были не частные разногласия, подчеркивал Г. Зиновьев на том же съезде: «этот кризис общий… Теперь, как ни трудно сознаться в этом, мы переживаем некий кризис революции»[3109].

«Дух соперничества, обуявший вождей в конце 1920 года, возможно, был бы не столь вреден для государственных устоев, — замечает историк С. Павлюченков, — если бы между ними и партийной массой сохранялась надежная, рутинная прослойка из твердокаменных функционеров средней руки. Однако и средний уровень партруководства, даже еще раньше, оказался пораженным червоточиной сомнений, взрыхлен исканиями честолюбий, расшатан бесконечными притираниями партийных и советских аппаратов и заматерел, участвуя в междоусобицах»[3110].

Междоусобная борьба охватила не только партийный, но и хозяйственный аппарат, указывал в середине 1920 г. редактор газеты «Экономика и жизнь» Г. Крумин: «Согласование и объединение действий, а нередко и политики хозяйствующих органов, происходят еще до сих пор в порядке победы или поражения того или другого комиссариата»[3111].

Переломным моментом стало выступление на Х съезде лидера «рабочей оппозиции», члена ЦК А. Шляпникова, который от ее лица заявил: «Мы предлагаем съезду уничтожить бюрократический метод управления народным хозяйством, который у нас существует сейчас, который привел нас к настоящему кризису и который отдал все наше хозяйство в руки чуждых нам элементов, в руки врагов…»[3112]. Оппозиционеры требовали «орабочивания» партийного и советского руководства, и преобразования экономики в анархо-синдикалистском духе.

И спустя полгода Политбюро пошло на компромисс, оно создало «пятерку» по чистке партии. В течение 1921–1922 гг. численность партии сократилась примерно вдвое, доля рабочих среди делегатов XII съезда (1923 г.) увеличилась по сравнению с X съездом (1921 г.) с 37 % до 53 %. В 1922–1923 гг. Главки Совнаркома были упразднены, а вместо них созданы государственные тресты (в промышленности) и синдикаты (в торговле). Основная идея этих преобразований, пояснял Ленин, заключается в том, что «государственные предприятия переводятся на так называемый хозяйственный расчет, т. е. по сути, в значительной степени на коммерческие и капиталистические начала…, в ближайшем будущем неминуемо этот тип станет преобладающим, если не исключительным»[3113].

Введение НЭПа было поддержано широкими кругами социал-демократии, настроения которых передавали воспоминания меньшевика А. Мартынова: «Я, — писал он, — с самого начала был убежден, что новая экономическая политика есть единственный путь спасения социалистической революции, что другого пути нет, и меня не особенно смущало то, что «нэп» будит радостные надежды буржуазии, поскольку он открывает двери свободной торговле и сеет смятение среди рабочих, поскольку он переводит фабрики и заводы на хозяйственный расчет…»[3114].

Однако переход к НЭПу, содержащий «наличие двух различных и в своих тенденциях враждебных процессов развития» капиталистического и социалистического, неизбежно приводит их к непримиримому конфликту, предупреждал в 1921 г. Е. Преображенский, «для нарастания и созревания этого конфликта нужен (только) определенный срок»[3115].

«Весь вопрос — кто кого опередит? — отвечал на эту угрозу Ленин, — Успеют капиталисты раньше сорганизоваться, — и тогда они коммунистов прогонят, и уж тут никаких разговоров быть не может. Нужно смотреть на эти вещи трезво: кто кого? Или пролетарская государственная власть окажется способной, опираясь на крестьянство, держать господ капиталистов в надлежащей узде, чтобы направлять капитализм по государственному руслу и создать капитализм, подчиненный государству и служащий ему? Нужно ставить этот вопрос трезво»[3116]. И эта экономическая «борьба, — предупреждал Ленин, — есть и будет еще более отчаянная, еще более жестокая, чем борьба с Колчаком и Деникиным»[3117].

При этом Ленин не скрывал своих замыслов: «Новая экономическая политика есть отступление»[3118], «наша новая экономическая политика состоит в том, что мы в этом пункте потерпели сильное поражение и стали производить стратегическое отступление… Никакого сомнения в том, что мы понесли весьма тяжелое экономическое поражение на экономическом фронте»[3119], но «это отступление должно служить подготовке наступления»[3120]. Именно цели подготовки этого наступления служило создание, вместе с введением НЭПа, в 1921 г. Госплана РСФСР.

Подготовка перехода к плановому хозяйству требовала времени, поскольку:

Во-первых, необходимо было подготовить сам этот единый народнохозяйственный план. Не было даже его основ, «тяжелое впечатление производят и разговоры на эту тему…, — писал Ленин в начале 1921 г., — Пустейшее говорение. Литературщина», «живую работу заменяют интеллигентским и бюрократическим прожектерством», коммунистические литераторы и администраторы, не сумели понять, «что здесь надо побольше поучиться у буржуазных спецов и ученых»[3121].

Во-вторых, надо было научиться хозяйничать: «Хозяйничайте все. Капиталисты будут рядом с вами, — рядом с вами будут и иностранные капиталисты, концессионеры и арендаторы, они будут вышибать у вас сотни процентов прибыли, они будут наживаться около вас. Пусть наживаются, а вы научитесь у них хозяйничать, — указывал Ленин, — и тогда только вы сумеете построить коммунистическую республику. С точки зрения необходимости быстро научиться — всякое послабление есть величайшее преступление. И в эту науку, науку тяжелую, суровую, иногда даже жестокую, нужно пойти, так как иначе другого выхода нет»[3122].

В-третьих, отмечал Ленин: «нужна та культура, которая учит бороться с волокитой и взятками. Это — такая болячка, которую никакими военными победами и никакими политическими преобразованиями нельзя вылечить. По сути дела эту болячку… можно вылечить только одним подъемом культуры»[3123].

Необходимость создания Госплана диктовалась, как объективными особенностями России, исходя из которых директор Департамента торговли и мануфактур, товарищ министра финансов В. Ковалевский в 1893 г. приходил к выводу, что «Лишь путем строгого и планомерного согласования всех разнообразных способов воздействия на промышленную и торговую предприимчивость…, можно достигнуть осуществления национальной политики на деле…»[3124]. Так и разорением страны, вызванным мировой и гражданской войнами: «Россия, — описывал состояние страны в 1921 г. П. Милюков, — была разорена, отброшена из двадцатого столетия в семнадцатое…, разрушена промышленность, торговля, городская жизнь, высшая и средняя культура…»[3125].

Частная предприимчивость несомненно является одним из основополагающих факторов производства, но в условиях бедности капиталами и ограниченных возможностей их накопления, одна только личная инициатива не дает возможности накопить, сконцентрировать капитал необходимый для осуществления перехода на более высокий виток развития, изменить структуру капитала — сделать его промышленным, индустриальным, а приводит лишь к распылению капитала и проеданию имеющихся ресурсов развития. Именно эти объективные особенности России предопределили тот факт, что российская промышленность исторически развивалась, не столько благодаря личной инициативе, сколько, не имеющего прецедентов в других странах, влиянию государства[3126].

Введение Госплана диктовалось, прежде всего, необходимостью восстановления и развития тяжелой промышленности. «Без спасения тяжелой промышленности… мы не сможем построить никакой промышленности, а без нее мы вообще погибнем, как самостоятельная страна…, — указывал в 1922 г. Ленин, — Спасением для России является не только хороший урожай в крестьянском хозяйстве — этого еще мало — и не только хорошее состояние легкой промышленности, поставляющей крестьянству предметы потребления, — этого тоже еще мало, — нам необходима также тяжелая индустрия… Тяжелая индустрия нуждается в государственных субсидиях. Если мы их не найдем, то мы, как цивилизованное государство, — я уже не говорю, как социалистическое, — погибли»[3127].

Голод

В мире есть царь:

Этот царь беспощаден,

Голод названье ему…

Н. Некрасов. Железная дорога.

В конце 1920 г., когда казалось, что все ужасы гражданской войны и интервенции уже позади, неожиданно им на смену пришел новый грозный враг — голод. По данным Госплана количество голодающих в 1921–22 гг. достигло 33 млн. человек, а общая убыль населения составила 5,2 млн., часть этой убыли падала «на уход из голодающего района»[3128]. По данным ЦСУ общие демографические потери, за счет роста смертности и снижения рождаемости составили в эти годы 5 млн. чел[3129]. Борьба за хлеб в этот период достигает крайнего ожесточения. «С конца 1920 года и в течение всей первой половины 1921 года крестьянские волнения, жестоко подавляемые на Украине, Дону и Кубани, достигают в России масштабов подлинной крестьянской войны с центром в Тамбовской, Пензенской, Самарской, Саратовской и Симбирской губерниях»[3130].

К началу 1921 г. крестьянские волнения распространились не только всю Нижнюю Волгу, но и Западную Сибирь. «Многотысячные толпы голодных крестьян осаждают склады, где хранится реквизированное для армии и городов зерно, — сообщал из Самарской губернии командующий Волжским военным округом, — Дело дошло до попыток захвата, и войска были вынуждены стрелять в разъяренную толпу»; «Бандитские выступления охватили всю губернию, — телеграфировало в Москву руководство саратовских большевиков, — Все запасы зерна — три миллиона пудов — на государственных складах захвачены крестьянами. Они отлично вооружены, благодаря дезертирам, доставившим им оружие. Надежные части Красной Армии рассеяны… В январе — марте 1921 года большевики утратили контроль над губерниями Тобольской, Омской, Оренбургской, Екатеринбургской — то есть территорией, превосходящей по размерам Францию. Транссибирская магистраль, единственная железная дорога, связывающая европейскую часть России с Сибирью, оказалась перерезанной. 21 февраля Народная крестьянская армия овладела Тобольском»[3131]. В 1921 г «И восстания, и их подавление, как и в 1919 г. проходили с крайней жестокостью»[3132].

Праволиберальные версии причин голода

Первая строилась на обвинении большевиков в завышении ими объемов продразверстки: «Решающим фактором, доведшим страну до голода, — утверждал эту версию один из идеологов «холодной войны» Р. Конквест, — нужно считать методы реквизиции, применявшиеся советским правительством»[3133]. Итальянский историк А. Грациози вообще приходил к выводу, что «голод нужно рассматривать как неотъемлемую часть войны государства с крестьянами…»[3134].

Действительно в 1920 г. размер продразверстки был резко повышен в отдельных губерниях, например, в Тамбовской вместо 18 млн. пудов зерна должна была сдать 27 млн.[3135] В результате весной, отмечают эмигрантские историки М. Геллер и А. Некрич, у крестьян был конфискован даже семенной фонд[3136].

Для Западной Сибири, осенью 1920 г., размеры продразверстки были определены в соответствии с объемами экспорта зерна из края в 1913 году. Много это или мало? Для сравнения план поставок 1916 г. был в два с лишним раза больше, он определялся из оценки всего совокупного довоенного производства товарного хлеба (внутреннего + экспорта). Но для разоренной войной страны 1920 г. продразверстка в объемах даже одного экспорта была действительно чрезмерна. Ответной реакцией крестьян стало Западно-Сибирское восстание 1921 г. — «крупнейшее выступление крестьян в годы Гражданской войны…, охватившее в середине февраля всю Тюменскую и большую часть Омской губернии, Курганский уезд Челябинской губернии, Камышловский и Шадринский уезды Екатеринбургской губернии и районы нижнего течения Оби»[3137].

В Самарской области «Несмотря на скудный урожай 1920 года, было реквизировано 10 млн. пудов зерна. Взяли все резервы, даже семенной фонд будущего урожая. В январе 1921 года многим крестьянам было нечем кормиться. С февраля начала расти смертность… «Сегодня больше не идет речь о восстаниях, — сообщали из провинции, — Мы столкнулись с совершенно новым явлением: тысячные толпы голодных людей осаждают исполкомы Советов или комитеты партии. Молча, целыми днями, стоят и лежат они у дверей словно в ожидании чудесного появления кормежки. И нельзя разгонять эту толпу, где каждый день умирают десятки человек… Уже сейчас в Самарской губернии более 900 тысяч голодающих… Нет бунтов, а есть более сложные явления: тысячные голодные толпы осаждают уездисполком и терпеливо ждут. Никакие уговоры не действуют, многие тут же от истощения умирают»[3138].

Этот и другие многочисленные факты, описывающие состоянии деревни в то время, приводит «Черная книга коммунизма»: «В Псковской губернии на продналог пойдет более 2/3 урожая. Четыре уезда восстали… В Новгородской губернии сбора продналога не выполним, несмотря на 25-процентное понижение ставок, из-за неурожая. В Рязанской и Тверской губерниях выполнение 100 % продналога обрекает крестьян на голод… В городе Новониколаевске Томской губернии развивается голод, и крестьяне для своего пропитания заготовляют на зиму траву и корни… Но все эти факты бледнеют рядом с сообщениями из Киевской губернии о массовых самоубийствах крестьян вследствие непосильности продналоговых ставок и конфискации оружия. Голод, постигший ряд районов, убивает в крестьянах всякие надежды на будущее»[3139].

Можно было бы смягчить продразверстку, не проявили ли большевики здесь излишней жестокости?

Ответ на этот вопрос дает сравнение обеспеченности хлебом деревни и города: к голодающим относились районы с официально установленным еще царским правительством физиологическим минимумом 12 пудов хлеба с учетом картофеля на человека, однако в городах европейской России не было даже этого минимума (Таб. 21). Но и эти цифры не передают всего трагизма ситуации, поскольку, из-за расстройства транспорта и несовершенства только создаваемого заготовительно-распределительного аппарата, хлебные сборы и поставки, по разным местностям и месяцам, носили крайне неравномерный характер. В результате обеспеченность хлебами зачастую падала намного ниже средних показателей.

Таб. 21. Фактическая обеспеченность всеми хлебами, РСФСР 1920–1921 гг., пуд./ на душу населения[3140]

С 22 января 1920 г. были сокращены на треть хлебные рационы в Москве, Петрограде, Иваново-Вознесенске и Кронштадте… «С конца января до середины марта забастовки, митинги протеста, голодные марши, манифестации, захваты заводов и фабрик рабочими происходили ежедневно. Своего апогея они достигли в конце февраля — начале марта в обеих столицах»[3141]. «Недовольство повсеместное. В рабочей среде ходят слухи о свержении ком[мунистической] власти. Люди голодают и не работают. Ожидаются крупномасштабные забастовки. Замечены брожения среди частей Московского гарнизона, которые могут в любое время выйти из-под контроля. Необходимы предохранительные меры»[3142].

Большевики стояли перед выбором либо смерть городов, либо беспощадное изъятие хлеба в деревне. В «тот переход, который мы переживаем…, нужно разделить нужду и голод, чтобы ценой недоедания всех, — указывал Ленин, — были спасены те, без которых нельзя держать ни остатка фабрик, ни железных дорог, ни армии…»[3143].

Эксцессы в такой обстановке были неизбежны. С особенной силой они проявились в виде стихийного красного террора, «красного бандитизма» — внесудебных расправах низового актива партийных и советских органов[3144]. Представление о них дает донесение одного из инспекторов из Омска: «Злоупотребления реквизиционных отрядов достигли невообразимого уровня. Практикуется систематически содержание арестованных крестьян в неотапливаемых амбарах, применяются порки, угрозы расстрелом. Не сдавших полностью налог, гонят связанными и босиком по главной улице деревни и затем запирают в холодный амбар. Избивают женщин вплоть до потери ими сознания, опускают их нагишом в выдолбленные в снегу ямы…»[3145]. Заместитель председателя Революционного военного трибунала сообщал с места в центр: «Для того чтобы все это прекратить, пришлось мне бороться и с местными организациями, и коммунистами, которые до того распустились, что начали расстреливать по личным счетам, из-за самоснабжения и проч.»[3146]

Крестьяне отвечали таким же свирепым сопротивлением. Исследователь событий «К. Лагунов на всем протяжении своей книги говорит о жестоких насилиях большевистской власти в Сибири, но и… не замалчивает и карательную практику противоположной стороны: «Дикая ярость, невиданные зверства и жестокость — вот что отличало крестьянское восстание 1921 года… Коммунистов не расстреливают, а распиливают пилами или обливают холодной водой и замораживают. А еще разбивали дубинами черепа; заживо сжигали; вспарывали животы, набивая в брюшную полость зерно и мякину; волочили за скачущей лошадью; протыкали кольями, вилами, раскаленными пиками; разбивали молотками половые органы; топили в прорубях и колодцах. Трудно представить и описать все те нечеловеческие муки и пытки, через которые по пути к смерти прошли коммунисты и все те, кто хоть как-то проявлял благожелательное отношение к Советской власти…»[3147].

Вторая праволиберальная версия основывается на обвинении большевиков в разрушении ими рыночных механизмов хозяйствования, что подорвало интерес крестьян к производству товарного хлеба. «Голод был обусловлен релизацией программных положений РКП (б) по строительству социализма, — утверждает эту версию В. Поляков, — через разрушение базисных товарно-денежных отношений. Эта теоретическая основа базировалась на ряде ленинских положений…»[3148]. Действительно крестьяне, зная, что всё, что они не смогут потребить, будет реквизировано, в 1920 г. резко сократили посевные площади[3149].

Однако зерновой рынок перестал существовать задолго до большевиков: твердые цены на хлеб и продразверстку ввело еще царское правительство. Уже к середине 1916 г. «местные агенты Министерства земледелия прибегли к реквизициям хлеба у торговцев по твердым ценам и тем, — отмечал последний министр финансов Российской империи П. Барк, — совершенно разрушили хорошо организованный аппарат частной торговли»[3150]. Временное буржуазно-демократическое правительство менее, чем через месяц после своего прихода к власти ввело хлебную монополию и стало посылать в деревню вооруженные отряды для сбора хлеба. Однако эта монополия, по словам Деникина, провалилась с треском — объем продовольственных заготовок в июле 1917 г. составил всего четверть от заданного[3151].

В итоге к Октябрьской революции, констатировал Троцкий, «Советская власть застала не вольную торговлю хлебом, а монополию, опиравшуюся на старый торговый аппарат. Гражданская война разрушила этот аппарат. И рабочему государству ничего не оставалось, как создать наспех государственный аппарат для изъятия хлеба у крестьян и сосредоточения его в своих руках»[3152].

«Мы должны быть меньше удивлены грубостью большевистских методов, — замечал в этой связи Г. Уэллс, — чем их достижениями в построении относительно исправного государственного аппарата из ничего»[3153]. Результаты деятельности большевиков, заключал свою книгу «Хлеб и власть в России, 1914–1921», американский исследователь Л. Лих, «должны заставить нас еще больше уважать достижения тех, чья деятельность способствовала восстановлению общества… Какими бы ни были их личные мотивы, они помогли преодолеть дезинтеграцию и деморализацию, которые так ярко проявились в продовольственном кризисе»[3154].

Переход к рыночным методам хозяйствования начался только с завершением гражданской войны. При этом, по отношению ко времени окончания войны, большевики начали этот переход на 2 года раньше, чем две другие Великие Державы «линии фронта» — Франция и Германия (Таб. 22)!

Таб. 22. Даты завершения войны и отмены хлебной монополии, норма потребления зерна, для его производителей[3155]

* подписание мирного договора с Польшей

** для лиц старше 6 лет

Советская Россия прияла решение о переходе к рынку 24 февраля 1921 г., когда ЦК РКП(б) принял к рассмотрению резолюцию о введении НЭПа, 15 марта X съезд РКП (б) принял решение о замене продразверстки продналогом[3156]. В Германии министр земледелия только 14 апреля 1921 г. внес в рейхстаг законопроект о регулировании сделок с зерном. В нем предусматривался переход от политики государственной монополии на торговлю хлебом — к продовольственному налогу[3157].

От смертного голода и крайнего радикализма Германию и Францию спасла только масштабная американская продовольственная и материально-техническая помощь. Ситуацию во Франции передавали, например, приказы, полученные французским уполномоченным в США Тадье: «27 мая (1917 г.) хлебный запас под угрозой. Ускорьте сколь возможно погрузку на суда», 29 мая «Необходимо немедленно обеспечить тоннаж под 30 тыс. пищевых запасов для опустошенных областей», «5 июня «пришлите возможно скорей 400 сноповязалок»…, «16 июня пришлите 6500 малых грузовиков», «примите меры отгрузки 80 тыс. т. пшеницы сверх программы. Очень серьезное положение. Неисполнение или задержка грозят опасностью»[3158].

Объективная причина голода

На неизбежность возникновения голода после войны указывал, уже в мае 1917 г., друг президента и американский посол в Лондоне У. Пэйдж: «Когда наступит мир, на континенте, по крайней мере, будет общий голод… Этой стороне мира придется начинать жизнь заново… Ужас всего этого никто не понимает»[3159]; «Мир будет близок к голоду не только во время войны, но и в течение пяти или, возможно, десяти лет спустя»[3160].

Война перераспределяет внутренние ресурсы страны в пользу оборонных отраслей промышленности и армии, за счет разорения всех остальных секторов экономики и в первую очередь сельскохозяйственных. «Пушки» идут в обмен на «масло» — это такой же естественный закон, как «всеобщий закон природы» М. Ломоносова: «где сколько у одного отнимется…, столько присовокупиться к другому»[3161]. И чем дольше длится война, чем тяжелей ее экономическая мобилизационная нагрузка, тем больше будут перераспределены ресурсы в пользу «пушек», за счет «масла».

Наглядным примером здесь могло служить падение к 1916 г. хлеботоргового кредита Госбанка, по сравнению с 1914 г. почти в 4 раза, а по сравнению с 1913 г. почти в 5 раз. Подобную динамику демонстрировали частные банки и товарищества мелкого кредита[3162]. Другим примером, могло являться резкое почти в 3,5 раза снижение объемов вносимых удобрений: в 1913 г. Россия потребляла 46 млн. пудов минеральных удобрений, из них 33 млн. ввозилось из Германии и лишь 13 млн. собственных[3163]. И это не считая все более увеличивающихся «ножниц цен» между сельскохозяйственными и промышленными товарами[3164].

И Россия здесь не была исключением, точно такие же процессы происходили и в более развитых странах «линии фронта» Франции и Германии. Россия, благодаря аграрному характеру своей экономики, в годы войны, продовольственном плане, выглядела даже лучше их (Гр. 18). Из общей закономерности выбивалась только Англия, что было обусловлено, как ее «периферийным» положением, так и ее особенностям, как богатейшей мировой империи[3165].

Гр. 18. Сбор основных хлебов, в %, по сравнению с 1913 г. = 100 %[3166]

Положение Германии осложнялось тем, что до войны четверть потребляемого ею продовольствия ввозилась из-за рубежа. И с началом войны она была вынуждена первой принять закон о хлебной монополии уже 25 января 1915 г. В том же году были введены карточки на хлеб и обязательное его суррогатирование, а в 1916 г. появились карточки на масло, жиры, картофель, мясо, одежду. Была введена полная сдача сельхозпродуктов государству. В Германии карточная система оказалась более эффективной, чем в царской России, где, по словам Г. Гинса, она полностью провалилась. Причина успеха Германии, по мнению Гинса, заключалась в общегосударственном характере карточной системы (в России карточки выпускались на местном уровне) — и в солидарности населения[3167].

Перелом наступил с введением в 1916 г. морской блокады Германии, которая резко сократила импорт[3168]. В Германии начался голод. «Боеспособность солдат на фронте чрезвычайно зависит от продовольствия, — вспоминал о том времени командующий немецкой армией Э. Людендорф, — Наряду с отпусками оно имеет решающее значение для настроения войск… Упадок духа немецкого народа в значительной степени зависел от питания. Организм не получал продуктов, нужных для поддержания его физических и умственных сил… Летом 1917 г. я впервые почувствовал во всей широте эту опасность и испугался — здесь крылся необычайно ослабляющий момент. Корни этого явления — в сущности человеческой натуры. Сильное патриотическое чувство могло его ослабить, но истребить его окончательно можно было только улучшением питания»[3169]; «Под давлением нужды меньшая часть поддавалась искушению и устраивалась, как могла, большая же часть буквально умирала с голоду»[3170].

Германия пала от голода и капитулировала — сдалась на милось победителя в ноябре 1918 г. Блокада Германии продолжалась до тех пор, пока она не подписала Версальский мир. За шесть этих месяцев — с момента объявления перемирия, до дня вручения мирного договора, по словам главы германской делегации Брокдорф-Ранцау, принимавшей мирный договор: «сотни тысяч невоевавших людей… были убиты с холодной расчетливостью», «в результате блокады»[3171].

«Мы строго осуществляем блокаду, и Германия близка к голодной смерти…, — начинал беспокоиться в марте 1919 г. У. Черчилль, выступая в палате общин, — германский народ терпит большие лишения…, под тяжестью голода и недоедания вся система германской социальной и национальной жизни грозит рухнуть». Лорд Пальмер, командующий британской оккупационной армией в Германии, докладывал, что «для предотвращения беспорядков и по чисто гуманитарным соображениям необходимо прислать продовольствие голодающему населению. Он подчеркивал, что на британскую оккупационную армию производит очень плохое впечатление зрелище человеческих страданий…»[3172]. «В Австрии и Чехословакии, — по словам советника американского президента Э. Хауза, — положение приобрело такой характер, что категорически необходима помощь в широком масштабе, если хотят избежать серьезных беспорядков»[3173].

В результате высший экономический совет союзников предпринял меры для обеспечения Австрии продовольствием, благодаря чему, по словам Черчилля, в «Вене и других областях удалось предотвратить массовое вымирание населения от голода, которое в противном случае было бы неизбежным»[3174]. Победители поспешили прийти на помощь и Германии, но побудительными мотивами здесь были отнюдь не гуманитарные чувства: «под влиянием одновременного военного поражения и голода тевтонские народы, уже охваченные революцией, могут соскользнуть в ту страшную пропасть, которая уже поглотила Россию, — предупреждал Черчилль, — Я сказал, что мы должны немедленно, не дожидаясь дальнейших известий, отправить в Гамбург десяток больших пароходов с продовольствием. Хотя условия перемирия предусматривали продолжение блокады до заключения мира, союзники обещали доставить Германии необходимые продукты»[3175].

От голода страдали не только Россия и Германия, но, как отмечал Г. Уэллс, «к началу 1918 года значительная часть Европы пребывала в состоянии умеренного и регулируемого недоедания. Производство продовольствия во всем мире резко снизилось вследствие мобилизации крестьян»[3176]. К концу войны Европа производила лишь 60 % пшеницы, от довоенного уровня, у нее осталась только пятая часть крупного рогатого скота и свиней[3177]. Руководитель американской программы продовольственной помощи Г. Гувер вспоминал, что когда он попал в Европу, он оказался посреди «величайшего после тридцатилетней войны голода»[3178].

От массового вымирания европейцев спасло только прекращение Первой мировой войны и массированные американские поставки. Советник президента Э. Хауз предупреждал В. Вильсона о их неизбежности в ноябре 1918 г.: «величайшей проблемой, которая возникнет после прекращения боевых действий, будет поставка продовольствия и других насущных предметов гражданскому населению Сербии, Австрии, Чехословакии, Германии, Бельгии и Северной Франции. Эту работу по оказанию помощи вместе с восстановлением опустошенных районов придется осуществлять почти целиком американскими силами…»[3179]. Дольше всего американская продовольственная помощь оказывалась Польше — до июня 1922 года[3180].

России вместо хлеба, «демократические союзники» посылали солдат, снаряды и пушки еще 3 года после окончания мировой войны, что не могло не привести массовой гибели людей не только непосредственно от войны, но и от голода. У. Черчилль оправдывал необходимость этой войны и связанных с нею жертв самыми возвышенными мотивами: «Многие миллионы людей погибли от войны и гонений, и еще большее количество умерло впоследствии от голода… Но союзники принуждены были вмешаться в дела России после большевистской революции, для того чтобы победить в великой войне…»[3181].

Голод являлся совершенно осознаным орудием войны: «Французы настаивают на немедленном сокрушении большевизма…, французский план заключается в том, — пояснял Д. Ллойд-Джордж, — чтобы создать вокруг большевистской территории своего рода санитарный кордон, а затем уморить большевиков голодом»[3182]. Премьер-министра Австралии У. Юза, больше беспокоили цены на продовольствие: нельзя посылать продовольствие большевикам, указывал он, «без того, чтобы не возросли цены в соседних странах, а это раздует пламя большевизма у нас самих. Уже сейчас цены на продовольствие очень высоки и спекуляция принимает широкие размеры»[3183].

Именно иностранная интервенция и блокада России являлись причинами того, что голод в России приобрел такие масштабы. Об этой опасности консул США в Архангельске Коул предупреждал своего посла Д. Фрэнсиса еще в середине 1918 г.: «Интервенция на севере России будет означать, что нам придется кормить население от пятисот тысяч до полутора миллионов человек — в зависимости от того, какую территорию охватит интервенция… Если интервенция будет прекращена, у союзников останется моральное обязательство снабжать население продуктами питания, так как трудно будет сразу восстановить тонкую нить, связывающую Архангельск с остальной частью России, после того, как она однажды будет перервана»[3184].

И первым делом, в делах касавшихся России, заместитель госсекретаря Ф. Полк в июле 1919 г. «попросил (президента) отправить в Архангельск пять тысяч тонн муки… Полк считал продолжение помощи России не только моральным обязательством США. Он считал, что «с политической точки зрения явно неразумно позволить Северной России обратиться из-за голода в большевизм…»»[3185]. Архангельск в данном случае являлся только наглядным примером, где интервенты своих моральных обязательств так и не выполнили. Статистические обследования совершенно четко указывали, что голод разразился прежде всего «в местах разоренных гражданской войной и интервенцией. Здесь развертывались сражения, проходили линии фронтов…»[3186].

Интервенты полностью отдавали себе отчет в том, что голод является прямым следствием интервенции и гражданской войны. Этот факт констатировали, например, представители Лейбористской партии Великобритании, посетившие Советскую Россию в мае-июне 1920 г., «транспорт, который должен доставлять продовольствие из сельской местности в города, занят перевозкой продовольствия, снаряжения и людских масс на фронт. Паровозы, которые могли быть использованы, простаивают на рельсах из-за нехватки запасных частей для их ремонта… Цеха, предназначенные для производства инструментов, сельскохозяйственной техники, станков, выпускают винтовки, снаряды…», все это является «прямым результатом внешних вторжений и разжигания гражданской войны на территории России»[3187].

Голод, вызванный тяготами почти 7-ми летней непрерывной тотальной войны, был усугублен засухой 1921 г.: из 38 млн. десятин, засеянных в европейской России, урожай погиб полностью на 14 млн., так что продналога было собрано лишь 150 млн. пудов, вместо плановых–240 млн. Засуха была не редкостью для российских сельхозрайонов, которые в основном относятся к группе рискованного земледелия.

М. Салтыков-Щедрин в этой связи в 1881 г. приводил, поговорку русских крестьян: «в случае ежели бог дожжичка не пошлет, так нам, братцы, и помирать не в диковинку!»[3188] Особенность русского климата подчеркивалась и в докладе последнего VIII съезда Представителей Промышленности и Торговли (июль 1914 г.), в котором отмечалось, что урожай хлебов и технических культур в России «дает картину постоянных колебаний вверх и вниз, совершенно неизвестных в других странах»[3189].

Тем не менее, голод редко достигал критических значений, поскольку в урожайные годы крестьяне успевали накопить резервы зерна. Если же доходило до голода, то на помощь приходило правительство, как например, в 1906 и 1911 гг. В 1921 г. у большевиков не было резервов зерна, а само его производство за годы войн и революций сократилось более чем на 40 %, по сравнению с довоенным периодом. В этих условиях сильной засухи, оказалось достаточно для возникновения массового голода.

Борьба с голодом

Несмотря на ожесточенную борьбу за хлеб, голодающим оказывалась хоть и ограниченная, но помощь. Одной из первых на голод откликнулась либеральная общественность, создав «Всероссийский комитет помощи голодающим». Однако Ленин выступил резко против этой затеи: «Предлагаю… распустить «Кукиш»[3190]…, — писал он членам Политбюро, — Прокоповича сегодня же арестовать по обвинению в противоправительственной речи… и продержать месяца три… Остальных членов «Кукиша» тотчас же, сегодня же, выслать из Москвы, разместив по одному в уездных городах, по возможности без железных дорог, под надзор… Газетам дадим директиву: завтра же начать на сотни ладов высмеивать «Кукишей». Баричи, белогвардейцы, хотели прокатиться за границу, не хотели ехать на места»[3191].

Помимо этой особенности «Всероссийского комитета…», один из его членов — В. Булгаков, указывал и на то, что «неожиданно деятельность комитета стала окрашиваться в политические, контрреволюционные тона. К тому же, перед массами «Прокукиш»… выступал в качестве «кормильца народа…»»[3192]. Здесь возникала прямая ассоциация с другой общественной организацией времен Первой мировой — «Земгором», который подавая себя спасителем отечества, на деле занял одно из ведущих мест в борьбе с царским правительством. Заслуги «Земгора» подчеркивал тот факт, что его руководитель кн. Г. Львов, стал первым главой Временного правительства.

Угроза возрождения идей «Земгора», подогревалась тем, что голод 1921 г. вновь радикализовал политическую ситуацию, и уже в феврале, почти за полгода образования «Прокукиша», появился приказ Ф. Дзержинского: «1) Немедленно арестовать всю анархиствующую, меньшевистскую и эсеровскую интеллигенцию, прежде всего тех, кто работает в комиссариатах сельского хозяйства и продовольствия; 2) После этого арестовать всех анархистов и меньшевиков, работающих на заводах и фабриках, способных призывать рабочих к стачкам или манифестациям»[3193].

В своем отказе от помощи общественности, большевики не были исключением, так же поступил во время голода 1911–1912 гг. и премьер-министр царского правительства В. Коковцов, который заявил, что по понятным причинам «общеземская организация не может быть допущена к борьбе с голодом»[3194]. Вопрос был не только в «большей стоимости услуг» земской организации, но и в том, отмечал представитель земской среды И. Бунин, что ««помощь голодающим» происходила у нас как то литературно, только из жажды лишний раз лягнуть правительство»[3195].

В 1921 г. «вместо Комитета (Прокукиша) правительство создало Комиссию помощи голодающим (известную как Помгол), — по словам Черной книги коммунизма, — громоздкую бюрократическую организацию, составленную из функционеров различных народных комиссариатов, весьма неэффективную и коррумпированную. При самом сильном голоде летом 1922 года, который охватил, чуть ли не 30 миллионов человек, Комиссия оказывала, и довольно нерегулярно, продовольственную помощь лишь 3 миллионам лиц. Что же касается Американской администрации помощи (ARA)[3196], Квакеров, Красного Креста, они обеспечивали питанием около 11 миллионов в день…»[3197].

Америка не в первый раз оказывала помощь России, примером мог служить голод 1891–1892 гг. Тогда царским правительством было предписано «воздерживаться относительно необходимости устроить пышную встрѣчу американскими судами, везущими хлѣбъ для голодающих»[3198]. В благодарность за помощь 1892 г. И. Айвазовский передал американцам две свои восторженные картины «Раздача продовольствия» и «Корабль помощи».

В 1921–1923 гг. помощь американского народа действительно была весьма значительна: в те годы советское государство выделило голодающим, помимо семенного фонда, около 25 млн. пудов продовольствия; около 11 млн. собрали общественные организации; 28 млн. пудов дала АРА; 5 млн. собрал Ф. Нансен, через Красный Крест[3199]. Много это или мало? По сравнению совокупным сбором хлебов за довоенное четырехлетие 1910–1913 гг., за 1918–1921 гг., из-за интервенции Англии, Франции, США, Польши, чехословаков и т. п., недопроизводство зерна в России составило не менее 3000 млн. пудов, т. е. почти в 100 раз больше, чем дала вся иностранная помощь.

Выход в новый мир

В сердцевине Русского Коммунизма таится нечто, в определенной степени касающееся всего человечества.

Дж. Кейнс[3200]

«Нам нужна новая Реформация совмещенная с новым Ренессансом», — приходил к выводу в 1893 г. автор бестселлера The New Era, популярный американский протестантский священник Дж. Стронг[3201]. В подтверждение своих слов он приводил многочисленные выводы видных представителей своей религиозной и университетской среды: «Если экономическая революция последних двадцати пяти лет и сделала что-то определенным, так это то, что общество больше не может жить по старой либертарианской, конкурентной системе «делай, что хочешь»…»[3202]; «Бесполезно отказываться признать тот факт, что современная цивилизация находится в переходном состоянии… Существует тысяча свидетельств того, что нынешнее положение вещей подходит к концу и что какое-то новое развитие социальной организации уже близко»[3203]… «Многие ожидают насильственной революции…, — заключал Дж. Стронг, — Социальные изменения, которые непременно произойдут, несомненно, будут велики, но они будут естественными следствиями давно созревших причин»[3204].

«Организация общества, как и развитие личности, должна быть гармоничной, — пояснял Д. Стронг, — В физическом, интеллектуальном и духовном развитии общества должен сохраняться определенный паритет роста или равновесие. Порядок развития подобен порядку развития личности; как сказал апостол Павел, сначала то, что естественно, а затем то, что духовно. Прогресс материальной цивилизации в течение этого столетия был вне всякого сравнения»[3205]. И экономическое развитие далеко опередило моральное развитие общества, «невидимая рука» больше не гармонизировала две эти силы. И вместе с тем, «мы начинаем понимать, — отмечал Стронг, — что методы Бога научны, и если мы хотим разумно сотрудничать с Ним, наши методы также должны быть научными. Благих намерений недостаточно…»[3206].

«Капиталистическое господство в обществе, доминировавшее на протяжении более чем двух поколений, рухнуло, — приходил к выводу в 1913 г. потомок двух президентов США видный историк Б. Адамс, — и люди капиталистического типа, по-видимому, имеют перед собой альтернативу: приспособиться к новой среде или быть устраненными, как всегда устранялись все устаревшие типы»[3207].

«Человеческое общество — это живой организм…, пояснял Б. Адамс, У него есть члены, кровообращение, нервная система и своего рода кожа или оболочка, состоящая из его законов и институтов… Эта оболочка, или оболочка, однако, не расширяется автоматически…, а приспосабливается к новым условиям только благодаря тем болезненным и сознательным усилиям, которые мы называем революциями. Обычно эти революции воинственны…». Революционная ситуация настоящего момента определяется тем, отмечал Б. Адамс, что Капитализм XIX века имел беспрецендентное экономическое и техническое развитие, «между тем как наши законы и институты, по сути, остались неизменными»[3208].

Эволюция Капитализма XIX века привела мир к Первой мировой войне[3209]. Победа в ней Великих демократий, казалось, должна была разрешить возникшее противоречие, но этого не произошло. «Силы XIX века двигавшие развитием человечества изменились и истощились, — приходил к выводу в 1919 г. британский экономист Дж. Кейнс, — Экономические мотивы и идеалы этого поколения больше не удовлетворяют нас: мы должны найти новый путь и должны снова страдать от недомогания, и в конце в острой боли обрести новое индустриальное рождение». «Что необходимо для европейского капитализма — это найти выход в Новый Мир…»[3210].

Реформация Капитализма

Если эксперимент, который предпринял Ленин в области общественного устройства, не удастся, тогда цивилизация потерпит крах, как потерпели крах многие цивилизации предшествовавшие нашей…

Б. Шоу, 1931 г.[3211]

«Нигде, быть может, не было более неравномерного распределения капиталов, чем в Риме последних лет республики, — отмечал видный историк Т. Моммзен, говоря о причинах падения Древнего Рима, — Людей среднего состояния здесь совершенно не встречалось, были лишь миллионеры и нищие, и первых было не более 2000 семей. Богатый человек, проматывающий плоды труда своих рабов или отцовские капиталы пользовался почетом, а человек, честно зарабатывающий себе пропитание трудом, находился в презрении… Бедность считалась единственным пороком, почти преступлением. Деньгами можно было достичь всего и в тех редких случаях, когда кто-нибудь отказывался от подкупа, на него смотрели не как на честного человека, а как на личного врага»[3212].

Спустя 2000 лет в Европе, отмечал А. Франс, снова царил «культ богатства», богач предпочитал «умереть, чем поступиться ничтожной частицей своего достояния… Все чувства, препятствующие накоплению или сохранению богатства, считались позорными… Прочными устоями государства являлись две общественные добродетели: уважение к богатым и презрение к бедным»[3213]. Капитализм XIX века привел ведущие страны мира к тому, что накануне Первой мировой войны «Великобритания, Германия и Франция не только демонстрировали чрезвычайно высокое неравенство богатства и доходов…, — приходят к выводу современные исследователи неравенства, — но и то, что это неравенство находилось на историческом пике, который никогда не был достигнут ни до, ни после»[3214].

«В 1900–1910-е годы во Франции, в Великобритании и в Швеции, равно как и во всех странах, данными по которым мы располагаем, — подтверждает французский экономист Т. Пикетти,–10 % самых богатых владели практически всем национальным имуществом: доля верхней децили достигала 90 %. Одному проценту самых обеспеченных принадлежало более 50 % всего имущества. В странах отличавшихся особенно высоким уровнем неравенства, таких как Великобритания, доля верхней центили превосходила даже 60 %. В то же время промежуточные 40 % владели чуть более 5 % национального имущества, т. е. практически таким же объемом, что и бедные… Иными словами, среднего класса не существовало…»[3215].

Такое общество, восклицал в 1912 г. британский публицист Х. Беллок, «не может существовать…, потому что подвержено двум очень серьезным нагрузкам: нагрузкам, которые пропорционально возрастают по мере того, как общество становится все более капиталистическим. Первая из них связана с расхождением между моральными теориями, лежащими в основе государства, и социальными фактами, которыми пытаются руководствоваться эти моральные теории. Второе напряжение возникает из-за отсутствия безопасности, к которому капитализм осуждает огромную массу общества, и общего характера беспокойства и опасности, которые он налагает на всех граждан, в частности, на то большинство, которое состоит, при капитализме, из обездоленных свободных людей…, нет больше никаких сомнений в том, что капиталистическое общество должно трансформироваться в какое-то другое и более стабильное устройство…»[3216].

Переломным моментом стала Первая мировая война: «Повсюду среди рабочих царит дух не просто недовольства, — указывал в 1919 г. премьер-министр Англии Ллойд Джордж, — но гнева и даже открытого возмущения против довоенных условий. Народные массы всей Европы, от края и до края, подвергает сомнению весь существующий порядок, все нынешнее политическое, социальное и экономическое устройство…»[3217]. «Мы должны учесть, — отмечал на Версальской конференции, член британской делегации Барнс, — что рабочий и сейчас еще помнит о том, что было до войны, и он твердо решил не возвращаться к довоенным условиям», которые стали «тяжким бременем и огромной опасностью для всего мира… В нынешних условиях массы рабочих обездолены и являются источником постоянной тревоги…, а также источником постоянной угрозы всему миру…»[3218].

* * * * *

«Реформация Капитализма» должна была разрешить две ключевых проблемы, без решения которых дальнейшее развитие человечества было невозможно: социальной справедливости и обеспечения экономического роста:

Равенство и братство

Век девятнадцатый, железный…

Век буржуазного богатства

(Растущего незримо зла!).

Под знаком равенства и братства

Здесь зрели темные дела.

А. Блок, «Возмездие» 1911 г.

Вопрос о социальной справедливости впервые поставила Французская революция, провозгласившая принцип «равенства и братства». Однако, как отмечает Т. Пикетти, «очень высокая степень неравенства в капитале, наблюдавшаяся в XIX веке, в определенном смысле свидетельствует о провале Французской революции… В XIX веке, и в Прекрасную эпоху неравенство в состояниях в республиканской Франции было почти столь же сильным, как и в монархической Великобритании»[3219]. Причина этого заключалась в том, указывал А. Франс, что поскольку «богачи не желали вносить справедливую долю налогов, то бедняки по-прежнему платили за них»[3220].

Вместо «равенства и братства» мир стремительно скатывался к прямо противоположной альтернативе, о которой Джек Лондон писал в 1908 г.: «Капитализм почитался социологами тех времен кульминационной точкой буржуазного государства. Следом за капитализмом должен был прийти социализм…, цветок, взлелеянный столетиями — братство людей. А вместо этого, к нашему удивлению и ужасу, а тем более к удивлению и ужасу современников тех событий, капитализм, созревший для распада, дал еще один чудовищный побег — олигархию». «Я жду прихода каких-то гигантских и грозных событий, тени которых уже сегодня омрачают горизонт, — назовем это угрозой олигархии — дальше я не смею идти в своих предположениях. Трудно даже представить себе ее характер и природу…»[3221].

Теоретические основы олигархии в 1911 г. сформулирует немецкий социолог Р. Михельс, в своей книге «Социология политической партии в условиях современной демократии», в которой он обосновал «железный закон олигархии». Франко-итальянский экономист В. Парето в свою очередь, вывел неумолимость «стабильности неравенства, которое, по его мнению, бесполезно пытаться изменить»[3222].

Продолжающийся рост неравенства наглядно демонстрировали показатели самой демократической и капиталистической страны в мире — Соединенных Штатов Америки: если в 1893 г. 71 % национального богатства принадлежал 9 % американцев, то 10 лет спустя уже–87 % и лишь–1 %[3223]. «В период с 1870 по1914 год мы можем наблюдать в лучшем случае стабилизацию неравенства на чрезвычайно высоком уровне, а в отдельных случаях — бесконечное увеличение неравенства по спирали, сопровождавшееся все более высокой концентрацией имущества. Трудно сказать, — отмечает Т. Пикетти, — к чему бы привела эта траектория, если бы не последовавшие за катастрофой 1914–1918 годов экономические и политические потрясения, которые сегодня, в свете исторического анализа и с высоты прошедшего времени, представляются единственными с начала промышленной революции силами, способствовавшими уменьшению неравенства»[3224].

Кризис Капитализма XIX в. привел к Первой мировой войне и разрушению всех его экономических, социальных и политических основ. И прежде всего «война, — отмечает американский экономист Р. Хиггс, — навсегда изменила источники доходов федерального бюджета: место налогов на потребление (в том числе ввозных пошлин) заняли налоги на доходы, на прибыль и на наследство, особенно сильно обременявшие состоятельных людей и лиц, получающих высокие доходы»[3225].

Отношение к «прогрессивному налогообложению…, — подтверждает Т. Пикетти, — изменила лишь Первая мировая война»[3226]. Однако сама по себе война была только временным потрясением. После войны, замечал ближайший друг президента, американский посол в Лондоне У. Пэйдж, «Преступная роскошь богатых не утвердится снова (лишь) на некоторое время…»[3227]. «Почему же уровень имущественного неравенства, наблюдавшийся в прошлом, — до войны, задается вопросом Т. Пикетти, — не был достигнут вновь?»[3228]

Основной причиной, отвечает на свой вопрос Пикетти, стал взрывной рост социального движения, потрясший все страны, принявшие участие в мировой войне: «волны забастовок грозили парализовать страну», «именно в этом хаотическом и взрывоопасном политическом контексте, на который так же оказала влияние большевистская революция 1917 года, и появился прогрессивный налог в своей современной форме»[3229]. (Гр. 19)

Ключевую роль в этом сыграла именно большевистская революция, приходил к выводу американский историк А. Уорт: «Во всех странах весть о (русской) революции позволила социалистам всех оттенков с новой уверенностью поднять свой голос»[3230]. «Русская революция — революция всемирная…, — подтверждал А. Франс, — Эхо взрыва, происшедшего в России, отдалось в сознании немецких рабочих… На берегах Невы, Вислы и Волги — вот где решаются ныне судьбы новой Европы и будущего человечества…»[3231].

Реформация Капитализма заключалась, прежде всего, именно в утверждении нормы прогрессивного налогообложения. Необходимость ее появления была вызвана тем, что при капитализме, в отличие от феодализма, происходит очень быстрая — стремительная концентрация Капитала. И чем дальше общество уходило от феодализма, к капитализму, тем выше становился уровень социального неравенства. Все более насущная потребность в разрешении этой проблемы — в Реформации капитализма стала звучать уже с конца XIX в., а к началу ХХ в. она стала жизненной необходимостью.

Гр. 19. Верхняя ставка подоходного налога в 1900–2013 гг.[3232]

Прогрессивный налог, утверждал этот факт один из авторов податной реформы (1905–1907 гг.) товарищ министра финансов Н. Покровский, — это не просто техническое средство для исправления дефектов налоговой системы, но и способ «облегчить бремя существующих налогов для менее состоятельных классов населения. В этом — социальное назначение данного налога, которое в настоящее время едва ли менее важно, нежели фискальное; только меры этого порядка, способны и впредь поддержать на твердых основаниях те правовые и экономические устои, на которых зиждется современный общественный строй, основанный на признании неприкосновенности частной собственности и развитии индивидуального хозяйства»[3233].

«Прогрессивный налог, — подтверждает спустя сто лет Т. Пикетти, — всегда является относительно либеральным способом снижения неравенства в том смысле, что эта мера уважает принципы свободной конкуренции и частой собственности, при этом меняя стимулы для частных лиц — в радикальном, но предсказуемом и логичном ключе, следуя заранее установленным и демократически обсужденным правилам в рамках правового государства. Прогрессивный налог в некотором отношении представляет собой идеальный компромисс между социальной справедливостью и индивидуальной свободой»[3234].

Первая мировая война знаменовала собой переход от эпохи становления Капитализма к эпохе развитого Капитализма, т. е. той стадии его развития, которая не может существовать без прогрессивного подоходного налога и налога на наследство. Т. е. без общественного распределения той доли богатства, которую собственник получает благодаря тому, что является членом этого общества, или извлекает из него доход. Эти налоги являются основой существования развитого Капитализма — его родовыми чертами.

Однако все попытки введения прогрессивного налогообложения встречали жесткое сопротивление высших и имущих классов. Обе мировые войны, в этом контексте, можно отнести к реформационным войнам, в основе которых лежала борьба Капитализма XIX за свое существование. Не случайно немецкий историк Э. Нольте назвал период с 1917 по 1945 гг. — «Европейской гражданской войной»[3235].

Только в 1942 г. видный австро-американский экономист Й. Шумпетер приходил к выводу, что «социализму перестали сопротивляться с той страстью, какую вызывает иной тип морали. Он стал тем вопросом, который обсуждают на базе утилитарных доводов. Остались, конечно, отдельные твердокаменные, но вряд ли они имеют достаточную поддержку, чтобы иметь политическое влияние. Это как раз и есть то, что висит в воздухе, — доказательство, что самый дух капитализма ушел в прошлое»[3236] — дух Капитализма XIX в. Этот факт подчеркивали слова де Голля, который в 1944 г. заявил, что Франция создаст такую экономическую систему, в которой национальные ресурсы и источники национального богатства будут служить не получению прибыли отдельными лицами, а всей нации[3237].

«Победа СССР и союзников в 1945 году, — отмечает Т. Пикетти, — укрепила престиж этатистской системы, созданной большевиками…»[3238]. В результате, после Второй мировой войны, капитализм вступил в новую фазу своего развития — Капитализма ХХ века, характеризовавшегося значительным увеличением доли государства в национальных экономиках (Гр. 20). Эта система получила различные названия: «рыночный социализм», «общество всеобщего потребления», wellfare state — «государство всеобщего благосостояния» или, как назвал его творец послевоенного «немецкого экономического чуда» Л. Эрхард, — «социальное рыночное хозяйство»[3239].

Гр. 20. Динамика доли государственных расходов в % ВВП[3240]

Движущей силой Реформации Капитализма являлись не столько идеологические или социальные понятия, сколько потребность в изменении моральных норм общества применительно к изменяющимся условиям жизни. Реформация Капитализма заключалась именно в утверждении этих новых моральных норм. Моральная основа является фундаментальной основной любого общества, в том числе и отрицающего мораль капитализма[3241].

В основе любой морали лежит нравственный закон. «Нравственный закон, — пояснял еще в 1831 г. П. Чаадаев, — пребывает вне нас и независимо от нашего знания его…, каким бы отсталым ни было разумное существо, как бы ни были ограничены его способности, оно всегда имеет некоторое понятие о начале, побуждающем его действовать. Что бы размышлять, что бы судить о вещах, необходимо иметь понятие о добре и зле. Отнимите у человека это понятие, и он не будет ни размышлять, ни судить, он не будет существом разумным»[3242]. Без этого общество просто не может существовать.

«Чтобы сократить транзакционные издержки «полицейского» характера, связанные с безудержно эгоистическим поведением, — признает даже такой последователь неолиберальной школы, как Д. Лал, — капитализм всегда нуждался в моральном стержне»[3243]. Мораль, находящая свое внешнее выражение, прежде всего, в доверии различных социальных групп общества к друг другу, является одним из «условий нормального функционирования рыночного капитализма», — подтверждал видный либертарианец, глава ФРС А. Гринспен[3244]. Без доверия, пояснял он, «разделение труда, принципиально необходимое для поддержания нашего уровня жизни, было бы невозможным…»[3245].

Экономический рост

История распределения богатства во все эпохи представляет собой ключ к пониманию истории страны в целом.

Т. Пикетти[3246]

Описывая отличительные особенности Капитализма XIX в., Дж. Кейнс отмечал, что до войны «общество было устроено так, что большая часть возросшего дохода переходила под контроль класса, наименее склонного его потреблять»[3247], при этом «именно неравенство в распределении богатства сделало возможными те огромные накопления основного богатства и капитальных улучшений, которые отличали эту эпоху от всех других»; «громадные накопления основного капитала, которые, к великому благу человечества, были накоплены за полвека до войны, — подчеркивал Кейнс, — никогда не могли бы возникнуть в обществе, где богатство делилось бы справедливо»[3248].

Однако уже к концу XIX столетия эти особенности Капитализма XIX века, все больше стали превращаться из накопителя в беспощадного истребителя Капитала. Указывая на этот факт, первый премьер-министр России С. Витте говорил совсем по марксистки: «основная причина общего кризиса лежит в условиях распределения народного дохода между отдельными классами населения и в несоответствии этого дохода с потребностями каждого отдельного хозяйства. Поэтому, чем значительней излишки доходов у одних и недостатки у других, тем сильнее будут хозяйственные кризисы, и тем чаще они будут повторяться»[3249].

Экономическая функция «социально справедливости» заключается в том, что перераспределение доходов в пользу низших и средних классов создает тот масштабный рынок сбыта, без которого развитие промышленности и экономики в индустриальную эпоху становится физически невозможным.

Именно эта экономическая функция «социальной справедливости» по мысли президента США Ф. Рузвельта, должна была вывести Америку из Великой Депрессии 1930-х гг.: «покупательная способность народа — это та почва, на которой произрастает процветание страны»[3250]. Американский президент чуть-ли не дословно цитировал работу К. Маркса «Заработная плата, цена и прибыль», он требовал уничтожить: ««торговый барьер»… у себя дома… Повышение заработной платы рабочих… и сокращение рабочего дня могут почти в одночасье превратить самых низкооплачиваемых рабочих в реальных покупателей… на миллиарды долларов. Такое увеличение объема реализации должно привести к столь большому снижению издержек производства, что даже значительный рост затрат на оплату труда производители смогут покрыть без повышения розничных цен…, (необходимо) повысить доходы самых низкооплачиваемых рабочих…, чтобы обеспечить полную производственную нагрузку нашим фабрикам и фермам»[3251].

Однако одновременно по всей экономике повысить доходы Труда, в рыночных условиях, ни благими пожеланиями, ни директивными указаниями, ни даже забастовочным движением невозможно, и тогда эту перераспределительную функцию берут на себя налоги.

Наглядно, эффект экономической функции «социальной справедливости», демонстрировал пример послевоенной Франции, которая, по словам Т. Пикетти, на протяжении всего Славного тридцатилетия (1950–1970-е гг.) показывала «очень сильный экономический рост (самый быстрый в ее истории), жила в смешанной экономической системе, при капитализме, без капиталистов или, по крайней мере, при государственном капитализме, в котором частные собственники не обладали контролем над крупными предприятиями»[3252].

«Самое значительное и важное объяснение, — этого факта, по мнению Т. Пикетти, — заключается в том, что в течение минувшего столетия были введены значительные налоги на капитал и получаемые с него доходы… Простоты ради можно принять, что средний уровень налогообложения на доходность капитала был очень близок к 0 % вплоть до 1900–1910-х годов (в любом случае ниже 5 %), затем в 1950–1980-е годы достиг в богатых странах примерно 30 %…»[3253].

Гр. 21. Верхняя ставка налога на наследство в 1900–2013 гг.[3254]

Результаты исследований А. Алезина и Д. Родрика (1994 г.), полученные на основании сопоставления данных по 65 промышленно развитым странам, за 1960–1985 гг., подтверждают эти выводы. Они говорят о том, что темпы экономического роста, в этот период, были обратно пропорциональны уровню концентрации капитала, т. е. чем ниже был уровень неравенства, тем выше были темпы экономического роста[3255].

Продвинутый критик скажет, что уровень налогообложения зависит не от желания социалистов, а от уровня экономического развития, и будет в определенной степени прав. Действительно величина предельной налоговой нагрузки определяется, прежде всего, уровнем производительности труда. Но уровень экономического развития определяет только имеющиеся возможности, использует их общество или нет, и в каком направлении, зависит от сил двигающих его развитием.

Решающую роль в определении этих сил сыграл моральный авторитет большевизма, который привел к парадоксальному характеру борьбы с ним: для того, что бы победить большевизм, провозглашали его противники, — необходимо воплотить его идеи сверху, не дожидаясь пока это будет сделано снизу. И именно к этой «революции сверху» призывал президент США В. Вильсон: «мы будем…… лечить мир, охваченный духом восстания против крупного капитала… Справедливый мир и лучший порядок, необходимы для борьбы против большевизма»[3256]. В 1918 г. В. Вильсон вновь повторял: единственный путь предотвращения коммунизма заключается в принятии некоторых мер в его духе[3257].

Спустя 20 лет другой президент Ф. Рузвельт, проводя радикальные социальные преобразования, будет объяснять их словами: «Я борюсь с коммунизмом… Я хочу спасти нашу капиталистическую систему»[3258]. Объясняя это противоречие, Дж. Спарго в своей нашумевшей книге «Большевизм. Враг политической и индустриальной демократии» писал: «лучшее, что может быть сделано — это не попытки утопить его в крови, а мужественное и последовательное уничтожение социального угнетения, нищеты и рабства, которые доводят людей до душевного отчаяния, приводящего людей к большевизму»[3259].

Ренессанс Демократии

— Скоро подует восточный ветер, Ватсон.

— Не думаю Холмс. Очень тепло.

— Эх, старик, Ватсон. В этом переменчивом веке только вы не меняетесь. Да, скоро поднимется такой восточный ветер, какой еще никогда не дул на Англию. Холодный, колючий ветер, Ватсон, и, может, многие из нас погибнут от его ледяного дыхания. Но все же он будет ниспослан богом, и когда буря утихнет, страна под солнечным небом станет чище, лучше, сильнее.

А. Конан-Дойл, Его прощальный поклон. 1917 г.

Размышляя об изменениях происходящих в Европе, П. Чаадаев в 1831 г. отмечал, что наступившая новая материалистическая эпоха «снова отбросила человека в одиночество его личности, она попыталась снова отнять у мира все симпатии, все созвучия, которые Спаситель принес миру. Если она ускорила развитие человеческого разума, то она в то же время изъяла из сознания разумного существа плодотворную, возвышенную идею всеобщности и единства…»[3260].

Одним из первых на грозящую в связи с этим опасность указал Т. Гоббс: в результате разрушения духовных основ, предупреждал он, общество переходит в естественное состояние, характеризующееся «войной всех против всех». Новая объединительная идея спасения, была сформулирована философами эпохи Просвещения, такими как Т. Гоббс, Дж. Локк и Ж. Руссо. Она была основана на «пользе для всех», «общем благе», достигаемом на базе «общественного договора», который в практической области реализуется в демократической форме правления.

Однако на практике «польза для всех», как и «общее благо» распределялись крайне неравномерно. В результате либеральная Демократия, по своей сути, стала формой нового абсолютизма, где на смену власти родовой аристократии, пришла власть аристократии капитала. Рост неравенства, отмечал К. Маркс, привел к деградации понятия Демократии уже к середине XIX в.: «По мере того как прогресс современной промышленности развивал, расширял и углублял классовую противоположность между капиталом и трудом, государственная власть принимала все более и более характер национальной власти капитала над трудом, общественной силы, организованной для социального порабощения, характер машины классового господства»[3261], превращаясь в «диктатуру магнатов капитала».

«Начиная с 1850 года, в Викторианскую эпоху, — подтверждают американские исследователи Н. Розенберг и Л. Бирдцелл, — институты капитализма на некоторое время стали господствующими не только в экономической, но и политической, религиозной и культурной жизни, что напоминает о временах господства феодальной аристократии»[3262]. «После того, как французы освободились из-под власти королей и императоров, после того, как они трижды провозглашали свою свободу, они, — пояснял А. Франс, — подчинились воле финансовых компаний, которые располагают богатствами страны и при помощи купленной прессы воздействуют на общественное мнение… Богатые составляли только незначительное меньшинство, но те, кто им служил, люди изо всех слоев населения, были целиком ими куплены или им подчинены»[3263].

«Повсюду, — подтверждал Н. Бердяев, — встречаем мы наследие абсолютизма, государственного и общественного, он жив не только тогда, когда царствует один, но и тогда, когда царствует большинство. Инстинкты и навыки абсолютизма перешли и в демократию, они господствовали во всех самых демократических революциях»[3264]. «Теперешняя же, так называемая демократия, — пояснял Ф. Ницше, — отличается от старых форм правления, единственно только тем, что едет на новых лошадях; дороги же и экипажи остались прежние. — Но меньше ли от этого стала опасность, грозящая народному благосостоянию?»[3265]

«Ни Англия, ни Франция не являются демократиями — они далеки от нее, — подтверждал в 1917 г. американский посол в Лондоне У. Пэйдж, — Мы можем сделать их демократиями и развить всех их людей, а не только те 10 %, как сейчас»[3266]. «Реальная демократия здесь столь же далека, как и конец света»[3267], — вновь и вновь повторял У. Пэйдж, говоря об Англии, «вы видите их страх перед широкой демократией»[3268], англичане «не имеют даже отдаленного представления о том, что мы подразумеваем под справедливым шансом для каждого человека ни малейшего»[3269].

Это «основополагающая статья в вероучении американской демократии вы можете назвать ее основной догмой», пояснял биограф У. Пэйджа Б. Хендрик, «Демократия — это не только система правления, а «система общества». У каждого гражданина должно быть не только избирательное право, он также должен пользоваться теми же преимуществами, что и его сосед для образования, социальных возможностей, хорошего здоровья, успеха в сельском хозяйстве, производстве, финансах, деловой и профессиональной жизни. Страна, которая наиболее успешно открыла все эти возможности каждому мальчику или девочке, исключительно по индивидуальным заслугам, была в глазах самой демократической»[3270].

Европейцы, по мнению президента США В. Вильсона, не имели представления о демократии даже в ее политическом понимании: «люди, с которыми нам придется иметь дело, — утверждал он накануне Версальской конференции, — не представляют своих собственных народов»[3271]. В ответ экс-президент США Т. Рузвельт заявлял: «наши союзники, и наши враги, и, наконец, сам Вильсон должны были бы понимать, что в настоящее время Вильсон совершенно не уполномочен говорить от имени американского народа»[3272].

«Может ли наше правительство, — задавал в 1893 г. в этой связи риторический вопрос Д. Стронг, — оставаться демократическим, а промышленность — аристократической или монархической, то есть управляемой корпорацией или промышленным королем?»[3273]

«У американской республики появилась аристократия, несравненно более могущественная, чем родовитая аристократия королевств и империй это аристократия денежная. Или точнее, аристократия состояния, накопленного капитала…, — подтверждал в конце XIX в. норвежский писатель Кнут Гамсун, — Эта аристократия, культивируемая всем народом с чисто религиозным благоговением, обладает «истинным» могуществом средневековья…, она груба и жестока соответственно стольким то и стольким-то лошадиным силам экономической непоколебимости. Европеец и понятия не имеет о том, насколько владычествует эта аристократия в Америке, точно так же как он не представляет себе — как бы ни была ему знакома власть денег у себя дома, — до какого неслыханного могущества может дойти эта власть там»[3274].

Вл. кн. Александр Михайлович попав в Америку, в начале ХХ века был потрясен: «Я многое понял. Я познакомился с Америкой, и это изменило мои прежние представления об империях. Раньше я упрекал своих родственников в высокомерии, но я по-настоящему узнал, что такое снобизм, лишь когда попытался усадить за один стол жителя Бруклайна из штата Массачусетс и миллионера с Пятой авеню. Раньше меня ужасала неограниченная власть человека на троне, но даже наиболее беспощадный из самодержцев, мой покойный тесть император Александр III, казался самой застенчивостью и щепетильностью по сравнению с диктаторами городка Гэри, штат Индиана»[3275].

Концентрация капитала в Америке достигла такого уровня, что его владельцы стали обладать правами суверена в своих отраслях деятельтности, пояснял в 1913 г. потомок двух президентов США Б. Адамс, и «эта огромная власть была узурпирована частными лицами, которые использовали ее чисто эгоистично», что вступает в непримиримое противоречиями с основами существования общества, поскольку «отношения суверена и подданного основываваются либо на согласии и взаимных обязательствах, либо на подчинении божественному повелению; но, в любом случае, на признании ответственности суверена перед обществом». «Очевидно, что капитал не может занять положение безответственного суверена…, не навлекая на себя участь, которая ожидала всех суверенов, которые отвергли или злоупотребили их доверием»[3276].

Власть капитала основана на том, что «во всяком цивилизованном государстве богатство священно; в демократических государствах священно только оно…, — пояснял А. Франс, — три-четыре финансовые организации пользовались там властью более обширной, а главное, более устойчивой, чем власть республиканских министров…, получая от них с помощью угроз или подкупов поддержку себе в ущерб государству, — тех же, кто не шел на сделки с совестью, они уничтожали при содействии газетных клеветников»[3277].

Через несколько лет Ф. Рузвельт назовет американскую денежную аристократию — «роялистами нового экономического порядка»: «Это естественно и, возможно, в природе человека, что привилегированные принцы новых экономических династий, жаждущие власти, стремятся захватить контроль над правительством. Они создали новый деспотизм и обернули его в одежды легальных санкций. Служа им, новые наемники стремятся поставить под свой контроль народ, его рабочую силу, собственность народа…»[3278].

Первая мировая война нанесла сокрушительный удар по рудиментарным остаткам полуфеодального «политического обряда», опиравшегося на протестантские религиозные идеи эпохи Реформации. Тем самым оказалась разрушена основная опора, на которой держалась власть демократии Капитализма XIX в. — идея авторитета — «божественной» избранности денежной аристократии. «Идеи, на которых покоилась старая власть, — констатировал этот факт Н. Бердяев, — окончательно разложились. Их нельзя оживить никакими силами»[3279].

Итальянский историк Г. Ферреро в своей известной книге «Гибель западной цивилизации» в те годы писал: «Мировая война оставила за собою много развалин; но как мало они значат по сравнению с разрушением всех принципов власти!.. Что может произойти в Европе, позволяет нам угадать история III и IV веков. Принцип авторитета есть краеугольный камень всякой цивилизации; когда политическая система распадается в анархию, цивилизация, в свою очередь быстро разлагается»[3280].

«После войны не наступило мира, — подтверждал Н. Устрялов, — Выяснилось, что «выиграть мир» гораздо труднее, чем даже войну. И в этом смысле можно сказать война прошла впустую. Длиться ненависть, длится ложь, лицемерие. Ложью пытаются спаять, склеить рассыпающуюся цивилизацию, спасти цивилизованное человечество. Но и эта ложь стала мелкой…»[3281]. «Нравственный авторитет правительства, — подтверждал Д. Ллойд Джордж 1923 г., — слабеет»[3282].

«Современному человеку, — подтверждал в 1917 г. М. Вебер, — приходится жить словно бы вновь в эпоху политеизма: нет стройного порядка, в котором истина, добро и красота означают одно и то же, теперь это враждующие боги, каждый из которых требует полной самоотдачи»[3283]. Именно исходя из этих особенностей эпохи О. Шпенглер в 1918 г. писал о близком закате Европы[3284]. «Почему Европа все еще находится в таком состоянии экономического беспорядка? Потому что путаница в моральных идеях сохраняется»[3285], — приходил к выводу в 1922 г. премьер-министр Италии Ф. Нитти, — «проблема Европы — это прежде всего моральная проблема»[3286], «нравственные идеи имеют для народов еще большую ценность, чем богатство»[3287].

«Есть какой-то надлом в самой сердцевине великой европейской культуры, — приходил к выводу в 1920-е годы известный философ и политический деятель Н. Устрялов, — Корень болезни — там, в ее душе… Всякая власть перестает быть авторитетной… «Кумиры» погружаются в «сумерки». Но вместе с кумирами погружается в сумерки и вся система культуры, с ним связанная… На каком принципе строить власть? — вот проклятый вопрос современности»[3288]. — На праве? На силе? Но право — лишь форма, а сила лишь средство…

Для того чтобы она могла выжить, «демократия, — приходил к выводу Н. Бердяев, — должна быть одухотворена, связана с духовными ценностями и целями»[3289]. «Нужна идея! — восклицал Н. Устрялов, — Но ее трагически недостает нынешним европейцам. Наиболее чуткие из них сами констатируют это. «Вот несколько десятилетий — пишет проф. Г. Зиммель, — как живем мы без всякой общей идеи, — пожалуй вообще без идеи: есть много специальных идей, но нет идеи культуры, которая могла бы объединить всех людей, охватить все стороны жизни»»… Кризис Европы расширился до краха всей нашей планеты, до биологического вырождения человеческой породы, или, по меньшей мере, до заката белой расы… только какой-то новый грандиозный духовный импульс, какой-то новый религиозный прилив — принесет возрождение»[3290].

* * * * *

Необходимость Нового Ренессанса диктовалась тем, что духовная опора протестантизма, освящавшая развитие Капитализма с момента его появления на свет, к середине XIX в. успела полностью умереть. На этот факт в 1852 г. указывал в своем письме к римскому кардиналу Фермари, Д. Кортес: «Гордыня человека нашего времени внушила ему две вещи, в которые он уверовал в то, что он без изъянов, и в то, что не нуждается в Боге, что он силен и прекрасен»[3291]. «Бог умер», констатировал в конце XIX в. Ф. Ницше, и предупреждал: «Нигилизм стоит за дверями, этот самый жуткий из всех гостей»[3292].

«Никакое государство не может жить без высших духовных идеалов, — подтверждал в начале ХХ в. С. Витте, — Идеалы эти могут держать массы лишь тогда, когда они просты, высоки, если они способны охватить души людей, одним словом, если они божественны. Без живой церкви религия обращается в философию, а не входит в жизнь и ее не регулирует. Без религии же масса обращается в зверей, но зверей худшего типа, ибо звери эти обладают большими умами, нежели четвероногие…»[3293].

«Чем тщательнее изучаешь характер различных наций, тем тверже убеждаешься в том, что участь их зависит от исповедуемых ими религий; религия — залог долговечности общества, — пояснял в 1839 г. А. де Кюстин, — ибо, лишь веруя в сверхъестественное, люди могут проститься с так называемым естественным состоянием — состоянием, рождающим только насилие и несправедливость…»[3294].

«Когда человеческое общество не скреплено связью с Богом, оно, — подтверждал немецкий философ В. Шубарт, — постепенно разлагается до естественно-первобытного состояния, какое виделось Гоббсу, — и начинается война всех против всех, бессмысленная бойня ради низменных целей. Человечество или живет надчеловеческими ценностями, или — прекращает существование. В конце пути, на который ступили позитивисты, стоит не человек разумный, а бестия, и вместо желанного господства человека над природой устанавливается господство хищного зверя над человеком»[3295].

«Вся наша активность есть лишь проявление силы, заставляющей нас встать в порядок общий, в порядок зависимости, — приходил к выводу в 1831 г. П. Чаадаев, — Соглашаемся ли мы с этой силой, или противимся ей, — все равно, мы вечно под ее властью. Поэтому нам остается только стараться дать себе верный отчет в ее действии на нас…, эта сила, без нашего ведома действующая на нас, никогда не ошибается, она то и ведет вселенную к ее предназначению»[3296]. Внешним выражением этой силы, приходил к выводу Чаадаев, является нравственный закон: «Не зная истинного двигателя, бессознательным орудием которого он служит, человек создает свой собственный закон, и это закон…, он называет нравственный закон…»[3297]. Для своего выживания человечество, которое уже переросло средневековую церковь, неизбежно должно выдвинуть в скором времени, приходил к выводу П. Чаадаев, новое учение, которое свяжет воедино физические и нравственные силы общества[3298].

Идея Нового Возрождения уже витала в воздухе и выражалась, по словам Ф. Достоевского, в социализме[3299] — попытке «устроиться на земле без Бога»[3300]. «Отсечь душу, — пояснял Дж. Оруэлл, — было совершенно необходимо. Было необходимо, чтобы человек отказался от религии в той форме, которая ее прежде отличала. Уже к девятнадцатому веку религия, по сути, стала ложью, помогавшей богатым оставаться богатыми, а бедных держать бедными. Пусть бедные довольствуются своей бедностью, ибо им воздастся за гробом, где ждет их райская жизнь, изображавшаяся так, что выходил наполовину ботанический сад Кью-гарденз, наполовину ювелирная лавка. Все мы дети Божий, только я получаю десять тысяч в год, а ты два фунта в неделю. Такой вот или сходной ложью насквозь пронизывалась жизнь в капиталистическом обществе, и ложь эту подобало выкорчевать без остатка»[3301].

Новая идея должна была стать не просто слепой верой, а осознанной нравственной целью, призванной на деле изменить существовавшую социальную картину мира. Иначе утверждал А. Герцен, у Европы нет будущего: «Мир оппозиции, мир парламентских драк, либеральных форм, — падающий мир. Есть различие — например, в Швейцарии гласность не имеет предела, в Англии есть ограждающие формы — но если мы поднимемся несколько выше, то разница между Парижем, Лондоном и Петербургом исчезнет, а останется один факт: раздавленное большинство толпою образованной, но несвободной, именно потому, что она связана с известной формой социального быта»[3302].

Только социализм, приходил к выводу Герцен, — единственное средство исцелить умирающую цивилизацию. «Социализм, — пояснял Герцен, — отрицает все то, что политическая республика сохранила от старого общества. Социализм — религия человека, религия земная, безнебесная… Христианство преобразовало раба в сына человеческого; революция (французская) преобразовала отпущенника в гражданина; социализм хочет сделать из него человека»[3303].

Идеологическая основа Нового Ренессанса была сформулирована К. Марксом, после того, как своей критикой доведя политэкономию до логического конца, он столкнулся с проблемой определения характера последующего будущего, т. е., по сути, самой цели человеческого развития. Идею Нового Ренессанса К. Маркс сформулировал в виде «научного коммунизма». Однако научное обоснование идеологии вступает в противоречие с логикой, отвечал на это Л. Фойер, поскольку для идеологии, в отличие от науки, нет объективной истины, так как идеология связана с интересами[3304]. Именно в том, что марксизм «провозгласил себя научной идеологией», отмечает А. Фурсов, обобщая мнение критиков марксизма, заключалась его сила и слабость[3305]. Здесь подтверждают Е. Гайдар и В. Мау: «возникает конфликт между религиозной и научной сторонами марксизма…»[3306].

К. Маркс отвечал на эту критику в чисто реформационном духе: «До сих пор философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»[3307]. Для того, чтобы изменить мир необходимо определить цели человеческого развития, которых наука дать не в способна. Проблема чисто научного подхода заключается в том, пояснял В. Бердяев, что она «не в состоянии понять смысл истории, ибо вообще отрицает смысл… Историческое развитие, которое порождает релятивизм, невозможно, если нет Логоса, Смысла исторического развития. Смысл этот не может заключаться в самом процессе развития»[3308].

Маркс вывел цели человеческого развития из выявленных им закономерностей развития человеческого общества, что дает этим целям рациональное объяснение и тем самым отличает идеологию от религии. Но в то же время идеи «научного коммунизма» указывали не на решение конкретных практических задач, а лишь на общее направление движения. И в этом они являлись религиозными идеями, которые не дают никаких рецептов для решения практических вопросов, а лишь указывают на высшие идеалы, к которым должно стремиться человечество. Социалистические идеи, по своей сути, являлись развитием идей протестантизма, приведением их в соответствие с требованиями нового этапа человеческого развития.

Идеи Нового Ренессанса получили широкую популярность в Европе, однако она, приходил к выводу А. Герцен, была неспособна реализовать их: «Мы присутствуем при великой драме… Драма эта не более и не менее как разложение христианско-европейского мира. О возможности (не добив, не разрушив этот мир) торжества демократии и социализма говорить нечего… Из вершин общества европейского и из масс ничего не сделаешь; к тому же оба конца эти тупы, забиты с молодых лет, мозговой протест у них подгнил… Чем пристальнее всматривался, тем яснее видел, что Францию может воскресить только коренной экономический переворот… Но где силы на него?.. где люди?.. а пуще всего, где мозг?.. Париж это Иерусалим после Иисуса; слава его прошлому, но это прошлое»[3309]. «Революционная идея нашего времени, — приходил к выводу Герцен, — несовместна с европейским государственным устройством…»[3310].

Где же спасение? И тут взгляд Герцена устремлялся к России: «Великое дерзание — удел России, ибо она молода, она свободна от гирь многовековой культуры, стесняющей поступь Запада. При создавшихся условиях наша отсталость — наш плюс, а не минус». «Ничто в России не имеет того характера застоя или смерти, который постоянно утомительно встречается в неизменяемых повторениях одного и того же, из рода в род, у старых народов Запада. В России нет ничего оконченного окаменелого… Европа идет ко дну от того, что не может отделаться от своего груза, — в нем бездна драгоценностей… У нас это искусственный балласт, за борт его, — и на всех парусах в открытое море! Европеец под влиянием своего прошедшего не может от него отделаться. Для него современность — крыша многоэтажного дома, для нас — высокая терраса, фундамент. Мы с этого конца начинаем». «Не смейтесь, — писал друзьям Герцен в 1848 г., — Аминь, аминь, глаголю вам, если не будет со временем деятельности в России, — здесь (в Западной Европе) нечего ждать, и жизнь наша кончена»[3311].

Спустя почти столетие к подобным выводам приходил немецкий философ В. Шубарт: «Запад подарил человечеству самые совершенные виды техники, государственности и связи, но лишил его души. Задача России в том, чтобы вернуть душу человеку. Именно Россия обладает теми силами, которые Европа утратила или разрушила в себе…, только Россия способна вдохнуть душу в гибнущий от властолюбия, погрязший в предметной деловитости человеческий род… Быть может, это и слишком смело, но это надо сказать со всей определенностью: Россия — единственная страна, которая способна спасти Европу и спасет ее, поскольку во всей совокупности жизненно важных вопросов придерживается установки, противоположной той, которую занимают европейские народы. Как раз из глубины своих беспримерных страданий она будет черпать столь же глубокое познание людей и смысла жизни, чтобы возвестить о нем народам Земли. Русский обладает для этого теми душевными предпосылками, которых сегодня нет ни у кого из европейских народов»[3312].

«Англичанин, — пояснял Шубарт, — смотрит на мир как на фабрику, француз — как на салон, немец — как на казарму, русский — как на храм. Англичанин жаждет добычи, француз — славы, немец — власти, русский — жертвы. Англичанин ждет от ближнего выгоды, француз стремится вызвать у него симпатию, немец хочет им командовать, и только русский не хочет ничего. Он не пытается превратить ближнего в орудие. В этом суть русской идеи братства. Это и есть Евангелие будущего…»[3313].

Отличительная особенность российского социального движения наглядно проявилась уже в программе РСДРП, принятой на Лондонском съезде 1903 г., в которой, указывал А. Мартынов, «из всех соц. — демократических программ II-го Интернационала наша была единственной, где определенно говорилось, что «диктатура пролетариата» составляет «необходимое условие социальной революции»»[3314].

Подчеркивая эти отличия, А. Мартынов отмечал, что «в среде революционной интеллигенции 1870-х гг. недисциплинированные, индивидуалистически настроенные бунтари и террористы были южане, украинцы…». Северяне, великороссы, наоборот построили «строго дисциплинированную и крайне централистическую организацию, сначала «Земли и Воли», а потом «Народной Воли»»[3315]. Во время революции 1905 г. «большевики господствовали в Великороссии — в центральном промышленном районе, на Урале и вообще на всем востоке России и в центральном черноземном районе. Меньшевики, которые по своему отвращению к строгой дисциплине и по своему ясно выраженному индивидуализму являются прямыми наследниками наших анархистов и бунтарей 70-х гг., в 1905 г. господствовали на юге, — в Украине и в других окраинах России — на северо-западе, на Кавказе, в Сибири»[3316].

Закономерность распределения различных течений социал-демократии по географическим районам подтверждали и протоколы Лондонского съезда 1907 г., согласно которым «из 105 большевиков там было 82 великоросса, 12 евреев, 3 грузина, 1 украинец и т. д. Из 97 меньшевиков–33 великоросса, затем 22 еврея (из которых большинство были, конечно, жители окраин), 28 грузин, 6 украинцев и так далее»[3317]. Формы политической организации определяются условиями человеческого существования, чем более жесткими являются эти условия, тем более мобилизационными и бескомпромиссными они становятся[3318].

Условия существования формируют особенности культуры — менталитета народа, не случайно Н. Бердяев отмечал, что «русский коммунизм», «есть трансформация и деформация старой русской мессианской идеи. Коммунизм в Западной Европе был бы совершенно другим явлением»[3319]. Но именно «русский мессианизм», отмечали передовые люди русского общества еще в начале XIX в., должен открыть миру дорогу в Новое будущее:

П. Вяземский еще в 1827 г. в стихотворении «Русский бог» вопрошал:

Не нам ли суждено изжить

Последние судьбы Европы,

Чтобы собой предотвратить

Ее погибельные тропы.

«Россия призвана к необъятному умственному делу, — приходил к выводу в 1835 г. П. Чаадаев, — ее задача дать в свое время разрешение всем вопросам, возбуждающим споры в Европе… она (Россия), на мой взгляд, получила в удел задачу дать в свое время разгадку человеческой загадки… Придет время, когда мы станем умственным сосредоточием Европы, как мы уже сейчас (после побед 1812–1815 гг.) являемся ее политическим сосредоточием и наше грядущее могущество, основанное на разуме, превысит наше теперешнее могущество, опирающееся на материальную силу»[3320].

«Я полагаю, — продолжал Чаадаев в 1837 г., — что мы пришли после других для того, чтобы делать лучше их, чтобы не впадать в их ошибки, в их заблуждения и суеверия… Больше того: у меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество. Я часто повторял и охотно повторяю: мы, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые заданы великими трибуналами человеческого духа и человеческого общества»[3321].

Французский путешественник А. де Кюстин в 1839 г. после поездки по России писал: «никто более меня не был потрясен величием их нации и ее политической значительностью. Мысли о высоком предназначении этого народа, последним явившегося на старом театре мира, не оставляли меня…»[3322]. Один из ведущих деятелей позднего Просвещения И. Гердер еще в конце XVIII в. именно с русской цивилизацией связывал будущее европейской — с неповторимостью русской души[3323].

Почти одновременно с публикацией «Капитала» Карла Маркса, в 1861 г. вышли «Очерки политической экономии (По Миллю)» Н. Чернышевского. Ознакомившись с ними, Маркс не склонный расточать похвалы, в предисловии ко второму изданию I тома «Капитала», отозвался о Чернышевском, как о «великом русском ученом и критике, мастерски осветившем банкротство буржуазной экономии». Но Чернышевский не только критиковал современные ему буржуазные теории, он изложил все научные и идеологические концепции социальной теории, которые составляли основу всей марксистской идеологии.

Чернышевский был не одинок, еще до него А. Пушкин критиковал буржуазную экономию и способ производства «иголок Смита». Герцен еще до Маркса с материалистической точки зрения сформулировал основные принципы историзма в политэкономии. П. Чаадаев за несколько десятилетий до Маркса на своем языке, сформулировал основной идеологический постулат марксистской доктрины — построение коммунистического общества, как царства Божьего на земле: «Истина едина: царство Божье, небо на земле, все евангельские обетования — все это не иное что, как прозрение и осуществление соединения всех мыслей человечества в единой мысли; и эта единая мысль есть мысль самого бога, иначе говоря — осуществленный нравственный закон»[3324].

Кн. В. Одоевский в те же годы, середины XIX в., писал: «Россию ожидает или великая судьба или великое падение! С твоей победой соединена победа всех возвышенных чувств человека, с твоим падением — падение всей Европы… обрусевшая Европа должна снова, как новая стихия, оживить старую, одряхлевшую Европу…»[3325]. Н. Данилевский в 1869 г. публикует концептуальное сочинение «Россия и Европа», в котором приходил к выводу, что именно «на Русской земле пробивается новый ключ справедливо обеспечивающего народные массы общественно-экономического устройства»[3326].

«Всем ясно теперь, что с разрешением Восточного вопроса вдвинется в человечество новый элемент, новая стихия, которая лежала до сих пор пассивно и косно, и которая… не может не повлиять на мировые судьбы чрезвычайно сильно и решительно…, настоящее социальное слово несет в себе никто иной, как народ наш…, в идее его, в духе его заключается живая потребность всеединения человеческого…», — писал в 1877 г. Ф. Достоевский[3327]. «Назначение русского человека, — продолжал Достоевский, — есть бесспорно всеевропейское и всемирное… Мы будем первыми, кто возвестит миру, что мы хотим процветания своего не через подавление личности и чужих национальностей, а стремимся к нему через самое свободное и самое братское все-единение… Только Россия живет не ради себя, а ради идеи…, наша судьба это и судьба мира»[3328].

«Русскому обществу, — писал в 1893 г. видный экономист народник Н. Даниельсон, — предстоит решение великой задачи крайне трудной, но не невозможной — развить производственные силы населения в такой форме, чтобы ими могло воспользоваться не незначительное меньшинство, а весь народ»[3329]. П. Кропоткин в 1902 г. в своей книге «Взаимопомощь как фактор эволюции» доказывал, что Дарвин не определил самого приспособленного человека, как самого сильного или самого умного, но Дарвин признавал, что самый приспособленный человек мог быть тем, кто умел сотрудничать с другими людьми. Во многих обществах животных «борьба заменена сотрудничеством».

«В самых причудливых и разнообразных формах русская душа выражает свою заветную идею о мировом избавлении от зла и горя, о нарождении новой жизни для всего человечества. Идеей этой, поистине мессианской идеей, одинаково одержим Бакунин и Н. Федоров, русский социалист и Достоевский, русский сектант и Вл. Соловьев… это русское мессианское сознание…»[3330], «и мы, — писал Н. Бердяев, — имеем все основания полагать мировую миссию России в ее духовной жизни, в ее духовном, а не материальном универсализме, в ее пророческих предчувствиях новой жизни, которыми полна великая русская литература, русская мысль и народная религиозная жизнь»[3331].

Время России сделать свой вклад в мировую цивилизацию настало с началом Первой мировой. «Мировая война, — указывал на этот факт Н. Бердяев, — жизненно подводит нас к проблеме русского мессианизма. Мессианское сознание не есть националистическое сознание; оно глубоко противоположно национализму; это — универсальное сознание… Христианское мессианское сознание может быть лишь сознанием того, что в наступающую мировую эпоху Россия призвана сказать свое новое слово миру, как сказал его уже мир латинский и мир германский… Все великие народы проходят через мессианское сознание. Это совпадает с периодами особенного духовного подъема, когда судьбами истории данный народ призывается совершить что-либо великое и новое для мира»[3332].

Истинный мессианизм необходим для того, пояснял Н. Бердяев, что «решение социальных вопросов, преодолевающее социальную неправду и бедность, предполагает духовное перерождение человечества»[3333]. И именно русский народ «понесет свою жажду правды на земле, свою часто неосознанную мечту о мировом спасении и свою волю к новой, лучшей жизни для человечества»[3334], поскольку «мессианская идея, заложенная в сердце русского народа, была плодом страдальческой судьбы русского народа, его взысканий Града Грядущего»[3335].

«Неграмотный, он часто обнаруживает более глубокую мудрость, чем его более удачливые братья за рубежом…, — писала в 1917 г. из России американская журналистка Б. Битти, — Мы можем помочь ему со знанием, которое содержится на страницах книг. Но мы так же можем научиться у него — тем истинам, что возникают из несчастий и невзгод, тем истинам, что из глубин лесов и бескрайних молчаливых пространств степей попадают в душу человека»[3336].

«Последние события доказали, — подтверждала в 1917 г. американская журналистка Ф. Харпер, — что, несмотря на идеи, которые Троцкий пытается воплотить в жизнь, несмотря на ужасающую гражданскую войну, идущую в России, другие государства начинают понимать, что в послании, которое Россия пытается донести до них есть нечто большее, что-то более прекрасное и глубокое более далеко идущее, чем мы пока осознали»[3337].

И Европа, по словам Дж. Оруэлла, не осталась глуха к призыву, прозвучавшему из России: в Европе: «в последние годы в силу порожденных войной социальных трений, недовольства наглядной неэффективностью капитализма старого образца и восхищения Советской Россией общественное мнение значительно качнулось влево»[3338]. В Англии же, среди интеллигенции, замечал Оруэлл, «на протяжении десятка последних лет складывается стойкая тенденция к неистовому националистическому обожанию какой-либо чужой страны, чаще всего — Советской России»[3339].

Наглядный пример тому давал британский журналист Ф. Прайс, который в своих воспоминаниях о революции писал: «не будет преувеличением сказать, что на любого сколь-либо интеллигентного наблюдателя Россия действует как духовный плавильный котел. И в этом горниле классовой борьбы выбрасывается бесполезный шлак вымысла и притворства, а остается лишь чистый металл новой идеи. Автор не единственный человек, который, не зная учения Маркса, отправился в Россию и который, исходя из увиденного, готов теперь интерпретировать события в Восточной Европе как первую фазу социальной революции, которая станет мировой»[3340].

Именно это общественное движение, вызванное к жизни Русской революцией, привело к Ренессансу Демократии. Эту данность помимо своей воли констатировала такая либертарианская организация, как Freedom House, по мнению которой в 1900 г. в мире не было ни одной выборной демократии, то уже в 1950 г. их было уже 22 (Гр. 22).

Гр. 22. Число выборных демократий в мире в 1900–2000 гг.[3341]

«Если в Европе есть еще друзья справедливости, — писал в начале 1920-х гг. видный французский писатель А. Франс, — они должны склониться перед этой революцией, которая впервые в истории человечества попыталась учредить народную власть, действующую в интересах народа. Рожденная в лишениях, возросшая среди голода и войны, Советская власть еще не довершила своего грандиозного замысла, не осуществила еще царства справедливости. Но она, по крайней мере, заложила его основы. Она посеяла семена, которые при благоприятном стечении обстоятельств обильно взойдут по всей России и, может быть, когда-нибудь оплодотворят Европу»[3342].

«Какую бы судьбу ни уготовило будущее революции, каким бы коротким ни было пребывание у власти русского народа, — вторил французский представитель в России, эпохи революции, Ж. Садуль, — первое правительство, непосредственно представляющее крестьян и рабочих, разбросает по всему миру семена, которые дадут всходы…»[3343] Даже лидер российских либералов, один из самых яростных и непримиримых противников большевизма П. Милюкова в 1923 г. будет доказывать, что к власти в России пришла не кучка насильников, а новые слои народа: «Интеллигенция должна научиться смотреть на события в России, не как на случайный бунт озверелых рабов, а как на великий исторический поворот…»[3344].

Английская революция дала миру свое видение свободы; Французская — гражданственности, Американская — демократии; Русская революция, своим фактом своего существования, сделала следующий шаг на этом пути, дав миру идею «социальной справедливости». «Коммунистическая революция, которая и была настоящей революцией, была мессианизмом универсальным, — подчеркивал этот факт Н. Бердяев, — она хотела принести всему миру благо и освобождение от угнетения…»[3345].

Эволюция или революция

Призвать лондонский Сити к социальному действию во имя общественного блага — это все равно, что шестьдесят лет назад обсуждать «Происхождение видов» с епископом.

Дж. Кейнс, 1926 г.[3346]

Оставался вопрос — можно ли было достичь подобных результатов не революционным, а эволюционным путем? Отвечая на него, российские либеральные реформаторы 1990-х гг. Е. Гайдар и В. Мау в своей критике ссылаются на исследования известных экономистов[3347], которые «позволили выявить устойчивые…, связи между уровнем производства, структурой занятости, способом расселения, демографическими характеристиками, развитием образования, показателями здоровья нации»[3348], а так же на выводы политологов, которые в свою очередь установили зависимость между уровнем экономического развития и политической организацией общества[3349].

Квинтэссенцией мысли российских реформаторов 1990-х гг. звучит их ссылка на одного из апостолов либерализма Ф. Хайека, который утверждал, что если бы Энгельс и Маркс подождали десять лет — до того времени, когда признаки экономического прогресса и существенного роста реальной заработной платы станут очевидны, трудно предположить, что «Положение рабочего класса в Англии» и «Коммунистический манифест» были бы написаны»[3350].

Если следовать этой мысли и предположить, что развитие человечества однозначно определяется только экономическим прогрессом, то и английскую, и французскую буржуазные революции следует признать либо полной бессмыслицей, либо преступлением. Ведь экономический прогресс, следуя данной логике, должен был сам по себе утвердить новый общественно-политический строй. И тогда если бы противники Карла I или Людовика XVI, подождали несколько десятков лет, то и буржуазные революции были бы не нужны.

Проблема этой точки зрения заключается в том, что экономический прогресс только создает возможности и предпосылки, для социального и политического развития, но не свершает его. Никакое эволюционное движение не способно облегчить положения, отмечал еще в середине XIX в. А. Герцен: «Они воображают, что этот дряхлый мир может… поумнеть, не замечая, что осуществление их республики немедленно убьет его; они не знают, что нет круче противоречия, как между идеалом и существующим порядком, что одно должно умереть, что бы другому жить. Они не могут выйти из старых форм, они их принимают за какие-то вечные границы и оттого их идеал носит только имя и цвет будущего, а в сущности принадлежит миру прошедшему, не отрешается от него»[3351].

Необходим социальный переворот, глубокий, радикальный, приходил к выводу А. Герцен: «Современная революционная мысль — это социализм. Без социализма нет революции. Без него есть только реакция, монархическая ли, демагогическая, консервативная, католическая или республиканская!»[3352]. Только социалистическая революция, — повторял Герцен, — обеспечит торжество действительной, а не мнимой демократии, только она освежит историю, только она спасет человечество[3353].

«Было бы иллюзией полагать, — подтверждает спустя полтора века Т. Пикетти, — что в структуре современного роста или законах рыночной экономики имеются силы сближения, которые естественным образом ведут к сокращению имущественного неравенства или к его гармоничной стабилизации»[3354]; «потрясения 1914–1941 годов сыграли ключевую роль в сокращении неравенства в двадцатом столетии и… этот феномен мало походил на гармоничную и самопроизвольную эволюцию»[3355].

«Во всем мире растет возмущение против крупного капитала, оказывающего свое влияние на весть мир, как в экономической, так и политической сферах…, весь мир уже преисполнился нетерпения… Огромное большинство тех, кто работает и создает ценности, убеждено, что привилегированное меньшинство никогда не уступит им своих прав, — подтверждал эти выводы американский президент В. Вильсон, — Если не удастся создать в той или иной форме сотрудничество между этими двумя группами, наше общество рухнет»[3356].

Монополизация капитала приводит к ответной монополизации труда, указывал в 1913 г. Б. Адамс: «Труд протестует против безответственного суверенитета капитала…, заявляя, что капиталистическая социальная система в том виде, в каком она существует сейчас, является формой рабства». Если капитал хочет сохранить существующую систему, предупреждал Б. Адамс, то тогда «американским народом должна управлять армия»[3357]. И эти тенденции, приходил к выводу В. Шубарт, уже приобретали реальное воплощение: «Европе все больше утверждалась римская идея о государстве принуждения, покоящемся не на всеобщем чувстве солидарности, а на страхе перед наказанием, не на свободе, а на насилии…»[3358].

Кризис Капитализма XIX поставил Европу на грань мировой войны[3359], приходил к выводу в 1913 г. итальянский историк Дж. Ферреро: «Стоя между альтернативами войны, с одной стороны, и беззакония, с другой, европейские нации все в равной степени сбиты с толку, сомневаясь, в какую сторону повернуть, в то время как приближающийся кризис становится все более серьезным, потому что мыслящие люди отказываются от политики ради бизнеса. Это пренебрежение общественными обязанностями классом, который когда-то нес всю ответственность, является одним из самых прискорбных результатов промышленного развития и всеобщего богатства. Я верю, что, возможно, никогда не наступит день, когда Европа будет вынуждена осознать, что для нее было бы лучше, если бы она была менее богатой, но более мудрой…»[3360]. Надежды Ферреро не оправдались, на следующий год началась Певрая мировая война…

Война привела к тому, отмечал в 1919 г. Дж. Кейнс, что «в континентальной Европе… речь идет не просто о расточительности или «трудовых проблемах», но о жизни и смерти, голоде и существовании, а также о страшных конвульсиях умирающей цивилизации»[3361]. «После ужасной мировой войны, ей угрожает упадок и возврат к жестокости, которые наводят на мысль о падении Римской империи, — писал в 1922 г. премьер-министр Италии Ф. Нитти, — Мы сами не совсем понимаем, что происходит вокруг нас»[3362].

«Казалось очевидным, что прежний мир обречен. Старое общество, старая экономика, старые политические системы… «утратили благословение небес», — приходил к выводу Э. Хобсбаум, — Человечеству нужна была альтернатива. К 1914 г. она уже существовала…, нужен был лишь сигнал», «Русская революция, или, точнее большевистская революция, в октябре 1917 г. была воспринята миром как такой сигнал»; влияние, оказанное Русской революцией, «было поистине огромно», она имела «гораздо более глобальные последствия», чем французская[3363].

* * * * *

Русская революция была не примером, а силой, вынудившей Запад пойти на реформы сверху. Этот факт наглядно передавали слова автомобильного магната Г. Форда, сказанные им во времена Великой Депрессии: «Прежняя прогнившая система будет подвержена многочисленным преобразованиям… Нам доступны два пути для реформирования: один начинается снизу, другой — сверху… по первому пути пошла Россия»[3364]. Реформация Капитализма сверху, стала возможна, подтверждал Д. Ллойд Джордж, только в результате того «всеобщего страха, который нагнали большевики»[3365].

Значение Русской революции заключалось не в том, что она показала новый путь развития, указывал в 1921 г. Е. Преображенский, а в том, что «человеческое общество именно в том прорыве капиталистической оболочки, который образовался благодаря пролетарской революции в России…, нащупывает «естественный закон своего развития» на ближайшую эпоху. В этом главное и самое существенное для понимания основного процесса, происходящего теперь на территории советской России»[3366].

«Первые социал-демократические правительства появились в 1917–1919 гг. (Швеция, Финляндия, Германия, Австрия, Бельгия), за ними через несколько лет последовали Великобритания, Дания, Норвегия. Мы забываем, — подчеркивает Э. Хобсбаум, — что сама умеренность таких партий в значительной степени являлась реакцией на большевизм, так же как и готовность старой политической системы интегрировать их… Фактически русская революция явилась спасительницей либерального капитализма…, дав капитализму стимул к самореформированию…»[3367].

* * * * *

Практической проверкой способности капитализма к самостоятельному социальному и демократическому эволюционированию стала неоконсервативная контрреволюция Рейгана-Тэтчер, которая началась с утверждения одного из апостолов либерализма Ф. Хайека, что выражение «социальная справедливость» — «лишено смысла» и «не применимо к цивилизованному типу общества»[3368]. Практическую реализацию этим идеям дала М. Тэтчер: «Чтобы добиться прогресса все атрибуты социализма — структуры, институты и отношения — должны быть уничтожены…»[3369].

Результаты неоконсервативной контрреволюции и последовавшего краха Советского Союза наглядно демонстрирует динамика изменения доходов богатейших слоев населения США (Гр. 23).

Гр. 23. Доходы верхних 10 % и 1 % населения США в национальном доходе по Т. Пикетти[3370]

Причина начавшегося в конце 1980-х гг. роста неравенства, по мнению известной канадской исследовательницы Н. Кляйн, крылась в том, что социальные «страны Запада возникли в результате компромисса между коммунизмом и капитализмом. Теперь нужда в компромиссах отпала…»: «когда Ельцин распустил Советский Союз…, капитализм внезапно получил свободу обрести самую дикую свою форму, и не только в России, но и по всему миру…»[3371].

«Американцы уже видели подобное, — отмечал бывший глава ФРС А. Гринспен в 2007 г., — В последний раз доходы концентрировались в руках столь же узкого круга людей на короткий период в конце 1920-х годов и на более длительное время — непосредственно перед Первой мировой войной»[3372]. И на следующий год начался кризис 2008–2009 гг., по итогам которого один из героев популярной книги М. Льюиса приходил к выводу, что «грядет кончина демократического капитализма»[3373]. «Еще одной жертвой произошедшего, — подтверждал нобелевский лауреат Д. Стиглиц, — стала вера в демократию»[3374].

«После краха Советского Союза, — пояснял Д. Стиглиц, — права корпораций стали приоритетными по сравнению с базовыми экономическими правами граждан…»; «За период американского триумфа после падения Берлинской стены… Экономическая политика США в меньшей степени основывалась на принципах, а в большей на своих корыстных интересах…»[3375]. С этого времени, подтверждал американский финансовый аналитик Дж. Рикардс, «элиты, которые в прежние времена были самоотверженными, стали эгоистичными»[3376].

* * * * *

«Человечество коллективно шло к русской революции, и ее результаты, как в свое время революции французской, — подводил итог историк С. Павлюченков, — принадлежат всему человечеству и повлияли на цивилизацию теми или иными способами, продвинув ее далеко вперед по пути гармонизации общественных отношений»[3377]. Самой России эта революция досталась слишком дорогой ценой, и ее последующее развитие было далеко от той «гармонии», которой она достигла на Западе.

Среди причин этого явления идеологический радикализм, конечно, играл свою роль, однако он был вторичен и предопределен естественными уникальными особенностями России[3378]. Ее жесткие природно-климатические и исторические условия существования просто физически не давали ей возможности для повторения примера более развитых стран. Чтобы не отстать от них окончательно, и навсегда не кануть в историю, Россия должна была найти свой собственный путь развития.

Эти объективные негативные условия, делающие естественное развитие России почти невозможным, многократно катализировались тем, что с первых до последних дней своего существования Советская Россия жила в режиме осажденной крепости, в условиях жесткой мобилизации всех экономических и социальных ресурсов для борьбы с внешней агрессией, что требовало соответствующей мобилизации власти. «Постепенное усиление социалистических тенденций, — замечал в этой связи Дж. Кейнс, — никогда не привело бы к тоталитаризму, если бы не экономические беды»[3379]. Эта внешняя агрессия началась с иностранной интервенции, но это тема уже следующего тома настоящей серии…

Ссылки и библиография

Сокращения

РГВИА — Российский государственный военно-исторический архив.

АВПРИ — Архив внешней политики Российской империи.

АРР — Архив русской революции

1917…–1917./ Сост. В. Гоникберг, А. Мещеряков. — М.: Издательская программа «Интерроса», 2007. — 352 с.

Александр Иванович Гучков … — Александр Иванович Гучков рассказывает… — М.: Вопросы истории, 1993. — 144 с.

Александр М… — Александр Михайлович. Воспоминания великого князя. — М.: Захаров, 2004.–524 с.

Айрапетов О… — Айрапетов О. Бесшабашная бестолочь // Родина, 2004, № 1.

Айронсайд Э… — Айронсайд Э. Архангельск. 1918–1919. (Голдин В. И.…)

Архив русской революции… — Архив русской революции. Т. 1–18. // Издание Гессена И. В. http://istmat.info/node/33587

Барк П. Л.… — Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. 1914–1917: в 2 т. вступ. ст. и ком. С. В. Куликова. — М.: Кучково поле; Мегаполис, 2017.

Барсуков Е. З.… — Барсуков Е. З. Подготовка России к мировой войне в артиллерийском отношении. — М.-Л.: Государственное военное издательство. 1926.

Барт П… — Барт Поль. Основные вопросы исторической науки. Научное обозрение № 10, Октябрь 1902 г. 62–88 с. http://science-review.ru/?section=content&op=show&id=498

Беккер С… — Беккер Сеймур. Миф о русском дворянстве. Дворянство и привилегии последнего периода императорской России. (Seymour Becker. Northem Illinois University Pгess. 1985) — М.: Новое литературное обозрение. 2004. — 344 с.

Белый Север, т. 2… — Белый Север. 1918–1920 гг.: Мемуары и документы. Т II. Сост. В. И. Голдин — Архангельск, Правда Севера, 1993. — 496 с.

Беспалов Ю. Г.… — Беспалов Ю. Г. Революционеры Романовы и консерватор Ульянов. / Ю. Г. Беспалов, Н. Ю. Беспалова, К. В. Носов. — М.: АСТ, 2004.–415 с.

Бердяев Н. А.… — Бердяев Н. А. Самопознание. — М.: Эксмо-пресс, Харьков: Фолио, 1999.

Бердяев Н. А. Истоки… — Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. — М.: 1990.

Бердяев Н. А. Падение священного русского царства… — Бердяев Н. А. Падение священного русского царства — М.: Астрель. 2007. — 1184 с.

Бердяев Н. А. Судьба России… — Бердяев Н. А. Судьба России. — М. Эксмо. 2007.–638 с.

Бердяев Н. А. Распря Церкви и государства… — Бердяев Н. А. Распря Церкви и государства в России. // Бердяев Н. Духовный кризис интеллигенции. Сборник статей (1907–9 г.). — СПб.: Общественная польза. 1910. http://www.odinblago.ru/berd_raspra

Бисмарк О. Мемуары… — Бисмарк О. Воспоминания, мемуары в 2 т. — М.: АСТ, Мн.: Харвест, 2002.

Битти Б… — Битти Б. Красное сердце России // Россия 1917 года в эго-документах: Записки репортера. // Институт истории и археологии Уро РАН. — М.: Политическая энциклопедия. 2016. –551 с. (Б. Битти американская журналистка, посетившая Россию в 1917 г. Beatty В. The Red Heart of Russia. New York: The Century Со, 1918. 537 p. (перевод: М. И. Вебер — гл. IX, XII, XXII, эпилог; Я. А. Голубинов — гл. Х-ХI, XXIII; H. A. Михалев — гл. ХII-ХХI).

Блок А… — Блок А. Последние дни императорской власти. — Петроград: Алконост. 1921.

Богданов А. А.… — Богданов А. А. Вопросы социализма. (авторский сборник) — М.: Политиздат. 1990. — 480 с.

Бородин А. П.…, — Бородин А. П. Реформы во имя России. — М.: Вече, 2004. — 384 с.

Брянский В. В.… — Брянский В. В. Записки. Воспоминания. (Секретаря Московского градоначальника за июль 1914 — март 1917 гг.) Информационный портал «Русский путь» www.rp-net.ru

Бубликов А. А… — Бубликов А. А. Русская революция: впечатления и мысли очевидца и участника. (1918. Нью-Йорк) — М.: Кучково поле, 2016. — 224 с.

Бубнов А… — Бубнов А. Д. В царской ставке. — М.: Вече, 2008. — 272 с. — (Царский Дом). — Тираж 3000 экз. // Бубнов А. Д. В царской ставке: Воспоминания адмирала Бубнова. — Нью-Йорк: изд-во им. Чехова, 1955. — 405 с.

Букшпан Я. М.…, — Букшпан Я. М. Военно-хозяйственная политика. Формы и органы регулирования народного хозяйства за время мировой войны 1914–1918 гг. —М., Л.: Госиздат. 1929.

Булгаков С. Н.… — Булгаков С. Н. История экономических и социальных учений — М.: Астрель, 2007,–988 с.

Булгаков С. Н. Два града… — Булгаков С. Н. Два града: исследование о природе ощественных идеалов. — М.: Аcтрель, 2008.–784 с.

Булгаков С. Н. Философия хозяйства… — Булгаков С. Н. Философия хозяйства. 1912./ Отв. Ред. Платонов. — Иститут русской цивилизации. 2009. — 464 с.

Булгаков С. Н. Неотложная задача… — Булгаков С. Н. Неотложная задача 1906.//Христианский социализм (С. Н. Булгаков). — Новосибирск: Наука, 1991.

Бунин И… — Бунин И. Окаянные дни. — М.: Айрис- пресс. 2004.–416 с.

Буржуазия накануне Февральской революции… — Буржуазия накануне Февральской революции / Подгот. к печати Б. Б. Граве; Центрархив. — М.; Л., 1927. — XVIII, [2], 204 c.

Буровский А. М.… — Буровский А. М. Крах империи: Курс неизвестной истории. — М.: АСТ, Красноярск: КИ «Издательские проекты», 2004.–462 с.

Бьюкенен Дж… — Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. — М.: АСТ, Мн.: Харвест, 2001. — 400 с.

Валянский С., Калюжный Д… — Валянский С., Калюжный Д. Понять Россию умом. — М.: Эксмо, 2002.–544 с.

Валянский С… — Валянский С. Русские горки: Конец Российского государства/ Валянский С., Калюжный Д. — М.: АСТ; Астрель; Транзиткнига, 2004. — 556 с.

Вебер М… — Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. В кн.: Вебер М. Избранные произведения. — М.: Прогресс, 1990–808 с.

Вильгельм II — Вильгельм II, Мемуары. События и люди, 1878–1918. М.-Л.: Изд-во Л. Д. Френкеля, 1923.

Витте С. Ю.… — Витте С. Ю. Воспоминания, мемуары: в 3 т. — Мн: Харвест, М: АСТ, 2001.

Витте С. Ю. Конспект… — Витте С. Ю. Конспект лекций о народном и государственном хозяйстве, читанных его императорскому высочеству великому князю Михаилу Александровичу в 1900–1902 гг. — М.: Юрайт, 2011–629 с.

Владимирова В… — Владимирова В. Год службы социалистов капиталистам. — М., Л.: Гос. изд-во. 1927. — 386 с.

Всемирная история — Всемирная история: Эпоха английской революции / А. Н. Бадак, И. Е. Войнич, Н. М. Волчек и др. Мн.: Харвест, М.: АСТ, 2000. —560 с.

Воейков В. Н.… — Воейков В. Н. С царем и без царя. — М.: ТЕРРА, 1995. — 480 с.

Войтинский В. С.… — Войтинский В. С. 1917-й Год побед и поражений. — М.: ТЕРРА — Книжный клуб, 1999. –320 с.

Волков С. В.… — Волков С. В. Трагедия русского офицерства. — М.: Центрполиграф, 2002. — 509 с.

Волобуев П. В.… — Волобуев П. В. Экономическая политика Временного правительства. — М., 1962.

Воронович Н. В.… — Воронович Н. В. «Зеленые» повстанцы на Черноморском побережье. «Меж двух огней», «Архив Русской Революции», т. VII, Берлин, 1922.

Врангель Н. Е.… — Врангель Н. Е. Воспоминания: От крепостного права до большевиков. 1922. — М.: Новое литературное обозрение, 2003. — 512 с.

Гайда Ф. А.… — Гайда Ф. А. «Церковь в представлении русских либералов в 1907–1917 гг.» лекция в музее современной истории России 20 ноября 2012 г. http://molodajarossija.ru/?page_id=381

Гайдар Е., Мау В… — Гайдар Е., Мау В. Марксизм: между научной теорией и «светской религией». Вопросы экономики. — М.: Институт экономики РАН. № 5, май; № 6, июнь 2004.

Геллер М., Некрич А… — Геллер М. Я., Некрич А. М. Утопия у власти. — М.: МИК, 2000–856 с.

Генри Э… Генри Э. Гитлер над Европой. Гитлер против СССР. — М.: ИПЦ «Русский раритет», 2004. — 488 с.

Гинс Г. К.… — Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак. Поворотный момент русской истории. 1918–1920. (перв. изд. Харбин, 1921). — М.: Крафт+, 2007. — 704 с.

Глобачев К. И.… — Глобачев К. И. Правда о русской революции: Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. — М.: РОССПЭН. 2009.–519 с.

Гобсон Дж… — Гобсон Дж. Империализм (1902 г.) — Л.: Прибой, 1927. — 288 с.

Голдин В. И.… — Заброшенные в небытие. Интервенция на русском Севере (1918–1919) глазами ее участников. Составитель В. И. Голдин. — Архангельск: Правда Севера, 1997.

Голдин В. И. Север России… — Голдин В. И. Север России в огне Гражданской войны. Иностранная интервенция и ее последствия. Август-декабрь 1918 г. — Архангельск, 2021. — 660 с.

Голинков Д. Л.… — Правда о врагах народа/ Д. Л. Голинков. — М.: Алгоритм, 2006. — 448 с.

Голинков Д. Л. Крушение… — Крушение антисоветского подполья в СССР 1917–1925 гг. — М. 1986.

Головин Н. Н. Военные усилия России… — Головин Н. Н. Военные усилия России в Мировой войне. — М.; Кучково поле, 2001. 440 с.

Головин Н. Н. Российская контрреволюция … — Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. в 2 т. — М.: Арис-пресс, 2011. — 560 с.

Голуб П. А.… — Голуб П. А. Белый террор в России (1918–1920) — М.: Патриот 2006. — 479 с.

Городецкий С. Н.… — Городецкий С. Н. Образование Северной области. (Белый Север…)

Гофман М… — Генерал Макс Гофман Записки и дневники. 1914–1918. — Л: Красная газета. 1929. — 262 с.

Горький М. — Горький М. Несвоевременные мысли. — М.: Айрис- пресс, 2004.–416 с.

Горянин А… — Горянин А. Мифы о России. Pentagraphic, Ltd. — М.: 2002.–336 с.

Грациози А… — Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917–1933/ Пер. с англ. — М.: РОССПЭН, 2001.–96с.

Грегори П… — Грегори П. Экономическая история России: что мы о ней знаем и чего не знаем. Оценка экономиста. Экономическая история России. Ежегодник. 2000. — М.: РОССПЭН, 2001. — 712 с.

Гринспен А… — Гринспен А. Эпоха потрясений. — М.: Альпина Бизнес Букс,–2008. — 469 с.

Гриф секретности снят… — Гриф секретности снят. Потери вооруженных сил СССР войнах, боевых действиях и военных конфликтах. Статистическое исследование. М.: 1993.

Гурко В. И.… — Гурко В. И. Черты и силуэты прошлого: Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. — М.: Новое литературное обозрение. 2000. — 746 с.

Данилов И… — Данилов И. Воспоминания о моей подневольной службе у большевиков. (Белый Север, т. 2…)

Демин В. А.… — Демин В. А. Государственная дума России (1906–1917): Механизм функционирования. — М., 1996.

Деникин А. И.… — Деникин А. И. Очерки русской смуты: Крушение власти и армии, в 3 т. — Мн.: Харвест, 2002.

Деникин А. И. Поход на Москву… — Деникин А. И. Поход на Москву; В сб.: Гражданская война в России: Разгром Деникина, — М.: АСТ; СПб.: Terra Jantastica. 2003. — 640 c.

Деникин А. И. Старая армия… — Деникин А. И. Старая армия. Офицеры / А. И. Деникин; предисл. А. С. Кручинина. — М.: Айрис-пресс, 2005. — 512 с. Первое издание (1 т.): Деникин А. Старая армия. — Париж: Родник, 1929.

Дневник Николая II и императрицы Александры Федоровны… — Дневник Николая II и императрицы Александры Федоровны в 2 т./отв. Ред. В. М. Хрусталев. — М.: Вагриус, 2008. (Т. 1: 1 января –31 июля 1917. — 624 с.)

Добровольский С… — Добровольский С. Борьба за возрождение России в Северной Области. (Белый Север, т. 2…)

Достоевский Ф. М.… — Достоевский Ф. М. Бесы. Антология русской критики. Составление, комментарии Л. И. Сараскиной. — М.: Согласие. 1996. — 752с.

Достоевский Ф. М.… — Достоевский Ф. М. Дневник. Статьи. Записные книжки: В 3 т. — М.: Захаров, 2005.

Думова Н. Г., Трухановский В. Г.… — Думова Н. Г., Трухановский В. Г. Черчилль и Милюков против Советской власти, — М.: 1989.

Дэвис Д., Трани Ю… — Дэвис Д., Трани Ю. Первая холодная война. Наследие Вудро Вильсона в советско-американских отношениях. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002.–479 с.

Дякин В. С.… — Дякин В. С. Русская буржуазия и царизм в годы Первой мировой войны (1914–1917) — Л.: Наука, 1967.

Дякин В. С. Национальный вопрос… — Дякин В. С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (XIX — начало ХХ вв.) — СПб.: ЛИСС. 1998. — 1000 с.

Зайончковский А. М.… — Зайончковский А. М. Первая Мировая война — СПб.: Полигон, 2000–880 с.

Зеленов Н. П.… — Зеленов Н. П. Трагедия Северной Области. (Белый Север, т. 2…)

Егоров А… — Егоров А. Разгром Деникина — 1919 г. Гражданская война в России: Разгром Деникина. — М.: АСТ; СПб Terra Fantastica, 2003. — 640 с.

Емельянов Ю… — Емельянов Ю. Прибалтика. — М.: Быстров, 2007. — 567 с.

Емельянов Ю. В. США…, — Емельянов Ю. В. США — Империя Зла. — М.: Яуза; Эксмо, 2008. — 672 с.

Игнатович И. И.… — Игнатович И. И. Помещичьи крестьяне накануне освобождения. — М.: Сытина. 1910. — 314 с.

Игнатьев А. А.…. — Игнатьев А. А. 50 лет в строю. Воспоминания. М., Захаров, 2002. — 544 с.

Игнатьев В. И.… — Игнатьев В. И. Некоторые факты и итоги 4 лет Гражданской войны (1917–1921 гг.). (Белый Север…)

Ильин И. С.… — Скитания русского офицера: Дневник Иосифа Ильина. 1914–1920. — М.: Книжница, Русский путь. 2016. — 480 с.

Ипатьев В. Н… — Ипатьев В. Н. Жизнь одного химика. Воспоминания. В 2-х т. — Нью Йорк. 1945.

Исаев А. Н.… — Исаев А. Н. Безработица в СССР и борьба с нею. (За период 1917–1924 гг.) — М: Вопросы труда. 1924/25.–82 с.

История… — История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. (репринтное воспроизведение) (Одобрен ЦК ВКП(б) в 1938 г. — ОГИЗ. Госполитиздат. 1945 г.) — М.: Писатель 1997 г.–351 с.

Какурин Е. Е., Вацетис И. И.… — Какурин Е. Е., Вацетис И. И., Гражданская война 1918–1921. — СПб, 2002.

Какурин Н… — Какурин Н. Гражданская война в России: Война с белополяками — М.: АСТ, СПб. Terra Fantastica, 2002. –730 c

Каценеленбаум З. С. Война… — Каценеленбаум З. С. Война и финансово-экономическое положение России. М., 1917.

Кара-Мурза С… — С. Кара-Мурза. Советская цивилизация. Книга первая. От начала до великой победы. М.: Алгоритм, 2002. –528 с.

Кара-Мурза С. Первый глоток капитализма… — Кара-Мурза С. Первый глоток капитализма в России: крах буржуазной революции, как исторический урок. Наш Современник.

Кара-Мурза А., Поляков Л… — Кара-Мурза А. А., Поляков Л. В. Русские о большевизме. Опыт аналитической антологии. — СПб.: РХГИб 1999. — 440 с.

Карпов Н. Д.… — Карпов Н. Д. Трагедия Белого Юга. 1920 год. — М.: Вече, 2005. — 384 с.

Карр Э… — Карр Эдвард. История Советской России. (до 1929 г.) в 14 т. — М.: Прогресс, 1990.

Кафенгауз Л. Б.… — Кафенгауз Л. Б. Эволюция промышленного производства в России. — М.: Эпифания, 1994. –848 с.

Каценеленбаум З. С.… — Каценеленбаум З. С. Денежное обращение России: 1914–1924. — М.-Л..: Экономическая жизнь, 1924.

Касимов А. С.… — Касимов А. С. Продовольственный кризис в земледельческих губерниях центральной России накануне февральской революции. Известия ПГПУ, Гуманитарные науки. № 4 (8) 2007, с. 91–93.

Каутский К… — Каутсткий К. Как возникла мировая война. — М.: Красная новь, 1924.

Каширин В… — Каширин В. «Русский Мольтке» смотрит на Восток // Родина, 2004, № 1.

Квакин А. В.… — Квакин А. В. Между белыми и красными. Русская интеллигенция 1920–1930 годов в поисках Третьего Пути. — М. Центрполиграф, 2006. — 692 с.

Кенез П… — Кенез П. Красная атака, белое сопротивление./Пер. с англ. К. А. Никифорова. — М.: Центрополиграф, 2007. — 287 с.

Керенский А… — Керенский А. Ф. Прелюдия к большевизму/ пер. с англ. Т. Логачевой. — М.: Центрполиграф, 2006–319 с.

Керсновский А. А.… — Керсновский А. А. История русской армии, в. 4 т. — М.: Голос, 1999.

Киган Д… — Киган Д. Первая мировая война/ Пер. с англ. Т. Горошковой, А. Николаева. М.: «АСТ», 2002–576 с.

Кисин С. Деникин… — Кисин С. Деникин. Единая и неделимая. — Роств — н/Д: Феникс, 2012. — 413 с.

Китанина Т. М.… — Китанина Т. М. «Война, хлеб, революция (продовольственный вопрос в России. 1914–октябрь 1917)». — Л. 1985.

Клаузевиц К… — Клаузевиц К. О. войне. — М.: Логос, Наука. — 448 с.

Ключевский В. О.…, — Ключевский В. О. Курс русской истории. — М.: АЛЬФА-КНИГА, 2011–1197 с.

Кляйн Н… — Кляйн Н. Доктрина шока. — М. Добрая книга, 2009. — 656 с.

Кобылий В… — Кобылий В. Анатомия измены. Император Николай II и генерал-адъютант М. В. Алексеев. Истоки антимонархического заговора. — СПб, 1998.

Кожинов В. В.… — Кожинов В. В. Россия. Век ХХ-й (1901–1939). — М.: ЭКСМО-Пресс, 2002.–448 с.

Кожинов В. В. О русском… — Кожинов В. В. О русском национальном сознании. — М.: Эксмо, Алгоритм, 2004. — 416 с.

Кондратьев Н. Д.… — Кондратьев Н. Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. (Первое издание 1922). — М.: Наука. 1991. http://istmat.info/node/25328

Кони А. Ф. — Кони А. Ф. Моя Гефсиманская ночь // Собр. Соч. в 8 т., т. 2. — М.: Юридическая литература. 1966.

Корнатовский Н. — Корнатовский Н. Борьба за Красный Петроград. — М.: Эксмо, 2018. — 576 с.

Краснов В.Г. (I)… — Краснов В. Г. Колчак. И жизнь, и смерть за Россию. Кн. 1. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000.

Краснов В.Г. (II)… — Краснов В. Г. Колчак. И жизнь, и смерть за Россию. Кн. 2. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000.

Красный архив… — Красный архив. http://istmat.info/node/22121

Кремлев С… — Кремлев С. Россия и Германия: стравить!: От Версаля Вильгельма к Версалю Вильсона. Новый взгляд на старую войну. — М.: «АСТ»: «Издательство Астрель», 2003. — 318 с.

Кремлев С. Россия и Германия… — Кремлев С. Россия и Германия. Путь к пакту. — М.: АСТ, Астрель, ВЗОИ, 2004. — 469 с.

Крушанов А. И.… — Крушанов А. И. Гражданская война в Сибири и на Дальнем Востоке, в 2 т. 1918–1920 гг. — Владивосток, 1984.

Крыжановский С. Е.… — Воспоминания: из бумаг С. Е. Крыжановского, последнего государственного секретаря Российской империи / Подгот. текста, вступ. ст., коммент.: А. В. Лихоманов. — СПб.: РНБ, 2009.— 228 с.

Куликов С. В.… — Куликов С. В. Бюрократическая элита Российской империи накануне падения старого порядка (1914–1917). Рязань, 2004.

Курлов П. Г.… — Курлов П. Г. Конец русского царизма. (воспоминания бывшего командира корпуса жандармов) — М.: Госиздат, Петроград. 1923.

Кутлер Н. Н.… — Сообщение Н. Н. Кутлера о положении промышленности на XVIII съезде конституционно-демократической партии 9–12 мая 1917 года. Отчет о заседании 12 мая. // Съезды и конференции конституционно-демократической партии. 1905–1920 гг. В 3-х т. Т. 3. Кн. 1. 1915–1917 гг. — М.: РОССПЭН, 2000, с. 639. http://docs.historyrussia.org/ru/nodes/21256-vosmoy-sezd-konstitutsionno-demokraticheskoy-partii–9–12-maya–1917-goda-otchet-o-zasedanii–12-maya-soobschenie-n-n-kutlera-o-polozhenii-promyshlennosti

Кюстин А… — Кюстин А. Россия в 1839 году. В 2.т. — М.: им. Сабашниковых. 1996. — 528 с.

Лаверычев В. Я.… — Лаверычев В. Я. Военный государственно-монополистический капитализм в России. — М.: Наука. 1988.

Лал Д… — Лал Дипак. Возвращение «невидимой руки» Актуальность классического либерализма в XXI веке/ Пер. с англ. — М.: Новое издательство, 2009. — 426 с.

Лемке М. К.… — Лемке М. К. 250 дней в царской ставке, в 2-х т.: 1914–1915, 1916 — Мн.: Харвест, 2003.

Ленин В. Государство и Революция… — Ленин В. Государство и Революция. Учение марксизма о Государстве и задачи пролетариата в Революции. сентябрь 1917 г.

Лиддел Г. Б.… — Лиддел Гарт Б. Энциклопедия военного искусства. — М.: АСТ, СПб.: Terra Jantastica. 2003.–651 с.

Линдси Б… — Линдси Б. Глобализация: повторение пройденного. Неопределенное будущее глобального капитализма / Линдси Бринк. Пер. с англ. — М.: Альпина Бизнес Букс, 2006. — 416 с.

Литвин А. Л.… — Литвин А. Л. Красный и белый террор в России. 1918–1922 гг. — М.: Эксмо, Яуза, 2004. — 448 с.

Ллойд Джордж Д… — Ллойд Джордж Д. Речи, произнесенные во время войны: Воспоминания. Мемуары. — Мн.: Харвест, 2003–208 с.

Ллойд-Джордж Д. Мир ли это… — Ллойд-Джордж Д. Мир ли это? (1924). — М. Либроком. 2020. — 248 с.

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах…, — Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. В 2-х т. — М.: Иностранная литература. 1957.

Лукомский А. С.… — Лукомский А. С. Воспоминания генерала А. С. Лукомского, т. II. — Берлин, О. Кирхнер,–332 с.

Людендорф Э. — Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. — М.: АСТ, Мн.: Харвест, 2005–800 с.

Майский И. М.… — Майский И. М. Демократическая контрреволюция. — М., Пг.: Гос. изд-во. 1923,–360 с.

Макдоно Дж… — Макдоно Дж. Последний кайзер: Вильгельм Неистовый./ пер А.Филитова. — М.: АСТ; ЛЮКС, 2004. — 746 с.

Макконнелл… — Макконнелл Кэмпбелл Р., Брю Стэнли Л. Экономикс. В 2 т. — М.: Республика, 1995. — 400 с.

Маклаков В. А. Первая Государственная Дума… — Маклаков В. А. Первая Государственная Дума: Воспоминания современника. 27 апреля — 8 июля 1906 года. — Париж, 1939. — 256 с.

Маклаков В. А. Вторая Государственная Дума… — Маклаков В. А. Вторая Государственная Дума. Воспоминания современника. 20 февраля — 2 июня 1907 года. — Париж, 1940–262 с.

Маниковский А. А.1920… — Маниковский А. А. Боевое снабжение русской армии в мировую войну. В 3 частях. — М.: 1920–1923.

Мануйлов А. А. Поземельный вопрос в России. — М.: Тип. О. Л. Сомовой, 1905. — 108 с. http://books.e-heritage.ru/book/10079834

Манчестер У… — Манчестер У. Стальная империя Круппов. — М.: Центрполиграф, 2003. — 702 с.

Маньков А. Г.… — Маньков А. Г. Развитие крепостного права в России во второй половине XVII века. М-Л., 1962.

Марголин А… — Марголин А. Украина и политика Антанты. — М.: Центрполиграф, 2016. — 318 с.

Маркс К. Заработная плата, цена и прибыль… — Маркс К. Заработная плата, цена и прибыль // Избр. произведения в 2-х тт. Л., 1940. Т. 1. [253–255, 257–258. Менцин Ю. Л. Монетный двор и вселенная. М.: ВИЕТ № 4, 1997

Маркс, Энгельс. Манифест… — Маркс, Энгельс. Манифест Коммунистической партии (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, изд. 2, т. 4, 1955, с. 439)

Мартин Т… — Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР. 1923–1939. [пер. с англ. О. Р. Щёлоковой]. — М.: РОССПЭН. 2011. — 855 с.

Мартынов А. С.… — Мартынов А. Великая историческая проверка. В 4-х ч. — «Красная Новь». 1923, N 4.

Марушевский В. В.… — Марушевский В. В. Год на Севере. (Белый Север…)

Маслов П. П.… — Маслов П. П. Аграрный вопрос в России. Т. 2. Кризис крестьянского хозяйства и крестьянское движение. — СПб.: Товарищество Общественная польза, 1908.–605 с.

Мау В. А.… — Мау В. А. Реформы и догмы 1914–1929. — М.: Дело. 1993. — 256 с.

Мау В. А., Стародубровская И. В.… — Мау В. А., Стародубровская И. В. Великие революции: От Кромвеля до Путина. — М.: Вагриус, 2001.

Мельгунов С. П. Н. В. Чайковский на «белом» фронте. (Белый Север…)

Мельгунов С. Красный террор… — Мельгунов С. П. Красный террор в России. — М.: Айрис-пресс, 2006–352 с.

Мельгунов С. Трагедия адмирала… — Мельгунов С. П. Колчака. — М.: Айрис-пресс, 2004. — 576 с.

Мельгунов С. Как большевики… — Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. — М.: Айрис-пресс, 2005. — 640 с.

Мельгунов С. «Золотой немецкий ключ»… — С. Мельгунов «Золотой немецкий ключ» к большевитстской революции. (В книге — Мельгунов С. Как большевики захватили власть. — М.: Айрис-пресс, 2005. — 640 с.)

Менделеев Д. И.… — Менделеев Д. И. К познанию России. — СПб.: Изд. А. С. Суворина. 1907.–162 с.

Меньшиков М. О.… — Меньшиков М. О. Письма к русской нации. Под ред. М. Смолина. — 352 с.

Меньшиков М. О. Из писем к ближним…. — Меньшиков М. О. Из писем к ближним. М.: Воениздат. 1991. — 224 с.

Мигулин П. П.… — Мигулин П. П. Русский государственный кредит (1786–1899), в 3 т. — Харьков: Печатное дело. 1899, 1900, 1907.

Милюков П. Н.… — Милюков П. Н. Воспоминания. — М.: Вагриус, 2001.

Милюков П. Н. История… — Милюков П. Н. История второй русской революции. — Мн. Харвест, 2002. — 752 с.

Моммзен Т… — Моммзен Т. История Рима. (1903 г.) — М.; Вече, 2010–384 с.

Монархия перед крушением… — Монархия перед крушением. 1914–1917: Бумаги Николая П и другие документы. М.; Л., 1927.

Мосолов А. А.… — Мосолов А. А. При дворе последнего императора. («Для вас» (Рига). 1937. № 1–5, № 7–32.) — М.: Наука. 1992. — 264 с.

Мстиславский С. Д.… — Мстиславский С. Д. Пять Дней. Начало и конец Февральской Революции. 2-е изд. — Берлин; Пб.; М.: З. И. Гржебин, 1922. — 161 с.

Мультатули П. В.… Мультатули П. В. Император Николай II во главе действующей армии и заговор генералов — СПб.: «САТИСЪ». 2000.

Муров Н… — Муров Н. Плоды народовластия. Опыт исслед. причин мировой полит. и экон. анархии нашего времени и средств ее устранения / Н. Е. Муров. — Paris: Konoroff, 1923.–134 с.

Набоков В. Д.… — Набоков В. Д. Временное правительство // Архив русской революции. — Берлин, 1921, т.1, с. 75.

Население… — Население России в ХХ веке. В 3-х т. — М.: РОССПЭН, 2000.–463 с.

Ницше Ф… — Ницше Ф. Философия в трагическую эпоху. — М.: REJL-book, 1994. –416 c.

Нокс А… — Нокс А. Вместе с русской армией. Дневник атташе. 1914–1917. — М.: Центрполиграф. 2014. — 671 с.

Нуланс Ж… — Нуланс Ж. Моя последняя миссия в Советской России 1917–1919. (Голдин В. И.…)

Общественное движение в России… — Общественное движение в России в начале ХХ века / Под ред. Л. Мартова, П. Маслова и Л. Потресова. — СПб.: Общественная польза. 1909–1910, в 4-х т.

Озеров И. Х.… — Озеров И. Х. Экономическая Россия и ее финансовая политика. — М.: Издание Д. С. Горшкова. 1905. — 271 с. http://padaread.com/?book=35962

Октябрь 1917… — Октябрь 1917: величайшее событие века или социальная катастрофа? // под ред. П. В. Волобуева. — М.: Политиздат. 1991.–239 с.

Окунев Н. П.… — Окунев Н. П. Дневник москвича. (1917–1924) Всероссийская мемуарная библиотека. Серия Наше недавнее 11. — Paris: YMCA-PRESS (11. Rue de la Montagne-Ste-Genevieve — 75005. — 1990 — ISBN 2–85065–179–600 c.

Ольденбург С. С.… — Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. В 2-х ч. — Белград: О-во распространения рус. нац. и патриот. лит. 1939.

Островский А. В.… — Островский А. В. Процветала ли Россия накануне Первой мировой войны? — Спбю: Полторак. 2016. — 252 с.

Островский А. В. Русская деревня…, — Островский А. В. Русская деревня на историческом перепутье. Конец XIX — начало ХХ в. — М.: Товарищество научных изданий КМК. 2016. — 431 с.

Павлюченков С. А.… — Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России: власть и массы. — М., 1997.

Палеолог М… — Палеолог М. Дневник посла. — М.: И. В. Захаров. 2003.–829 с.

Петров Ю. А.… — Петров Ю. А. Династия Рябушинских. — М.: Русская книга. 1997.–197 с.

Петрухинцев Н., Смирнов А… — Петрухинцев Н., Смирнов А. Брак по расчету. — М.: журнал «Родина». № 1. 2004.

Пикетти Т… — Пикетти Т. Капитал в XXI веке — М.: Ад Маргинем Пресс. 2015. — 592 с.

Погребинский А. Н.… — Очерки истории финансов дореволюционной России. — М., 1954.

Покровский М. Н.… — Покровский М. Н. Русская история в 3 т. — СПб.: Полигон. 2002. — 367 с.

Покровский Н. Н.… — Покровский Н. Н. Последний в Мариинском дворце: Воспоминания министра иностранных дел/ Сост., вступ. статья С. В. Куликова. — М.: Новое литературное обозрение, 2015.–488 с.

Поликарпов В. В. Русская военно-промышленная политика. 1914–1917. Государственные задачи и частные интересы. — М.: Центрполиграф, 2015. — 383 с.

Преображенский Е. А.…, — Преображенский Е. А. Перспективы новой экономической политики // Красная новь. 1921 г. № 3. С. 201–212;

Преображенский Е. А. Русский рубль… — Преображенский Е. А. Русский рубль за время войны и революции // Красная новь. 1922 г. № 2. С. 242–257.

Прокопович С. Н.1917… — Прокопович С. Н. Война и народное хозяйство. (Сдано в печать в декабре 1916 г.) — М. 1917.

Пуанкаре Р… — Пуанкаре Р. На службе Франции 1914–1915. М.: АСТ, Мн.: Харвест, 2002. — 784 с.

Разсказы по русской истории… — Разсказы по русской истории: общедоступная хрестоматия с рисунками / под редакцией С. П. Мельгунова и В. А. Петрушевскаго. — Изд. 5-е (без перемен с 4-го). — М.: Задруга, 1918.–433 с.

Ратьковский И. С.… — Ратьковский И. С. Красный террор и деятельность ВЧК в 1918 году — СПб.: СПб университет, 2006–286 с.

Раупах Р. Р.… — Раупах Р. Р. Facies Hippocratica (Лик умирающего)/ред. и ком. С. А. Манькова. — СПб.: Русская культура; Алетейя, 2007.–416 с.

Революция и гражданская война… — Революция и гражданская война в описаниях белогвардейцев. — М.: «Отечество», 1991.

Революционное движение… — Революционное движение в русской армии. 27 февраля–24 октября 1917 г. [Текст]: Сборник документов / Под ред. д-ра ист. наук Л. С. Гапоненко. — Москва: Наука, 1968.–621 с.

Ричардсон У. П.… — Ричардсон У. П. Война Америки на Севере России. (Голдин В. И.…)

Робиен Л… — Робиен Л. 28 апреля 1918 г. Дневник дипломата в России, 1917–1918. (Голдин В. И.…)

Родзянко М. В.… — Родзянко М. В. Крушение империи и Государственная Дума и февральская 1917 года революция.(Library of Congress Catalog Card № 85–052365). Published by Multilingual Typesetting 56 Rockland Lake Park Valley Cottage, N.Y. 10989.

Романов А. Ф.… — Романов А. Ф. Император Николай II и его правительство (по данным Чрезвычайной следственной комиссии) // Русская летопись. 1922. Кн. 2.

Рубакин Н. А.… — Рубакин Н. А. Россия в цифрах. Издательство «Вестника знания» (В. В. Битнера). Санкт-Петербург, 1912 г.) http://istmat.info/node/24767

Руга В., Кокорев А… — Руга В., Кокорев А. Война и москвичи. Очерки городского быта 1914–1917 гг. _ М.:ОЛМА Медиа Групп, 2008,–479 с.,

Рузвельт Ф… — Рузвельт Ф. Беседы у камина Рузвельт Ф. Д. Беседы у камина. — М.: ИТРК, 2003. — 408с.

Рыбас С. Ю.… — Рыбас С. Ю. Столыпин. — М.: Молодая гвардия. 2003.–421 с.

Рыбас С., Тараканова Л… — Рыбас С., Тараканова Л. Реформатор. Жизнь и смерть Петра Столыпина. М.: Недра, 1991.

Савченко М… — Савченко М. Английская торговля Ивана Янжула. 5–6. 2003. Родина.

Сазонов С. Д.… — Сазонов С. Д. Воспоминания. — Мн.: Харвест, 2002.–368 с.

Салтыков-Щедрин М. Е.… — Салтыков-Щедрин М. Е. За рубежом. 1881. — М.: Худож. лит., 1973.–288 с.

Семенов Г. М.… — Семенов Г. М. О себе. Воспоминания, мысли и выводы. 1904–1921. — М.: Центрполиграф, 2007. — 304 с.

Сигов И… — Сигов И. Аракчеевский социализм: Доклад о хлебной монополии, заслушанный Вольным экономическим обществом 25 мая 1917 г. — Пг.: Вольное экономическое общество, 1917. — 21 с.

Сидоров А. Л.… — Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы Первой мировой войны (1914–1917) — М.: АН СССР, 1960. — 560 с.

Сили Дж. Р., Крэмб Дж. А… — Сили Дж. Р., Крэмб Дж. А. Британская империя. — М.: Алгоритм-книга, Эксмо, 2004. — 448 с.

Сироткин В. Г.… — Сироткин В. Г. Золото и недвижимость России за рубежом. — М., 1997.

Скальковский К… — Мнения русских о самих себе: Маленькая хрестоматия для взрослых/Сост. К. Скальковский 1904 г. — М.: ТЕРРА-Книжный клуб, 2001.–304 с.

Советско-американские… — Советско-американские отношения. Годы не признания. 1927–1933. — М.: МФД, 2002–824 с.

Соколов Б. Ф.… — Соколов Б. Ф. Падение Северной Области. (Белый Север, т. 2…)

Соколов К. Н.… — Соколов К. Н. Правление генерала Деникина. (Из воспоминаний). — София: Российско-болгарское книгоиздательство,–1921 г.

Соловьев В. С. Воскресные письма… — Соловьев В. С. Воскресные письма. 1897–1898. СПб. 1900.

Соловьев С. М. Чтения… — Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. — М.: Правда, 1990–768 с. Публичные чтения о Петре Великом. К 200-летию со дня рождения Петра I, 1872 г. (Где не указано — Чтение второе).

Солоневич И… — Солоневич И. Великая фальшивка февраля. 1951–1952. // «Бежин луг» № 1. 1992.

Сорокин П. А.… — Сорокин П. А. На лоне природы. (Белый Север…)

Стиглиц Дж… — Стиглиц Дж. Крутое пике — М.: Эксмо, 2011. — 512 с.

Стратегический очерк войны…, — Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. в 7-ми частях/ состав. А. Зайончковский — М.: Высший военный редакционный совет. 1922–1923.

Струмилин С. Г. Проблемы экономики труда… — Струмилин С. Г. Проблемы экономики труда. — М. Наука, 1982., 472 с.

Суворин А. С.… — Суворин А. С. Дневник. — Издательство Л. Д. Френкель. 1923.

Судьбы… — Судьбы реформ и реформаторов в России. — М.: РАГС, 1999. –374 с.

Суханов Н. Н.… — Суханов Н. Н. Записки о революции. В 7 кн. — Пб.: Изд-во З. И. Гржебина, 1919–1923.

Сухомлинов В. А.… — Сухомлинов В. А. Воспоминания. Мн.: Харвест, 2005.–624 с.

Сычев Н. В.… — Сычев Н. В. Политическая экономия. Курс лекций. — М.: ИКФ «ЭКМОС», 2002.

Татищев С… — Татищев С. Император Александр Второй., в 2 т. — М.: Алгоритм, 1996.

Тимошина Т. М.… — Тимошина Т. М. Экономическая история России. — М.: Филинь, Юстицинформ, 1998.–432 с.

Троцкий Л. На пути к социализму… — Троцкий Л. На пути к социализму. Хозяйственное строительство Советской республики. (Троцкий. Сочинения. Том 15. Москва-Ленинград, 1927).

Трухановский В. Г.… — Трухановский В. Г. Уинстон Черчилль. — М.: Международные отношения. 1982.–464 с.

Туган-Барановский М. И. Русская фабрика… — Туган-Барановский М. И. Русская фабрика в прошлом и настоящем. 2-е изд., т.1. — СПб.: О. Поповой, 1900. — 564 с.

Тэри Э… — Тэри Э. Россия в 1914 г. Экономический обзор. — Paris. 1986.

Тэтчер М… — Тэтчер М. Искусство управления государством. — М.: Альпина Паблишер, 2003. — 504 с.

Тыркова-Вильямс А. В.… — Тыркова-Вильямс А. В. Воспоминания. То, чего больше не будет. — М.: 1998.

Тютюкин С. В… — Тютюкин С. В. Июльский политический кризис 1906 года в России. М.: Наука, 1991. — 232 с.

Уильямсон Х… — Уильямсон Х. Прощание с Доном. Гражданская война в России в дневниках британского офицера. 1919–1920. — М.: Центрполиграф, 2007. — 308 с.

Уорт Р… — Уорт Р. Антанта и русская революция, 1917–1918. — М.: Центрполиграф, 2006. — 271 с.

Урланис Б. Ц.… — Урланис Б. Ц. История военных потерь. — М., СПб.: Полигон. АСТ. 1998.–560 с.

Успенский В. Д.… — Успенский В. Д. Тайный советник вождя, в 5 т. — М.: Правда. 2002.–458 с.

Устрялов Н… — Устрялов Н. Национал Большевизм. — М.: Эксмо, 2003. — 656 с.

Уткин А. И. Черчилль… — Уткин А. И. Черчилль: победитель двух войн. — Смоленск: Русич.1999–656 с.

Уткин А. И.… — Уткин А. И. Забытая трагедия. Россия в первой мировой войне. Смоленск: Русич, 2000–640 с.

Уткин А. И. Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен. — М.: Эксмо, Алгоритм, 2004. — 624 с.

Уткин Н. И.… — Уткин Н. И. Россия-Финляндия «карельский вопрос». — М.: Международные отношения, 2003. — 336 с.

Уэллс Г. Дж… — Уэллс Г. Дж. Краткая всемирная история. — СПб.: Амвора, 2005. — 350 с.

Уэллс Г… — Уэллс Г. Дж. Россия во мгле.\ пер. И. Веккер, В. Постоев. Сс. Т.15. — М.: Правда, 1964.

Фадеев Р. А.… — Фадеев Р. А. Русское общество в настоящем и будущем… Собр. соч. СПб. Изд. Комарова. 1889. т.3.; Русский исторический журнал — М.: РГГУ т. III, 2000. № 1–4.–708 с.

Федоров Б. Г.… — Федоров Б. Г. Петр Столыпин: «Я верю в Россию»., в 2 т. Т. 1. — СПб.: Лимбус Пресс, 2002. — 624 с.

Фишер Ф… — Фишер Ф. Рывок к мировому господству. Политика военных целей кайзеровской Германии в 1914–1918 гг. (1961)/пер. Л. Ланника. — М.: РОССПЭН, 2017. — 676 с.

Флоринский М. Ф.… — Флоринский М. Ф. Кризис государственного управления в России в годы Первой мировой войны. (Совет министров в 1914–1917 гг.). Л., 1988.

Фрэнсис Д… — Фрэнсис Д. Россия из американского посольства. (Голдин В. И.…)

Фукуяма Ф… — Фукуяма Ф. Великий разрыв. / Ф. Фукуяма; Пер. с англ. под общ. ред. А. В. Александровой. — М: ООО «Издательство ACT»: ЗАО НПП «Ермак», 2004. — 474с.

Фурсов А… — Фурсов А. Колокола истории, М., ИНИОН РАН, 1996, часть 1.–182 с.

Харенберг Б… — Хроника человечества. Сост. Бодо Харенберг. М.: Большая энциклопедия, 1996. — 1200 с.

Харпер Ф… — Харпер Ф. Неудержимая Россия. // Россия 1917 года в эго-документах: Записки репортера. // Институт истории и археологии Уро РАН. — М.: Политическая энциклопедия. 2016. –551 с. (Ф. Харпер американская журналистка, посетившая Россию в 1917 г. Harper F. MacLeod. Runaway Russia. New York: The Century Со, 1918. 321 р. (перевод: М. И. Вебер — предисловие, гл. I–IХ; Н. А. Михалев — гл. Х-ХIХ))

Хауз… — Архив полковника Хауза. В 2 т. — М.: АСТ, Астрель, 2004.–602 с.;–744 с.

Хиггс Р… — Хиггс Р. Кризис и Левиафан. Поворотные моменты роста американского правительства. Пер. с англ. Б. Пинскера под ред. А. Куряева. — М.: ИРИСЭН, Мысль, 2010. — 500 с.

Холквист П. Как казаки стали «контрреволюционерами»… — Холквист П. Как казаки стали «контрреволюционерами»: антисоветское восстание на Дону в апреле-мае 1918 г. Holquist P. Making War, Forging Revolution: Russia’s Cotinuum of Crisis, 1914–1921. Cambridge (Mass); London: Harvard University Press, 2002. P. 6–7 (Introduction), 143–165 (Ch. 5 Forging a Social Muvement). Новая политическая история: Сборник научных работ. — СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт — Петербурге; Алетейя, 2004. — 305 с.

Хоскинг Дж… — Хоскинг Дж. Россия и русские. В 2 кн. Пер. с англ./Дж. Хоскинг. — М.: АСТ, Транзиткнига, 2003, — 494 с.

Хрестоматия… — Хрестоматия по истории России. — М.: Проспект., 2000. — 592 с.

Хрестоматия по истории СССР… — Хрестоматия по истории СССР. 1861–1917–М.: Просвещение, 1990. — 416 с. http://istmat.info/node/33317

Хью Томас… — Хью Томас Гражданская война в Испании, 1931–1939 гг. — М.: Центрполиграф, 2003.–573 с.

Чаадаев П. Я.… — Чаадаев П. Я. Апология сумасшедшего. — СПб.: Азбука-классика, 2004. — 224 с.

Чаплин Г. Е.… — Чаплин Г. Е. Два переворота на Севере. (Белый Север…)

Чеботарева В. Г.… — Чеботарева В. Г. Россия: донор или метрополия? // Куда идет Россия? Альтернативы общественного развития / Общ. ред. Т. И. Заславской. М.: Аспект Пресс, 1995. http://ecsocman.hse.ru/data/491/678/1219/053.TCHEBOTAREVA.pdf См. так же: Чеботарева В. Г. Наркомнац РСФСР: свет и тени национальной политики 1917–1924 гг. — М., 2003.–852 с.; Чеботарева В. Г. Национальная политика Российской Федерации. 1925–1938 гг. — М., 2008. В 2-х ч.

Чернин О. В.… — Чернин О. В. Дни мировой войны — М.-Пг.: Гиз, 1923.–292 с.

Чернов В… — Чернов В. Великая русская революция. 1905–1920. — М.: Центрполиграф, 2007. — 430 с.

Черчилль У… — Черчилль У. Мировой кризис. Автобиография. Речи. — М.: Изд-во Эксмо, 2003. — 768 с.

ЧКК… — Черная книга коммунизма. — М.: Три века истории. 1999.–768 с.

Шамбаров В. Е.… — Шамбаров В. Е. За веру, царя и Отечество! — М.: Алгоритм, 2003. — 656 с.

Шанин Т… — Шанин Т. Революция как момент истины. Россия 1905–1907 гг. — 1917–1922 гг.: Пер. с англ. — М.: «Весь Мир», 1997. — 560 с.

Шарапов С. Ф.… — Шарапов С. Ф. Диктатор. 1907 г. —М.: Бобок — Новая книга, 1998. 112 с.

Шацилло К. Ф.… — Шацилло К. Ф. От Портсмутского мира к Первой Мировой войне — М.: РОССПЭН, 2000.–399 с.

Шацилло В. К.… — Шацилло В. К. Первая мировая война 1914–1918. Факты. Документы. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003. — 480 с.

Шевченко К… — Шевченко К. «Как славяне, мы верим в победу…». Родина, 2004, № 1.

Шелохаев В. В.… — Шелохаев В. В. Прогрессисты — партия предпринимателей и интеллектуалов. ПОЛИС, 1993, № 4.

Шестаков А. В.… — Шестаков А. В. Очерки по сельскому хозяйству и крестьянскому движению в годы войны и перед октябрем 1917 года. Л.: Прибой. 1927. http://нэб. рф/catalog/000202_000006_736825|F97781ED-D10F–4394-A126–3108E4270594/viewer/

Широкорад А. Б.… — Широкорад А. Б. Россия — Англия: неизвестная война, 1857–1907. — М.: АСТ, 2003.

Шишов А. В.… — Шишов А. В. Юденич. — М.: Вече, 2004. — 384 с.

Шляпников А. Г.… — Шляпников А. Г. Канун семнадцатого года. В 3-х тт. Т.1. (Первое издание 1920–1922). — М.: Политиздат, 1992.–383 с.

Шляпников Семнадцатый год… — Шляпников Семнадцатый год. В 4-х т. — М., Пг.: ГИЗ. 1923–1931.

Шмелев К. Ф.… — Шмелев К. Ф. Денежное обращение в России в годы войны и революции 1914–1921 гг. — Пг.: 1922.

Штейн Б. Е.… — Штейн Б. Е., Русский вопрос на Парижской мирной конференции 1918–1920. — М.: 1949.

Шубарт В… — Шубарт В. Европа и душа Востока. М.: ЭКСМО, Алгоритм, 2003. — 480 с.

Шульгин В. В.… — Шульгин В. В. Дни. 1920. Записки/ Сост. Д. А. Жуков, — М.: Современник, 1989.–559 с.

Экономическое положение России… — Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции. Март-октябрь 1917 г. [Текст]: Документы и материалы / Акад. наук СССР. Ин-т истории. Глав. архивное упр. Центр. гос. ист. архив СССР в Ленинграде. — Москва; Ленинград: Изд-во Акад. наук СССР, 1957–1967. В 3 т.

Энгельгардт А. Н.… — Энгельгардт А. Н. Письма из Деревни. — М.: Алгоритм, 2010. –510 с.

Эрдхард Л… — Эрдхард Л. Благосостояние для всех: Репринт. Воспроизведение: Пер. с нем. — М.: Дело. 2001–352 с.

Яковлев Н. Н.… — Яковлев Н. Н. 1 августа 1914 г. — М.: Эксмо. 2003. — 352 с.

Яковлев Н. Н. Преступившие грань… — Яковлев Н. Н. Преступившие грань. — М. Международные отношения, 1970. — 352 с.

Якушкин Е. Е.… — Якушкин Е. Е., Французская интервенция на Юг 1918–1919 — М.: 1929.

Язьков Е. Ф.… — Язьков Е. Ф. История стран Европы и Америки в новейшее время (1918–1945) –2 изд. М. МГУ; ИНФРА-МБ 2001.— 352 с.

Яхонтов А. Н… — Яхонтов А. Н. Тяжелые дни. // Секретные заседания Совета министров 16 июля –2 сентября 1915 г. // составлено А. Н. Яхонтовым. Помощником управляющего Совета министров на основании его записей в заседаниях по секретным вопросам // Архив русской революции// Изд. И. В. Гессена. Т. 17–18. (Берлин. 1926.) — М. Терра. 1993. — 320 с.

Germany and Revolution in Russia… — Germany and Revolution in Russia 1915–1918. Documents from the Archives of the German Foreign Ministry. Edited by Z. A. B. Zeman. — London: Oxford University Press, 1958.

Fischer F… — Fischer F. Germany’s Aims in the First World War. N. Y., 1967. (Уткин А. И.…)

Fisk H. — Fisk Harvey E. The inter-Ally Debts. New York — Paris: Bankers Trust Company. 1924. — 374 p.

Keeble C… — Keeble C., Britain and the Soviet Union, 1917–1989, — New-York, 1990.

Keynes J. M.… — Keynes J. M. The Economic consequences of the Peace. Printed by R. & R. Clarc, Limited, Edinburg. 1919.

Keynes, J. M. How to Pay… — Keynes, J. M. How to Pay for the War, 1939, in Collected Writings of John Maynard Keynes, vol. IX. New York: Cambridge University Press, 1972.

Knox A… — Knox A. With the Russian Army 1914–1917. Vol. II. — New York: E. P. Dutton and Company. 1921.

Lih, Lars… — Lih, Lars T. Bread and Authority in Russia, 1914–1921. Berkeley: University of California Press, 1990.

Nitti F. S.… — Nitti F. S. Peaceless Europe. — London, New York, Toronto and Melbourne. Cassell and Company, Limited. 1922.

Page W…, — The Life and Letters of Walter H. Page, by Burton J. Hendrick. In II v. — Garden City, New York: Doubleday, Page & Company. 1923. https://archive.org/stream/lifelettersofwal03hend#page/144/mode/2up; https://www.questia.com/read/1219416/the-life-and-letters-of-walter-h-page

Sarolea C… — Sarolea Charles. Great Russia Her Achievement and Promise. — New York: Alfred A. Knopf. 1916.

Von der Goltz… — Colmar von der Goltz. (Das Volk in Waffen) The Nation In Arms (1877) — London: W. H. Allen and Co. 1887. https://archive.org/stream/nationinarms00goltrich#page/n3/mode/2up

Zeman Z. (ed.). Germany and the Revolution in Russia, 1915–1918. Lnd., Documents from the archives of the German Foreign Ministry. — London. Oxford University Press; New York Toronto: 1958.

Примечания

1

Выступление С. Витте на Особом совещании по делам дворянского сословия 29 ноября 1897 г. (Центральный государственный исторический архив СССР. Ф.1283. Оп.1. Л.1об.–2. Цит. по: Корелин А. П. Сергей Юльевич Витте // Россия на рубеже веков: исторические портреты. — М., 1991. — С.8–47: портр. — Библиогр.: в примеч., с.356–357.)

2

Председатель Государственной Думы Михаил Родзянко — Николаю II. 10 Февраля 1917 г. (Блок А…, Приложение VI)

3

Цит. по: Валуев П. А.…, т.1, с. 68–69.

4

Валуев П. А.…, т.1, с. 102; См. подробнее: примечание П. А. Зайончковского, с. 370. (Письмо министра финансов Кнежевича от 9 апреля 1861 г.)

5

Витте С. Ю. Липинский М. А.…, с. 116.

6

Витте С. Ю. Липинский М. А.…, с. 212.

7

Воейков В. Н.…, с. 83.

8

Маnning. Crisis. Р. 83–84. См. также: Galai. Р. 270. Даже обсуждая вопрос о представительном правлении, дворянские собрания тем самым уже вышли за пределы предоставленного им права обсуждать конкретные недостатки местной администрации, затрагивающие все общество, и, в сущности, нарушили запрет на обсуждение фундаментальных изменений политического устройства России. См. гл. 7, примеч. 51. (Беккер С…, с. 260)

9

Витте С. Ю.… т. 1, с. 667.

10

Рассчитано и построено на основании данных: Доход по группам, с доходами свыше 1000 руб.: 1905 г. Финн-Енотаевский «Современное хозяйство в России» и «Опыт исчисления народного дохода». Изд. Министерства Финансов; 1909–1910 г. Подоходный налог. Ожидаемое число плательщиков, по исследованию, произведенному податными инспекторами и казенными палатами в 1909‐1910 г. (Рубакин Н. А.…. § 42); Инфляция: минимальный рост индекса цен за данный период, по данным С. П. Боброва и Института экономических исследований. (Струмилин С. Г. Очерки экономической истории России. М.,1960. С.115.) (Доходы…, Лист 5)

11

«Утро России», 19 мая 1910 г. (Цит. по: Кара-Мурза С…, с. 82.)

12

Солоневич И…, Гл.: О символике вообще.

13

Рябушинский В. Купечество московское. с. 185. (Петров Ю. А.…, с. 75.)

14

Милюков П. Н… с. 274–276

15

Рассчитано на основании данных: Доход по группам: 1905 г. Финн-Енотаевский «Современное хозяйство в России» и «Опыт исчисления народного дохода». Изд. Министерства Финансов; 1909–1910 г. Подоходный налог. Ожидаемое число плательщиков, по исследованию, произведенному податными инспекторами и казенными палатами в 1909‐1910 г. (Рубакин Н. А.…. § 42); (Доходы…, Лист 5)

16

Милюков П. Н… с. 244

17

Милюков П. Н… с. 268

18

Витте С. Ю.… т. 1, с. 753.

19

Витте С. Ю.… т. 1, с. 755.

20

Sarolea С… p. 71.

21

Александр М…, с. 191–192.

22

Sarolea С… p. 72.

23

Sarolea С… p. 73.

24

Витте С. Ю.… т. 1, с. 762.

25

Кутлер Н. Н. — Кутлеру П. Н. 21 февраля 1905 г.//РГИА. Ф. 1282. Оп. 2. Д. 1978. Л. 1–2. (Цит. по: Островский А. В.…., с. 146).

26

Витте С. Ю.…, т. 2, с. 18, 33.

27

Милюков П. Н… с. 257–258

28

Витте С. Ю.… т. 2, с. 4, 5.

29

Витте С. Ю.… т. 1, с. 443–444.

30

Витте С. Ю.… т. 1, с. 715–718.

31

Витте С. Ю.… т. 1, с. 475.

32

С опубликованием акта о Думе автоматически прекращалась единственная «свобода», допущенная указом 18 февраля, — свобода публичного обсуждения преобразований старого строя.

33

Имущественный ценз 100–500 десятин, в зависимости от региона, или владение недвижимостью на сумму свыше 15 тыс. руб.

34

От предприятий с 1000 человек работающих избирался один уполномоченный, свыше 1000–один на каждую тысячу занятых. Права голоса не имели: женщины, военные, полицейские, представители высшей губернской администрации, кочевники, учащиеся, осужденные или находящиеся под следствием, лишенные сана или исключенные из общины и дворянских собраний.

35

Кроме этого права участия в выборах были лишены учащиеся. Тем самым от выборов отсекалась молодежь, принявшая наиболее активное участие в революции 1905 г.

36

Милюков П. Н… с. 229–230, 250, 251.

37

К 27 апреля 1906 г. в первую Думу избрали 121 земледельца, 21 волостного старшину и волостного писаря, 10 ремесленников, 17 фабричных рабочих, 14 торговцев, 5 фабрикантов и управляющих имениями, 73 земских, городских и дворянских служащих, 16 священников, 14 чиновников, 39 адвокатов, 16 врачей, 7 инженеров, 16 профессоров и приват-доцентов, 3 преподавателей гимназий, 14 сельских учителей, 11 журналистов и 9 лиц неизвестных занятий. (Демин В. А…, с 37–38).

38

Кара-Мурза С…, с. 106–107.

39

См.: Водовозов В. Царскосельские совещания // Былое. 1917. № 3–4. С. 227 (процитированная точка зрения принадлежала П.Шванебаху); Петергофское совещание о проекте Государственной Думы. Берлин, б. г., с. 191 (здесь приведены высказывания Бобринского). Общее обсуждение см. в кн.: Соловьев Ю. Самодержавие и дворянство в 1902–1907. Л., 1981. С. 180–186. (Цит. по: Шанин Т…, с. 99.)

40

Шанин Т…, с. 28.

41

См. подробнее: Маслов П. П…, с. 270–271, 308.

42

См. подробнее: Маслов П. П…, с. 277–278.

43

Милюков П. Н… с. 290–291.

44

А. Гучков 8 июля 1906 года (Цит. по: Тютюкин С. В.…, с. 39).

45

Булгаков С. Н. Христианский социализм. Новосибирск, 1991, с. 302, 300. (Цит. по: Кожинов В. В.…, с. 36.)

46

Тыркова-Вильямс А. В…, с. 385, 460, 509.

47

Гурко В. И. Черты и силуэты прошлого. М., 2000. С. 550 (Бородин А. П.…, с. 276–277, прим.)

48

Джунковский В. Ф. Воспоминания. Т. 1. — М.: 1997, с. 160, 163.

49

Кошко И. Ф. Воспоминания губернатора (1905–1914). — Пг.: 1916, с. 49–50 (Бородин А. П.…, с. 257–258, прим.)

50

П. Б. Мансуров — ФД. Самарину, 7.07.1906. // РО РГБ. Ф. 265.193.12. Л. 148 (Бородин А. П.…, с. 258, прим.)

51

Цит. по: Рыбас С…, с. 382.

52

Статистические данные о лицах, пострадавших при террористических актах с февраля 1905 по май 1906. (См. подробнее: Рыбас С…, с. 61, 382).

53

Николай II — Столыпину, 14.08.1905. (Федоров Б. Г… с. 589).

54

Александр М…, с. 215.

55

Милюков П. Н… с. 348.

56

Пройдет всего 10 лет, и сам П. Милюков окажется в аналогичной ситуации. Он как член Временного правительства будет упрашивать лидеров Совета «написать воззвание, чтобы не делали насилий над офицерами…» (Шульгин В. В.…, с. 226.)

57

По другим данным, военно-полевыми судами с 1905 г. по март 1909 г. приговорено к смертной казни 4797 человек, повешено и расстреляно 2353–2825 человек. В то время как только в 1906 г. революционеры совершили убийство 1126 официальных лиц (еще 1506 человек было ранено), в 1907 г. эти цифры удвоились. Приводятся и другие цифры: в 1905–1907 гг.–9000 жертв революционеров, в период с 1908 г. до середины 1910 г. — еще 7600 жертв. (Ruud C. A., Stepanov S. A. Fontanka 16, Montreal, 1999, p. 278 (Федоров Б. Г… с. 599))

58

Витте С. Ю… т. 3, с. 222–223. См. так же: С требованием не давать России займов кадеты обращались непосредственно к правительству и президенту Франции. (Кадеты — главная партия либеральной буржуазии в борьбе с революцией 1905–1907 гг. — М.: 1983 с. 184. См. так же Коковцев В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919 гг. Кн. 1. М., 1992. с. 140–141. Шелохаев В. В.) Витте С. Ю… т. 3, с. 222–223.

59

Мукосѣевъ В. Государственное хозяйство. 1904–1907 гг.// Общественное движение в России…, т. 4.1, с. 162.

60

Мукосѣевъ В. Государственное хозяйство. 1904–1907 гг.// Общественное движение в России…, т. 4.1, с. 175.

61

Мукосѣевъ В. Государственное хозяйство. 1904–1907 гг.// Общественное движение в России…, т. 4.1, с. 175.

62

Мигулин П. Русскій государственный кредитъ, т.3, с. 1181–1185.

63

Мукосѣевъ В. Государственное хозяйство. 1904–1907 гг.// Общественное движение в России…, т. 4.1, с. 162, 163.

64

П. Столыпин, 8 июля 1906 г. (Раух Г. Роспуск 1-й государственной Думы. Отрывки из воспоминания // Возрождение. 1930. 19 сентября (Бородин А. П.…, с. 39))

65

Из выступления С. В. Аникина — одного из лидеров трудовой группы, выходца из крестьян, сельского учителя, писателя. Представителя Саратовской губ. 13 мая 1906 г. (Государственная дума: Стенографические отчеты: Созыв 1: Сессия 1. — Т. 1, — С. 327–329. (Цит. по: Хрестоматия по истории СССР…, с. 323–324))

66

Витте С. Ю.… т. 2, с. 477, 478.

67

Заседание Государственной Думы 8 мая 1906 г. (Государственная дума: Стенографические отчеты: Созыв 1: Сессия 1. — Т. 1, — С. 248–251. (Цит. по: Хрестоматия по истории СССР…, с. 318–321))

68

«Проект основных положений» по аграрному вопросу, внесенный в I Государственную думу трудовой группой 23 мая 1906 г. (Проект 104-х)» (Государственная дума: Стенографические отчеты: Созыв 1: Сессия 1. — Т. 1, — С. 560–562. (Цит. по: Хрестоматия по истории СССР…, с. 324–327))

69

Из выступления П. Столыпина 13 мая 1906 г. (Государственная дума: Стенографические отчеты: Созыв 1: Сессия 1. — Т. 1, — С. 321–323. (Цит. по: Хрестоматия по истории СССР…, с. 321–323))

70

Милюков П. Н… с. 333.

71

Витте С. Ю.… т. 2, с. 107.

72

Витте С. Ю.… т. 1, с. 677–678.

73

Беккер С…, с. 265.

74

Труды четвертого съезда уполномоченных дворянских обществ (СПб., 1909). С. 101–102, 232, 383–384; Wеissmаn. Reform in Tsarist Russia. Р. 169–175; Он же. State, Estate and Society in Tsarist Russia (Ph.D. diss., Princeton Univеrsitу, 1976). Р. 259–264. Относительно доводов Объединенного дворянства в защиту роли уездных предводителей в местном управлении см.: Manning. Crisis. Р. 330–346. (Беккер С…, с. 276)

75

Беккер С…, с. 272.

76

Витте С. Ю.…, т. 2. с. 217.

77

Покровский М…, т. 3, с. 337.

78

Шанин Т…, с. 103.

79

Милюков П. Н… с. 338.

80

Витте С. Ю.… т. 1, с. 400.

81

Маслов П. П…, с. 353.

82

Александр М…, с. 226.

83

Дневник А. А. Половцова. Запись 8.06.1906. // Красный архив. 1923, т 4, с. 114–115.

84

Лопухин В. Б. Люди и политика.// Вопросы истории. 1966. № 10, с. 110–111 (Бородин А. П.…, с. 260, прим.)

85

Выборгское воззвание (10.7.1906) группы депутатов-кадет к гражданам России с призывом не платить налоги и не служить в армии, в знак протеста против роспуска I-й Думы. Организаторы (167 человек) приговорены к трехмесячному тюремному заключению.

86

П. А. Столыпин — А. Ф. Кони, 17 июля. (Кони А. Ф.…, с. 362.)

87

Николай II — П. А. Столыпину, июль 1906 г. (Красный архив, 1924, т. 5, с. 102.)

88

Кони А. Ф.…, с. 370.

89

Кони А. Ф…, 367.

90

Крыжановский С. Е.…, с. 117.

91

Александр Иванович Гучков…, с. 49.

92

Кони А. Ф.…, с. 369.

93

Николай II — Марии Федоровне, 21.07.1906. // Красный архив. 1927. т. 3 (22), с. 192–193.

94

Маклаков В. А. Вторая Государственная дума…, с. 49.

95

Лопухин В. Б. Люди и политика.// Вопросы истории, 1966, № 11, с. 124 (Бородин А. П.…, с. 249–250, прим.)

96

Тыркова-Вильямс А. В…, с. 460, 509.

97

Цит. по: Кожинов В. В.…, с. 36.

98

Крыжановский С. Е.…, с. 107.

99

Милюков П. Н…, с. 313.

100

К. П. Победоносцев — С. Д. Шереметьеву, 28.09.1906. // Источник, 1996, № 6, с. 24 (Бородин А. П.…, с. 125)

101

Шарапов С. Ф. Диктатор. 1907 г. —М.: Бобок — Новая книга, 1998. 112 с., с. 36

102

См.: Бородин А. П.…, с. 125–128.

103

П. А. Столыпин — Николаю II, 18.05.1907. // РГИА, ф. 1276, оп. 3, д. 948, л. 252–252 об. (Бородин А. П.…, с. 85)

104

Падение царского режима. Т. VII. — Л.: 1927, с. 101–102 (Бородин А. П.…, с. 87)

105

Шубинский Н. П. Памяти П. А. Столыпина. Речь от 5.09.1913. в ЦК «Союза 17 октября» в Москве // Правда Столыпина. — Саратов: 1999, с. 96 (Бородин А. П.…, с. 72)

106

Гурко В. И.…, с. 600. Часть V. Усиление натиска общественности на власть. Глава 1. Министерство Столыпина. Вторая и Третья Государственные Думы (9 июня 1906 г. — 11 сентября 1911 г.)

107

Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919 гг. т. 1. — Париж: 1933, с. 259 (Бородин А. П.…, с. 87)

108

Бородин А. П.…, с. 129.

109

Маклаков В. А. Вторая Государственная дума…, с. 225.

110

Милюков П. Н… с. 354.

111

Вебер М. Переход России к псевдоконституционализму (Русский исторический журнал. — М.: Институт русской истории РГГУ, т. III, 2000, N 1–4)

112

Витте С. Ю.…, т. 2, с. 215.

113

Витте С. Ю.… т. 2, с. 134, 579.

114

Беккер С…, с. 273.

115

По одному выборщику приходилось на 230 земельных собственников, — на 1000 представителей торгово-промышленного класса, — на 15 000 средней буржуазии, — на 60 000 крестьян и на 125 000 рабочих.

116

Крыжановский С. Е… с. 105–106.

117

Милюков П. Н… с. 462–463.

118

Воейков В. Н.…, с. 36–37.

119

Милюков П. Н… с. 462–463.

120

Крыжановский С. Е… с. 112.

121

Крыжановский С. Е… с. 112–113.

122

А. А. Киреев — Ф. Д. Самарину, 8.11.1908. // РО РГБ, ф. 265.190.32, л. 112 об. — 113 об. (Бородин А. П.…, с. 87–88)

123

Милюков П. Н… с. 461.

124

Речь от 14(27).03.1911. (Бородин А. П.…, с. 291, прим.)

125

Крыжановский С. Е… с. 172.

126

См. подробнее: Крыжановский С. Е… с. 126.

127

Крыжановский С. Е… с. 128.

128

Шанин Т…, с. 386.

129

Тыркова-Вильямс А…, с. 458, 459.

130

Цит. по: Лехович Д. В. Белые против красных. — М.: Воскресенье, 1992, Гл. II. Между двумя войнами.

131

С. Шереметев 23.03.1911. — императрице Марии Федоровне, Дневник СД. Шереметева // РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 5056. Л. 56 об, 58–59, 66.; См. о том же А. К. Варженевский — С. Д. Шереметеву, 12.04.1911. // РГАДА, ф. 1287, оп. 1, д. 5102. л. 204 об.; См. так же, Дневник кн. В. М. Голицына. 15(28).05.1911. // ГО РГБ. Ф. 75. Д. 30. Л. 331–332 (См. подробнее: Бородин А. П.…, с. 207, 135)

132

Красный архив. 1936, т. 1 (74), с. 186, 187 (Бородин А. П.…, с. 208)

133

Витте С. Ю.… т. 2, с. 414, 415.

134

Родзянко М. В.…, с. 235.

135

См. подробнее: Korros Alexandra S. The Landed Nobility, the State Council, and Р. А. Stolypin (1907–19J1) // Haimson Leopold Н. (ed.). The Politics of Rural Russia, 1905–1914 (Вlооmington, 1979). Р. 126–127. (Беккер С…, с. 264)

136

Состав Государственных Дум разнится по источникам по партийной принадлежности и по сессиям Думы. См., например: Каминка А. И. и Набоков В. Д. Вторая государственная Дума. — СПб.: Общественная польза. 1907., с. 18 https://dlib.rsl.ru/viewer/01003740790#?page=34; БСЭ, 1-е изд., т. 18, М., 1930, с. 295–296, 301; Федоров Б. Г…, т. 1, с. 409. В данном случае приведены сокращенные данные непосредственного участника событий П. Милюкова. (Милюков П. Н.…, с. 277.)

137

Дневник А. А. Бобринского (1910–1911 гг.) // Красный архив. 1928, т.1 (26), с. 140.

138

Милюков П. Н… с. 461.

139

Селецкий В. Н. Прогрессизм как политическая партия и идейное направление в русском либерализме. М., 1996.

140

Цит по: Милюков П…, с. 495.

141

Клопов А. А. — Николаю II. 23 марта 1913 г. //Тайный министр императора/ авт. Сост. В. М. Крылов, Н. А. Малеванов, В. И. Травин. СПб., 2002, с. 412–413.

142

См. подробнее о причинах этого явления: Галин В. Капитал Российской империи. // Политэкономия истории, т.1. Гл. Революционный разворот.

143

Протоколы ЦК Конституционно-демократической партии. 1912–1914. Т.2. М., 1997. С. 207. (Цит. по: Островский А. В.…., с. 195).

144

Меньшиков М. О. Невоспитанный народ.//Новое время. 26 сентября 1913 г.; Ст[олыпи]н А. Заметки// Новое время. 28 сентября 1913 г. (См. подробнее: Островский А. В.…., с. 195.)

145

Монархия перед крушением, 1914–1917. Бумаги Николая II и другие документы. Статьи В. П. Семенникова. — М.,Л.: Госиздат, 1927., с. 91–92.

146

Родзянко М. В.…, с. 91.

147

Выступление А. Гучкова 7–10 ноября 1913 г. на совещании октябристов (Цит. по: Милюков П. Н… с. 488–489; то же: Гучков А. И. Общее политическое положение и Союз 17 октября//ГАРФ. Ф. 115. Оп.1. Д. 113., Л. 206. (Островский А. В.…., с. 145)).

148

Меморандум члена Государственного совета, бывшего министра внутренних дел П. Н. Дурново Николаю II, подан в феврале 1914 г. Опубликован «Красная новь» № 6, 1922 г.

149

Бубликов А. А.…, с. 47.

150

Меньшиков М. Нужен сильный. 20 августа 1911 г.// Меньшиков М. Письма к русской нации. Под ред. М. Смолина, 151 с., с. 77–78.

151

М. Вебер. Переход России к псевдоконституционализму (РИЖ, т. III, 2000, N 1–4, с. 611)

152

Протоколы ЦК Конституционно-демократической партии. 1912–1914. Т.2. М., 1997. С. 260, 269–270. (Цит. по: Островский А. В.…., с. 197).

153

Цит. по: Яковлев Н. Н…, с. 336.

154

Ф. 523 ЦК Партии Кадетов Опись 1. Д. 30. Л. 8 (Шацилло К. Ф…, с. 321.).

155

Мартынов Е.И…, гл.: XII. Дух и настроение обеих армий.

156

Предисловие к книге «Russia and its crisis», New York. 1905. (Цит. по: Ольденбург С. С…, гл. 10).

157

Вебер М. К. состоянию буржуазной демократии…, с. 310.

158

Kuno Fischer, «Hegel, Leben, Werke und Lehre». 1901, part I, p. 737. (Friedrich von Bernhardi… THE RIGHT TO MAKE WAR)

159

Меньшиков М. О. Может ли Россия воевать. 18 февраля 1910 г. // Меньшиков М. О. Из писем к ближним. М.: Воениздат. 1991.

160

Хоскинг Дж…, с. 335–336.

161

Меньшиков М. О. Может ли Россия воевать. 18 февраля 1910 г. // Меньшиков М. О. Из писем к ближним. М.: Воениздат. 1991.

162

Кошелев Записки, с. 81–82. (Покровский М…, т. 3, с. 102)

163

Барк П. Л.…, т.1, с. 277.

164

Барк П. Л.…, т.1, с. 220–223.

165

Воейков В. Н.…, с. 71.

166

Уорт Р…, с. 10.

167

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории, т.2. Гл.: SUPREMA LEX DE CAPITALISMUS.

168

Родзянко М. В.…, с. 86.

169

Родзянко М. В.…, с. 82–83, 85.

170

Родзянко М. В.…, с. 101.

171

Цит. по: Lieven D. C. B. Russia and the Origins of the First World War. — London: Macmillan, 1983. — p. 142–143. (Хоскинг Дж. Россия и русские в 2 кн., — М.: АСТ, Транзиткнига, 2003. — 492 с., с. 57.

172

Протоколы допроса А. Колчака. 29.01.1920. // Архив Русской Революции — Берлин: Слово. 1923, т. 10, с. 211.

173

Глобачев К. И.…, Часть I, Гл. VI Министры внутренних дел последних двух лет монархии.

174

Милюков П. Н… с. 486–487.

175

Милюков П. Н… с. 486–487.

176

Милюков П. Н… с. 497

177

Брянский В. В.…, с. 38.

178

Ильин И. С.…, с. 96. (28 февраля 1915 г.)

179

Цит. по: Смирнов А. Ф. Государственная Дума Российской Империи. 1906–1917. Историко-правовой очерк. — М.: Книга и бизнес, 1998.–624 с., с. 582.

180

Родзянко М. В.…, с. 243.

181

Бердяев Н. Философия неравенства. — Берлин. Обелиск. 1923, с. 9.

182

Заседание 6 Августа 1915 г. (Цит. по: Яхонтов А. Н.…, с. 52–53.

183

Заседание 24 Июля 1915. (Яхонтов А. Н.…, с. 23).

184

Шульгин В. В…, с. 113–114.

185

Ильин И. С.…, с. 123. (4 июня 1915 г.)

186

Ильин И. С.…, с. 124. (10 июня 1915 г.)

187

Заседание 24 Июля 1915. (Яхонтов А. Н.…, с. 23).

188

Русская летопись. 1928, № 7.

189

Адмирал Григорович. ЦГАВМФ. ф. 701, оп.1, Д.5, с. 107. (Мультатули П. В…)

190

Заседание 6 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 54).

191

Допрос Колчака. Архив Русской Революции. Т. 10, с. 213–214.

192

См. например: комментарии С. В. Куликова (Покровский Н. Н.…, с. 320–321, 337).

193

Заседание 16 июля 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 21).

194

Головин Н. Н. Военные усилия России в Мировой войне. Париж: Товарищество Объединенных Издателей, 1939, т. 2, с. 154.

195

Заседание 6 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 54–55).

196

Заседание 10 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 60).

197

Коллективное письмо министров Николаю II 21 августа (3 сентября) 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 92); то же: Барк П. Л.…, т. 2, с. 76.

198

Заседание 11 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 62–63).

199

Бьюкенен Дж…, с. 168

200

Барк П. Л.…, т. 2, с. 83–84.

201

Барк П. Л.…, т. 2, с. 131.

202

Шульгин В. В…, с. 165–166.

203

Николай II — Александре Федоровне. 23 сентября 1916 г.// Переписка Николая II и Александры, с. 765. (Барк П. Л… т. 2, с. 249).

204

Цит. по: Бьюкенен Дж…, с. 168

205

Брянский В. В.…, с. 158; См. так же: Мосолов А. А.…, Гл. Мнимый великокняжеский заговор.

206

Вл. кн. Николай Михайлович — Николаю II 1 ноября 1916 г. (Николай II и великие князья…, с. 145–147. (Барк П. Л.…, т.2, с. 262–263))

207

Деникин А. И.… т. 1, с. 38–39.

208

Мосолов А. А.…, Гл. Мнимый великокняжеский заговор.

209

Раупах Р. Р.…, с. 164.

210

Заседание 11 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 64).

211

Заседание 26 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 107).

212

Заседание 18 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 77).

213

Заседание 11 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 64).

214

Заседание 2 Сентября 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 133–134.

215

Заседание 21 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 96–97).

216

Заседание 21 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 97).

217

Заседание 26 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 107).

218

Николай II в секретной переписке, с. 212. (Мультатули П. В…)

219

См. подробнее: комментарии С. В. Куликова (Покровский Н. Н.…, с. 320–321, 337).

220

Барк П. Л.…, т. 2, с. 82.

221

Цит. по: Кобылий В…, с. 143.

222

Сухомлинов В. А.…, с. 343–344.

223

Русская Летопись, 1928. кн. 7.

224

Мультатули П. В. Император Николай II во главе действующей армии и заговор генералов — СПб «САТИСЪ»., 2000 г.

225

Яковлев Н. Н.…, с. 11–12.

226

Buchanan G. My Mission to Russia and Other Diplomatic Memories, Boston, 1923, vol. II, p. 103 (Цит. по: Уткин А. И… с. 305)

227

Воейков В. Н.…, с. 111.

228

Вл. кн. Николай Михайлович: «Относительно популярности Николаши» (Николая Николаевича) — это явление «меня тревожит, особенно при том возбужденном состоянии нашего общественного мнения, которое все яснее обрисовывается в провинции…» (Вл. кн. Николай Михайлович — Николаю II, 28.04.1916. (Воейков В. Н.…, с. 389, прил.)) А. Вырубова: «Государь рассказывал, что великий князь Николай Николаевич постоянно без ведома государя вызывал министров в Ставку, давая те или иные приказания, что создавало двоевластие в России» (Фрейлина Ее Величества. «Дневник «и воспоминания Анны Вырубовой. — М.: Советский писатель, 1991, с, 157).

229

Бубнов А. Д. В. Царской Ставке. — Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1955. с. 12.

230

Брянский В. В.…, с. 149.

231

Родзянко М. В.…, с. 146.

232

Родзянко М. В.…, с. 147.

233

Родзянко М. В.…, с. 148, 269.

234

Протокольные записи тайных заседаний Совета министров с 16 июля по 2 сентября 1915 г. // Архив русской революции. Т. 18, с. 59, 63, 74 (Чернов В… с. 65).

235

О «министерской чехарде» см.: Куликов С. В. «Министерская чехарда» в России… С. 42–57; Он же. Камарилья и «министерская чехарда». (См. подробнее: С. В. Куликов комментарии к: Покровский Н. Н.…, с. 329.) См. так же: Флоринский М. Ф. Кризис государственного управления в России в годы Первой мировой войны. (Совет министров в 1914–1917 гг.). Л., 1988. С. 103–153.

236

См. подронее: Покровский Н. Н.…, с. 166, 212.

237

Глобачев К. И.…, Часть I, Гл. VI Министры внутренних дел последних двух лет монархии.

238

Родзянко М. В.…, с. 331.

239

Крыжановский С. Е.…, с. 71, 128.

240

Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. 1905. Гл. IX Династическая политика.

241

Меньшиков М. О. Из писем к ближним…., Завещание отца Иоанна. 25 декабря 1908 г.

242

Суворин А. С.…, 14 февраля 1893 г., 30 мая 1907 г.

243

Шульгин В. В. Дни… с. 112.

244

Меньшиков М. О. Как работать. 17 июля 1914 г. //Письма к ближним. СПб. 295–296

245

Крыжановский С. Е… с. 126.

246

Витте С. Ю.…, т. 1, с. 719.

247

Роль третьего сословия. 1915 г.// Бердяев Н. А. Падение священного русского царства…, с. 350–358.

248

См. предисловие В. Жобер к книге Ильин И. С.…, с. 7–8.

249

Ильин И. С.…, с. 273. (21 июня 1918 г.)

250

Меньшиков М. О. Как работать. 17 июля 1914 г. //Письма к ближним. СПб. 295–296

251

Sarolea С… p. 187.

252

В. Шульгин: «Этот «дед» не только не принес порядка России, а унес последний престиж власти… Штюмер — жалкий, ничтожный человек, а Россия вела мировую войну. Дело в том, что все державы мобилизовали свои лучшие силы, а у нас — «святочный дед» премьером. Вот где ужас. Вот отчего страна в бешенстве. И кому охота, кому это нужно было доводить людей до исступления?! Что это, нарочно, что ли, делалось?!»

253

Покровский Н. Н.…, с. 131.

254

Американский посол в России Фрэнсис характеризовал председателя Совета министров следующим образом: «Кажется, этот человек не питает уважения ни к одному выдающемуся русскому из тех, с кем я встречался. Решительно, его назначение — победа реакции». И добавлял, что Б. Штюмер — реакционер, оппортунист без всяких убеждений и интеллекта. Удаление Штюрмера произвело бы умиротворяющий эффект, восстановило бы доверие… Фрэнсис предупреждал: «Если император будет настаивать на сохранении Штюрмера и на время прервет работу Думы или распустит ее, может последовать революция» (Дэвис Д. Э., Трани Ю. П… с. 62, 64.)

255

Buchanan G. My Mission to Russia and Other Diplomatic Memories, Boston, 1923, vol. II, p. 19 (Уткин А. И… с. 217)

256

Палеолог М…, 5 февраля 1916 г., с. 437–438.

257

Начальник ГАУ ген. А. Маниковский — начальнику Упарта ген. Е. Барсукову 26 августа 1916 г. (Маниковский А. А.…, с. 670–671).

258

Шульгин В. В…, с. 125–126.

259

Допрос М. В. Родзянко // Падение царского режима. М.; Л., 1927. Т. 7. С. 136. (комментарии С. В. Куликова к: Покровский Н. Н.…, с. 320.); см. так же: Куликов С. В. Неизвестный этап создания первой российской конституции: вокруг и внутри Совещания высших чинов Государственной канцелярии (декабрь 1905 г. — март 1906 г.) // Российская история ХХ — ХХ вв.: Государство и общество. События и люди. СПб., 2013. С. 117–138.

260

Николай П — Александре Федоровне. 14 декабря 1916 г. // Переписка Николая и Александры. С. 858 (комментарии С. В. Куликова Покровский Н. Н.…, с. 365.)

261

Покровский Н. Н.…, с. 182.

262

Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания…, с. 265.

263

Совещание членов прогрессивного блока с А. Д. Протопоповым, на квартире М. В. Родзянко. 19 октября 1916 года. (Блок А…, Приложение V).

264

Родзянко М. В. Крушение империи. С. 130. (Покровский Н. Н.…, с. 349, комментарии С. В. Куликова.)

265

Барк П. Л. Воспоминания // Возрождение. 1966. № 179. С. 102. (С. В. Куликов комментарии к: Покровский Н. Н.…, с. 349.)

266

Глинка Я. В. Одиннадцать лет в Государственной думе. 1906–1917. Дневник и воспоминания. М., 2001. С. 161, 162. (С. В. Куликов комментарии к: Покровский Н. Н.…, с. 349.)

267

Шаховской В. Н…, с. 193. (С. В. Куликов комментарии к: Покровский Н. Н.…, с. 364.)

268

Падение царского режима. Стенографические отчёты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства / под ред. П. Е. Щеголева. — М.-Л.: ГИЗ, 1927. — Т. VII. — С. 152.; См. так же подробнее: С. В. Куликов комментарии к Покровский Н. Н.…, с. 378–379.

269

Покровский Н. Н.…, с. 181.

270

См. подробнее: Глобачев К. И.…, Часть I, Гл. IX Причины назначения Протопопова.

271

Протокол допроса РЮ. Пиранга // ГАРФ. Ф. 1467 (ЧСК Временного правительства). Оп. 1. Д. 39. Л. 21 об. (С. В. Куликов комментарии к: Покровский Н. Н.…, с. 350.)

272

Показания С. П. Белецкого. С. 531; Показания А. Д. Протопопова. С. 17(См. подробнее: С. В. Куликов комментарии к: Покровский Н. Н.…, с. 364)

273

Родзянко М. В.…, с. 287.

274

Великий князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. — СПб: Лики России, 1996, с. 234.

275

Русские ведомости, 5.01.1917 (Яковлев Н. Н…, с. 318)

276

Милюков П. Н… с. 534–535, 551.

277

Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т.3…, с. 372.

278

Родзянко М. В.…, с. 285.

279

Шульгин В. В…, с. 165–166.

280

Выступление А. Гучкова на совещании руководителей Прогрессивного блока 25 октября 1915 г. // Красный архив. 1932, т.3 (52), с. 148.

281

Заседание 19 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 85).

282

Глобачев К. И.…, Часть I, Гл. VI Министры внутренних дел последних двух лет монархии.

283

Родзянко М. В.…, с. 123.

284

Совещание руководителей Прогрессивного блока 25 октября 1915 г. // Красный архив. 1932, т. 3 (52), с. 146.

285

Н. Янушкевич — В. Сухомлинову — 21 августа 1914 г. //Красный Архив. 1922. № 1 (1), с. 227.

286

Н. Янушкевич — В. Сухомлинову 9.IX.1914 //Красный Архив. 1922. № 1 (1), с. 248.

287

Н. Янушкевич — В. Сухомлинову 15.IX.1914 //Красный Архив. 1922. № 1 (1), с. 251.

288

Сухомлинов В. А.…, с. 318.

289

ЦГАОР СССР Ф. 6. Оп. 1. Д. 234. Л. 6. (Лаверычев В. Я.…, с. 124).

290

Яковлев Н. Н…, с. 173–174.

291

ЦГАОР СССР Ф. 6. Оп. 1. Д. 234. Л. 6. (Лаверычев В. Я.…, с. 124).

292

Донесение начальника московского охранного отделения директору департамента полиции о городском съезде 7 сентября 1915 г. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 50; См. так же: Красный архив. 1928. Т. 1 (28). С. 211–212.)

293

Глобачев К. И.…, Часть I, Гл. VI Министры внутренних дел последних двух лет монархии.

294

Совещание руководителей Прогрессивного блока 25 октября 1915 г. // Красный архив. 1932, т. 3 (52), с. 145.

295

Совещание руководителей Прогрессивного блока 25 октября 1915 г. // Красный архив, 1932. т. 3 (52), с. 147.

296

Заседание 2 Сентября 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 129.

297

Донесение начальника московского охранного отделения директору департамента полиции о 4-м объединительном совещании представителей общеземского и общегородского союзов и московского военно-промышленного комитета. Плк. Мартынов. 8/XII 1915. // Буржуазия накануне февральской революции…, с. 13, 15.

298

Утро России, 8 декабря 1915 г., № 337. (Цит. по: Дякин В. С.…, с.150)

299

Лаверычев В. Я.…, с. 130.

300

Лаверычев В. Я.…, с. 131.

301

Цит. по: Яковлев Н. Н.…, с. 167.

302

Великий князь Александр Михайлович — Николаю II, 1.01.1917. (Воейков В. Н.…, с. 441–442, прил.)

303

Цит. по: Ллойд Джордж Д…, т. 3, с. 363.

304

Милов Л. В. 2006…, с. 186.

305

Цит. по: Шевырин В. М. Власть и общественные организации в России (1914–1917): Аналитический обзор/ РАН ИНИОН — М., 2003. — 152 с., с. 59.

306

Букшпан Я. М.…, с. 302.

307

Утро России. 3 сентяря 1915 г. (Цит. по Дякин В. С.…, с. 146).

308

Брянский В. В.…, с. 120–121.

309

Сухомлинов В. А.…, с. 343–344.

310

Воейков В. Н.…, с. 113–114.

311

Букшпан Я. М.…, с. 303.

312

Букшпан Я. М.…, с. 303.

313

См. подробнее: Борьба правительтельства с буржуазными организациями. // Буржуазия накануне февральской революции…, с. 104–112.

314

Письмо командующего войсками московского военного округа Мрозовского заместителю товарища министра внутренних дел А. В. Степанову. 28/V 1916 //Борьба правительтельства с буржуазными организациями. // Буржуазия накануне февральской революции…, с. 107.

315

Цит. по: Яковлев Н. Н.…, с. 167.

316

Выступление А. Коновалова в Государственной Думе 02.03.1917. (Революция 1917 года: (хроника событий). — Т. 1. — М.; Пг.: 1923. С. 27–30).

317

Великий князь Александр Михайлович — Николаю II, 1.01.1917. (Воейков В. Н.…, с. 441–442, прил.)

318

Выступление А. Коновалова в Государственной Думе 02.03.1917. (Революция 1917 года: (хроника событий). — Т. 1. — М.; Пг.: 1923. С. 27–30). http://www.illuminats.ru/component/content/article/29-new/5197-2–1917-?directory=29

319

Глобачев К. И.…, Часть I, Гл. II: Центральный военно-промышленный комитет.

320

Глобачев К. И…, Часть I, Гл. II. Центральный военно-промышленный комитет.

321

Заседание 26 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 109–110).

322

Родзянко М. В.…, с. 171.

323

Глобачев К. И.…, Часть I, Гл. II: Центральный военно-промышленный комитет.

324

Цит. по: Яковлев Н. Н…, с. 150.

325

Заседание 11 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 63).

326

Родзянко М. В.…, с. 123.

327

Родзянко М. В.…, с. 123.

328

Заседание 11 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 63).

329

Брянский В. В.…, с. 123–124.

330

Заседание 11 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 63).

331

Заседание 18 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 77).

332

Заседание 2 Сентября 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 132.

333

Заседание 26 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 105).

334

Барк П. Л.…, т. 2, с. 137.

335

См. полный текст: Диспозиция № 1 от 8 сентября 1915 г. Комитета народного спасения// Красный архив. 1928. Т. 26., с. 212–213.

336

Данилов Ю. Н. Россия на пути к крушению., с. 45. (Мультатули П. В…)

337

Палеолог М…, 15 сентября 1915 г., с. 364.

338

Цит. по: Яковлев Н. Н.…, с. 206. с. 312.

339

Милюков П. Н. Как пришла революция, 1921 (Яковлев Н. Н…, с. 266)

340

Милюков П. Н. Воспоминания. — М.: Издательство Политической литературы, 1991, с. 404.

341

Маклаков В. А. «Трагическое положение». Русские Ведомости 27.9.1915. (Горянин А. Мифы о России и дух нации. — М.: Pentagraphic, Ltd. 2001.–336 c., с. 122–123.).

342

Барк П. Л.…, т. 2, с. 134.

343

Глобачев К. И.…, Часть I, Гл.: Вступление.

344

Барк П. Л… т. 2, с. 208–209.

345

Родзянко М. В.…, с. 202.

346

Родзянко М. В.…, с. 158.

347

Родзянко М. В.…, с. 202.

348

Барк П. Л.…, т.2, с. 316.

349

См.: Юсупов Ф. Ф. Конец Распутина. Париж, 1927. (Барк П. Л.…, т.2, с. 269)

350

Милюков П. Н. История второй русской революции. Т. 1, ч. 1, с.35–36 (Чернов В… с. 73).

351

Ллойд Джордж Д…, т.3, с. 362.

352

Гессен И. В. В двух веках. АРР. т. XXII. — Берлин: 1937, с. 336–337.

353

Заседание 16 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 75).

354

Заседание 26 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 116–117).

355

Заседание 28 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 126.

356

Заседание 16 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 75).

357

См. подробнее: Заседание 26 и 28 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 118, 127).

358

Заседание 28 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 127.

359

Заседание 26 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 118.

360

Заседание 28 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 127.

361

Заседание 16 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 76–77).

362

Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т.3…, с. 361.

363

Шульгин В. Дни. Белград. 1925, с. 133–134 (Чернов В… с. 60).

364

Шульгин В. В… с. 122–123.

365

Из выступления В. Шульгина в Государственной Думе 3 ноября 1916 г. (Жуков Д. Жизнь и книги В. В. Шульгина (Шульгин В. В.…, с. 32–33.))

366

Сводка московского охранного отделения на 29 февраля 1916 г. Буржуазия накануне Февральской революции, с. 76–79. (Цит. по Дякин В. С.…, с. 168.)

367

Шульгин В. В… с. 122–123.

368

Керенский А. Русская революция…, с. 94.

369

Жуков Д. Жизнь и книги В. В. Шульгина (Шульгин В. В.…, с. 32–33.)

370

Речь, 18 января 1916 г., № 17. (Цит. по: Дякин В. С.…, с.142)

371

Записка петроградского охранного отделения 4 марта 1916 г. ЦГАОР, ДП 00, 1916 г., д. 61, ч. 9А, лл. 32–39. (Цит. по: Дякин В. С.…, с.142)

372

Русские ведомости, 1 июня 1916 г. № 125. (Цит. по: Дякин В. С.…, с. 202)

373

Журнал заседания комиссии по местному самоуправлению 20 мая 1916 г. ЦГИА, ф. 1278, он. 5, д. 555, л. 239. (Цит. по: Дякин В. С.…, с. 203)

374

Представление МВД 14 февраля 1916 г. ЦГИА, ф. 1276, он. 11, д. 69. (См. подробнее: Дякин В. С.…, с. 203)

375

Биржевые ведомости, 22 июня 1916 г., № 15633. (Цит. по: Дякин В. С.…, с. 203)

376

Земщина, 27 мая 1916 г., № 2366. (Цит. по: Дякин В. С.…, с. 203)

377

Отчет директора Московского департамента тайной полиции от 1 августа 1916 г. // Сборник полицейских документов. Центроархив, с. 62–63. (Чернов В… с. 61–62).

378

Отчет директора Московского департамента тайной полиции от 1 августа 1916 г. // Сборник полицейских документов. Центроархив, с. 76. (Чернов В… с. 62).

379

Донесение московского охранного отделения 25 февраля 1916 г. Буржуазия накануне Февральской революции, стр. 74.

380

Донесение московского охранного отцеления 1 марта 1916 г. Буржуазия накануне Февральской революции, стр. 82.

381

Отчет директора Московского департамента тайной полиции от 1 августа 1916 г. // Сборник полицейских документов. Центроархив, с. 81, 82, 83. (Чернов В… с. 61).

382

Доклад петроградского охранного отделения 17 февраля 1916 г. (Цит. по Дякин В. С.…, с.172)

383

Донесение начальника московского охранного отделения полковника Мартынова директору департамента полиции о выступлениях А. И. Коновалова среди московских промышленников, 20 сентября 1916 г. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 139).

384

Цит. по: Чернов В… с. 58–59.

385

Чернов В… с. 59.

386

Цит. по: Чернов В… с. 59.

387

Александр Иванович Гучков рассказывает…, с. 30.

388

Бьюкенен — министерству иностранных дел. 18.08.1916. (Бьюкенен Дж…, с. 193)

389

Дневник З. В. Араповой (племянницы М. Родзянко). РО ГБЛ, ф. 12, ф. 12, картон 1, ед. хр. 9, л. 63. (Цит. по: Дякин В. С.…, с. 307)

390

Родзянко, Милюков, Шидловский, Шингарев, Годнев, В. Львов, Некрасов, Гучков. Из не членов Думы был только Терещенко.

391

Александр Иванович Гучков рассказывает…, с. 15.

392

Донесение начальника московского охранного отделения полковника Мартынова директору департамента полиции о выступлениях А. И. Коновалова среди московских промышленников, 20 сентября 1916 г. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 139).

393

Лейберов И. П., Рудаченко С. Д. Революция и хлеб. — М.: Мысль. 1990. 222 с.

394

Красный архив, 1933, т. 56‚ с. 104.

395

Донесение начальника московского охранного отделения полковника Мартынова директору департамента полиции об октябрьской конференции к.-д. 2.11.1916. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 147).

396

Сводка начальника петроградского губернского жандармского управляения на октябрь 1916 г. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 130).

397

Сводка начальника петроградского губернского жандармского управляения на октябрь 1916 г. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 128–129).

398

Сводка директора департамента полиции А. Васильева от 30.10.1916. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 137).

399

Сводка директора департамента полиции А. Васильева от 30.10.1916. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 138).

400

Сводка начальника петроградского губернского жандармского управляения на октябрь 1916 г. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 135).

401

Александр Иванович Гучков рассказывает…, с. 15.

402

Сводка директора департамента полиции А. Васильева от 30.10.1916. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 137).

403

Донесение начальника московского охранного отделения полковника Мартынова директору департамента полиции об октябрьской конференции к.-д. 2.11.1916. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 146).

404

Донесение начальника московского охранного отделения полковника Мартынова директору департамента полиции о совещаниях у А. И. Коновалова 12.10.1916. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 141).

405

Донесение начальника московского охранного отделения полковника Мартынова директору департамента полиции о совещаниях у А. И. Коновалова 12.10.1916. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 141).

406

Александр Иванович Гучков рассказывает…, с.16–17.

407

Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т.3…, с. 375.

408

Милюков П. Н. Воспоминания. — М.: Политическая литература, 1991, с. 450.

409

Сухомлинов В. А.…, с. 336.

410

Великий князь Александр Михайлович. Мемуары великого князя. — М.: Захаров-Аст, 1999, с. 259–260.

411

Ломоносов Ю. В. Воспоминания о мартовской революции 1917 года. Стокгольм-Берлин, 1921, с. 1.

412

Покровский Н. Н.…, с. 144.

413

Глобачев К. И.…, Часть I, Гл.: Вступление.

414

Яковлев Н. Н.…, с. 223–224.

415

Донесение начальника московского охранного отделения полковника Мартынова директору департамента полиции о совещаниях у А. И. Коновалова 12.10.1916. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 141).

416

Стенограмма заседания Думы 1 ноября 1916 г. ЦГИА, ф. 1278, он. 5, д. 266, пд. 19–22. (Цит. по: Дякин В. С.…, с. 242)

417

(Цит. по: Родзянко М. В.…, Родзянко М. В.…, с. 352–353).

418

(Цит. по: Родзянко М. В.…, Родзянко М. В.…, с. 356).

419

Речь П.Милюкова 1 ноября 1916 г. См. подробнее: Родзянко М. В.…, Родзянко М. В.…, с. 350–358.

420

Романов А. Ф…, с. 22–23, 26. Руднев В. М. Правда о царской семье И «темных силах» // Святой черт. Тайна Григория Распутина. Воспоминания. Документы. Материалы Следственной комиссии. М., 1990. С. 294). Подробнее см.: Мельгунов С. П. Легенда о сепаратном мире. Канун революции. М., 2006. См. также: Васюков В. С. Внешняя политика России накануне Февральской революции. 1916–февраль 1917 г. М., 1989. С. 232–295. (С. В. Куликов прим. к: Покровский Н. Н.…, с. 324.)

421

Милюков П. Н. История…, с. 30.

422

Покровский Н. Н.…, с. 168–169.

423

Яковлев Н. Н.…, с. 268–269.

424

Родзянко М. В.…, с. 194.

425

Деникин А. И.… т. 1, с. 15.

426

Родзянко М. В.…, с. 200.

427

Родзянко М. В.…, с. 288.

428

Рябушинский В. Купечество московское. с. 185. (Петров Ю. А.…, с. 65.)

429

Речь, 6 декабря 1916 г., № 336; Биржевые ведомости, 2 декабря 1916 г., № 15959. (См. подробнее: Дякин В. С.…, с. 257)

430

Гос. дума. Сессия пятая, стлб. 1178, 1179. (Цит. по: Дякин В. С.…, с. 307, 260)

431

Барк П. Л.…, т.2, с. 280–281.

432

Кожинов В. В.…, с. 37.

433

Керенский А. Русская революция…, с. 99–100.

434

Керенский А. Русская революция…, с. 99.

435

Деникин А. И.… т. 1, с. 349.

436

Богомолов А. Красная Звезда. 31.03.2005.

437

Лемке М. К…, 1916, с. 297.

438

Лемке М. К. Дневник. Ноябрь 1915 г. (Яковлев Н. Н…, с. 223)

439

Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания…, с. 256.

440

Открытое письмо А. Гучкова начальнику штаба Верховного главнокомандующего М. Алексееву от 15 (28) августа 1916 г. № 683. (Монархия перед крушением…, с. 282. (Барк П. Л.…, т.2, с. 288)).

441

Родзянко М. В.…, с. 208.

442

Родзянко М. В.…, с. 208.

443

Бьюкенен Дж…., с. 183.

444

Lockhart R. H. B. Memoirs of a british agent. — London and New York: The Shenval Press. 1933, p. 158.

445

Великий князь Георгий Михайлович — Николаю II, 11.11.1916 (Воейков В. Н.…, с. 445, прил.)

446

Письмо Великого князя Георгия Михайловича — Николаю II от 11.11.1916 (Александр М…, с. 180.)

447

Великий князь Николай Михайлович — Николаю II, 1.11.1916 (Русское слово // N 54, от 9.03.1917 (Воейков В. Н.…, с. 468, комм.)

448

Письмо Великого князя Михаила Михайловича — Николаю II от 15.11.1916 (Александр М…, с. 180.)

449

Великий князь Александр Михайлович — Николаю II, 25.01.1917 (Александр М…, с 179–180; См. так же подробнее: Блок А…, Приложение I)

450

Палеолог М…, 5 января 1917 г., с. 668.

451

Красный архив. 1923, т. 4, с. 215.

452

Шелькинг Е. Н. Ключевые фигуры российской политики в канун войны и революции // Аринштейн Л. М. Во власти хаоса: Современники о войнах и революциях 1914–1920. М., 2007. С. 290 (С. В. Куликов комментарии к: Покровский Н. Н.…, с. 384.)

453

Мосолов А. А…, с. 146.

454

Комиссия Временного правительства по расследованию деятельности царской администрации.

455

Милюков П. Н… с. 495.

456

Деникин А. И.… т. 1, с. 46.

457

Солоневич И…, Гл.: Пороховой погреб.

458

Сухомлинов В. А…, с. 318–319.

459

Воейков В. Н.…, с. 142.

460

Бьюкенен Дж…, с. 213.

461

Родзянко М. В.…, с. 298.

462

В. В. Шульгин. Дни, с. 86. (Цит. по: Дякин В. С.…, с. 307)

463

Доклад К. Глобачева от 5 января 1917 г. (ГА РФ. Ф. 102.00. 1917. Д. 20. Ч. 57. Л. 2; Блок А. А…, С. 16. (Глобачев К. И.…, Предисловие. 3. И. Перегудова, Дж. Дейли)); см. так же: Записка петроградского охранного отделения о Государственной Думе 01.1917. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 161).

464

Записка департамента полиции об общественных настроениях в связи с отсрочкой созыва Государственной Думы. 01.1917. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 174).

465

Милюков П. Н. История…, с. 35.

466

Воззвание Центрального военно-промышленного комитета, 24 января 1917 г. (Чернов В… с. 68–70).

467

Сборник полицейских документов. Центроархив. С. 186 (Чернов В… с. 72).

468

Чернов В… с. 69–70; См. подробнее: Шляпников Семнадцатый год…, т. 1, с. 49–50.

469

Чернов В… с. 71.

470

Андреев Н. Революция 1917 года: хроника событий, I. М., 1923, с. 18, 23, 25.

471

Выступление А. Керенского в Государственной Думе 14.02.1917. (Милюков П. Н.…, с. 554 и Предисловие В. Хрусталева, к книге А. Бубликова (Бубликов А. А.…, с. 20)).

472

Letters of the Tsar to the Tsaritsa. Lincoln B. Passage Trough Armageddon. The Russians in War and Revolution 1914–1918. N.Y., 1986, p. 315. (Уткин А. И… с. 178.)

473

Барк П. Л.…, т.2, с. 317.

474

Покровский Н. Н.…, с. 212.

475

Беккер С…, с. 317.

476

Покровский Н. Н.…, с. 187.

477

Покровский Н. Н.…, с. 212.

478

Барк П. Л.…, т.2, с. 317.

479

Предисловие В. Хрусталева, к книге А. Бубликова (Бубликов А. А.…, с. 20–21).

480

Блок А. А.…., с. 84–88.// «Архив русской революции», т.5. Берлин, 1922, с. 337–343. (См. подробнее: Барк П. Л.…, т.2, с. 264–269)

481

Воейков В. Н.…, с. 211.

482

Пуанкаре Р…, с. 453.

483

Ллойд Джордж Д…, с. 110–111.

484

Пуанкаре Р…, с. 414.

485

Черчилль У…, с. 115, прим.

486

Clemenceau G. Discours de guerre. Paris.: Presses Universitaires de France, 1968, p. 130–132 (цит. по: Уткин А. И. Унижение России…, с. 31)

487

Робиен Л. 28.04.1918… (Голдин В. И.…, с. 168.)

488

Барк П. Л.…, т.2, с. 264.

489

Блок А. А…, с. 84–88.// «Архив русской революции», т.5. Берлин, 1922, с. 337.

490

Предисловие В. Хрусталева, к книге А. Бубликова (Бубликов А. А.…, с. 24).

491

Цит. по: Ольденбург С. С.…, Гл. 21.

492

ГАРФ, ф. 111, oп. 5, 1917 г., д. 664, л. 42 об. (Кирьянов Ю. В. Массовые выступления на почве дороговизны в России (1914-февраль 1917 г.)// Отечественная история. 1993. № 3. — С. 3–18; См. также: Раупах Р. Р.…, с. 196).

493

Предисловие В. Хрусталева, к книге А. Бубликова (Бубликов А. А.…, с. 23).

494

Барк П. Л.…, т.2, с. 324.

495

Чернов В… с. 100.

496

ГА РФ, Ф. 601. Оп. 1. Д. 1155. Л. 490–493 об.; Красный Архив. 1923, т.4, С. 208–210; Переписка Николая и Александры Романовых. 1916–1917 гг., с. 217–220. (Цит. по: Дневник Николая II и императрицы Александры Федоровны…, с. 184).

497

Палеолог М…, 6 марта 1917 г., с. 727.

498

Выступление министра земледелия А. А. Риттиха 23 февраля 1917 г. Заседание двадцать третье Продолжение прений Стенограмма заседаний Государственной Думы http://ibyu.narod.ru/f5.html

499

Милюков П. Н.… с. 556; объявление Хабалова от 24 февраля «…Недостатка хлеба в продаже не должно быть… Подвоз этой (ржаной) муки идет непрерывно…» (Блок А. А.…, с. 35.// Архив Русской революции. Берлин. 1922, т.4, с.53–54; 25 февраля Хабалов докладывал ген. Иванову, что в городе было «560 000 пудов запаса муки» (Троцкий Л. Д. История Русской Революции Том Первый Февральская Революция.).

500

Воейков В. Н.…, с. 161.

501

Шляпников А. Г. Семнадцатый год. — М.: ГИЗ. 1923. Книга 1. — 348 с., с. 190. http://elib.shpl.ru/ru/nodes/25524-kn–1-yanvar-fevral-i-tri-dnya-marta–1923#mode/inspect/page/202/zoom/6

502

Нокс А… (11.03.1917), с. 474–475.

503

Руга В., Кокорев А…, с. 198.

504

Глобачев К. И.…, Часть I, Гл. X Планы революционного центра и настроение общественных кругов.

505

Цит. по: Яковлев Н. Н…, с. 296–297.

506

Государственная Дума 1906–1917. Стенографические отчеты. Т.4., с. 234. (Барк П. Л.…, т.2, с. 313).

507

Донесение начальника московского охранного отделения полковника Мартынова директору департамента полиции об октябрьской конференции к.-д. 2.11.1916. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 147).

508

Окунев Н. П.…, с. 14. (1 марта 1917)

509

Кондратьев Н. Д.…, гл. 2.4.

510

Knox A… (February 6 th, 1916.), p. 388.

511

Построено на основании данных: Кондратьев Н. Д.…, табл. 36. (Рынок хлебов… Лист3)

512

Кондратьев Н. Д.…, гл. 2.6.

513

По данным сводной статистики перевозок. СПб., Мин-во путей сообщения, 1915; Общие итоги перевозок. Ч. II; Итоги перевозок по сети за 11 лет. Пг., Департамент железнодорожных дел, 1917. См. также данные о железнодорожных и водных перевозках за 1909–1913 гг. См. выше прим. 10. (Кондратьев Н. Д.…, гл. 2.6).

514

Проект доклада А. А. Риттиха Государственной думе о положении сельского хозяйства. 22 ноября 1916 г. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1278, оп. 5, д. 307, л. 2–36. Н. В. Савич СОГД IV/5, стб. 1496–1501. (Гальперина Б. Д. Вопросы истории, № 5, 2012, с. 3–21)

515

Гинс Г. К. Продовольственное законодательство. Организация народного хозяйства во время войны. Омск, 1918, с. 1, 10 (Гинс Г. К…, с. 9, предисловие).

516

Деникин А. И. (I)…, с. 47–48.

517

О социальной сегрегации русского крестьянства см. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. // Политэкономия истории, т.1, Гл.: Социальная сегрегация.

518

(цитируется по Gatrell в главе 8) Stephen Broadberry, Mark Harrison…, p. 18.

519

Stephen Broadberry, Mark Harrison…, p. 18.

520

См. подробнее: Галин В. Первая мировая война. // Политэкономия истории, т.2. Гл. Мобилизационная нагрузка. Продовольственная.

521

Выступление министра земледелия А. А. Риттиха 23 февраля 1917 г. Заседание двадцать третье Продолжение прений Стенограмма заседаний Государственной Думы http://ibyu.narod.ru/f5.html

522

Цит. по: Букшпан Я. М.…, с. 149.

523

Прокопович С. Н.…, с. 213.

524

Труды комиссии по изучению современной дороговизны…, с. 24.

525

Труды комиссии по изучению современной дороговизны…., с. 23.

526

См. подробнее: Букшпан Я. М.…, с. 116.

527

ЦГИА СССР. Ф. 96. Оп. 1. Д. 28. Л. 64. (Цит. по: Лаверычев В. Я.…, с. 58).

528

Из выступления минского депутата Околовича 4 ноября 1916 г. // Государственная Дума 1906–1917. Стенографические отчеты, т. IV, М. 1995, с. 140–144.

529

См. подробнее: Касимов А. С.…, с. 92.

530

См. подробнее: Касимов А. С.…, с. 91–92.

531

См. подробнее: КасимовА.С…, с. 91–92.

532

Кондратьев Н. Д.…, гл. 2. Приложение 3.

533

Цит. по: Шестаков А. В…, 57; Аналогичный пример из истории французской революции приводил в мае 1917 г. И. Сигов; см. подробнее: Сигов И…, с. 16.

534

Выступление К. Е. Городилова крестьянина депутата (Вятская губерния) 23 февраля 1917 г. Заседание двадцать третье Продолжение прений Стенограмма заседаний Государственной Думы http://ibyu.narod.ru/f5.html.

535

Букшпан Я. М.…, с. 396.

536

Букшпан Я. М.…, с. 397.

537

См. подробнее: С. В. Куликов примечания к: Покровский Н. Н.…, с. 335.

538

Протокол заседания бюджетной комиссии Думы 3 и 13 октября 1916 г. ЦГИА, ф. 1278, он. 5, д. 330, нд. 4, 178. (Цит. по: Дякин В. С.…, с. 238)

539

Речь, 12 октября 1916 г., № 281. (Цит. по: Дякин В. С.…, с. 238)

540

Донесение Глобачева от сентября и ноября 1916 г. — ГАРФ. Ф, 97. Оп. 4. Д. 117. Л. 93–95. (Копия). (Глобачев К. И.…, Предисловие. 3. И. Перегудова, Дж. Дейли)

541

Шляпников А. Г…, с. 8–9.

542

Шляпников А. Г…, с. 9.

543

Шляпников А. Г.…, с. 9.

544

Шляпников А. Г…, с. 9.

545

РГИА. Ф.457. Оп.1. Д.606, Л. 119, 156. (Касимов А. С.…, с. 91–93).

546

ГАВО. Ф.1. Оп.1. Д.1461, Л. 308. (Касимов А. С.…, с. 91–93).

547

Владимирский губернатор-Голицыну 29 января 1917 г. ЦГИА, ф. 1276, он. 12, д. 1816, пн. 12–13. (Цит. по: Дякин В. С.…, с. 314)

548

Погребинский А. П. Сельское хозяйство… С. 54, 56; Лейберов И. П., Рудаченко С. Д. Революция и хлеб. М., 1990. С. 59; Китанина Т. М.…, с. 334.

549

Букшпан Я. М.…, с. 396.

550

Керенский А. Русская революция…, с. 98.

551

Анфимов А. М. Земельная аренда в России в начале XX века. М., 1961. С. 268; Китанина Т. М. Указ. соч. С.218; Кондратьев Н. Д. Указ. соч. С. 288.

552

Руга В., Кокорев А. Война и москвичи. Очерки городского быта 1914–1917 гг. — М.: ОЛМА Медиа Групп, 2008,–479 с., с. 196.

553

Справка главного полевого интенданта для верховного главнокомандующего от 16 декабря 1916 года ((6/ХII 1916 г., № 7278. (В.-уч. Арх.; дело № 703.)) Гончаров В. 1917. Разложение армии — М.—Л.: ГИЗ, 1925).

554

Шестаков А. В…, с. 56.

555

Блок А…, с. 21.

556

Выдержки из протокола совещания 17 декабря 1916 г. // Разложение Армии в 1917 г. стр. 7. (Головин Н. Н.…, с. 255.)

557

РГИА. Ф.457. Оп.1. Д.566, Л. 207. (Касимов А. С.…, с. 91–93).

558

Касимов А. С.…, с. 91–93.

559

Доклад охранного отделения от 5.02.1917. (Цит. по: Милюков П. Н… с. 556)

560

Милюков П. Н. История…, с. 37.

561

В. Зензинов «Дело народа» от 25 марта 1917 г. (Цит. по: Солоневич И…, Гл.: Левые о феврале.)

562

Бубликов А. А.…, с. 51.

563

Милюков П. Н.…, с. 553.

564

Троцкий Л. Д. История русской революции // К истории русской революции. — М.: 1990, с. 373. (Хрестоматия…, с. 387.) впервые была издана в Берлине в 1931–1933 гг.

565

Керенский А. Русская революция…, с. 11.

566

Милюков П. Н. История…, с. 37.

567

Бьюкенен Дж…, с. 222–223.

568

См. подробнее: Ильин И. С.…, с. 181, 182–184. (14 января 1917 г.)

569

Lockhart R. H. B. British Agent. — London and New York: The Shenval Press. 1932, p. 164.; Дата 11.02.1917 — см.: Ллойд Джордж Д…, т. 3, с. 363.

570

Knox A… (March 19th, 1917.), p. 583.

571

Knox A…, p. 569.

572

Глобачев К. И.…, Часть I, Гл. X Планы революционного центра и настроение общественных кругов.

573

Председатель Государственной Думы Михаил Родзянко — Николаю II. 10 Февраля 1917 г. (Блок А…, Приложение VI)

574

Шанин Т…, с. 80.

575

Доклад от 19 января (Блок А…, Гл. II. Настроение общества и события накануне переворота. Январьские и Февральские доклады петербургского охранного отделения…)

576

Доклад от 26 января (Глобачев К. И.…, Часть I, Гл. X Планы революционного центра и настроение общественных кругов.)

577

Доклад от 26 января (Глобачев К. И.…, Предисловие. 3. И. Перегудова, Дж. Дейли)

578

Доклад от 26 января (Цит. по: Чернов В… с. 73; См. так же: Милюков П. Н. Воспоминания. — М.: Политическая литература, 1991, с. 450.)

579

Блок А. Последние дни старого режима // Архив русской революции. Т. 4, с. 22 (Чернов В… с. 73–74); См. так же: Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. (заговоры перед революцией 1917 года). — Париж: Родина, 1931., с. 6.

580

Доклад от 26 января (Глобачев К. И.…, Часть I, Гл. X Планы революционного центра и настроение общественных кругов.)

581

Доклад от 7 февраля (Глобачев К. И.…, Часть I, Гл. X Планы революционного центра и настроение общественных кругов.)

582

Глобачев — Васильеву, 5 февраля 1917. — ГА РФ. Ф. 1467. Oп. 1. Д. 582. Л. 44–45об. Донесение Глобачева К. И. Васильеву А. Т. от 5 февраля 1917 г. — ГА РФ. 102.00. 1917. Д. 20. Ч. 57. Л. 22–32,34. (Глобачев К. И.…, Предисловие. 3. И. Перегудова, Дж. Дейли)

583

Бердяев Н. А.…, с. 474.

584

Ленин В. И. Доклад о революции 1905 г. 9 (22) января 1917 г.// ПСС, т. 30, с. 328.

585

Блок А…, с. 45–46.

586

Глобачев К. И.…, Часть I, Вступление. Петроградское охранное отделение.

587

Мартынов А. С.…, Часть III. Испытание меньшевизма.

588

Брянский В. В.…, с. 150.

589

Милюков П. Н… с. 547.

590

См. подробнее: Шляпников Семнадцатый год…, т. 1, с. 43–46.

591

Глобачев К. И.…, Часть I, Гл. X Планы революционного центра и настроение общественных кругов; См. подробнее: Шляпников Семнадцатый год…, т. 1, с. 40–50.

592

Блок А…, Гл. II. Настроение общества и события накануне переворота. Январьские и Февральские доклады петербургского охранного отделения…; Гл. III. Переворот. Последовательный ход событий с начала революции (23 Февраля) до отречения Михаила Александровича (3 марта)…

593

23 февраля 1917 г. Заседание двадцать третье Продолжение прений. Стенограмма заседаний Государственной Думы http://ibyu.narod.ru/f5.html

594

Шляпников Семнадцатый год…, с. 74, 55–56.

595

Родзянко-Николаю II 23 февраля 1917 г. (Уорт Р…, с. 30).

596

Мартынов А. С.…, Часть IV. От Февраля к Октябрю. Глава I. Начало революции и контр-революции.

597

Милюков П. Н… с. 556, 557. О бунте в запасных полках 26 и 27 февраля см. так же: Шляпников А. «17-й год», с. 107, 110, 111, 112, 137, 138; Авдеев, «Революция 17-го года», с. 36.

598

Родзянко М. В.…, с. 303.

599

Предисловие В. Хрусталева, к книге А. Бубликова (Бубликов А. А.…, с. 22).

600

Родзянко М. В.…, с. 300.

601

Из письма Алексеева — Юденичу 28 февраля 1917 г. (Полностью см. Шишов А. В.…, с. 273); См. так же История отечества в документах. 1917–1993 гг. Часть 1. С. 12. (Хрестоматия…, с. 386.)

602

Милюков П. Н.…, с. 553.

603

Февральская революция 1917 г. (Документы Ставки Верховного главнокомандующего, с. 10–11. (Барк П. Л.…, т.2, с. 331).

604

Родзянко М. В.…, с. 303.

605

Милюков П. Н… с. 36.

606

Чернов В… с. 77.

607

Цит. по: Чернов В… с. 77–78.

608

Чернов В… с. 78.

609

Милюков П. Н… с. 560.

610

Чернов В… с. 79.

611

Деникин А. И. (I)…, с. 40–41.

612

Шульгин В. В. Дни. Белград. 1925 с. 59. (Геллер М., Некрич А…, с. 20.)

613

Милюков П. Н… с. 563.

614

«Русская Летопись», книга 7. Париж, 1925, с. 208. (Мультатули П. В…)

615

Страна гибнет сегодня. Воспоминания о февральской революции 1917 г. — М.: Книга, 1991, с. 130.

616

Царственные мученики в воспоминаниях верноподданных. — М.: Сретенский монастырь, Новая книга, Ковчег, 1999., с. 227.

617

Великий князь Александр Михайлович. Мемуары великого князя. — М.: Захаров-Аст, 1999., с. 186.

618

Солоневич И… Гл.: На переломе.

619

Александр Иванович Гучков рассказывает…, с. 18.

620

Knox A… (January 3 rd, 1917.), p. 516.

621

Нокс А…, с. 514.

622

Александр Иванович Гучков рассказывает…, с. 26.

623

Милюков П. Н… с. 568–570.

624

Бубликов А. А.…, с. 59.

625

Цит. по: Богомолов А. Красная Звезда. 31.03.2005.

626

Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т.3…, с. 379.

627

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 1, ч. 1, с. 37–39 (Чернов В… с. 74).

628

См. подробнее: Шишов А. В.…, с. 270–273, 274.

629

См. подробнее: Шишов А. В.…, с. 275.

630

Цит. по: Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 34.

631

Красный архив. 1927. Т.21, с. 53–54.

632

Чернов В… с. 82.

633

Предисловие В. Хрусталева, к книге А. Бубликова (Бубликов А. А.…, с. 26).

634

Александр М…, с. 273.

635

Бердяев Н. А.…, с. 241.

636

Деникин А. И.… т. 1, с. 453.

637

Керенский А. Русская революция…, с. 94.

638

Глобачев К. И.…, Часть I, Гл. X Планы революционного центра и настроение общественных кругов.

639

Керенский А. Русская революция…, с. 239.

640

Палеолог М…, 14 марта (1 марта) 1917 г., с. 740; см. так же Врангель Н. Е.…, Гл. 6. Императорская гвардия.

641

Бубликов А. А.…, с. 87.

642

Родзянко М. В.…, с. 316.

643

Политический архив XX века. Русская Православная церковь и Февральская революция 1917 года // Вопросы истории» 2004, № 2, см. так же продолжение: №№ 3,4.

644

Новое время 5/18 марта 1917 г., № 14719. (Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 23).

645

Русская Православная церковь и Февральская революция 1917 года // Вопросы истории» 2004, № 3, с.3.

646

Статьи «Страна и революция» газета «Речь» от 18 (5) марта 1917 г. (Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 24).

647

Цит. по: Чернов В… с. 84.

648

Чернов В… с. 91.

649

Чернов В… с. 97.

650

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 27.

651

Шульгин В. В…, с. 272.

652

Шульгин В. В…, с. 274.

653

Чернов В… с. 90.

654

Родзянко. Государственная Дума и февральская революция. // Архив русской революции. Т. 6, с. 61–62.

655

Цит. по: Шульгин В. В… с. 155.

656

Цит. по: Чернов В… с. 84–85.

657

Бухарин Н. И. Теория пролетарской диктатуры.

658

Витте С. Ю.…, т. 2, с. 65, 66.

659

Битти Б…, с. 265.

660

Бубликов А. А.…, с. 79.

661

Троцкий Л. Д. История русской революции. т. 1. Февральская революция. Предисловие к русскому изданию.

662

Деникин А. И.… т. 1, с. 129.

663

Головин Н. Н. Военные усилия России…, с. 82, 403.

664

Барк П. Л… т. 2, с. 237.

665

Керенский А. Русская революция…, с. 158.

666

Шульгин В. В…, с. 156.

667

Глобачев К. И.…, Часть I, Гл. X Планы революционного центра и настроение общественных кругов.

668

Игнатьев А. А.…, с. 445–446.

669

Палеолог М…, 21 мая 1916 г., с. 515–516.

670

Милюков П. Н… с. 593.

671

Игнатьев…, с. 422–423.

672

Деникин А. И.… т. 1, с. 331.

673

ОР РГБ, ф. 855, карт. 1, ед. хр. 38, л. 13 об. (Айрапетов О…, с. 56)

674

Набоков В. Д.…, Гл.: Временное правительство.

675

Цит. по: Битти Б…, с. 342.

676

Родзянко М. В.…, с. 277.

677

Горький М. 19 мая 1918 г. (Бунин И. Горький М…, с. 345, 342).

678

Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Переферия. М., 1971. С. 107.

679

Сводка начальника Петроградского губернского жандармского управления на октябрь 1916 г. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 133, 134).

680

Сводка директора департамента полиции А. Васильева от 30.10.1916. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 137).

681

Семенов Г…, с. 50.

682

См. подробнее о причинах равзвала армии: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории, т.2. Гл. Дух Армии.

683

Ильин И. С.…, с. 182. (14 января 1917 г.)

684

Родзянко М. В. Крушение империи и Государственная Дума и февральская 1917 года революция. — М., 2002, с. 277.

685

Брусилов А. Мои воспоминания. — М., 1946, с. 236.

686

Керенский А. Русская революция…, с. 31–32. См. так же: Шульгин непосредственно наблюдавший события февраля 1917 г. отмечал: «Почти все части без офицеров…» (Шульгин В. В…, с. 197).

687

Керенский А. Русская революция…, с. 151.

688

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 32–33.

689

См. подробнее: Телеграфная переписка Ставки, Петрограда и командующих фронтами в феврале-марте 1917 г. // Красный архив. 1927 г., т. 21.

690

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 34.

691

Деникин А. Очерки русской смуты, т.1, вып. 1, с. 60. (Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 37).

692

М. Алексеев — Николаю II 1 марта 1917 г. // Красный архив. 1927 г., т. 21, с. 39–40.

693

Деникин А. И.… т. 1, с. 231.

694

Деникин А. И.… т. 1, с. 128.

695

Деникин А. И.… т.2.

696

Краснов П. Н. Тихие подвижники. Венок на могилу неизвестного солдата Императорской Российской армии. Нью-Йорк: Джорданвилль, 1986, с. 14.

697

Врангель П. Н. Воспоминания. М.: Терра, 1992. т. 1, с. 26.

698

Родзянко М. В.…, с. 330.

699

Бьюкенен Дж…, с. 289.

700

Бердяев Н. Философия неравенства. — Берлин. Обелиск. 1923, с. 18–19.

701

Шульгин В. В…, с. 76.

702

Витте С. Ю.… т. 2, с. 192.

703

Набоков В…, Временное правительство.

704

Допрос Колчака. Протоколы Заседания Чрезвычайной Следственной Комиссии. Архив Октябрьской революции Фрнд LXXV, арх № 51.; Допрос Колчака — Л: Гос. изд-во, 1925. (Квакин А. В.…, с. 340).

705

«Россия в мировой войне 1914–1918 гг.» ЦСУ СССР.

706

Количество учтенных дезертиров с начала войны до Февральской революции 1917 г. составляет примерно 195 130 чел. Количество незарегистрированных дезертиров с февраля по ноябрь 1917 г. составило около 1518 тыс. человек. (Головин Н. Н. Военные усилия России…, с. 186.)

707

Головин Н. Н. Военные усилия России…, с. 404, схема № 8.

708

Керенский А. Русская революция…, с. 164.

709

Набоков В. Д.…, с. 74.

710

Людендорф Э.…, с. 303, 425

711

Деникин А. И. Старая Армия…, с. 122.

712

Деникин А. И. Старая Армия…, с. 130–131.

713

Игнатьев А…, с. 431.

714

Горький М. 19 мая 1918 г. (Бунин И. Горький М…, с. 342).

715

См. подробнее: Деникин А. И. Старая Армия…, с. 131–132.

716

Россия в мировой войне 1914–1918 гг. в цифрах. М., 1925, с. 31 (Волков С. В.…, с. 9)

717

Волков С. В.…, с. 11.

718

Осипов А. К. 65-й годовщине начала Белого движения// Ч. N 641, с. 20.

719

Головин Н. Н. Российская контрреволюция. Ревель, 1937. Кн. 1, с. 85. (Волков С. В.…, с. 12)

720

Волков С. В. Русский офицерский корпус. Глава II Путь в офицеры. Получение первого офицерского чина. http://swolkov.org/rok/index.htm

721

О социальной сегрегации русского крестьянства см. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. // Политэкономия истории, т.1. Гл.: Социальная сеграгация.

722

Мартынов А. С.…, Часть IV. От февраля к октябрю. ГЛАВА I. Начало революции и контр-революции.

723

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 75.

724

Цит. по: Волков С. В.…, с. 14.

725

Деникин А. И. Старая Армия…, с. 133.

726

Мартынов А. С.…, Часть IV. От февраля к октябрю. ГЛАВА I. Начало революции и контр-революции.

727

Заседание 26 Августа 1915 г. (Яхонтов А. Н.…, с. 117).

728

Верховский А. И. На трудном перевале. — М.: 1959, с. 207.

729

Деникин А. И.… т. 1, с. 67.

730

Войсковые комитеты действующей армии. Март 1917 г. — март 1918 г. — М.: 1981, с.18.

731

Керенский А. Русская революция…, с. 155. См. так же Чернов В…, с. 301.

732

Цит. по: Керенский А. Русская революция…, с. 156.

733

Керенский А. Русская революция…, с. 31–32.

734

Заседание правительства, главнокомандующих и ЦИК Совета 4 мая 1917 г. (Деникин А. И.… т. 1, с. 68–70).

735

Заседание правительства, главнокомандующих и ЦИК Совета 4 мая 1917 г. (Деникин А. И.… т. 1, с. 68–70).

736

Anet C. La revolution russe/ (Деникин А. И.… т. 1, с. 70) См. тоже: Родзянко М. В.…, с. 326–327.

737

Керенский А. Русская революция…, с. 51.

738

Бубликов А. А.…, с. 93–94.

739

Чернов В…, с. 302.

740

Чернов В…, с. 302.

741

Нокс А…, с. 509; Knox A…, p. 567.

742

Нокс А…, с. 510.

743

Мартынов А. С.…, Часть IV. От февраля к октябрю. ГЛАВА I. Начало революции и контр-революции.

744

Деникин А. И.… т. 1, с. 71.

745

Руга В., Кокорев А…, с. 413.

746

«Вопросы истории», 1990, № 7, с. 107, 108. (Кожинов В. В.…, с. 166.)

747

Из выступления военного министра А. Гучкова на съезде делегатов фронта 12 мая (22 апреля) 1917 г. (Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 83).

748

Керенский А. Русская революция…, с. 170.

749

Деникин А. И.… т. 1, с. 207–208.

750

Деникин А. И.… т. 1, с. 65–67.

751

Деникин А. И.… т. 1, с. 209.

752

Деникин А. И.… т. 1, с. 215, 216.

753

Деникин А. И.… т. 1, с. 218.

754

Деникин А. И.… т. 1, с. 223–225.

755

Деникин А. И.… т. 1, с. 223–225.

756

Деникин А. И.… т. 1, с. 232–233.

757

Деникин А. И.… т. 1, с. 234–235.

758

Деникин А. И.… т. 1, с. 237.

759

Деникин А. И.… т. 1, с. 243.

760

Деникин А. И.… т. 1, с. 94–95.

761

Цит. по: Милюков П. Н. История…, с. 95.

762

Письмо А. И. Гучкова генералу Алексееву в Ставку. (Милюков П. Н… с. 615.)

763

Деникин А. И.… т. 1, с. 244, 251, 255.

764

Колчак А. В. Сообщение в Офицерском союзе Черноморского флота и собрании делегатов армии, флота и рабочих в Севастополе // Колчак В. И., Колчак А. В. Избранные труды. СПб, 2001, С. 377–378, 380, 382. (Мельгунов С. П. Трагедия адмирала…, с. 15–16).

765

Деникин А. И.… т. 1, с. 258.

766

Деникин А. И.… т. 1, с. 312.

767

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг…., ч. 7, с. 39.

768

Деникин А. И.… т. 1, с. 351.

769

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг…., ч. 7, с. 40.

770

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 170.

771

Керенский А. Русская революция…, с. 108.

772

Керенский А. Русская революция…, с. 155. См. так же Чернов В…, с. 301.

773

Бьюкенен Дж…, с. 290.

774

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории, т.2. Гл. Солдатская правда.

775

Отчет соединенного заседания Временного правительства и Исполнительного Комитета Совета рабочих и солдатских депутатов 17 (4) мая 1917 г. (Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 86, 89, 93, 99).

776

Керенский А. Русская революция…, с. 171–172.

777

Керенский А. Русская революция…, с. 181–182.

778

См. подробнее: Милюков П. Н. История…, с. 105–109.

779

Керенский А. Русская революция…, с. 177.

780

Керенский А. Русская революция…, с. 278.

781

Деникин А. И.… т. 1, с. 263.

782

Чернов В…, с. 287.

783

Керенский А. Русская революция…, с. 193.

784

Керенский А. Русская революция…, с. 194.

785

Деникин А. И.… т. 1, с. 368–369.

786

Деникин А. И.… т. 1, с. 178.

787

Керенский А. Русская революция…, с. 198.

788

Чернов В…, с. 283.

789

Телеграмма командующих фронтами Брусилова, Баланина, Щербачева, Каледина, Балуева военному министру России о состоянии армии. Весьма срочно, весьма секретно. 18.03.1917. (Разложение армии в 1917 году. 1917 год в документах и материалах: М.; Л., 1925. С. 30) (Шацилло В. К…, с. 223)

790

Чернов В… с. 283.

791

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 100.

792

Милюков П. Н. История второй русской революции. — София: 1921, т. 1, с. 42 (Уткин А. И… с. 302)

793

Милюков П. Н… с. 593.

794

Совещание в Ставке 18.03.1917. Секретно (Разложение армии в 1917 году. 1917 год в документах и материалах: М.; Л., 1925. С. 11) (Цит. по: Шацилло В. К…, с. 222)

795

Отчет соединенного заседания Временного правительства и Исполнительного Комитета Совета рабочих и солдатских депутатов 17 (4) мая 1917 г. (Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 86, 89, 93, 99).

796

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, с. 104.

797

Деникин А. И.… т. 1, с. 205.

798

Чернов В…, с. 284.

799

Чернов В…, с. 286.

800

Чернов В…, с. 284.

801

Семенов Г…, с. 63.

802

Деникин А. И.… т. 1, с. 226.

803

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 106–107.

804

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, с. 102.

805

Чернов В…, с. 286.

806

Деникин А. И.… т. 1, с. 378.

807

Головин Н. Н. Военные усилия России…, с. 367.

808

Чернов В…, с. 286.

809

Чернов В…, с. 286.

810

Чернов В…, с. 286.

811

Чернов В…, с. 287.

812

Революционное движение в русской армии с. 213. (Волков С. В…, с. 24.)

813

Киган Д… с. 432.

814

Деникин А. И.… т. 1, с. 394.

815

Телеграмма Л. Корнилова — А. Керенскому 10 июля // Биржевые ведомости 13 июля 1917 г.

816

Керенский А. Русская революция…, с. 267–268; См. так же: Головин Н. Н. Военные усилия России…, с. 368.

817

Перед лицом неминуемой гибели // Известия Советов, 13 июля 1917 г. (Керенский А. Ф. Прелюдия…, с. 27)

818

Керенский А. Русская революция…, с. 226–227.

819

Керенский А. Русская революция…, с. 228.

820

Керенский А. Русская революция…, с. 278.

821

Бьюкенен-Бальфуру 16 июля 1917 г. о беседе с Терещенко. // Красный архив. 1927, т.5 (24), с. 154–155).

822

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 111, 113.

823

Обращение ген. Л. Корнилова к народу 28 августа 1917 г. (Цит. по: ДеникинА.И. Очерки русской смуты. М., 1991, с. 470).

824

См. подробнее: Деникин А. И.…., т. 1, с. 428–440.

825

Керенский А. Ф. Прелюдия…, с. 32

826

Керенский А. Ф. Прелюдия…, с. 38

827

Керенский А. Ф.…, с. 71.

828

Савинков Б. В. К делу Корнилова. Париж, 1919, с.5. (Чернов В…, с. 309–310).

829

Керенский А. Русская революция…, с. 218.

830

Против назначения Корнилова категорически выступил ген. Алексеев, вплоть до угрозы своей отставки, мотивируя это недостатками личных качеств Корнилова. Против назначения Корнилова выступил так же ген. Брусилов. (Керенский А. Из воспоминаний// Современные записки. Т. 39, с. 232. (Чернов В…, с. 307)).

831

Керенский А. Из воспоминаний// Современные записки. Т. 39, с. 232–234. (Чернов В…, с. 314).

832

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 106–107.

833

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты, т. 1, вып. 1, с. 27. (Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 115, 152).

834

Керенский А. Русская революция…, с. 229.

835

См. например: заявление Л. Корнилова В. Львову 24 и 25 августа. (См. подробнее: Милюков П. Н. История…, с. 379–380).

836

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 155.

837

Савинков. К делу Корнилова (Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 155).

838

Деникин А. Очерки Русской смуты, т. II, с. 21–22. (Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 155).

839

Цит. по: Милюков П. Н. История…, с. 354–355; См. также: Чернов В…, с. 320–321.

840

Милюков П. Н. История…, с. 360.

841

Чернов В…, с. 320.

842

Милюков П. Н. История…, с. 437–438. Винберг Ф. В. В плену у «обезьян» (записки контрреволюционера). Ч. 1. Киев, 1918. Книга представляет дневник, который полковник Винберг вел в тюрьме у большевиков с декабря 1917 г. по март 1918 г.(Цит. по: Милюков П. Н. История…, с. 360).

843

Керенский А. Ф.…, с. 80.

844

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 172.

845

Архив Октябрьской революции. Дело о Корнилове, № 9, л.9. (Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 185).

846

Гофман М. Записки и дневники. 1914–1918. — Л.: 1929., Запись: 13 IX 1917, с. 236–237.

847

Биржевые ведомости 31 августа 1917 г. 1917…, с. 215 (Россия ХХ век). (Цит. по: Экштут С. Идет, гудет погромный гул… — Родина № 9, Сентябрь 2017 г., с. 106)

848

Керенский А. Ф.…, с. 17–18.

849

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 188.

850

Милюков П. Н. Россия на переломе. Т. I. 1927 (Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 88).

851

Деникин А. И.… т.2, с. 132–135.

852

Зайончковский А. М.…, с. 680.

853

Деникин А. И.… т.2, с. 145.

854

24 октября 1917. — Сводка сведений о настроении и событиях в частях Западного фронта с 14 по 21 октября. // Революционное движение…, с. 528.

855

23 октября 1917. — Протокол собрания 1-й батареи 82-й артиллерийской бригады. // Революционное движение…, с. 526.

856

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории, т.2, Гл.: Мобилизационная нагрузка.

857

Из выступления Корнилова на Московском государственном совещании 14 августа. (Цит. по: Милюков П. Н. История…, с. 330)

858

Головин Н. Н. Военные усилия России…, с. 258–259.

859

Журнал соединенного заседания Комиссии (Совета Российской Республики) по обороне и по иностранным делам «ноября (20 октября) 1917 г. (Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 251–257).

860

Деникин А. И.… т.2, с. 150–151.

861

Деникин А. И.… т.2, с. 146.

862

Бубликов А. А.…, с. 77.

863

Деникин А. И.… т. 1, с. 394.

864

Цит. по: Уткин А. И. Черчилль…, с. 172.

865

Н. А. Бердяев. Кто виноват? // Н. А. Бердяев. Собрание сочинений. — Париж: YMCA-PRESS, 1990. Т. 4, с. 92; п.п.: Русская свобода. 1917, № 18.

866

А. Милнер — Дж. Бьюкенену 15 мая 1917 г. (Wrench J. E. Alfred Milner. The Man of No Illusions. 1854–1925. London, 1958., p. 332).

867

Деникин А. И.… т. 1, с. 38–39.

868

Керенский А. Русская революция…, с. 108.

869

Шульгин В. В…, с. 194.

870

Шульгин В. В…, с. 169–170.

871

Деникин А. И.… т. 1, с. 43.

872

Родзянко М. В.…, с. 312.

873

Милюков П. Н… с. 568.

874

Милюков П. Н… с. 573.

875

Родзянко М. В.…, с. 319.

876

Керенский А. Русская революция…, с. 35.

877

Деникин А. И.… т. 1, с. 453–455.

878

Известия (Комитет петроградских журналистов). 1917. 1 марта. (Цит. по: Кустов В. А. Российский парламент и внешняя политика страны после Февральской революции. Изв. Сарат. ун-та. Нов. сер. Сер. История. Международные отношения. 2014. Т. 14, вып. 2. cyberleninka.ru)

879

Новое время. 1917. 5 марта. (Цит. по: Кустов В. А. Российский парламент и внешняя политика страны после Февральской революции. Изв. Сарат. ун-та. Нов. сер. Сер. История. Международные отношения. 2014. Т. 14, вып. 2. cyberleninka.ru)

880

Шульгин В. В…, с. 180.

881

Яковлев Н. Н…, с. 265.

882

Красный Архив, с. 154, 156. (Цит. по: Дякин В. С.…, с. 141.)

883

Яковлев Н. Н.…, с. 318–319.

884

Александр Иванович Гучков рассказывает…, с. 22.

885

Бьюкенен Дж…, с. 271

886

Бьюкенен — Мильнеру, 10.04.1917. (Бьюкенен Дж…, с. 276)

887

Записка министров иностранных дел и финансов Временного правительства английскому правительству о предоставлении кредитов России до заключения нового русско-английского финансового соглашения. 22 июня 1917 г.// Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции. Документы и материалы. Март-октябрь 1917 г. М.; Л., 1957. Ч.2, с. 547. (Предисловие С. В. Куликова. Барк П. Л.…, т.1, с. 72).

888

Нокс А… (19.03.1917), с. 517.

889

Палеолог М… 17 марта 1917 г., с. 752–753.

890

Палеолог М…, 23 марта 1917 г., с. 766–767.

891

Цит. по: Яковлев Н. Н. 1 августа 1914

892

Палеолог М…, 24 марта 1917 г., с. 771.

893

Бубликов А. А.…, с. 65.

894

Шульгин В. В. Дни (Шульгин В. В.…, с. 203)

895

Buchanan G. My Mission to Russia and Other Diplomatic Memories, Boston, 1923, vol. II, p. 109 (Уткин А. И… с. 309)

896

Нокс А…, с. 518.

897

Теребихин М. Ф., Шварев И. А. Рассказы о прожитом. — Воронеж: Издат. им. Е. А. Болховитинова. 2003. 152 с., с. 19.

898

Цит. по: Воейков В. Н.…, с. 195.

899

Уже 24 февраля появилось сообщение о том, что на некоторых фабриках прошли выборы Советов. Исполнительный комитет Совета рабочих депутатов был создан 27 февраля освобожденными из тюрьмы членами Рабочей группы и других политических заключенных, вместе с социалистическими депутатами Думы и другими видными членами рабочего движения». (Чернов В… с. 101)

900

Милюков П. Н… с. 282–285.

901

Мартынов А. С.…, Часть II, ГЛАВА IV. В школе первой революции.

902

Шульгин В. В. Размышления. Две старые тетради // Сб.: Неизвестная Россия ХХ век/ Сост. В. А. Козлов, С. М. Завьялов. — М.: Историческое наследие, 1992; (Рыбас С. Ю.…, с. 214.)

903

См. подробнее пример таких «советов»: Маслов П. П…, с. 198–199.

904

См. подробнее: Маслов П. П…, с. 204–216; 216–231.

905

Палеолог М…, 27 февраля 1916 г.

906

Хоскинг Дж… кн.1, с. 65.

907

Александр Иванович Гучков рассказывает…, с. 31; См. так же: Basile K. La Societe sovirtique contemporaine. Paris, 1977. с. 146. (Геллер М., Некрич А…, с. 14–15.)

908

Войтинский В. С.… с. 53, 54.

909

Милюков П. Н… с. 282–285, 618–619.

910

Ленин В. И. Русская революция и гражданская война. Июль 1917 г. //ПСС, т.34. с.217.

911

Битти Б…, с. 263.

912

Чернов В… с. 117–118.

913

Деникин А. И.… т. 1, с. 114–115.

914

Керенский А. Русская революция…, с. 108.

915

Чернов В… с. 104.

916

Чернов В… с. 106.

917

Чернов В… с. 106–107.

918

Чернов В… с. 107.

919

Бьюкенен Дж…, с. 236

920

Милюков П. Н… с. 282–285.

921

Родзянко М. В.…, с. 312.

922

Милюков П. Н… с. 282–285.

923

Резолюция Первого съезда 4.04.1917. (Деникин А. И.… т. 1, с. 118, 223)

924

Шульгин В. В…, с. 226.

925

Чернов В… с. 115.

926

Цит. по: Деникин А. И.… т. 1, с. 114.

927

Цит. по: Милюков П. Н… с. 618–619.

928

Суханов Н…, кн. I, с. 21–25.

929

Чернов В… с. 116.

930

Чернов В… с. 120.

931

Деникин А. И.… т. 1, с. 128.

932

Чернов В… с. 118.

933

Мстиславский С. Д…, с 32–33. (День второй. Провозглашение Временного Правительства. (3 марта))

934

Слова кн. Г. Львова (Бьюкенен Дж…, с. 288). В. Чернов «Отношения между правительством и Советом определились полностью. С одной стороны была официальная власть, не имевшая реальной силы, с другой — реальная сила без официальной власти; безвластное правительство и «безправительственная» власть существовали одновременно». (Чернов В… с. 195).

935

См. подробнее: Деникин А. И.… т. 1, с. 79.

936

Деникин А. И.… т. 1, с. 129–130.

937

Александр Иванович Гучков рассказывает…, с. 66.

938

Милюков П. Н… с. 612–613.

939

А. Гучков 23 апреля: «Мы должны дать отчет, что нами сделано, и почему мы дальше работать не можем, — написать своего рода политическое завещание». (Цит. по Набоков В…, Временное правительство)

940

Керенский А. Русская революция…, с. 133–134. См. так же: Милюков П. Н. История…, с. 91.

941

Войтинский В. С.… с. 93.

942

Палеолог М…, с. 21 апреля 1917 г., с. 798.

943

Милюков П. Н. История…, с. 97.

944

Милюков П. Н… с. 612.

945

Милюков П. Н… с. 617.

946

Шидловский С. И. Воспоминания. Т. 2, с. 129 (Чернов В… с. 199).

947

П. Милюков: «Я по-прежнему продолжал возражать против самого принципа коалиции и на этом принципиальном вопросе — а не только на вопросе о дальнейшем ведении внешней политики — обосновал свой уход». (Милюков П. Н… с. 617.)

948

Палеолог М…, 2 мая 1917 г., с. 816–817.

949

Уорт Р…, с. 74.

950

Чернов В… с. 397.

951

См. подробнее: Войтинский В. С.… с. 129.

952

Известия 29.05.1917.

953

Войтинский В. С.… с. 138, 139.

954

Милюков П. Н. История…, с. 173.

955

Милюков П. Н… с. 624.

956

Деникин А. И.… т. 1, с. 129–130.

957

Деникин А. И.… т. 1, с. 116–117.

958

Милюков П. Н… с. 626–628.

959

Войтинский В. С.… с. 152.

960

Милюков П. Н… с. 626–628.

961

Выступление Ленина 4(17).06 на Всероссийском съезде Советов. «Об отношении к Временному правительству».. опубликовано в «Правде» 15(28) и 16(29).06.1917.

962

Г. Зиновьев шел вторым после Ленина в большевистском списке по выборам в Учредительное собрание.

963

Выступление Зиновьева, в годовщину событий 3–5 июля, в 1918 г. на заседании петроградского Совета. (Милюков П. Н. История…, с. 203).

964

Чернов В… с. 397–398.

965

Доклад Сталина на 6 съезде (Чернов В… с. 398).

966

Доклад Н. Подвойского на 2 Общегородской конференции петроградских большевиков, 16 июля 1917 г. (Чернов В… с. 398–399).

967

Чернов В… с. 401.

968

Чернов В… с. 404.

969

Милюков П. Н… с. 633.

970

Правда 1917. № 39. 23 апреля.

971

Ленин В. Удержат ли большевики государственную власть. Октябрь 1917 г. (См. подробнее: Милюков П. Н. История…, с. 629, 634).

972

Милюков П. Н. История…, с. 209.

973

Милюков П. Н… с. 628–629.

974

Войтинский В. С.… с. 169.

975

Мельгунов С. «Золотой немецкий ключ»…, с. 601.

976

Мельгунов С. «Золотой немецкий ключ»…, с. 603, 605.

977

Мельгунов С. «Золотой немецкий ключ»…, с. 607.

978

Мельгунов С. «Золотой немецкий ключ»…, с. 603–604.

979

Керенский А. Русская революция…, с. 221.

980

Мельгунов С. «Золотой немецкий ключ»…, с. 597; См. так же Керенский А. Русская революция…, с. 221–223.

981

Керенский А. Русская революция…, с. 221.

982

Керенский А. Русская революция…, с. 235.

983

Милюков П. Н… с. 631–632.

984

Деникин А. И.… т. 1, с. 275–276.

985

Мельгунов С. «Золотой немецкий ключ»…, с. 609.

986

Деникин А. И.… т. 1, с. 275–276.

987

Чернов В… с. 402.

988

Дан. К истории последних дней Временного правительства. Летопись революции. 1923. № 1 (Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 135, 136, 139).

989

Керенский А. Русская революция…, с. 230, 305.

990

Прокламация ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов, 11 июля 1917 г. (Керенский А. Ф. Прелюдия…, с. 26–27)

991

Керенский А. Русская революция…, с. 233. См. так же, подробнее: Милюков П. Н. История…, с.230–237.

992

Чернов В…, с. 316.

993

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 116.

994

Керенский А. Русская революция…, с. 233.

995

Чернов В…, с. 338.

996

Деникин А. И.… т. 1, с. 420.

997

Керенский А. Русская революция…, с. 263.

998

Милюков П. Н. История…, с. 309–310.

999

Милюков П. Н. История…, с. 310.

1000

Из выступления Каледина на Московском государственном совещании. (Цит. по: Миллюков П. Н. История… с. 332)

1001

Миллюков П. Н. История… с. 339.

1002

Чернов В…, с. 317.

1003

Керенский А. Ф.…, с. 277.

1004

Керенский А. Русская революция…, с. 237, 282.

1005

Керенский А. Ф.…, с. 277.

1006

Керенский А. Ф.…, с. 111–112.

1007

Керенский А. Ф.…, с. 143–144, 198.

1008

Чернов В…, с. 320.

1009

Керенский А. Русская революция…, с. 260.

1010

Керенский А. Ф.…, с. 145.

1011

Чернов В…, с. 350.

1012

Чернов В…, с. 342–344.

1013

Керенский А. Ф.…, с. 16.

1014

Керенский А. Ф.…, с. 97.

1015

Алексеев- Милюкову 12 сентября 1917 г. (опубликовано 12 декабря 1917 г. в газете Известия № 249) Керенский А. Ф.…, с. 235, 278.

1016

Керенский А. Ф.…, с. 233.

1017

Чернов В…, с. 325–326. См. так же: Алексеев назвал лишь несколько фамилий крупнейших финансистов того времени Вышеградского и Путилова… (Алексеев- Милюкову 12 сентября 1917 г. (опубликовано 12 декабря 1917 г. в газете Известия № 249) Керенский А. Ф.…, с. 278.)

1018

Деникин …, т.2, с. 27. (Чернов В…, с. 325).

1019

Чернов В…, с. 322.

1020

Керенский А. Ф.…, с. 77.

1021

Бьюкенен Дж…, с. 343.

1022

Решение Конференцией общественных деятелей 6–10 августа 1917 г. (Керенский А. Ф. Прелюдия…, с. 106)

1023

Дневник Дж. Бьюкенена, запись 3.09.1917. (Бьюкенен Дж…, с. 327–328)

1024

Керенский А. Русская революция…, с. 230, См. так же Чернов В…, с. 328.

1025

См. например: Милюков П. Н. История…, с. 372–373.

1026

Головин Н. Н. Российская контрреволюция …, т.1, с. 155.

1027

Уорт Р…, с. 148.

1028

Князь Трубецкой — Терещенко, телеграмма № 262, 28 августа 1917 г. (Керенский А. Ф. Прелюдия…, с. 193); См. так же Телеграмма дипломатического представителя при Ставке кн. Гр. Н. Трубецкого — министру иностранных дел Терещенко. Милюков П. Россия на переломе, т.1. (Головин Н. Н. Российская контрреволюция …, т.1, с. 129).

1029

Чернов В… с. 289.

1030

Чернов В…, с. 347.

1031

Чернов В…, с. 347.

1032

Чернов В…, с. 351.

1033

Чернов В…, с. 352.

1034

Чернов В…, с. 353.

1035

Чернов В…, с. 354.

1036

Чернов В…, с. 356

1037

Керенский А. Ф.…, с. 17.

1038

Керенский А. Ф.…, с. 195–196.

1039

Деникин А. И.… т. 1, с. 442–443.

1040

Войтинский В. С.… с. 236, 237.

1041

Цит. по: Окунев Н. П.…, с. 77. (2 сентября 1917)

1042

Керенский А. Ф.…, с. 276.

1043

Мельгунов С. Как большевики…, с. 48.

1044

Мельгунов С. Как большевики…, с. 49.

1045

Битти Б…, с. 339.

1046

Битти Б…, с. 341.

1047

Керенский А. Ф.…, с. 113, 277, 199.

1048

Керенский А. Русская революция…, с. 288–289.

1049

Деникин А. И.… т. 1, с. 442–443.

1050

1 сетября в Петроградском Совета большинством 279 голосов протии 115 и 51 воздержавшемся была принята резолюция большевиков. См. также: резолюция Совета от 9 и 12 сентября. (См. подробнее: Милюков П. Н. История…, с. 482, 492, 498).

1051

Деникин А. И.… т.2, с. 123.

1052

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 222.

1053

Деникин А. И.… т.2, с. 123.

1054

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 228.

1055

Чернов В…, с. 364.

1056

Цит. по: Чернов В…, с. 365.

1057

Валянский С…, с. 124.

1058

Цит. по: Октябрь 1917: величайшее событие века или социальная катастрофа?: [сборник] / [под ред. П. В. Волобуева]. — М: Политиздат. 1991.–239 с., с. 31, 149. (Судьбы…, с. 220–226.)

1059

Деникин А. И.… т.2, с. 125.

1060

Чернов В…, с. 381.

1061

Бьюкенен Дж…, с. 341

1062

Русские Ведомости. 20 сентября 1917 г. (Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 87–88; См. полностью: Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 227, Первоисточник очевидно Милюков П. Н. История…, с. 564–565).

1063

Милюков П. Н. История…, с. 565.

1064

Цит. по: Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 95, примечание автора.

1065

Войтинский В. С.… с. 243.

1066

Ленин В. И. ПСС, 1977, т. 34, с 272–283. (Хрестоматия…, с. 401–402.)

1067

Официальное название «Временный совет Российской республики», заседал в Мариинском дворце.

1068

Бьюкенен Дж…, с. 348–349.

1069

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 134–135.

1070

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 135, примечание автора.

1071

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 224.

1072

Войтинский В. С.… с. 247.

1073

С. Ан-ский. После переворота 25-го октября 1917 г. «Архив Русск. Революции», т. VIII. — Берлин: 1923.

1074

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 75.

1075

Lloyd Gardner C. Safe for Democracy. The Anglo-American Response to Revolution, 1913–1923. N. Y., 1984, p. 168. (Уткин А. И. Унижение России…, с. 84.)

1076

Битти Б…, с. 520.

1077

Троцкий Угроза Петрограду и борьба за мир «Рабочий и Солдат» N 1, 30(17).10.1917.

1078

Окунев Н. П.…, с. 82. (25 сентября 1917)

1079

Окунев Н. П.…, с. 91. (10 октября 1917)

1080

Шульгин В. В.…, с. 226.

1081

Милюков П. Н… с. 394.

1082

Набоков В…, Гл. Временное правительство.

1083

Милюков П. Н…, с. 9, пред. Н. Г. Думовой.

1084

Бунин И. Окаянные дни (Бунин И. Горький М…, с. 51–56).

1085

Бунин И. Окаянные дни (Бунин И. Горький М…, с. 97).

1086

Мельгунов С. Как большевики…, с 70.

1087

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 64–66.

1088

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 67.

1089

Ленин В. И. письмо 12–14.09.1917. Центральному Комитету, Петроградскому и Московскому Комитетам РСДРП(б) «Большевики должны взять власть» // ПСС, 1977, т. 34, с. 239–241.

1090

Дан. К истории последних дней Временного правительства. Летопись Революции, 1923, № 1 (Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 93–94).

1091

Бьюкенен Дж…, с. 348.

1092

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 95, примечание автора.

1093

Войтинский В. С.… с. 253, 254, 256.

1094

Мельгунов С. Как большевики… с. 212–213.

1095

Мельгунов С. Как большевики… с. 328.

1096

Мельгунов С. Как большевики… с. 213.

1097

Волков С. В…, с. 37, 38.

1098

Волков С. В…, с. 37, 38.

1099

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 92.

1100

Дан. К истории последних дней Временного правительства. Летопись Революции, 1923, № 1 (Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 93–94).

1101

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 94.

1102

Дан Ф. К. истории последних дней Временного правительства. Летопись Революции, 1923, № 1 (Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 93–94).

1103

Цит. по: Милюков П. Н. История…, с. 738.

1104

История второй Русской революции. Т.1, вып. III, с. 219. (Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 282).

1105

Цит. по: Семенов Г…, с. 69.

1106

Мельгунов С. Как большевики… с. 149.

1107

Мельгунов С. Как большевики… с. 180.

1108

Войтинский В. С.… с. 253, 254, 256.

1109

Прюссинг фон О. Защита Зимнего дворца. ВБ. № 20; Гайлеш де К. Защита Зимнего дворца НРС. 4.11.1971 г. (Волков С. В…, с. 39.).

1110

Мельгунов С. Как большевики… с. 181, 188.

1111

Керенский А. Русская революция…, с. 335.

1112

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 282.

1113

Малянтович. В зимнем дворце 25–26 октября 1917 г. Былое, 1918, № 12 (Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 182).

1114

Беседа от 24 октября 1917 г. Francis D. Russia from the American Embassy. N. Y., 1921, p. 178. (Геллер М., Некрич А…, с. 34).

1115

Деникин А. И.… т.2, с. 127–128.

1116

Окунев Н. П.…, с. 98. (25 октября 1917)

1117

Деникин А. И.… т.2, с. 127–128.

1118

Раупах Р. Р.…, с. 290.

1119

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 267.

1120

Деникин А. И.… т.2, с. 127–128.

1121

Троцкий Л. Д. Уроки Октября// К истории русской революции. — М.: 1990. С. 269, 273–278. (Хрестоматия…, с. 406–407.)

1122

См. подробнее: Владимирова В…, с. 15.

1123

Глобачев К. И.…, Часть II. Гл. Глава IV Устройство личных дел.

1124

Мельгунов С. Как большевики… с. 167.

1125

Полковников — Духонину, 25 октября 1917 г. (Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 170).

1126

Мельгунов С. Как большевики… с. 203.

1127

Мельгунов С. Как большевики… с. 203.

1128

Мельгунов С. Как большевики… с. 211.

1129

Битти Б…, с. 371.

1130

А. Ф. Керенский (Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 47, эпиграф).

1131

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 72

1132

Г. П. Федотов. И есть и будет (Размышления о русской революции).. Париж, 1932, с. 83 (Кара-Мурза А., Поляков Л…, с. 224).

1133

Бубликов А. А.…, с. 147.

1134

Донесение начальника московского охранного отделения полковника Мартынова директору департамента полиции о совещаниях у А. И. Коновалова 12.10.1916. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 141).

1135

Милюков П. Н. История …, с. 51–52.

1136

1-я коалиция по данным: Милюков П. Н. История…, с. 103.

1137

ЧКК…, с. 70–73.

1138

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 230.

1139

Деникин А. И.… т.2, с. 152.

1140

Kindleberger C. P. Manias, Panics, and Crashes. A History of Financial Crises. New York: Basic Books, 1989. [181] (Аникин А. История финансовых потрясений. — М.: Олимп-Бизнес. 2000.–384 с. 179)

1141

Горький М. 22 января 1918 г. (Бунин И. Горький М…, с. 282).

1142

Деникин А. И.… т. 1, с. 454–455.

1143

Милюков П. Н. История…, с. 100.

1144

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 352

1145

Керенский А. Русская революция…, с. 368.

1146

Набоков В…, Большевистский переворот.

1147

Карр Эдвард. История Советской России. — М.: 1990, кн. 12, с. 104. (Кожинов В. В.…, с. 236.)

1148

Ленин В. И. Тезисы об Учредительном Собрании, 12 декабря 1917 г. // Ленин В. И. ПСС, т. 35, с. 163–166.

1149

Народная газета. «Чернозем». Издание Пензенского Губернского Земства. № 35- (564), 3 сентября. 1917 г.

1150

Керенский А. Русская революция…, с. 369.

1151

Станкевич. Воспоминания 1917–1919. 1920. (Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 359).

1152

Сведения о выборах 1917 года, основаны на подсчетах эсеровского депутата Учредительного собрания И. В. Святицкого. Спирин Л. М. Классы и партии в Гражданской войне в России (1917–1920 гг.). — М.: 1968, с. 62 и 416–425. (Кожинов В. В.…, с. 230). Данные по кадетам в Москве по: Совещание русских торгово-промышленных деятелей в Константинополе. Информационный бюллетень, 11.1920, с. 2. (Петров Ю. А.…, с. 117).

1153

По числу принявших участие в выборах избирателей в разных источниках есть расхождения, но они не выходят за рамки 36–50 млн. избирателей. Расхождения в количестве избранных депутатов незначительны. (См. например, Знаменский О. Н. Всероссийское Учредительное собрание. Л., 1976, с. 338–339. Или Литвин А. Л.…, с. 21.)

1154

Результаты выборов в Учредительное собрание на неоккупированных территориях Латвии. Доля голосов отданных за большевиков в латышских стрелковых полках–96 %. (Емельянов Ю…, с. 105–106); В Сибири 75 % голосов было отдано за эсеров, кадеты набрали 3 %. (Шиловский М. В. Сибирь и Учредительное собрание // Сибирь: Политика. Экономика. Управление, 1993. N 1. С. 86–87)

1155

См. подробнее Голинков Д…, с. 152–168.

1156

Такие как товарищ министра просвещения одна из кадетских лидеров граф. Панина, бывший министр финансов кадет Н. Кутлер.

1157

ЦГАОР, ф. 1005, оп. 1-а, л. 353, л.150–151. (Голинков Д…, с. 155–161).

1158

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 314.

1159

Милюков П. Н… предисл. Н. Г. Думовой, с. 8.

1160

Цит. по: Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 85–86

1161

Показания ген. М. Алексеева Войсковому Правительству Донской области 18 январяя 1918 г. — напечатано: Донская волна № 13, 24 марта 1919. (Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 465).

1162

Кисин С. Деникин…, с. 152.

1163

Декреты Советской власти. Т.1., с. 154, 155. (Голинков Д. Л.…, с. 186).

1164

Декреты Советской власти. Т.1., с. 162. (Голинков Д. Л.…, с. 7).

1165

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 449.

1166

ЧКК…, с. 80.

1167

Поздно ночью начальник караула Таврического дворца матрос Балтфлота анархист А. Железняк предложил собравшимся покинуть помещение, сославшись на то, что караул устал. У него был мандат, подписанный Лениным, в котором категорически запрещалось применять силу по отношению к собравшимся. В пятом часу утра 6 (19) января 1918 г. заседание Учредительного собрания было закрыто.

1168

Битти Б…, с. 510.

1169

L.Shapiro, Les Bolchevks et l’opposition. Origines de l’absolutisme communiste, 1917–1922, Paris, Les Iles d’or, 1957,p.84–86; V.Brovkin, op.cit., p.46–47, 59–63. (ЧКК…, с. 87).

1170

Регистрация Всероссийского союза городов, для Петрограда. (Деникин А. И.… т. 1, с. 49.)

1171

Соколов Б. Ф. «Защита Всероссийского Учредительного Собрания» — Берлин. 1924. Октябрьская революция. Мемуары. — М.,Л.: 1926, с. 382. (Кожинов В. В.…, с. 240).

1172

Деникин А. И.… т. 1, с. 454–455.

1173

См. подробнее Голинков Д…, с. 175–179.

1174

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 361.

1175

Войтинский В. С.… с. 237.

1176

Деникин А. И.… т. 1, с. 454.

1177

Шидловский С. И. Воспоминания. Т. 2, с. 122–123 (Чернов В… с. 244).

1178

Устрялов Н…, с. 540.

1179

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 320.

1180

Гинс Г…, с. 179.

1181

Колчак заявление в интервью 28 ноября 1918 г. (Гинс Г. К.…, с. 276).

1182

Деникин А. И.… т. 1, с. 454–455.

1183

Ленин В. И. ПИСЬМО И. Т. СМИЛГЕ. 27.09.(10.10)1917 // Ленин В. И. ПСС, т. 34, с. 266.

1184

Ленин В. И. Тезисы для доклада на конференции 8 октября петербургской организации, а равно для резолюции и для наказа выбранным на партийный съезд… 29.09–4.10.1917. // Ленин В. И. ПСС, т. 34, с. 344.

1185

Деникин А. И.… т. 3, с. 35.

1186

Заметки о заседании Высшего Военного Совета 12.01.1919, WP, LC (Дэвис Д. Э., Трани Ю. П… с. 309)

1187

Кожинов В. В.…, с. 240.

1188

Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак. Пекин, 1921, т. 1, часть 1, с. 179. (Голуб П. А.…, с. 324).

1189

Уорд. Союзная интервенция в Сибири 1918–1919. М., 1923, с. 86 (Мельгунов С. П. Трагедия адмирала…, с. 472, примечание).

1190

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Берлин, 1924, т. 3, с. 98 (Литвин А…, с. 150)

1191

Мельгунов С. П. Трагедия адмирала…, с. 226.

1192

Отечественные Ведомости, Самара, 12 ноября 1918 г. (Мельгунов С. П. Трагедия адмирала…, с. 226)

1193

Утгоф В. Л. Уфимское государственное совещание. // Былое, 1921, № 16, с. 36 (Мельгунов С. П. Трагедия адмирала…, с. 226–227).

1194

Болдырев В. Г. Директория, Колчак, интервенты. — Новониколаевск: 1926. с. 54–55 (Литвин А…, с. 208)

1195

Мартынов А. С.…, Часть I. Глава II. Революционная диктатура или парламентская демократия?

1196

Ллойд Джордж Д…, с. 112.

1197

Колчак А. В. Сообщение в Офицерском союзе Черноморского флота и собрании делегатов армии, флота и рабочих в Севастополе // Колчак В. И., Колчак А. В. Избранные труды. СПб, 2001, С. 377–378, 380, 382. (Мельгунов С. П. Трагедия адмирала…, с. 15–16).

1198

Раупах Р. Р.…, с. 291.

1199

Томас Хью. Гражданская война в Испании, 1931–1939 гг. — М.: Центрполиграф, 2003. –573 с. с. 11.

1200

Семенов Ю. Н. Социальная философия А. Тойнби. — М.: 1980, с. 185 (Цит. по: Кожинов В. В.…, с. 230.)

1201

Грамши А. Революция против «Капитала». Avanti. 24.12.17. (Цит. по: Кара-Мурза С…, с. 144).

1202

Бердяев Н. А. Истоки…, с. 109.

1203

10 января 1918 г. открылся III Всероссийский съезд Советов, утвердивший победу большевиков. Учредительное собрание, таким образом, лишалось своего легитимного статуса.

1204

Судьбы…, с. 229.

1205

Ипатьев В. Н.…, т. 2., с. 14.

1206

Джадсон руководству Военного колледжа, 7.10.1917, JRUS, 1918, Russia, 1:204–205 (Дэвис Д. Э., Трани Ю. П… с. 131)

1207

Sarolea С… p. 16–17.

1208

Витте С. Ю.… т. 2, с. 251.

1209

Мануйлов А. А.…, с. 72.

1210

Цит. по: Скальковский К…, с.122.

1211

Семнюта Ц. Из воспоминаний об А. И. Желябове // Былое, 04.1906. (Покровский М…, с. 220–221)

1212

Мануйлов А. А.…, с. 72.

1213

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 321.

1214

Менделеев Д. И. К познанию России…, с. 23, 25.

1215

Отчет о состоянии народного здравия и организации врачебной помощи в России за 1913 гг. — СПб.: Труд. 1915., с. 5. https://archive.org/details/halfofthesky_gmail_1913

1216

Мануйлов А. А.…, с. 76.

1217

Земли на душу кр. населения по: Maslov Sergej. Agrarni Revoluce v Rusku. Praha, 1928, p. 15, 41 (Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 322.); Урожайность хлебов 1908–1912 гг. по: Труды совещания 20–22 мая 1915 г. с участием представителей науки, земских и общественных учреждений. Пг., 1915. С. 422–425. Под главнейшими хлебами имеются в виду пшеница, рожь, овес, кукуруза, горох и бобы. (РАН Россия 1913… разд. 5.3. Полеводство, таб. 6)

1218

Построено на основании данных: Клепиков С. А. Атлас диаграмм и картограмм по Аграрному вопросу. Под. ред. А. В. Чаянова. — М.: Универсальная библиотека, 1917, с.7 и Maslov Sergej. Agrarni Revoluce v Rusku. Praha, 1928, p. 15, 41 (Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 322.)

1219

См. подробнее: Игнатович И. И.…, с. 46.

1220

Maslov Sergej. Agrarni Revoluce v Rusku. Praha, 1928, p. 15, 41 (Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 322.)

1221

О вкладе интеллигенции в политическое пробуджени крестьян См. подробнее Чернов В… с. 139–140.

1222

Земельному вопросу посвящены две глава в кн.: Галин В. Капитал Российской империи. // Политэкономия истории, т.1. Гл.: Лишние руки и Великое освобождение.

1223

Веселовский В. Крестьянское движение 1902 года. М., 1923, с. 8 (Цит. по: Шанин Т…, с. 40–41.)

1224

Шанин Т…, с. 273.

1225

Витте С. Ю.… т. 2, с. 252.

1226

Витте С. Ю.… т. 2, с. 254, 255.

1227

Витте С. Ю.… т. 2, с. 252–253.

1228

Качаровский К. Р. Русская община. СПб., 1906. Цит. по Латов Ю. В. Экономика вне закона. (Очерки по теории и истории теневой экономики). М.: Московский общественный научный фонд, 2001.

1229

Каблиц И. И. Основы народничества- СПб. 1872–1873. Экономика русской цивилизации. Сост. О. А. Платонов — М.: Родник. 1995, с. 210–211.

1230

Чернов В… с. 138.

1231

Чернов В… с. 139.

1232

Вихляев П. А. Право на землю. М., 1906. С. 33–34. Цит. по Латов Ю. В. Экономика вне закона. (Очерки по теории и истории теневой экономики). М.: Московский общественный научный фонд, 2001.

1233

Цит. по: Бердяев Н. А. Самопознание. М.: Эксмо-пресс, Харьков: Фолио, 1999, С. 140–141

1234

Салтыков А. А. Голодная смерть под фирмой дополнительного надела (К критике аграрного вопроса). СПб., 1906, с. 200.

1235

Революционное движение в России после свержения самодержавия. — М.: 1957, с. 419.

1236

Чернов В… с. 178.

1237

Пешехонов А. В. О предотвращении анархии в сфере земельных отношений // Дело народа. 1917. 23 марта (Чернов В… с. 178–179).

1238

Минц И. И. История Великого Октября. Т.2. — М.: 1979 с. 134.

1239

Чернов В… с. 179.

1240

Ген. Э. Людендорф после захвата немецкими войсками Курляндии оказался в сходной ситуации, и первым делом он «запретил продажу недвижимости, чтобы сохранить в дальнейшем возможность правильной аграрной и колонизационной политики и прекратить спекуляцию землей». (Людендорф Э.…, с. 204.)

1241

Чернов В… с. 179.

1242

22 кадета, 2 эсеров и 1 трудовика (Чернов В… с. 179).

1243

Чернов В… с. 222.

1244

Чернов В… с. 222–223.

1245

Деникин А. И.… т. 1, с. 146–147. См. подробнее: Чернов В… с. 222–223.

1246

Чернов В… с. 246–247.

1247

Чернов В… с. 225–226.

1248

Наш голос (газета Самарской организации РСДРП), 2 июня 1917 г. (Чернов В… с. 181).

1249

Н. Верт. ЧКК…, с. 72–73.

1250

Пришвин М. М. Дневники 1914–1917 гг. Книга первая. — М.: Московский рабочий, 1991. — 432 с., с. 309, 15 июня.

1251

Чернов В… с. 244.

1252

Чернов В… с. 238–239.

1253

1917…, с. 200.

1254

Осипова Т. В.…, с. 52.

1255

Верт Н. ЧКК…, с. 72–73.

1256

Мартынов А. С.…, Часть I, Глава II. Революционная диктатура или парламентская демократия?

1257

Революционное движение в России после свержения самодержавия. — М: 1957, с. 419.

1258

Чернов В… с. 231–232.

1259

Чернов В… с. 237.

1260

Чернов В… с. 237.

1261

Чернов В… с. 248.

1262

1917 год в деревне. М.: Госиздат, б.г., с. 174 (Чернов В… с. 249).

1263

1917 год в деревне. М.: Госиздат, б.г., с. 174 (Чернов В… с. 249).

1264

Безгин В…

1265

Чернов В… с. 225–226.

1266

Шанин Т…, с. 278.

1267

Чернов В… с. 242.

1268

Земля и воля, 5 октября 1917 г. (Чернов В… с. 242).

1269

Земля и воля, 14 апреля 1917 г. (Чернов В… с. 242–243).

1270

Деникин А. И.… т. 1, с. 325, примечание.

1271

Чернов В… с. 322–323.

1272

«Дело народа» 18 сентября (Цит. по: Милюков П. Н. История…, с. 565).

1273

Лутохин Л. Земельный вопрос в деятельности Временного правительства // Записки Института изучения России. Т. 2, с. 361 (Чернов В… с. 237).

1274

Чернов В… с. 239.

1275

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 2. — М.: 1979 с. 734.

1276

Революционное движение в России в сентябре 1917 г.: Общенациональный кризис. — М.: 1961 с. 487.

1277

О социальной сегрегации русского крестьянства см. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. // Политэкономия истории, т.1. — Гл.: Социальная сегрегация.

1278

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 320.

1279

Часть статьи была опубликована в газете «Рабочий путь» 20.10, другая — предназначалась только «для раздачи членам ЦК, ПК, МК и Советов» (так в тексте. — Сост.), так как в ней рассматривалась тактика подготовки восстания доказывалась необходимость его организации до созыва съезда СоветоЛенин В. И. ПСС. — М., 1977, Т 34, с. 272–283. (Хрестоматия…, с. 401–402.)

1280

Мартынов М. Главный земельный комитет.// Красный Архив. 1926, т. 1 (14), с. 182–187; Яковлев (ред.). Крестьянское движение в 1917 г. 1927. (Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 204).

1281

Аграрное движение в 1917 г. / Воля России, 1925, кн. VI (Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 204).

1282

Ленин В. И. Собр. соч. Т. XIV, кн. II, 1924 (Сводки Главного управления по делам милиции (Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 210).

1283

Деникин А. И.… т. 1, с. 149.

1284

Яковлев (ред.). Крестьянское движение в 1917 г. 1927 (Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 206).

1285

Построено на базе данных: Март — июль — Газета «Рабочий» 7 сентября (25 августа) 1917. (Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг., т.1. — М.: Айрис-пресс, 2011. — 560 с., с. 112). Август — по Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг., т.1. — М.: Айрис-пресс, 2011. — 560 с., с. 113; Август — Сентябрь — Данные Управления по делам милиции (Яковлев (ред.). Крестьянское движение в 1917 г. 1927 (Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 206)). (Крестьянские восстания 1917… Лист 1)

1286

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг., т.1. — М.: Айрис-пресс, 2011. — 560 с., с. 113.

1287

Шестаков А. В.…, с. 142–143. (Крестьянские выступления Шестаков 1917… Лист 1)

1288

Гражданская война 1918–1921 гг. Т.1. — М.: Военный вестник. 1928, с. 14. (Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 226).

1289

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 321.

1290

Александр Гурьев пожелание на Новый год. Огонек № 1. 1910 (Огонек № 1–2, 19 января 2015, с. 53)

1291

Судьбы…, с. 229.

1292

Керенский А. Русская революция…, с. 117–118.

1293

Чернов В…, с. 135.

1294

Керенский А. Русская революция…, с. 118.

1295

См. подробнее Чернов В…, с. 130–133.

1296

Чернов В…, с. 135.

1297

Чернов В… с. 209.

1298

Чернов В… с. 210.

1299

Прокопович С. Н. Народное хозяйство СССР, в 2 т. Нью Йорк, 1952, т.2, с. 77–78.

1300

См. подробнее: Струмилин С. Г. Заработная плата и производительность труда в русской промышленности за 1913–1922 г. М.: Вопросы труда. 1923, с.17; Струмилин С. Г. Избранные произведения в % т. М., 1963, т.1. с. 190–196; т.3, с. 378, 382, 386.

1301

Струмилин С. Г. Проблемы экономики труда…, с. 305.

1302

Рассчитано на основе данных: Статистический сборник за 1913–1917 гг. (Выпуск второй) Труды Центрального Статистического Управления том VII, выпуск 2, Москва, 1922, с. 132. Таблица XXXVI; Рост товарных цен, по: Шмелев К. Ф. Доклад от 10.02.1922…, с 25. http://istmat.info/files/uploads/10505/stat_sbornik_1913–17_finansi.pdf (Распределение вкладчиков в сберкассах по роду занятий…, Лист 1)

1303

Деникин А. И. (I)…, с. 157.

1304

Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 131. http://elib.shpl.ru/ru/nodes/3656#page/155/mode/inspect/zoom/4

1305

Прокопович С. Н.…, с. 253.

1306

В первой работе Струмилин ссылается на бюджетный индекс, а во второй на индекс оптовых цен: Струмилин С. Г. Заработная плата и производительность труда в русской промышленности за 1913–1922 г. М.: Вопросы труда. 1923, с.6; Струмилин С. Г. Проблемы экономики труда…, с. 300.

1307

Букшпан Я. М.…, с. 509.

1308

См. подробнее: КасимовА.С…, с. 91–92.

1309

См. подробнее: Струмилин С. Г. Заработная плата и производительность труда в русской промышленности за 1913–1922 г. М.: Вопросы труда. 1923, с. 20.

1310

Руга В., Кокорев А…, с. 198.

1311

Струмилин С. Г. Проблемы экономики труда…, с. 305.

1312

Данные Московской биржи труда. (Чернов В…, с. 210). (Рост цен 1917… Лист 1)

1313

Букшпан Я. М.…, с. 468.

1314

Чернов В… с. 210.

1315

Чернов В… с. 376–377.

1316

Новая Жизнь 1917. 25 апр. (Судьбы…, с. 229.)

1317

Деникин А. И.… т. 1, с. 160.

1318

Букшпан Я. М.…, с. 468.

1319

Самойлова К. Н. Современная безработица и борьба с нею. — Пг. 1918. (Население…, т. 1., с. 247.)

1320

Мельгунов С. Как большевики…, с. 62.

1321

Мельгунов С. Как большевики…, с. 62.

1322

Мельгунов С. Как большевики…, с. 62.

1323

Руга В. Кокорев А…, с. 429.

1324

Джадсон руководству Военного колледжа, 7.10.1917, JRUS, 1918, Russia, 1:204–205 (Дэвис Д. Э., Трани Ю. П… с. 131)

1325

Окунев Н. П.…, 18 июля 1917 г.

1326

Озеров И…, с. 206.

1327

Рубакин Н. А. Россия в цифрах… § 37. http://istmat.info/node/24529

1328

Belloc Hilaire … р. 85.

1329

Оруэлл Дж…, с. 212.

1330

Отсутствие данных не позволяет прямо оценить рост безработицы, однако косвенно о нем можно судить по накопительному росту количества уволенных рабочих с первого месяца революции. Уволенных только вследствие закрытия предприятий. Составлено на основании данных: Деникин А. И.… т. 1, с. 160. Самойлова К. Н. Современная безработица и борьба с нею. — Пг. 1918. с. 8.).; Исаев А. Н…, с. 5–6. (Население…, т. 1., с. 247.) (UnimploementRus1917… Лист 1)

1331

Составлено на основании данных: Авторханов А. Технология власти. — М.: Слово, 1991–638 с. с. 331.; Кара-Мурза С…, с. 139; История…, с. 180, 188.

1332

Мельгунов С. Как большевики…, с. 190; Милюков П. Н. История…, с. 539

1333

Цит. по: Октябрь 1917: величайшее событие века или социальная катастрофа? // Сборник под ред. П. В. Волобуева. — М.: Политиздат, 1991.— 239, с. 31, 149.

1334

СУ РСФСР. 1917. Отд. 1. № 8. Ст. 111. Население…, т. 1, с. 247.

1335

Пуанкаре Р…, с. 736, прим.

1336

Добровольский С. Ц.…, с.126.

1337

До войны основанием для выпуска кредитных билетов служил золотой запас Госбанка. См. подробнее (Сидоров А. Л.…, с. 140–150; Волобуев П. В…, с. 356.)

1338

Телеграмма Министерства иностранных дел послам в Париже, Лондоне и Вашингтоне о финансовом положении России и финансовой политике правительства. Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции Ч. 2 — М.-Л.: 1957 С.376–378.АВПР, ф. Канцелярии, д. 99, лл. 631–655. Копия. http://istmat.info/node/43533

1339

Яснопольский Л. «Военные выпуски кредитных билетов», Рус. вед., 9 марта 1916 г. (Цит. по: Морозов Н. «Как прекратить «вздорожание жизни»?» 1916, V гл. http://artifact.org.ru/personalnie-dela/n-a-morozov-kak-prekratit-vzdorozhanie-zhizni.html

1340

Киган Д…, с. 425–426.

1341

Кузьмин-Караваев В. Вопросы внутренней жизни. //Вестник Европы 1916. № 1, с. 419; 1916. № 7, с. 309–324. Цит. по: Агапов В. Л. «Болезненно нужен внутренний мир»: второй год мировой войны в либеральном зеркале «Вестника Европы» (1915–1916 гг.) Новый исторический вестник 2012 г., с. 26. https://cyberleninka.ru/article/n/boleznenno-nuzhen-vnutrenniy-mir-vtoroy-god-mirovoy-voyny-v-liberalnom-zerkale-vestnika-evropy–1915–1916-gg

1342

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории, т. 2, Гл.: Мобилизационная нагрузка. Финансовая.

1343

Прокопович С. Н. 1917…, с. 205–206.

1344

Стенографический отчет заседаний бюджетной комиссии за 1917 г., засед. 24 января 1917 г. (См. подробнее: Сидоров А. Л.…, с. 160–161)

1345

Барк П. Л.…, т.1, с. 294–295.

1346

Прокопович С. Н.…, с. 223.

1347

Стенографический отчет заседания Государственной Думы 12 февраля 1916 г. с. 1539; 23 мая 1916 г., с. 4529–4530. (Прокопович С. Н.…, с. 223).

1348

Особый журнал Совета министров 17 июня 1916 г. «Об учреждении Особого комитета для борьбы с дороговизной» // Особые журналы Совета министров Российской империи. 1909–1917 гг. 1916 год. М., 2008. С. 266–267. (Покровский Н. Н.…, с. 334–335, комментарии С. В. Куликова.)

1349

Особый журнал Совета министров 9 августа 1916 г. «Об уголовной ответственности торговцев и промышленников за возвышение или понижение цен на предметы продовольствия или необходимой потребности» // Особые журналы Совета министров Российской империи. 1909–1917 гг. 1916 год. М., 2008. С. 377–379. (Покровский Н. Н.…, с. 336, комментарии С. В. Куликова.)

1350

Бубликов А. А.…, с. 179.

1351

Дневники императора Николая П. Т. 2, ч. 2. С. 273; П. Н. Игнатьев — А. В. Кривошеину. 1 января 1917 г. // РГИА. Ф. 1571. Оп. 1. Д. 274. Л. 33–34 об. (См. подробнее: комментарии С. В. Куликова к Покровский Н. Н.…, с. 377.)

1352

Цит. по: Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны (1914–1917). М., 1960. С. 430–432.

1353

Шмелев К. Ф. Доклад от 10.02.1922…, с 25. (Дензнаки и товарные Цены… Sheet 2)

1354

Покровский Н. Н.…, с. 151.

1355

Покровский Н. Н.…, с. 335, комментарии С. В. Куликова.)

1356

Покровский Н. Н.…, с. 151.

1357

Волобуев П. В…, с. 360.

1358

Волобуев П. В…, с. 356. См. так же цифры: Выступление министра финансов Временного правиптельства Н. Некрасова на Московском государственном своещании 14 августа. (Милюков П. Н. История…, с. 325)

1359

Денежное обращение в России и за границей в годы войны и революции 1914–1921 гг. (Волобуев П. В…, с. 361.)

1360

Данные Министерства Финансов. (Волобуев П. В…, с. 356.) Эмиссия за октябрь 1917 г. дана в сравнительной оценке автора — В.Г., на основании расчетов за 23 дня Октября П. Волобуева. См. так же: Статистический сборник за 1913–1917 гг. (Выпуск второй) Труды Центрального Статистического Управления том VII, выпуск 2, Москва, 1922 http://istmat.info/files/uploads/10505/stat_sbornik_1913–17_finansi.pdf

1361

Деникин А. И. (I)…, с. 159.

1362

Прокопович С. Н.…, с. 263.

1363

Кафенгауз Л. Б.…, с. 210–211.

1364

Бубликов А. А.…, с. 129.

1365

Бубликов А. А.…, с. 102–103.

1366

Раупах Р. Р.…, с. 151.

1367

Бубликов А. А.…, с. 77.

1368

Бубликов А. А.…, с. 102–103.

1369

Брянский В. В.…, с. 26.

1370

Окунев Н. П.…, с. 83. (12 сентября 1917)

1371

Петров Ю. А.…, с. 99.

1372

Петров Ю. А…, с. 116.

1373

Прокопович С. Н. стр. 113.

1374

Вестник Временного правительства. 11.03.1917. (Судьбы…, с. 229.)

1375

Прокопович С. Н.…, с. 121.

1376

Вестник Временного правительства 17.10.1917.

1377

Дневник Дж. Бьюкенена, 15.08.1917. (Бьюкенен Дж… с. 321)

1378

Цит. по: Дэвис Д., Трани Ю… с. 98.

1379

Телеграмма Министерства иностранных дел послам в Париже, Лондоне и Вашингтоне о финансовом положении России и финансовой политике правительства. Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции Ч. 2 — М.-Л.: 1957 С.376–378.АВПР, ф. Канцелярии, д. 99, лл. 631–655. Копия. http://istmat.info/node/43533

1380

Вестник Временного правительства. 31 мая 1917 г.

1381

Первый Всероссийский Съезд Советов, т.1, стр. 225.

1382

Ленин В. И. Соч. т. 25. стр. 328.

1383

Экономическое положение России… ч. 2 стр. 424, док. 559. Волобуев П. В. Экономическая политика Временного правительства. — М., 1962. С. 358. См. так же Russian Public Finances during the War. New Haven, 1928, p. 215–220, 322–326.

1384

Экономическое положение России… ч.2 стр. 384. док. 541.

1385

Гурьев А. Опыт анализа и решения финансовой проблемы. «Вестник финансов, промышленности и торговли», 1917, № 39, с. 365 (Цит. по Сидоров А. Л.…, с. 146)

1386

Деникин А. И. (I)…, с. 170.

1387

Верховский А. И. Россия на Голгофе (Из походного дневника 1914–1918 гг.) Военно-исторический журнал. 1993, N 9. С. 65–69 (Шацилло В. К…, с. 454–455)

1388

Расчитано на основании данных: Краткий обзор деятельности Департамента государственного казначейства за период с 27 февраля по 25 октября 1917 г. Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции Ч. 2 — М.-Л.: 1957 С. 382–387 ЦГАОР, ф. 2281, оп. 1, д. 30, лл. 24–27. Гектогр. Декабрь 1918 г. http://istmat.info/node/43537; Данные по эмиссии: Министерства Финансов. (Волобуев П. В…, с. 356.) Эмиссия за октябрь 1917 г. дана в сравнительной оценке автора — В.Г., на основании расчетов за 23 дня Октября П. Волобуева. (Доходы и Расходы госбюджета в 1917 г…, Лист 2, 4)

1389

[Бунге Н. Х.] Замечания министра финансов на записку тайного советника Н. Смирнова «Современное состояние наших финансов и причины упадка их и средства улучшений нашего государственного хозяйства». СПб., 1886, с. 2.

1390

Маркс К. Классовая борьба во Франции. — I Июньское поражение 1848 г. //Маркс К., Энгельс Ф. ПСС, 2-е изд., т.7, с. 20.

1391

Туган — Барановский М. И. Бумажные деньги и металл, 1917, с. 154–155. (Цит. по: Прокопович С. Н.…, с. 141)

1392

Рассчитано по данным: бюджетного индекса Госплана и Статистики труда на 26 товаров (См. подробнее: Каценеленбаум З. С.…, с. 70–71); Шмелев К. Ф. Доклад от 10.02.1922…, с 25; По данным П. Волобуева покупательная способность рубля, упала с 27 коп. по время Февральской революции до 6–7 коп. к октябрю. (Волобуев П. В…, с. 360). (Инфляция 1913–1923…, Sheet3) См. доп.: Инфляция в России в 1913–1923 гг. Каценеленбаум З. С. Денежное обращение России: 1914–1924. М.-Л..: Экономическая жизнь, 1924, с. 70–71.

1393

Бубликов А. А.…, с. 115–116.

1394

Вехи. Интеллигенция в России. Сборники статей 1909–1901. — М.: Молодая гвардия, 1991.

1395

Роль третьего сословия. 1915 г.// Бердяев Н. А. Падение священного русского царства…, с. 350–358.

1396

См. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. // Политэкономия истории, т.1. Гл.: Цена цивилизации.

1397

Ключевский В…, с. 1156.

1398

Беккер С…, с. 26.

1399

Сталь Ж. Десять лет в изгнании. М.: ОГИ. 2003.–532 с., с. 206.

1400

Paul Ducret de Passenans, La Russie et l’esclavage dans leurs rapports avec la civilisation européenne, Paris, Blanchard, 1822, p. 114.

1401

Всеподданнейший доклад председателя Совета министров (об избирательной системе 1905–1906 г.) от 15 июля 1906 г. (См. доклад полностью: П. А. Столыпин. Грани таланта политика. М., 2006. С. 79–90).

1402

Совещание русских торгово-промышленных деятелей в Константинополе. Информационный бюллетень. 11.1920, с. 2. (Петров Ю. А…, с. 117.)

1403

Heinrich von Treitschke. Politics, in II vol. — New York: The Macmillan Company. 1916., v I, p. 285; Sarolea С… p. 33.

1404

Sarolea С… p. 206.

1405

Гессен И. В. Два века (Цит. по: Набоков В…, предисловие М. Геллера.)

1406

Арнольди С. С. (Лавров П. С.) Задачи понимания истории. — М.: изд. Ковалевского. 1898. — 372 с., с. 11.

1407

Sarolea С… p. 206.

1408

Деникин А. И. Старая Армия…, с. 252–253.

1409

Записка Министра внутренних дел И. Горемыкина (Витте С. Ю. Липинский М. А.…, с. 194).

1410

Sarolea С… p. 212.

1411

Де Кюстин А… т.1, с. 131, 132,136,157, 185, 283.

1412

Соловьев С. М.…, Россия перед эпохою преобразования, с. 325–327.

1413

Ключевский В. О.… Лекция LXXVIII, с. 1104.

1414

Из «Недоросля» Д. Фонвизина.

1415

Горчаков Д. П. Послание князю С. Н. Долгорукову 1807–1811.

1416

Чичерин Б. Н. Воспоминание. 1855. — М.: АСт, Мн.: Харвест — 2001. — 336 с., с. 181.

1417

Marquis de Custine. La Russie en 1839. — Paris, 1846 (Покровский М…, с.49)

1418

Чичерин Б. Н. Воспоминания. 1855. — М.: АСТ, Мн.: Харвест, 2001. — 336 с., с. 171.

1419

Записка П. А. Валуева Александру II «Общий взгляд на положение дел в Империи с точки зрения охранения внутренней безопасности государства» 22 сентября 1861 г. // Судьбы России…, с. 134.

1420

Струве П. // Вехи 1909. (Бердяев Н. А., Булгаков С. Н., Гершензон М. О. и др. Вехи. — М.: Новости, 1990. — 216 с.)

1421

Цит. по: Кожинов В. В. О русском…, с. 268

1422

Цит. по: Кожинов В. В. О русском…, с. 10–11

1423

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. I Азиатская и европейская душа.

1424

Милюков П. Н. История…, с. 11.

1425

Крамарж К. П. Русский кризис. — Прага, Париж: 1926, с. 193 (Айрапетов О…, с. 55)

1426

Достоевский Ф. М.…, т.3, с. 463–464.

1427

Ключевский В. О.…, Лекция LXXXVI, с. 1178.

1428

Герцен (Бунин И. Окаянные дни (Бунин И. Горький М…, с. 127)).

1429

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 269–270.

1430

Озеров И…, с. 143.

1431

Горький М. 3 марта 1918 г. (Бунин И. Горький М…, с. 296).

1432

Вехи 1909. (Бердяев Н. А., Булгаков С. Н., Гершензон М. О. и др. Вехи. — М.: Новости, 1990. — 216 с.)

1433

Бердяев Н. Философия неравенства. — Берлин. Обелиск. 1923, с. 16.

1434

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 70.

1435

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 40.

1436

И. А. Ильин. Русская революция была катастрофой (1949). // И. А. Ильин. Наши задачи. Историческая судьба и будущее России (Статьи 1948–1954 гг.).. М., 1992. Т. 1, с. 108 (Кара-Мурза А., Поляков Л…, с. 102).

1437

Бердяев Н. А. Судьба России…, V Психология политики и общественности. I Слова и реальности в общественной жизни.

1438

См. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. // Политэкономия истории, т.1, Гл.: Все начинается с Земли и Капитал.

1439

Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции — М.: 1909/1990.

1440

Вяземский П. А. «Послушать: век наш — век свободы…». 16 мая 1860 г.

1441

Бисмарк О…, т.2, с. 514.

1442

Аврех А. Я. Распад третьеиюньской системы. — М.: 1985, с. 15, 16. (Кожинов В. В.…, с. 29.)

1443

Палеолог М…, 2 июня 1915 г., с. 306–307.

1444

Sarolea С… p. 216.

1445

Sarolea С… p. 213.

1446

Деникин А. И.… т.2, с. 129–132.

1447

Воейков В. Н…, с.270.

1448

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 62.

1449

Раупах Р. Р.…, с. 39

1450

Битти Б…, с. 259–260.

1451

См. подробнее: Галин В. Капитал российской империи. // Политэкономия истории, т.1. Гл.: Условия человеческого существования.

1452

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. I Об отношении русских к идеям.

1453

Милюков П. Н… с. 243.

1454

Горький М. 7 апреля 1918 г. (Бунин И. Горький М…, с. 317).

1455

Кара-Мурза С…, с. 93.

1456

Покровский Н. Н.…, с. 211.

1457

Горький М. 7 апреля 1918 г. (Бунин И. Горький М…, с. 317).

1458

См. подробнее: Галин В. Капитал российской империи. // Политэкономия истории, т.1. Гл.: Особенности российского либерализма.

1459

Объяснительная записка к пункту II Записки, составленной в кружке Римского-Корсакова и переданной Николаю II кн. Голицыным в ноябре 1916 года. // Архив русской революции. Т. 5, с. 339. (См. тоже подробнее: Блок А…, Приложение II и III)

1460

Аврех А. Я. Распад третьеиюньской системы. — М.: 1985, с. 15, 16. (Кожинов В. В.…, с. 29.)

1461

Бердяев Н. А.…, с. 242–243.

1462

Крыжановский С. Е… с. 115.

1463

Крыжановский С. Е… с. 113.

1464

Государственная Дума. Четвертый созыв. Стенографический отчет. 19 июля 1915 г. Сессия 4. Пг., 1915. Стб. 31–32. (Барк П. Л.…, т.1, с. 38.)

1465

Покровский Н. Н.…, с. 119.

1466

Покровский Н. Н.…, с. 124.

1467

Воспоминания министра народного просвещения графа И. И. Толстого. 31.10.1905–24.04.1906. — М.: 1997, с. 220. (Цит. по: Бородин А. П.…, с. 257, прим.)

1468

П. Л. Барк — А. Н. Яхонтову 11 декабря 1922 г. Лондон. (прим. С. В. Куликова. Барк П. Л.…, т.2, с. 518).

1469

Глобачев К. И.…, Часть I, Гл.: Вступление.

1470

Милюков П. Н. История…, с. 566.

1471

Крыжановский С. Е… с. 116–117.

1472

Глобачев К. И.…, Часть I, Гл.: Вступление.

1473

Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания…, с. 190–191.

1474

Бунин И. Окаянные дни. (Бунин И. Горький М.…, с. 93.)

1475

Бунин И. Окаянные дни. (Бунин И. Горький М.…, с. 93.)

1476

Шульгин В. В…, с. 169–170.

1477

Шульгин В. В…, с. 169–170.

1478

Набоков В…, Временное правительство.

1479

Донесение начальника московского охранного отделения полковника Мартынова директору департамента полиции о совещаниях у А. И. Коновалова 12.10.1916. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 143).

1480

Донесение начальника московского охранного отделения полковника Мартынова директору департамента полиции о совещаниях у А. И. Коновалова 12.10.1916. (Буржуазия накануне Февральской революции…, с. 143).

1481

Набоков В…, предисловие М. Геллера.

1482

Салтыков-Щедрин М. Е. За рубежом… с. 272–273

1483

Набоков В…, Временное правительство.

1484

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 280.

1485

В августе 1917 г. П. Милюков в письме членам ЦК своей партии заявлял, что «спасение России в возвращении к монархии… народ не способен воспринять свободу». (Цит. по: Октябрь 1917…, с. 31, 149).

1486

Милюков П. Н… с. 385.

1487

Покровский М…, т. 3, с. 201.

1488

Семнюта Ц. Из воспоминаний об А. И. Желябове // Былое, 04.1906. (Покровский М…, с. 220–221)

1489

В. А. Твардовская, Б. С. Итенберг. Н. С. Русанов — искатель истины в социализме. — «Отечественная история», 1995, № 6. (Кара-Мурза С…, 139–140.)

1490

Покровский М…, т. 3, с. 217.

1491

Гейфман А. Революционный террор в России 1894–1917. М.: Крон-Пресс, 1997.

1492

Чернов В… с. 111–112.

1493

Майский И. М.…, с. 122.

1494

Чернов В…, с. 370.

1495

Политические деятели России. 1917. Биографический словарь. — М.: 1993,с.349. (Цит. по: Кожинов В. В.…, с. 239.)

1496

Майский И. М.…, с. 112.

1497

Майский И. М.…, с. 123–124.

1498

Цит. по: Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 359.

1499

Гинс Г. К.…, с. 664.

1500

Гинс Г. К…, с. 54.

1501

Пришвин М. Дневник, март 1917. (Кара-Мурза С…, 217).

1502

Цит. по: Большая энциклопедия Кирила и Мефодия 2003.

1503

Миртов (Лавров). Исторические письма, 3-е изд., с. 345 (Покровский М…, с. 202)

1504

Миртов (Лавров). Исторические письма, 3-е изд., с. 43 (Покровский М…, с. 203–204)

1505

Покровский М…, с. 204.

1506

Милюков П. Н… с. 299–300.

1507

См. «Петербургские и московские меньшевики о войне» «Извест. Загр. С. О. К.» N 5. // Мартынов А. С.…, Часть III. Испытание меньшевизма.

1508

Суханов Н…, кн. I, с. 180–182.

1509

Мартынов А. С.…, Часть IV. От февраля к октябрю. ГЛАВА I. Начало революции и контр-революции.

1510

Мартов Ю. Известия, 11 октября 1917 г.

1511

Майский И. М.…, с. 109.

1512

Майский И. М.…, с. 110.

1513

Майский И. М.…, с. 110.

1514

Мартынов А. С. Две диктатуры. 1904 г.// Мартынов А. С.…, Часть II, ГЛАВА I. Старые разногласия в свете современных событий.

1515

Майский И. М.…, с. 110.

1516

Майский И. М. Демократическая контрреволюция. — М., Пг.: Гос. изд-во. 1923, с. 14.

1517

Цит. по: Кара-Мурза С…, с. 142.

1518

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 359.

1519

См. «Канун Революции». Из истории рабоч. движения накануне 1917 г. с предисловием Е в. Маевского, Петроград 1918 г., с. 59–62. // Мартынов А. С.…, Часть III. Испытание меньшевизма.

1520

«Новая жизнь» 29 сентября 1917 г. (Милюков П. Н. История…, с. 539)

1521

Суханов Н. Н. Записки о революции. — М: 1992. Т. 3. Кн. 7. С. 343. (Хрестоматия…, с. 410.)

1522

Миллюков П. Н. История…, с. 12.

1523

Головин Н. Н. Российская контрреволюция …, т.1, с. 13.

1524

Н. А. Бердяев. Истоки и смысл русского коммунизма. Париж, 1955, с. 99; п.п.: Лондон, 1937, на англ. яз. (Кара-Мурза А., Поляков Л…, с. 67).

1525

Соловьев С. М.…, Россия перед эпохою преобразований, с. 317–318.

1526

Кенез П…, с. 30, 31.

1527

Чернов В… с. 303–304.

1528

Родзянко М. В.…, с. 329.

1529

Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть Советам. Воспоминания. — М: Военное издательство МО СССР, 1957, с. 107.

1530

Деникин А. Очерки русской смуты, т.1, вып. 2, с. 195. (Головин Н. Н. Российская контрреволюция …, т.1, с. 154).

1531

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 206.

1532

Милюков П. Н. История…, с. 5.

1533

Мартынов А. С.…, Часть I, ГЛАВА III. Кратчайшим путем к коммунизму.

1534

Милюков П. Н… с. 547.

1535

Маркс К. К. критике политической экономики. — Предисловие. //Маркс К., Энгельс Ф. ПСС. 2-е изд. — М.: Госполитиздат. 1959. Т. 13, с. 7.

1536

Чернов В… с. 108–109.

1537

Майский И. М.…, с. 111.

1538

См. Лондонский с’езд Р. С.-Д. Р. П. Полный текст протоколов. 445.// Мартынов А. С.…, Часть II, ГЛАВА IV. В школе первой революции.

1539

Чернов В… с. 390.

1540

См. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. // Политэкономия истории, т.1. Гл.: Лишние руки.

1541

Маслов П. Тенденции развития сельского хозяйства. Научное обозрение № 2 1901 г., с. 100. http://science-review.ru/?section=content&op=show&id=116

1542

Чернов В… с. 109–110.

1543

Чернов В… с. 390.

1544

Чернов В… с. 110–111.

1545

Чернов В… с. 110–111.

1546

См. например: Плеханов Г. В. Год на Родине. Т. 1. — Париж: 1921. С. 27–28.

1547

Чернов В… с. 110–111.

1548

Бердяев Н. А…, с. 382.

1549

Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма. Глава V. Классический марксизм и марксизм русский.

1550

Ленин В. И. О задачах пролетариата в данной революции — ПСС, Т. 31. С. 113–118.

1551

Плеханов Г. В. «Единство», 1917. № 5.

1552

Чернов В… с. 393–394.

1553

Суханов Н. Записки о революции: в 7 томах. — Берлин. 1920 т.3. с. 57.

1554

Битти Б…, с. 372.

1555

Северное эхо. 1917. 22 декабря.

1556

Вестник Партии Народной Свободы. 1917. № 29/30. С. 2.

1557

Милюков П. Н… с. 299–300.

1558

Войтинский В. С.… с. 65.

1559

Деникин А. И.… т. 1, с. 123.

1560

Суворин А. Дневник. — М.: Новости. 1992, с. 447. (9.06.1907).

1561

Письма Никольского Б. В. к Садовскому Б. А. 1913–1918. // Звенья. Исторический альманах. Вып.2. — М., СПб: Феникс. 1992.–653 с., с. 360. Письмо от 21 апреля 1918 г.

1562

Раупах Р. Р.…, с. 290.

1563

Салтыков-Щедрин М. Е. За рубежом… с. 270.

1564

Мартынов А. С.…, Часть II, ГЛАВА I. Старые разногласия в свете современных событий.

1565

Милюков П. Н. История второй русской революции… с. 6.

1566

Мартынов А. С.…, Часть I. Глава II. Революционная диктатура или парламентская демократия?

1567

Соколов Б. Ф… с. 377

1568

Бубликов А. А.…, с. 96.

1569

Витте С. Ю.… т. 1, с. 522.

1570

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. III О власти пространств над русской душой.

1571

Битти Б…, с. 491.

1572

Бердяев Н. А. Судьба России…, Мировая опасность.

1573

Бубликов А. А.…, с. 114.

1574

Чернов В… с. 304.

1575

Битти Б…, с. 372–373.

1576

Берс А. А. Религиозные запреты на пищу. Научное обозрение № 3 1901 г., с. 20. http://science-review.ru/?section=content&op=show&id=128

1577

Соловьев С. М.…, Чтение третье, с. 443, 444.

1578

Соловьев С. М.…, Чтение третье, с. 444.

1579

Катехизис Католической Церкви. &&1029–1030

1580

Булгаков С. Два града… с. 221.

1581

Вебер М…, с. 191.

1582

Вебер М…, с. 148.

1583

Вебер М…, с. 215, прим. 31.

1584

Вебер М…, с. 202.

1585

Вебер М…, с. 11.

1586

Вебер М…, с. 78.

1587

Вебер М. Протестантские секты и дух капитализма. В кн.: Вебер М. Протестантская этика, т. 2, М., 1973, с. 278

1588

Keynes J. M.…, p. 20.

1589

Вебер М…, с. 197.

1590

Вебер М…, с. 265, прим. 272.

1591

Вебер М…, с. 73.

1592

Булгаков С. Н.…,1908/1909 г., с. 410.

1593

R. H. Tawney, Religion and the Rise of Capitalism, New York: Harcourt, Brace & Co., 1926, pp. 188–189. Бродель приписывает те же взгляды Зомбарту. Braudel. Wheels of Commerce, p. 568. (Розенберг Н., Бирдцелл, мл. Как запад стал богатым. Пер. Б. Пинскер. Новосибирск.: Экор. 1995. –352 с.)

1594

Хайек Ф. Дорога к рабству.

1595

Вебер М…, с. 91.

1596

Шубарт В. Европа…, с. 189

1597

Вебер М…, с. 206.

1598

Вебер М…, с. 201.

1599

Бердяев Н. А. Судьба России…, Царство духа и царство Кесаря. Глава III Человек и общество. Социализм.

1600

Шубарт В. Европа…, с. 191

1601

Кейнс Дж. М. Бегляй взгляд на Россию. 1925 г. /Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное. — М.: Эксмо, 2007. — 960 с., с. 923.

1602

Цит. по: Кюстин А… т.2 с. 141.

1603

Разсказы по русской истории…, с. 212.

1604

Записки Чанселлора. Открытие России Ричардом Чанселлором при поиске северного пути в Китай 1553. — Архангельск. Правда Севера. 1998. 126 с., с. 54.

1605

Кюстин А…, с 45.

1606

Чаадаев П. Я. Философские письма (Чаадаев.…, с. 51–52)

1607

См. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. // Политэкономия истории, т.1. Гл. Цена цивилизации.

1608

Столыпин П. А. Речь о вероисповедальных законопроектах т о взгляде правительства на свободу вероисповедания, произнесенная в государственной Думе 22.05.1909. (Рыбас. С…, с. 339.)

1609

Записки Чанселлора. Открытие России Ричардом Чанселлором при поиске северного пути в Китай 1553. — Архангельск. Правда Севера. 1998, 126 с.

1610

Флетчер Джильс. О государстве Русском. 1591, Глава XXIII. О догматах Русской церкви и ее заблуждениях.

1611

Флетчер Дж. О государстве Русском. 1589. Накануне смуты. История отечества. — М.: Молодая гвардия. 1990, 623 с., с. 571

1612

Чаадаев П. Я…, с. 58.

1613

Подробнее см.: Соловьев С. М. Чтения…, с. 431, 432.

1614

Подробнее см.: Соловьев С. М. Чтения…, с. 431, 432

1615

Каптерев Н. Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Сергиев Посад, 1912, Т. 2, стр. 9

1616

Костомаров Н. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Т. II. — СПб., 1886., с. 168–169.

1617

Максим Грек. Устав XVII в. Гл. 85. «Сказка како знаменатися крестным знамением». http://old.stsl.ru/manuscripts/medium.php?col=1&manuscript=201&pagefile=201–0437

1618

Соловьев С. М.…, Россия перед эпохою преобразования, с. 329.

1619

Разсказы по русской истории…, с. 278–279.

1620

Старообрядцы в начале ХХ в. составляли до 10 % населения России. До 1883 г. дети староверов считались незаконнорожденными… В 1905 г. старообрядцам дали те же права, что католикам и лютеранам.

1621

Рындзюнский П. Г. Старообрядческая организация в условиях промышленного капитализма. Вопросы истории, религии и атеизма. Вып. 1. М., 1950.

1622

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. II О святости и честности.

1623

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. I О святости и честности.

1624

Кюстин А… т.1, с. 287.

1625

Ключевский В. О.… Лекция LXXX, с. 1078.

1626

Кюстин А… т.1, с. 383, 15.

1627

Бердяев Н. А…, с. 241.

1628

См. подробнее: Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. — СПб.: Типография Второго отделения. 1845. Раздел II о преступлениях против веры.

1629

Бердяев Н. Н. Гасители Духа. 1913 г. «Типы религиозной мысли в России». YMKA-PRESS, Paris, 1989, с. 627.

1630

Бердяев Н. Философия неравенства. — Берлин. Обелиск. 1923, с. 19.

1631

Булгаков С. Н. Два града…, с. 741.

1632

Напечатано в книге Н. А. Любимова, «М. Н. Катков и историческая заслуга», 1889, стр. 80–81.// Соловьев В. Воскресные письма…, Забытые уроки. 16.03.1897.

1633

Шарапов С. Ф. Диктатор. 1907 г. — М.: Бобок — Новая книга, 1998. 112 с., с. 42.

1634

Аксаков И. С. Собр. соч., тт. 4 и 6 (Шубарт В. Европа…, с. 195–196)

1635

Л. Толстой — Николаю II 16 января 1902 г. (Цит. по Толстой Л. Н. Собрание сочинений в 22 томах. М., 1984., т.20, с. 502–508).

1636

См. подробнее: Маслов П. П.…, с. 72–92.

1637

Достоевский Ф. М.…, т.3, Дневник писателя 1881 год. Январь, с. 531.

1638

Бердяев Н. А. Распря Церкви и государства в России…, с. 223.

1639

Витте С. Ю.… т. 1, с. 522.

1640

Sarolea С… p. 204.

1641

Милюков П. Н… с. 398.

1642

Бердяев Н. А. Судьба России…, V Психология политики и общественности. III Дух и машина.

1643

Бердяев Н. А. Судьба России…, V Психология политики и общественности. II Слова и реальности в общественной жизни.

1644

Фадеев Р. А…, с.161–162.

1645

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. III Темное вино.

1646

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. III О святости и честности.

1647

Столыпин П. А. Речь о вероисповедальных законопроектах т о взгляде правительства на свободу вероисповедания, произнесенная в государственной Думе 22.05.1909. (Рыбас. С…, с. 337.)

1648

См. подробнее: Столыпин П. А. Речь о вероисповедальных законопроектах и о взгляде правительства на свободу вероисповедания, произнесенная в Государственной Думе 22 мая 1909 г. (Рыбас С…, с. 344.))

1649

Рассчитано на основе данных: Статистический сборник за 1913–1917 гг. (Выпуск второй) Труды Центрального Статистического Управления том VII, выпуск 2, Москва, 1922, с. 132. Таблица XXXVI http://istmat.info/files/uploads/10505/stat_sbornik_1913-17_finansi.pdf (Распределение вкладов по роду занятий…, Лист 1)

1650

Александр М…, с. 318.

1651

Ильин И. А. О национальном призвании России. (ответ на кн. Шубарта). (в кн.: Шубарт В. Европа…, с. 428–429)

1652

Роль третьего сословия. 1915 г.// Бердяев Н. А. Падение священного русского царства…, с. 350–358.

1653

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. III О святости и честности.

1654

Бердяев Н. А.…, с. 241.

1655

Вебер М…, с. 11.

1656

За чтение этого письма Ф. Достоевский был приговорен к смертной казни, замененной впоследствии каторгой.

1657

Письмо В. Белинского — Н. Гоголю от 15 июля 1847 г. // Н. В. Гоголь в русской критике: Сб. ст. — М.: Гос. издат. худож. лит. — 1953.

1658

Бердяев Н. Смысл творчества. 1915. Глава III. Творчество и искупление, Глава VII. Творчество и аскетизм. Гениальность и святость.

1659

Роль третьего сословия. 1915 г.// Бердяев Н. А. Падение священного русского царства…, с. 350–358.

1660

Бердяев Н. А. Судьба России…, III Души народов. II Русская и польская душа.

1661

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. I Об отношении русских к идеям.

1662

Хомяков А. С. По поводу одного окружного послания парижского архиепископа 1855. Полное собрание сочинений. Т. 2. Издание третье. Дополненное. Москва. Университетская типография, на Страстном бульваре. 1900. c. 93–169. http://dugward.ru/library/homyakov/homyakov_po_povodu_odnogo_okrujnogo.html

1663

Булгаков С. Православие. Очерки учения православной церкви. — М.: 1991., с. 141–147. (в книге Булгаков С. Два Града…, комментарии, с. 628.)

1664

См. подробнее: Бердяев Н. А. Судьба России…, Царство духа и царство Кесаря. Глава VII Коммюнотарность, коллективизм, соборность.

1665

Булгаков С. Два града…, с. 501.

1666

Бердяев Н. А. Распря Церкви и государства в России…, с. 226.

1667

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. II Об отношении русских к идеям.

1668

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. II Об отношении русских к идеям.

1669

Бердяев Н. А. Судьба России…, V Психология политики и общественности. IV Дух и машина.

1670

Бердяев Н. А. Судьба России…, V Психология политики и общественности. I Дух и машина.

1671

Бердяев Н. А. Судьба России…, II Проблема национальности Восток и Запад. III Национальность и человечество.

1672

Бердяев Н. А. Судьба России…, V Психология политики и общественности. I Дух и машина.

1673

Бунин И. Великий дурман. (Бунин И. Окаянные дни…, с. 87).

1674

Окунев Н. П.…, с. 125. (29 декабря 1917)

1675

«Конфиденциально. Стол № 4, № 685. Депеша. Италия, Сорренто, провинция Неаполь. Графу Российской Империи его сиятельству Орлову-Давыдову… С истинным архипастырьским уважением имею честь быть вашего сиятельства защитник и богомолец. Епархиальный архиерей преосвященный Симеон, епископ Самарский и Ставропольский. Июня 9 дня 1913 года» (История ГОЭЛРО https://minenergo.gov.ru/node/3039)

1676

Бердяев Н. А. Судьба России…, Царство духа и царство Кесаря. Глава II Человек и космос. Техника.

1677

Бердяев Н. А. Судьба России…, V Психология политики и общественности. IV Дух и машина.

1678

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. III Война и кризис интеллигентского сознания.

1679

Роль третьего сословия. 1915 г.// Бердяев Н. А. Падение священного русского царства…, с. 350–358.

1680

Салтыков-Щедрин М. Е. За рубежом… с. 45–46.

1681

Салтыков-Щедрин М. Е. За рубежом… с. 47.

1682

Горький М., 30 мая 1917 г. (Бунин И. Горький М…, с. 213).

1683

Бердяев Н. А. Распря Церкви и государства в России // Духовный кризис… С. 223–225.

1684

Гайда Ф. А.…

1685

Зайцев А. Ф. Важнейшая задача // Русская свобода. 1917. № 1. С. 15 (Цит. по: Гайда Ф. А.…)

1686

Речь, 27 июля 1917 г. // Съезды и конференции конституционно-демократической партии. В 3 т. Т. 3. Кн. 1. М.: РОССПЭН, 2000. С. 705(Цит. по: Гайда Ф. А.…)

1687

Франк С. Л. Демократия на распутье // Русская свобода. 1917. № 1. С. 15. (Цит. по: Гайда Ф. А…)

1688

Бердяев Н. А. Распря Церкви и государства…., с. 230.

1689

Sarolea С… p. 64.

1690

Булгаков С. Два града…., с. 75., 583.

1691

Бердяев Н. А. Распря Церкви и государства…, с. 232.

1692

Ключевский В. О.…, Лекция LXXXVI, с. 1179.

1693

Sarolea С… p. 65.

1694

New York, Jan. 17, 1891. (Josiah Strong, New Era: Or, The Coming Kingdom. — New York: Baker & Taylor Company. 1893.–374 p., p. 9)

1695

Josiah Strong, The New Era: Or, The Coming Kingdom. — New York: Baker & Taylor Company. 1893.–374 p., p. 6.

1696

Гринспен А., Вулдридж А…, с. 177.

1697

Бердяев Н. А. Судьба России…, Царство духа и царство Кесаря. Глава III Человек и общество. Социализм.

1698

Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму. Сборник статей. — СПб.: Общественная польза. 1903. — 376 с., с. 3–4.

1699

Булгаков С. Н. Неотложная задача…, с. 34.

1700

Булгаков С. Н. Неотложная задача…, с. 34..

1701

Пришвин М. Дневники. 28 сентября 1918 г.

1702

Булгаков С. Н. Неотложная задача…, с. 263.

1703

Отнюдь не случайно, по признанию самого Маркса (в его письме Л.Кугельману от 12.10.1868) русские «всегда были моими доброжелателями», работы «Нищета философии» и «К критике политической экономии» «не нашли нигде большего сбыта, чем в России», и «первая иностранная нация, переведшая «Капитал», — русская».

1704

Бердяев Н. А. Самопознание. — М.: Эксмо-пресс, Харьков: Фолио, 1999, с. 102.

1705

Маркс К. Письмо В. Засулич. 1881.// Маркс К., Энгельс Ф. ПСС, 2-е изд., т.19, с. 405.

1706

Герцен А. Русский народ и социализм, письмо к Мишле, 1851. (Покровский М…, с. 171–172).

1707

См. например: Маркс К. Письмо В. Засулич. 1881.// Маркс К., Энгельс Ф. ПСС, 2-е изд., т.19, с. 405.; Вебер М. К. состоянию буржуазной демократии…, с. 276; Шубарт В…, с. 177.; Sarolea С… p. 65.

1708

26 февраля 1917 г. В. Вернадский был одним из 4-х членов Государственного совета, подписавших, от его имени, телеграмму Николаю II с предложением отречься от престола и передать власть Временному комитету государственной думы.

1709

Вернадский В. И. «Я — неразрывная часть народа» / Размышления по аграр. вопр./Публ. подгот. И. И. Мочалов / Вестник АН СССР. 1989, № 7, с. 101–114.

1710

Бердяев Н. А…, с. 242–243.

1711

Дементьев Е. М. Фабрика, 2-е изд., с. 164–183 (цит. по: Покровский М…, с. 303–304)

1712

Туган-Барановский. Русская фабрика, с. 449 (Цит. по: Покровский М…, с. 304)

1713

Покровский М…, т. 3, с. 202.

1714

Достоевский Ф. Дневник писателя 1881 год. Январь.

1715

Булгаков С. Ф. Философия хозяйства…, с. 40.

1716

Sarolea С… p. 108.

1717

Sarolea С… p. 33.

1718

Sarolea С… p. 204.

1719

Sarolea С… p. 204.

1720

Sarolea С… p. 109–110.

1721

Религиозные основы большевизма. 1917 г.// Бердяев Н. А. Падение священного русского царства…., с. 593.

1722

Бердяев Н. А. Судьба России…, V Психология политики и общественности. II Слова и реальности в общественной жизни.

1723

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. I Об отношении русских к идеям.

1724

Бердяев Н. А.…, с. 241.

1725

Булгаков С. Н. Два града…, с. 477.

1726

Чаадаев П. Я…, с. 25.

1727

Степун Ф. А. Бесы и большевистская революция. (Кьеркегор С. Литературное сообщение 1846 г.) Достоевский Ф. М.…, с. 683.

1728

Р. Пайпс «Известия» 27.01.2006.

1729

Харпер Ф…, с. 184.

1730

Бубликов А. А.…, с. 129.

1731

Второй съезд РСДРП. Протоколы. — М.: 1959, с. 418–424. (Хрестоматия…, с. 345–347.)

1732

Деятели СССР и рев. движения в России. М., 1989, с.191.

1733

Мельников Ф. Е. «Марксизм и Атеизм» 1935, с. 216.

1734

Кейнс Дж. М. Бегляй взгляд на Россию. 1925 г. /Кейнс Дж… с. 924, 925.

1735

Шубарт В. Европа…, с. 200.

1736

Шубарт В. Европа…, с. 216

1737

Sarolea С… p. 202.

1738

Sarolea С… p. 71.

1739

Шубарт В. Европа…, с. 199.

1740

Н. Бердяев на допросе у Дзержинского накануне высылки за границу. 1922. См. так же: Бердяев Н. А…, с. 478.

1741

Бердяев Н. А…, с. 243–244.

1742

Бердяев Н. А…, с. 243–244.

1743

Булгаков С. Н. Два града… (гл. 5. Социализм как секуляризованный хилиазм), с. 26.

1744

Бердяев Н. А. — Философия свободы. 1911

1745

Кара-Мурза С…, с. 264.

1746

Раупах Р. Р.…, с. 292–293.

1747

Бердяев Н. А. Истоки…, с. 129.

1748

Кейнс Дж. М. Беглый взгляд на Россию. 1925 г. /Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное. — М.: Эксмо, 2007. — 960 с., с. 914.

1749

Вебер М…, с. 254, примечание 219.

1750

Baxter, Christian Directory, I, p. 108, 376 (Вебер М…, с. 254, прим. 222)

1751

См. подробнее: Голдин В. И. Русский Север…, с. 456.

1752

См. подробнее: Голдин В. И. Русский Север…, с. 456.

1753

Булгаков С. Н. Христианство и социализм…, с. 240.

1754

Ленин В. И. ПСС, т.2, с. 8.

1755

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, Глава 3: Социализм и государство. Переходный режим.

1756

Пришвин М. Дневник. 6 декабря 1918 г., 8 января 1919 г.

1757

В данном случае понятие «Реформации» использовано в обобщенном виде, символизирующим растянувшийся на несколько веков процесс эмансипации западного общества, который Россия должна была преодолеть всего за пару десятков лет. Эпоха «Реформации», продолжавшаяся на Западе от Ренессанса до буржуазных революций и зрелого капитализма начала ХХ в., в России была спрессована почти в одно мгновение.

1758

Бердяев Н. А…, с. 243–244.

1759

Бердяев Н. А. Истоки…, с. 116.

1760

М. Горький. Несвоевременные мысли // Новая жизнь. 26 мая 1918. № 100, с. 174–175. (Горький М. 26 мая 1918 г. (Бунин И. Горький М…, с. 355)).

1761

Гриневецкий В. И. Послевоенные перспективы русской промышленности. 2-е изд. (1-е 1919 г.) — М.: 1922, с. 32–33.

1762

Раупах Р. Р.…, с. 266–267.

1763

Достоевский Ф. Дневник писателя 1877 г., январь, гл. 2, I (Достоевский Ф. ПСС — Л., 1983, т. XX, 17.)

1764

Булгаков С. Два града…, с. 531.

1765

Раупах Р. Р.…, с. 266.

1766

Битти Б…, с. 348.

1767

Шубарт В. Европа…, с. 84

1768

Битти Б…, с. 549.

1769

Sarolea С… p. 134.

1770

Бердяев Н. А.…, с. 357.

1771

Pettee George S. The Process of Revolution. — New York: Harper, 1938. P. 100. (Мау В. А., Стародубровская И. В.…, с. 381.)

1772

Шанин Т…, с. 28.

1773

Бердяев Н. гл. Размышление о русской революции, в книге: Новое средневековье. Размышления о судьбе России. — М.: Фолио, АСТ, 2002.

1774

Паркинсон С. Законы Паркинсона. Закон вакуума.

1775

Бердяев Н. А.…, с. 473–474.

1776

Раупах Р. Р.…, с. 294–295.

1777

Карр Э. История Советской России: Большевистская революция 1917–1923. Т.1–2. — М.: 1990. с. 97.

1778

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.2, с. 624.

1779

Мартов Ю. Известия, 11 октября 1917 г.

1780

Волошин М. Россия распятая. Лекция (1920). // Выход из транса. М., 1995, с. 164–165. (Кара-Мурза А., Поляков Л…, с. 222).

1781

Ленин В. И. Государство и революция, Пг., 1918, с. 31.

1782

Шумпетер Й. Капитализм, социализм и демократия / Capitalism, Socialism and Democracy. 1942. — М.: Эксмо. 2007 г. с. 460–461.

1783

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. Париж, 1955, с. 114–115; п.п.: Лондон, 1937, на англ. яз. РУССКИЙ КОММУНИЗМ И РЕВОЛЮЦИЯ, ч. 3.

1784

Письма Никольского Б. В. к Садовскому Б. А. 1913–1918. // Звенья. Исторический альманах. Вып.2. — М., СПб: Феникс. 1992.–653 с., с. 371–372. Письмо 26 окт.–8 нояб. 1918 г.

1785

Уорт Р…, с. 9.

1786

Витте С. Ю.… т. 1, с. 716–718.

1787

Lieven D. Empire: The Russian Empire and Its Rivals. L.: John Murray, 2000. XLII, 486. // Русский исторический журнал — М.: РГГУ т. III, 2000. № 1–4. 708 с., с.193.

1788

Бердяев Н. А. Судьба России…, IV Психология и смысл войны. О правде и справедливости в душе народов III.

1789

Черчилль У…, с. 259–260.

1790

Гобсон Дж…, с. 130.

1791

Гобсон Дж…, с. 128.

1792

Сили Дж. Р., Крэмб Дж. А…, с. 24, 311.

1793

См. подробнее: Гринспен А., Вулдридж А…, с. 211.

1794

Клаузевиц К…, с. 126, 129.

1795

Page W…, v. II, p. 87. (To Arthur W. Page. American Embassy, London, July 25, 1915.)

1796

Page W…, v. II, p. 221. (To Arthur W. Page 25 March, 1917, London.)

1797

Page W…, v. II, p. 134. (To Frank N. Doubleday and Others, Bournemouth, May 29, 1916.)

1798

Шамбаров В. Е.…, с. 13.

1799

Уэллс Г…, с. 287.

1800

Sarolea С… p. 54.

1801

А. Смит. Лекция 1755 г. (Гринспен А…, с. 259)

1802

George Washington, «Fifth Annual Address», Desember 3, 1793. (Цит. по: Трамп Д. Былое величие Америки. — М.: Эксмо, 2016–256 с., с.106.

1803

Мукосѣевъ В. Государственное хозяйство. 1904–1907 гг.// Общественное движение в России…, т. 4.1, с. 146.

1804

Sarolea С… p. 38.

1805

Sarolea С… p. 39.

1806

Буровский А. М.…, с. 222.

1807

Соловьев В. Воскресные письма… Семья народов. 19.01.1897.

1808

См. подробнее: Дякин В. С. Национальный вопрос…, с. 171.

1809

П. А. Столыпин — А. Н. Меллер-Закомельскому, 16.03.1908. // Дякин В. С. Национальный вопрос…, с. 245.

1810

Бердяев Н. А. Судьба России…, II Проблема национальности Восток и Запад. IV Национализм и мессианизм.

1811

Шубарт В…, с. 177.

1812

Цит. по: Чеботарева В. Г.…, с. 345.

1813

Цит. по: Кожинов В. В. О русском…, с. 193, 210–211.

1814

Кожинов В. В. О русском…, с. 259

1815

Curtis, L. P. Jr., Anglo-Saxons and Celts: A study of anti-Irish prejudice in Victorian England, University of Bridgeport, Connecticut, 1968, p.84.

1816

Цит. по: Рыбас С., Тараканова Л. Реформатор. Жизнь и смерть Петра Столыпина. М.: Недра, 1991, с. 178; (Рыбас С. Ю.…, с. 209–210.)

1817

Лемке М. К.…, 1916, с. 440.

1818

Буровский А. М.…, с. 195.

1819

Буровский А. М.…, с. 196.

1820

Akiner Shirin. Islam? The State? And Ethnicity in Central Asia in Historical Perspective// Religion, State? And Society. — 1996. — № 2 (24) p. 91–94. (Хоскинг Дж…, с. 411.)

1821

Цит. по: Уткин. 2001. Первая мировая война…, с. 32.

1822

Соловьев В. С. Воскресные письма…, IV. Что такое Россия. 23.02.1897.

1823

Бердяев Н. Н. Судьба России… I. Психология русского народа. Душа России.

1824

Достоевский Ф. М.…, т.3, с. 480.

1825

Шубарт: «Тут я предвижу возражение: «Разве в Европе не было чувства братства? Разве братство не принадлежит к идеалам французской революции?». «Да…, но эти слова означают на Западе не то же самое, что на Востоке. Братство 1789 г. было не выражением органического чувства братства, а формулой уравнивания внешних условия политической и общественной жизни… здесь речь идет не о взаимной жизни человеческих душ…, а о профанированном, искаженном понятии братства… Своим лозунгом братства Европа предает истинное значение мысли о братстве. «Небольшая сентиментальная ложь» — так назвал его Л. О. Форель. Честно сказано!» (Шубарт В…, с. 169)

1826

Шубарт В. Европа…, с. 38

1827

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. Душа России I.

1828

О социальной сегрегации русского крестьянства см. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. Политэкономия русской цивилизации. — М.: Алгоритм. 2019. Гл. Социальная сегрегация.

1829

Кожинов В. В. О русском…, с. 211

1830

Гриневецкий В. И. Послевоенные перспективы русской промышленности. 2-е изд. (1-е 1919 г.) — М.: 1922, с. 36.

1831

Бердяев Н. А. Судьба России…, II Проблема национальности Восток и Запад. I Национализм и империализм.

1832

Хоскинг Дж…, с. 432.

1833

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. Душа России I.

1834

Тургенев Н… с. 183.

1835

Карнович Е. П. Родовые прозвания и титулы в России и слияние иноземцев с русскими. — С-Пб: А. С. Суворина, 1886, с. 235, 236.

1836

На основании данных: Корелин А. Л. Дворянство в пореформенной России 1861–1904 гг. М., 1979, с. 32–33. (Беккер С…, с. 286–287)

1837

«Кто истинный виновник этого?» — журнал «Русское обозрение» за 1896 год. (Цит. по журналу «Русь», Ростов Великий, 1991, № 1).

1838

Достоевский Ф. М. январь 1877 г. // Достоевский Ф. М.…, т. 3. с. 24–25.

1839

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. Душа России I.

1840

Головин Н. Н. Российская контрреволюция …, т.2, с.615, 616.

1841

Ключевский В. О. Курс русской истории. Лекция XLI.

1842

Совещание 18 ноября 1801 г. (Извлечение из протоколов неофициального комитета.) // Коваленский М. Н. Хрестоматия по русской истории, в 3 т. — М.: Мир., т.3, 1915. — 498 с., с. 247.

1843

Крестьянское движение. 1827–1869…, т.1, с. 9.

1844

Меньшиков М. О. Чье государство Россия. 1 марта 1909. //Письма к ближним. СПб. 46

1845

О социальной сегрегации русского крестьянства см. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. // Политэкономия истории, т.1, Гл.: Социальная сегрегация.

1846

Мещерский В. П. Дневник, 29 марта // Гражданин. 1905. 31 марта. N 26. С. 23. (Дронов И…)

1847

Ключевский В. О. Курс русской истории. — СПб. 1904, Лекция XLI.

1848

Меньшиков М. Кого выбирать в парламент. — Новое время, 1912 г.

1849

Протокольная запись выступлений министра финансов С. Ю. Витте и министра иностранных дел М. Н. Муравьева на совещании министров под председательством Николая II по вопросу об основаниях действующей в России торгово-промышленной политики. 17 марта 1899 г. http://istmat.ru/index.php?menu=8&id=21

1850

The life of Catharine II, Empress of Russia: with seven portraits elegantly engraved, and a correct map of the Ruusian Empire / [J. Castéra]. Vol 1. — London: Printed for T. N. Longman, and O. Rees… and J. Debrett… 1799, p. 3. http://catalog.hathitrust.org/Record/008688262

1851

Беккер С…, с. 305.

1852

Покровский Н. Н.…, с. 34.

1853

Беккер С…, с. 180–181.

1854

Воспоминания: из бумаг С. Е. Крыжановского, последнего государственного секретаря Российской империи /под. А. В. Лихоманов. — СПб.: РНБ, 2009. — 228 с., с. 121.

1855

(Курская, 791; Псковская, 65; Калужская, 80; Смоленская, Труды Уездных Комитетов, 238). Брандт Б. Ф.…, с. 22.

1856

(Тверская, 35; Симбирская, 521; Курская, 826; Воронежская, 58). Брандт Б. Ф.…, с. 21. (См. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. Политэкономия русской цивилизации. — М.: Алгоритм. 2019. Гл. Русский бунт).

1857

Меньшиков М. Наша сила. — Новое время, 1909 г.

1858

Меньшиков М. О. Кого выбирать в Парламент. 7 августа 1912 г. //Письма к ближним. СПб. 207

1859

Миропиев М. А. «О положении русских инородцев». СПб, 1901. (Цит. по газете «Русский вестник», № 10 (43), с.9)

1860

«Кто истинный виновник этого?» — журнал «Русское обозрение» за 1896 год. (Цит. по журналу «Русь», Ростов Великий, 1991, № 1).

1861

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. II О власти пространств над русской душой.

1862

Витте С. Ю.…, т. 2, с. 65, 66.

1863

Бердяев Н. А. Судьба России…, II Проблема национальности Восток и Запад. Национализм и мессианизм III.

1864

«Загробные заметки» Н. Х. Бунге.1890–1894 гг. // Судьбы России…, с. 255.

1865

«Загробные заметки» Н. Х. Бунге.1890–1894 гг. // Судьбы России…, с. 255.

1866

Покровский М…, т.2, с. 11.

1867

Бердяев Н. А. Судьба России…, II Проблема национальности Восток и Запад. Конец Европы II.

1868

Бердяев Н. А. Судьба России…, II Проблема национальности Восток и Запад. Национализм и мессианизм II.

1869

Славинский М. А. Русская интеллигенция и национальный вопрос. // Анти-Вехи…, с. 208.

1870

Энгельс Ф. Святое семейство. // К. Маркс и Ф. Энгельс. ПСС 2-е изд., — М.: Госполитиздат. 1955., т.2, с. 132–133.

1871

Трачевский А. Исторические очерки XIX века. Научное обозрение № 5, 1901 г., с. 88. http://science-review.ru/?section=content&op=show&id=151

1872

Бердяев Н. А. Судьба России…, II Проблема национальности Восток и Запад. I Национальность и человечество.

1873

Бердяев Н. А. Судьба России…, II Проблема национальности Восток и Запад. II Национальность и человечество.

1874

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. Война и кризис интеллигентского сознания III.

1875

Keynes J. M.…, p. 18.

1876

Гобсон Дж…, с. 19.

1877

Бердяев Н. А. Судьба России…, II Проблема национальности Восток и Запад. Конец Европы II.

1878

Роль третьего сословия. 1915 г.// Бердяев Н. А. Падение священного русского царства…., с. 350–358.

1879

Шубарт В…, с. 257–258.

1880

Гобсон Дж…, с. 282–283.

1881

Гобсон Дж…, с. 142–143.

1882

Гобсон Дж…, с. 247.

1883

Keynes J. M. The Economic consequences of the Peace. Printed by R. & R. Clarc, Limited, Edinburg, p. 30.

1884

Гобсон Дж…, с. 67.

1885

Бердяев Н. А. Судьба России…, Царство духа и царство Кесаря. Глава IX Единство человечества и национализм.

1886

Славинский М. А. Русская интеллигенция и национальный вопрос. Интеллигенция в Россиии. // Анти-Вехи…, с. 201.

1887

Уголовное Уложение. 1903 г. // Российское законодательство Х-ХХ веков. Законодательство эпохи буржуазно-демократических революций, т. 9, М., 1994, с. 300.

1888

Витте С. Ю.…, т. 1, с. 541.

1889

Шанин Т…, с. 65.

1890

Sarolea С… p. 39.

1891

См. подробнее: Красный Архив. Т. 32. С. 229–233. (Шанин Т…, с. 110).

1892

Залевский К. Національныя движенія. // Общественное движеніе въ Россiи въ вачалъ ХX-го въка / Подъ редакціей Л. Мартова, П. Маслова и А. Потрвсова. Книга седьмая, Томъ IV. Часть 2 м. — С.-Петербургъ: Типографія т-ва «Общественная Польза». 1911., с. 149.

1893

Залевский К. Національныя движенія. // Общественное движеніе въ Россiи въ вачалъ ХX-го въка / Подъ редакціей Л. Мартова, П. Маслова и А. Потрвсова. Книга седьмая, Томъ IV. Часть 2 м. — С.-Петербургъ: Типографія т-ва «Общественная Польза». 1911., с. 242.

1894

Беккер С…, с. 36.

1895

Sarolea С… p. 207.

1896

Каутский К. Большевизм в тупике. Берлин. 1930, на русском языке.

1897

Keynes J. M.…, p. 250–251.

1898

Меньшиков М. О. Закон обновления. 1 января 1910 г. //Письма к ближним. СПб. 107

1899

Меньшиков М. О. Народное возрождение. 16 февраля 1912 г. //Письма к ближним. СПб. 192.

1900

Из речи П. А. Столыпина, произнесенной в Государственной Думе 16 ноября 1907 года в ответ на выступление члена Государственной Думы В. Маклакова // Петр Аркадьевич Столыпин Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете 1906–1911. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 103–108.

1901

Игнатьев А…, с. 446.

1902

РГВИА Ф. 2000. ГУ ГШ. Опись 1. Д. 202, Л. 1. (Шацилло К. Ф.…, с. 117.)

1903

Sarolea С… p. 41.

1904

Гурко В. Черты и силуэты прошлого. Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника.: М., 200, с. 244–245.

1905

Крыжановский С. Е… с. 120.

1906

Витте С. Ю.… т. 2, с. 350–351.

1907

Крыжановский С. Е… с. 120–121.

1908

См. подробнее: Крыжановский С. Е… с. 122.

1909

Принцип «каждая национальность должна быть вершителем своей судьбы» был выдвинут правительством Франции в 1851 г. Понятие «права наций на самоопределение» появилось в 1865 г., на Женевском конгрессе Интернационала. Международный конгресс рабочих партий и профсоюзов в Лондоне (1896 г.) констатировал: «Конгресс объявляет, что он стоит за полное право самоопределения всех наций».

1910

Славинский М. А. Русская интеллигенция и национальный вопрос. Интеллигенция в Россиии. (Анти-Вехи…, с. 213.) Кадеты не имевшие своей национальной программы использовали для прояснения своих взглядов по национальному вопросу работу М. Славинского, включив ее в свой сборник «Интеллигенция в России».

1911

Славинский М. А. Русская интеллигенция и национальный вопрос. Интеллигенция в Россиии. (Анти-Вехи…, с. 213.)

1912

Меньшиков М. О. Народное возрождение. 16 февраля 1912 г. //Письма к ближним. СПб. 191

1913

Меньшиков М. О. Нецарсвенный империализм. 16 марта 1910 г. //Письма к ближним. СПб. 112

1914

Витте С. Ю.… т. 1, с. 700–703.

1915

Витте С. Ю.… т. 2, с. 134, 579.

1916

Лакер У. Черная сотня. Происхождение русского фашизма. Прогноз американского историка и политолога: что ждет Россию завтра? (Кожинов В. В. О русском…, с. 264)

1917

Федоров Б. Г.… с. 482.

1918

Издана в 1994 г. в Москве при поддержке Фонда Сороса.

1919

Лакер У. Черная сотня. Происхождение русского фашизма. — М., 1994, с.64–65, 69. (Кожинов В. В.…, с. 186.)

1920

Лакер Уолтер. Черная сотня. Происхождение русского фашизма. — М., 1994,с.64–65, 69. (Кожинов В. В.…, с. 186.)

1921

Аналогичную У. Лакеру попытку сделал С. Шенфилд опубликовавший книгу «Русский фашизм» в которой постарался обнаружить фашизм в движении черносотенцев, но так и не смог идентифицировать его в России до 1917 г. (Russian Fascism: A Marginal phenomenon. Stephen D. Russian Fascism: Traditions, Tendencies, Movements. New York: M. E. Sharpe, 2001). Примечательно, что в это же самое время в США происходил расцвет эпохи «Ку клус клана» и «Джима Кроу» — эпохи, утвержденной законом и Верховным судом, расовой сегрегации чернокожих.

1922

Кожинов В. В. О русском…, с. 263–264

1923

Прот. С. Булгаков. Автобиографические заметки. Париж, 1946. С. 80 (Бородин А. П.…, с. 260, прим.)

1924

Меньшиков М. О. Из писем к ближним…, Дело нации. 2 февраля 1914 г.

1925

Меньшиков М. О. Долг Великороссии. 11–15 марта 1914 г. //Письма к ближним. СПб. 288

1926

Харпер Ф…, с. 183–184.

1927

Поппер К. Открытое общество и его враги, т II (1963 г.). Пер. сангл. под ред. В. Садовского. — М.: Феникс, Международный фонд «Культурная инициатива», 1992. –528 с., с. 61.

1928

Меньшиков М. О. Кого выбирать в Парламент. 7 августа 1912 г. //Письма к ближним. СПб. 225–226

1929

Кончаловский Д. П. Пути России. Размышления о русском народе, большевизме и современной цивилизации. Париж: Ymca-Press, 1969. (Цит. по: Буровский А. М.…, с. 230.)

1930

Палеолог М…, 24 февраля 1917 г., с. 718.

1931

Бердяев Н. А. Судьба России…, II Проблема национальности Восток и Запад. I Конец Европы.

1932

Цит. по: Фишер Ф…, с. 147.

1933

Цит. по: Фишер Ф…, с. 147.

1934

Цит. по: Фишер Ф…, с. 148.

1935

См. подробнее: Фишер Ф…, с. 242.

1936

Деникин А. И. (I)…, с. 334.

1937

См. А. Н. Потресов, «О патриотизме и международности», «Самозащита», 1916. // Мартынов А. С.…, Часть III. Испытание меньшевизма.

1938

Бердяев Н. А.…, с. 242–243.

1939

Роль третьего сословия. 1915 г.// Бердяев Н. А. Падение священного русского царства…, с. 350–358.

1940

Раупах Р. Р.…, с. 152.

1941

Toynbee A. Nationality and the War. Lnd., 1919, p. 304, 318–319 (Уткин А. И… с. 171)

1942

Палеолог М…, 30 марта 1917 г., с. 777–778.

1943

Деникин А. И. (I)…, с. 335–337.

1944

Уткин А. И… с. 323.

1945

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, 2 т., с. 309.

1946

Харпер Ф…, с. 183–184.

1947

Уорт Р…, с. 60.

1948

Чернов В… с. 251.

1949

Чернов В… с. 272.

1950

Чернов В… с. 250–251.

1951

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, 2 т., с. 512.

1952

Чернов В… с. 264–265.

1953

Милюков П. Н. История…, с. 243.

1954

Маклаков В. Из прошлого // Современные записки. Т. 44, с. 442 (Чернов В… с. 270–271).

1955

См. например: Милюков П. Н. История…, с. 286–290.

1956

Чернов В… с. 271.

1957

См. подробнее: Милюков П. Н. История…, с. 286–290.

1958

Кара-Мурза С…, с. 119.

1959

Кара-Мурза С…, с. 119.

1960

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг., т. 1… с. 475.

1961

Чернов В… с. 250; См. так же: Милюков П. Н. История…, с. 557–558.

1962

«Утро России», 1917, 11 и 17 сентября

1963

Цит. по: Милюков П. Н. История…, с. 557.

1964

«Отечество», 1917,23 июля

1965

ЧКК…, с. 78.

1966

Деникин А. И.… т.2, с. 132–135.

1967

См. дополнительно: Русские Ведомости, Утро России 14 сентября 1917 г. 1917. М. Издательская программа «Интерроса», 2007, с. 225 (Россия ХХ век). (Экштут С. Идет, гудет погромный гул… — Родина № 9, Сентябрь 2017 г., с. 107)

1968

Деникин А. И. (II)…, с. 208.

1969

Кара-Мурза С…, с. 119.

1970

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, 2 т., с. 262.

1971

См. подробнее: Фишер Ф…, с. 336.

1972

См. подробнее: Фишер Ф…, с. 281–285.

1973

См. подробнее: Фишер Ф…, с. 241.

1974

Gilbert M. The First World War. N. Y., 1994, p. 194 (Цит. по: Уткин А. И… с. 150)

1975

А. Н. Меллер-Закомельский — П. А. Столыпину 30.07.1908. // Дякин В. С. Национальный вопрос…, с. 249.

1976

См. подробнее: Фишер Ф…, с. 282.

1977

См. подробнее: Фишер Ф…, с. 379, 495.

1978

Фишер Ф…, с. 452.

1979

Fischer F…, p. 457 (Уткин А. И… с. 358); См. так же Фишер Ф…, с. 466.

1980

Germany and the Revolution in Russia…, p. 67–68.

1981

Уткин А. И… с. 443.

1982

См. подробнее: Фишер Ф…, с. 467–475, 493, 520, 557.

1983

Фишер Ф…, с. 465.

1984

Совет прибалтийских земель — объединенный ландесрат Латвии, Литвы Эстонии, Риги и острова Эзель. Из 58 делегатов ландесрата, созванного 12 апреля в Риге, большинство представляли прибалтийские немцы. (Ранее–9 апреля на съезде представителей Эстляндии из 52 делегатов всего 19 были эстонцами).

1985

Людендорф Э.…, с. 557

1986

Людендорф Э.…, с. 360.

1987

The Deputy State Secretary to the Foreign Ministry Representative at Eastern Command. Berlin, 9 January 1918. // Zeman Z…, p. 115.

1988

Уорт Р…, с. 233.

1989

Цит. по: Битти Б…, с. 534.

1990

См. подробнее: Емельянов Ю…, с. 105–106.

1991

Sen A. E. The Emergence of Modern Lithuania. N.Y., 1959, p. 77. (Уткин А. И. Унижение России…, с. 351)

1992

Цит. по: Крысин М. Ю. Прибалтика между Сталиным и Гитлером. — М.: Вече, 2004. — 464 с., с. 16.

1993

Покровский Н. Н.…, с. 233, комментарии С. В. Куликова.

1994

Уткин А. И… с. 491.

1995

Деникин А. И. (II)…, с. 220.

1996

См. подробнее: Фишер Ф…, с. 576–583.

1997

См.: Фишер Ф…, с. 533.

1998

Гофман М…, с.239 (18.02.1918); Фишер Ф…, с. 520, 524.

1999

Фишер Ф…, с. 533.

2000

Цит. по: Фишер Ф…, с. 517–518.

2001

Fischer F…, p. 544 (Цит. по: Уткин А. И… с. 551–552)

2002

Mayer A. Politics and Diplomacy of Peace making, N.Y., 1967, p. 229–230, 245–246. (Уткин А. И. Унижение России…, с. 301)

2003

Официальный американский комментарий к «14 пунктам», октябрь 1918 г. (Хауз…, т.2, с. 474)

2004

Цит. по: Фишер Ф…, 526.

2005

Цит. по: Кремлев С…, с. 174.

2006

Айронсайд Э… (Голдин В. И… с. 256–257.)

2007

Берти Ф. За кулисами Антанты. Дневник британского посла в Париже 1914–1919/ Перевод и прим. Е. Берловича. — М., Л: 1927, с. 191.

2008

Вторая — фрагмент статьи Эдгара Гранвила из швейцарской газеты «Ревью Политик» № 32, 1918. (Воейков В. Н.…, с. 326; См. тоже подробнее: Муров Н. Е.…, с. 98.)

2009

Дэвис Д. Э., Трани Ю. П… с. 409

2010

Запись полковника Хауза в дневнике от 19.11.1918. (Уткин А. И… с. 585)

2011

Tim Marshall. Географическое проклятие России. (Russia and the Curse of Geography) («The Atlantic», США) 31.10.2015. http://inosmi.ru/russia/20151101/231126481.htm оригинал: http://www.theatlantic.com/international/archive/2015/10/russia-geography-ukraine-syria/413248/

2012

Sarolea С… p. 75.

2013

Sarolea С… p. 76.

2014

Sarolea С… p. 77.

2015

Федоров Б. Г.… с. 534.

2016

Устав о воинской повинности 1897 г., с дополнениями на 1.04.1913.

2017

Рассчитано на данных: Статистический ежегодник 1913 г. (Совета съездов представителей промышленности и торговли) — СПб, 1913. Государственные финансы. Табл. CVI с. 362–372. http://istmat.info

2018

Хоскинг Дж…, с. 426.

2019

Федоров Б. Г.… с. 528–529.

2020

См. подробнее: Бердяев Н. А. Судьба России…, III Души народов. Русская и польская душа.

2021

См. подробнее: Покровский Н. Н.…, с. 201–202.; С. В. Куликов комментарии к Покровский Н. Н.…, с. 394–395, 395–396.

2022

Деникин А. И. (I)…, с. 137–139.

2023

Чернов В… с. 270.

2024

Финский сейм открыто игнорировал большевистское правительство и вел переговоры с меньшевиками и эсерами, находящимися не у дел. 4 января 1918 г. Ленин на встрече с президентом Свинхувудом подтвердил признание независимости.

2025

Цит. по: Рафальский О. Наибольшая легенда славянской истории. — М.: журнал «Родина». № 1. 2004.

2026

См. подробнее: Костомаров Н. И. Богдан Хмельницкий. // Костомаров Н. И. Собрание Сочинений. Книга четвертая, т.т. IX–XI-й. — СПб.: тип. М. М. Стасюлевича. 1904. — Часть первая.

2027

См. подробнее: Покровский М…, с. 36, 44, 45.

2028

Покровский М…, с. 44.

2029

См. подробнее: Покровский М…, т. 2, с. 38–45.

2030

Воссоединение Украины с Россией. Документы и материалы. Т.3. — М.: 1954. № 166, с. 460–461. (Первухинцев Н. Смирнов А. Брак по расчету. // «Родина» № 1. 2004.)

2031

См. подробнее: Первухинцев Н. Смирнов А. Брак по расчету. // «Родина» № 1. 2004.

2032

Цит. по: Рафальский О. Наибольшая легенда славянской истории. — «Родина». № 1. 2004. (Рафальский О. — руководитель Управления по вопросам внутренней политики Администрации Президента Украины.)

2033

Данные: Покровский М…, т. 2, с. 97, 98.

2034

Соловьев С. М. История Рроссии с древнейших времен. Кн. VI. — М.: 1990, с. 177–178.

2035

Первухинцев Н. Смирнов А. Брак по расчету. // «Родина» № 1. 2004.

2036

Покровский М…, т. 2, с. 58.

2037

Нагаевский И. История современного Украинского государства. Мюнхен: Сучастнисть, 1996., с. 256. (Буровский А. М.…, с. 216.)

2038

Керсновский А. А.…, т.1, с. 82.

2039

Фомин П. И. Украина. Экономическая характеристика. — Харьков: Научная мысль. 1923, с. 8.

2040

См. подробнее: Меньшиков М. О. Для кого воевала Россия. 3 мая 1911 г. // Меньшиков М. О.… с. 157.

2041

Хоскинг Дж…, с. 424.

2042

Хоскинг Дж…, с. 424.

2043

Toynbee A. Nationality and the War. Lnd., 1919, p. 304, 318–319 (Цит. по: Уткин А. И… с. 171)

2044

Ричард Крейн Вильсону, с вложением, 7.05.1918, PWW, 47: 551 (Дэвис Д. Э., Трани Ю. П… с. 261)

2045

См. подробнее: Фишер Ф…, с. 147, 148.

2046

Beyer H. Die Mittelmachte und die Ukraine, 1918. Jahrbucher fur Geschichte Osteuropa, 1956, Beifurt 2, S. 20–29; (Цит. По: Уткин А. И… с. 453.)

2047

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 517. См. так же Фишер Ф…, с. 150.

2048

Graf van Hutten — Czapaki B. Sechzig Jahre Politik und Geselschaft, S. 11, S. 145.

2049

Fischer F. Germany’s Aims in the First World War. N. Y., 1967, p. 142.

2050

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 580–581; См. так же Фишер Ф…, с. 151.

2051

Волков С. В.…, с. 35.

2052

Деникин А. И. (I)…, с. 341.

2053

Деникин А. И. (I)…, с. 340.

2054

Милюков П. Н. История…, с. 561.

2055

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 356.

2056

Деникин А. И. (II)…, с. 201, 202.

2057

См. подробнее: Фишер Ф…, с. 502.

2058

Деникин А. И. (II)…, с. 201, 202.

2059

Винниченко В. Воспоминания. — Вена. 1920. (Кара-Мурза С…, с. 120.)

2060

Гофман М…, с. 206.

2061

Шацилло В. К…, с. 362.

2062

Fischer J. Griff nach der Weltmacht. Die Kriegspolitik des kaiserlichen Deutchland. 1914–1918. Dusseldorj, 1967, P. 287 (Шацилло В. К…, с. 362)

2063

Гофман М…, с. 206.

2064

Винниченко. Видродження нации, т.2, Вена, 1920, с. 296–302. (Уткин А. И. Унижение России…, с. 58)

2065

Фишер Ф…, с. 521, 558.

2066

Нестерович-Берг М. А. В борьбе с большевиками. Воспоминания, Париж, 1931, с. 195–197, см. так же Гуль Р. Киевская эпопея // АРР. II, с. 67 (Цит. по: Волков С. В.…, с. 73–74)

2067

Доклад Центрального Комитета Российского Красного Креста // АРР. VI, с. 340 (Волков С. В.…, с. 74)

2068

См. подробнее: Фишер Ф…, с. 559–560.

2069

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918. т.2. М. 1924, с. 190. (Пученков. Переворот в цирке. Родина № 7, 2007, с. 81)

2070

Людендорф Э.…, с. 565

2071

Фишер Ф…, с. 517.

2072

Мельтюхов М. И.…, с. 16–7.

2073

Глобачев К. И.…, Часть II. Гл. Глава V Украина.

2074

Гофман М…, Запись: 12 III 1918, с. 242.

2075

См. по теме Fedyshyn O. S. Germany›s Drive to the East and the Ukrainian Revolution. New Brunswick, 1971. См. так же Пученков. Переворот в цирке. Родина № 7, 2007.

2076

Гофман М…, Запись: 12 III 1918, с. 242.

2077

Мартынов А. С.…., Часть I. Глава I. Лавина контрреволюции и бандитизма.

2078

Воейков В. Н.…, с. 298–299.

2079

Махно Н. Украинская революция. — Париж: Изд-во Комитета Н. Махно, 1937, с. 157. (Буровский А. М.…, с. 260)

2080

Милюков П. Н. Россия на переломе, т. II, с. 80. (Цит. по: Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, 2 т., с. 512.

2081

4 июля 1918 г. 678 депутатов были большевиками, 269–левыми эсерами; было еще около 30 максималистов и 6 националистов.

2082

Цит. по: Фрэнсис Д… (Голдин В. И.…, с. 31.)

2083

Мельтюхов М. И.…, с. 21.

2084

Цит. по: Воейков В. Н.…, с. 298–300.

2085

Lloyd Gardner C. Safe for Democracy. The Anglo-American Response to Revolution, 1913–1923. N. Y., 1984, p. 155 (Цит. по: Уткин А. И… с. 475)

2086

См. подробнее: Штейн Б. Е. Первый этап французской интервенции на Украине. Борьба классов, № 2, Май 1931, с. 15–18.

2087

Цит. по: Якушкин Е. Е.…, с. 32–33.

2088

Деникин А. И. (III)…, с. 284–285.

2089

Якушкин Е. Е.…, с. 29.

2090

Доклад ген. Геруа от 3.07.1919, N 526. (Деникин А. И. (III)…, с. 285)

2091

У. Черчилль телеграмма от 10.08.1919.

2092

Мартынов А. С.…, Часть I. ГЛАВА III. Кратчайшим путем к коммунизму.

2093

Germany and the Revolution in Russia…, p. 67–68.

2094

Germany and the Revolution in Russia…, p. 131.

2095

Germany and Revolution in Russia…, 139.

2096

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 234–235.

2097

Заседание 16 июля 1915 г. // Яхонтов А. Н. Тяжелые дни.…, т. 18, с. 20.

2098

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 234–235.

2099

Скоропадський П. П. Спогади. Киïв; Фiладельфiя, 1995. С. 72. (Цит. по: Ганин А. В.…,с. 120.)

2100

Разговор по прямому проводу генерала Левицкого и генерала Вирановского (ноябрь 1917 года) (Гончаров В. Л.… № 101.)

2101

Чехословацкий Дневник, № 228 (Мельгунов С. П. Трагедия адмирала…, с. 102).

2102

Милюков П. Н. История…, с. 556.

2103

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 343.

2104

Кенез П…, с. 220.

2105

Смирнов М. И. Адмирал Александр Васильевич Колчак — Париж: Воен. — мор. союз, 1930. — 59 с., с. 43.

2106

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, 2 т., с. 307.

2107

Краснов П. Всевеликое войско Донское //Архив Русской революции, т. V, c. 278–280. (Цит. по: Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, 2 т., с. 590)

2108

Из речи Деникина 26 августа (8 сентября) 1918 г. Деникин А. Очерки Русской Смуты т. III, c. 262–263 и т. IV, с. 45–48. (Цит. по: Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, 2 т., с. 552, 556).

2109

Из речи Деникина 26 августа (8 сентября) 1918 г. Деникин А. Очерки Русской Смуты т. III, c. 262–263 и т. IV, с. 45–48. (Цит. по: Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, 2 т., с. 552, 556).

2110

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, 2 т., с. 308.

2111

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, 2 т., с. 262.

2112

Деникин А. Очерки русской смуты, т. IV, с. 50. (Цит. по: Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, 2 т., с. 517).

2113

Скобцов Д. Драма Кубани. ((Изд. в журнале «Голос минувшего на чужой стороне», N I/XIV, Париж, 1926) В кн.: Революция и гражданская война…, с. 113–114).

2114

Скобцов Д. Драма Кубани. ((Изд. в журнале «Голос минувшего на чужой стороне», N I/XIV, Париж, 1926) В кн.: Революция и гражданская война…, с. 112).

2115

Кенез П…, с. 221.

2116

Кенез П…, с. 221.

2117

Деникин А. Очерки русской смуты, т. IV, с. 49. (Цит. по: Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, 2 т., с. 517).

2118

Скобцов Д. Драма Кубани. ((Изд. в журнале «Голос минувшего на чужой стороне», N I/XIV, Париж, 1926) В кн.: Революция и гражданская война…, с. 114)

2119

Деникин А. И. (II)…, с. 314–315.

2120

Деникин А. И. Поход на Москву… с. 440–441. См. так же Деникин А. И. (III)…, с. 192.

2121

Раупах Р. Р.…, с. 253.

2122

Кенез П…, с. 221.

2123

Краснов — Вильгельму II, 28.06.1918. Краснов Л. Н. Всевеликое войско Донское (кн.: Алексеев С. А. Начало гражданской войны, 1926, с. 143); (Егоров А. И.…, с. 64–65.)

2124

Кин. Д, Деникинщина, с. 230; (Егоров А. И… с. 64.)

2125

Егоров А. И… с. 65.

2126

Егоров А. И… с. 65–66.

2127

Егоров А. И… с. 66.

2128

Егоров А. И… с. 68.

2129

Деникин А. И. (III)…, с. 186.

2130

Деникин А. И. (I)…, с. 16–17.

2131

Егоров А. И… с. 69–70.

2132

Кин Д., Деникинщина, с. 134–137, 230; (Егоров А. И… с. 67.)

2133

Деникин А. И. Поход на Москву… с. 449.

2134

Покровский Г. К. Деникинщина. Год политики и экономики на Кубани. — Берлин. 1923. (Егоров А. И…, с. 58–59)

2135

Карпов Н. Д.…, с. 33.

2136

См. подробнее: Лукомский А. С…, с. 287–288.

2137

Деникин А. И. (III)…, с. 193.

2138

Деникин А. И. (III)…, с. 104.

2139

Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак, т.1, с. 268–269. (Цит. по: Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, 2 т., с. 305–306).

2140

Майский И. М.…, с. 198.

2141

Самарская «Вечерняя Заря» 19 августа 1918 г. (Майский И. М.…, с. 201.)

2142

Майский И. М.…, с. 199–200.

2143

Майский И. М.…, с. 200.

2144

Из речи Сазонова в Приморском народном собрании в 1921 году// Вольная Сибирь, т. II, с. 177–180. (Цит. по: Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, 2 т., с. 310).

2145

Колчак — Деникину сентябрь 1919 г. Цит. по: Субботовский И. Союзники, русские реакционеры и интервенция. Л., 1926, с. 261–262. (Корнатовский Н…, с. 476–477).

2146

Письмо П. Струве 7(20) июня 1920 г. председателю французского правительства. (Цит. по Врангель П…, Глава VI В северной Таврии.)

2147

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, 2 т., с. 309.

2148

Будберг А. 13 августа 1919 г…, с. 232.

2149

Будберг А. 17 августа 1919 г…, с. 239.

2150

Отчеты о заседаниях английского парламента 8,17.11.1919. (Деникин А. И. Поход на Москву… с. 416–417).

2151

Будберг А. 15 июля 1919 г…, с. 175–176.

2152

Гинс Г. К…, с. 483.

2153

См. подробнее: Штейн Б. Е.…, с. 259.

2154

См. подробнее: Лукомский А. С…, с. 295–296.

2155

См. подробнее: Лукомский А. С…, с. 286.

2156

Деникин А. И. (III)…, с. 267.

2157

См. подробнее: Лукомский А. С…, с. 322.

2158

Газета «Грузия» от 7.03, приказ от 15/28.02 ген. Пржевальского.

2159

См. подробнее: Лукомский А. С…, 301.

2160

См. подробнее: Лукомский А. С…, с. 306–307.

2161

Цит. по: Лукомский А. С…, с. 303.

2162

Цит. по: Лукомский А. С…, с. 302.

2163

См. подробнее: Лукомский А. С…, с. 307.

2164

Вандам А. Величайшее из искусств…, с. 137.

2165

Bailey Lt-Col. F. M. Mission to Tashkent. Oxford. 2002. (Леонтьев М. Большая Игра. — М.: АСТ; Спб.: Астрель, 2008. –319 с., с. 148.) См. так же: Бабаходжоев А. Х., Провал английской политики в Средней Азии и на Среднем Востоке, М, 1962, с. 25.

2166

Белый Север…, с. 368, прим.

2167

Марушевский В. В…, с. 188–189

2168

Белый Север, с. 370, прим.

2169

Марушевский В. В…, с. 188

2170

Д. Ллойд-Джордж — Лансингу. 29 ноября 1919 г. // FR of the USA, Russia, 1919, p. 126 (Штейн Б. Е.…, с. 346.)

2171

Гинс Г. К.…, с. 537.

2172

Устрялов Н. В. Россия на Дальнем Востоке. «Вестник Маньчжурии», № 1–2. Харбин, 1925, февраль.

2173

Александр М…, с. 307–308.

2174

А. В. Бобрищев-Пушкин. Новая вера//В поисках пути. Русская интеллигенция и судьбы России. М., 1992, с. 327–328; п.п.: Смена вех. Прага, 1921 (Кара-Мурза А., Поляков Л…, с. 209).

2175

Харпер Ф…, с. 183–184.

2176

Sarolea С… p. 215.

2177

Sarolea С… p. 182.

2178

Гобсон Дж…, с. 282–283.

2179

Революционная Россия № 18 1903 г.

2180

Ленин В. И. Национальный вопрос в нашей программе. 15.07.1903.// Ленин В. И. ПСС., т. 7, с. 235.

2181

Ленин В. И. О. Манифесте «Союза армянских социал-демократов». 1.02.1903.// Ленин В. И. ПСС., т. 7, с. 105.

2182

Ленин В. И. С. Г. Шаумяну. 6 декабря 1913 г. // Ленин В. И. ПСС., т. 48, с. 235.

2183

Ленин В. «О праве наций на самоопределение» 05.1914. // Ленин В. И. ПСС…, т. 25, с. 274.

2184

Ленин В. И. Социалистическая революция и право наций на самоопределение. 02.1916. // Ленин В. И. ПСС…, т. 27, с. 256.

2185

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4490. Л.9. (Цит. по Мартин Т…, с. 16)

2186

Ленин В. И. Итоги дискуссии о самоопределении. 10.1916. // Ленин В. И. ПСС…, т. 30, с. 36..

2187

Ленин В. И. из выступления на I Вcepocc. съезд Советов рабочих и солд. Депутатов. 4(17).06.1917. //Ленин В. И. ПСС, т. 32, с. 286.

2188

Ленин В. И. «Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа» 3 (16) января 1918 г.

2189

Троцкий Л. Об украинском вопросе. //Бюллетень оппозиции. Май-июля 1939 г. № 77–78.

2190

Ксенофонтов И. Н., Мир, которого хотели и который ненавидели. — М: 1991, с. 216

2191

Мартин Т…, с. 10.

2192

Мартин Т…, с. 11.

2193

См.: Образование Союза Советских Социалистических Республик: сб. док. / сост. С. В. Хармандарян, С. И. Якубовская; Ин-т марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, Акад. наук СССР, Ин-т ист., Сов. Мин. СССР, Гл. арх. упр. М.: Наука, 1972. С. 23–24.

2194

Кузнечевский В. Д. Этнические диаспоры и коренная титульная нация в российских мегаполисах: проблема сосуществования. // Проблемы национальной стратегии № 1 (22) 2014, с 167–181. https://riss.ru/images/pdf/journal/2014/1/13_.pdf

2195

Маркс К. Морализующая критика и критизирующая мораль (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, изд. 2, т. 4, 1955, с. 318)

2196

Уэллс Г. Д…, с. 257–259.

2197

Сычев Н. В…, с. 85.

2198

Дорн Дж. Нормы права и свобода в новых демократических государствах: концепция Джеймса Мэдисона. (Вопросы экономики. № 6 июнь 2003.)

2199

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. Книга 5, Гл. 1. О расходах самодержца или республики, Часть 2. Расходы на правосудие.

2200

Madison J. Speech in Virginia State Convention… In. Letters and Other Writings of james Madison, vol. 4, 1829–1836, р. 51. 52. //Burns E. James Madison: Philosopher of the Constitution, ch.3. (Вопросы экономики. № 6 июнь 2003, с. 24, 26.)

2201

Покровский И. А. Основные проблемы гражданского права. — Пг., 1917. С. 309. // Покровский И. А. Основные проблемы гражданского права. Изд. 3-е, стереотип. М.: «Статут», 2001. — 353 с. (Классика российской цивилистики.)

2202

Шубарт В. Европа…, с. 68, 71–72.

2203

Хайек Ф. Дорога к рабству.

2204

Кейнс Дж. М. Конец Laissez-Faire. 1926 г. /Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное. — М.: Эксмо, 2007. — 960 с., с. 379.

2205

К. Маркс, Ф. Энгельс Манифест коммунистической партии. 1848. Гл. Буржуа и пролетарии.

2206

Рассчитано по: Maddison A. The World Economy: Historical Statistics. OECD. 2006, с. 261. Table B–18. World GDP, 2 °Countries and Regional Totals, 0–1998 A.D.

2207

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. Книга 5, Гл. 1. О расходах самодержца или республики, Часть 2. Расходы на правосудие.

2208

Гизо Ф. Правительство Франции со времен Реставрации и нынешнее министерство. Париж, 1820.// Плеханов Г. В. Огюстен Тьерри и материалистическое понимание истории (1895 г.) «Le Devenir Sozial» за ноябрь 1895. N 8. https://www.marxists.org/russkij/plekhano/1895/tierry.htm

2209

Alexis de Tocqueville’s. Memoir on Pauperism. — 1835.

2210

Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии. // К. Маркс и Ф. Энгельс. ПСС 2-е изд., т.2, с. 356.

2211

Benjamin Disraeli. Sybil, or the Two Nations. — London and New York: M. Walter Dunne. 1845. https://liteka.ru/library/read/833/1

2212

Энгельс Ф. Положение Англии. Восемнадцатый век. //Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, изд. 2, т. 1, 1955, с. 605.

2213

Уэллс Г. Д…, с. 257–259.

2214

Сычев Н. В…, с. 87.

2215

Энгельс Ф. Принципы коммунизма. // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, изд. 2, т. 4, 1955, с. 331.

2216

Маркс К. Дебаты по поводу закона о краже леса. // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, изд. 2, т. 1, 1955, с. 123.

2217

Маркс, Энгельс. Манифест…, с. 440.

2218

Цит. по: Лондон Дж…, с. 448.

2219

Belloc Hilaire … р. 85.

2220

Кейнс Дж. М. Конец Laissez-Faire. 1926 г. /Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное. — М.: Эксмо, 2007. — 960 с., с. 379.

2221

Уэллс Г. Д…, с. 259–260.

2222

Madison J. Speech in Virginia State Convention… In. Letters and Other Writings of james Madison, vol. 6, 1790–1802. Дорн Дж. Нормы права и свобода в новых демократических государствах: концепция Джеймса Мэдисона. (Вопросы экономики. № 6 июнь 2003.)

2223

Энгельс Ф. Эльберфельдские речи (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, изд. 2, т. 2, 1955, с. 544–545)

2224

См. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. Политэкономия русской цивилизации. — М. Алгоритм. 2019.

2225

(Курская, 339; Московская, 387; Херсонская, 366; Таврическая, 38, 194; Смоленская, Труды Уездных Комитетов, 21; Костромская, 321; Витебская, 389; Орловская, 286; Тульская, 224; Нижегородская, 13, Полтавская, 357, Рязанская, 205; Новгородская, 33; Вятская 616–617; Саратовская, 118–119; Тамбовская, 383; Киевская, 99) Брандт Б. Ф.…, с. 120–124.

2226

(Новгородская, 164; Минская, 205; Вятская, 359) Брандт Б. Ф.…, с. 121.

2227

Покровский Н. Н. О подоходном налоге. Пг. 1915. С. 142.

2228

См. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. // Политэкономия истории, т.1. — Гл.: Социальная сегрегация.

2229

Мигулин П. П.…, т.3, с. 5.

2230

Особый журнал Совета министров 24 октября 1906 г. «По вопросу о введении в России подоходного налога» // Особые журналы Совета министров Российской империи. 1906–1908 гг. 1906 год. М., 2011. С. 259–269. (Покровский Н. Н.…, с. 290, комментарии С. В. Куликова.) Особый журнал Совета министров 12 января 1907 г. «По вопросу о законопроектах, подлежащих внесению в [Государственную думу» // Особые журналы Совета министров Российской империи. 1906–1908 гг. 1907 год. М., 2011. С. 78–81. (Покровский Н. Н.…, с. 298, комментарии С. В. Куликова.)

2231

Особый журнал Совета министров 24 октября 1906 г. «По вопросу о введении в России подоходного налога» // Особые журналы Совета министров Российской империи. 1906–1908 гг. 1906 год. М., 2011. С. 259–269. (Покровский Н. Н.…, с. 290, комментарии С. В. Куликова.)

2232

Особый журнал Совета министров 12 января 1907 г. «По вопросу о законопроектах, подлежащих внесению в [Государственную думу» // Особые журналы Совета министров Российской империи. 1906–1908 гг. 1907 год. М., 2011. С. 78–81. (Покровский Н. Н.…, с. 298, комментарии С. В. Куликова.)

2233

Покровский Н. Н.…, с. 298, комментарии С. В. Куликова.

2234

Особый журнал Совета министров 12 сентября 1913 г. «По представлению министра финансов от 6 июня 1913 г., за № 6182 (по Департаменту государственного казначейства), об изменениях Общего устава о пенсиях и единовременных пособиях. По журналу дел, разрешаемых собственной властью Совета министров)» // Особые журналы Совета министров Российской империи. 1909–1917 гг. 1913 год. М., 2005. С. 366–373. (Покровский Н. Н.…, с. 262, комментарии С. В. Куликова.)

2235

Покровский Н. Н.…, с. 119.

2236

Покровский Н. Н.…, с. 124.

2237

Покровский Н. Н.…, с. 119.

2238

К. Маркс, Ф. Энгельс Манифест коммунистической партии. 1848. Гл. Буржуа и пролетарии.

2239

Содди Ф. лауреат нобелевской премии по химии, автор лекций «Картезианская экономика», прочитанных в 1921 г. в Лондонской экономической школе. (Кара-Мурза С. Г. Демонтаж народа. — М.: Алгоритм, 2007–704 с., с. 271.)

2240

Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории, т.2. Гл. SUPREMA LEX DE CAPITALISMUS.

2241

Page W…, v. II, p. 136, 137. (To Frank N. Doubleday and Others, Bournemouth, May 29, 1916.)

2242

Туган-Барановский М. И. Влияние войны на народное хозяйство России, Англии и Германии. // Вопросы мировой войны. 1915. (Цит. по: Прокопович С. Н.…, с. 28–29).

2243

См. подробнее: Прокопович С. Н.…, с. 128–129.

2244

Струве П. Б. Экономическая проблема современной России. Замечания экономиста о войне и народном хозяйстве. // Великая Россия. 1912, т.2, с. 146–152. (Цит. по: Прокопович С. Н.…, с. 24–25)

2245

Каценеленбаум З. С. Война…, с. 23.

2246

Page W…, v. II, p. 136, 137. (To Frank N. Doubleday and Others, Bournemouth, May 29, 1916.)

2247

Богданов А. А.… Гл.: Военный коммунизм и государственный капитализм.

2248

Пикетти Т…, с. 277.

2249

Пикетти Т…, с. 501–502.

2250

Пикетти Т…, с. 501.

2251

Пикетти Т…, с. 141.

2252

Stephen Broadberry and Mark Harrison…, p. 16.

2253

Пикетти Т…, рис. 4.4. (piketty.pse.ens.fr/capital21c S4.5. National, public and private capital in Europe and in the United States, 1870–2010) (Частный капитал… Лист1)

2254

Стоимость частного капитала к национальному доходу в 1913 г. составляла в России ~ 390 %. Сопоставление данных по мобилизационной нагрузке со стоимостью частного капитала, основных стран, позволяет оценить потенциальную величину этого показателя, (при сохранении политико-экономической системы 1913 г.) на 10.1917 в размере ~ 160 %, а на 1920 г. порядка ~ 80 % национального дохода. Однако даже эти показатели можно считать оптимистическими, поскольку при достижении критического уровня мобилизационной нагрузки, любая политико-экономическая система начинает саморазрушаться.

2255

Оценка стоимости частного капитала к национальному доходу в 1913 г., сделана на основании данных: Народное богатство России на 1.01.1914 (А. Л. Вайнштейн А. Л. Народное богатство и народнохозяйственное накопление предреволюционной России (статистическое исследование). М., 1960); Народный доход в 1913 г. по расчетам С. Г. Струмилина и М. Фалкуса (Перспективы развертывания народного хозяйства СССР на 1926/27–1930/31 гг. Под ред. Струмилина С. Г. М., 1927; Falkus VM.E. Russia’s National Income, 1913: A Revaluation //Economica, N.S., Vol. XXXV, N 137 (February, 1968). P. 52–73.) (Мобилизационная нагрузка… Sheet 2). Расчет стоимости частного капитала к НД в 1917 и 1920 гг. (Частный капитал Лист 1–3)

2256

Блиох И. С. «Будущая война в техническом, политическом и экономическом отношениях, СПб, 1898, т. IV, с. 175. (Цит. по: Букшпан Я. М.…, с. 28)

2257

Туган-Барановский М. И. Влияние войны на народное хозяйство России, Англии и Германии. // Вопросы мировой войны. 1915. (Цит. по: Прокопович С. Н.…, с. 28–29).

2258

Гулевич А. А. Война и народное хозяйство.// Военный сборник. 1898. (Цит. по: Прокопович С. Н.…, с. 19)

2259

Национальное богатство по данным: «The Economist», приведено И. М. Гольштейном, 27 марта 1917 г. (Цит. по: Окунев Н. П. Дневник москвича. (1917–1924) Всероссийская мемуарная библиотека. Серия Наше недавнее 11. — Paris: YMCA-PRESS (11. Rue de la Montagne-Ste-Genevieve — 75005. — 1990 — ISBN 2–85065–179–600 c.)

2260

Бубликов А. А.…, с. 121.

2261

Шаров П…, с. 31.

2262

Бубликов А. А.…, с. 120.

2263

Витте С. Ю. Конспект лекций…, с. 170.

2264

Движимые ценности, по С. Витте, это сумма государственной, городской, земельной задолженности и денежных капиталов, привлеченных в промышленное и торговое акционерное дело.

2265

См. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. // Политэкономия истории, т.1. Гл.: Капитал.

2266

Прокопович С. Н. 1917…, с. 210.

2267

См. подробнее Галин В. Первая мировая // Политэкономия истории, т.2. Гл.: Мобилизационная нагрузка. Сравнение.

2268

Блиох И. С. Будущая война., т. IV, с. 349.

2269

Гулевич А. А. Война и народное хозяйство.// Военный сборник. 1898, кн. II, с. 266, 273, 276; кн. III, с. 68. (Цит. по: Прокопович С. Н.…, с. 75)

2270

Прокопович С. Н.…, с. 75.

2271

Сухомлинов В. А…, с. 197–198.

2272

Урланис Б. Ц…, с 499.

2273

Maddison A., Monitoring the World Economy 1820–1992, OECD, Paris, 1995. р. 185. Table A1–c. GDP Per Capita (1990 international $): European Countries, the Former USSR and Western Offshoots.

2274

Расчеты на основании данных: Timothy Green. Central Bank Gold Reserves. World Gold Council. November 1999. (Золоторезерв…Sheet 1)

2275

Выступление П. Барка 19 июля 1915 г. Государственная Дума. Четвертый созыв. Стенографический отчет. 1915 г. Сессия 4. Пг., 1915. Стб. 31–32. (Предисловие С. В. Куликова. Барк П. Л.…, т.1, с. 38.)

2276

Куликов С. В. Бюрократическая элита Российской империи накануне падения старого порядка (1914–1917). Рязань, 2004. С. 177, 195–196 (Покровский Н. Н.…, с. 295, комментарии С. В. Куликова.)

2277

Покровский Н. Н.…, с. 117; Прокопович С. Н.…, с. 144.

2278

Доклад А. И. Шингарева в Военно-морской комиссии Госуд. Думы, 20 июня 1916 г.// Красный архив. 1934, т. 3 (64), с. 7.

2279

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах…, т.1, с. 401.

2280

U. S. Bureau of Census, Historical Statistics, p. 1095. (Хиггс Р…, с. 274)

2281

Keynes, J.M…, P. 377–378.

2282

Keynes, J.M…, P. 427.

2283

Промышленность и торговля. № 14–15, 1917 г., с. 266–267. (Маевский И…, с. 300–301)

2284

Budget speeches of March, 19J5, and August 20. 1915. (Цит. по: Bogart…, p. 202, 214).

2285

«В случае германской победы 17 апреля 1917 г. кайзер надеялся потребовать от Англии, США, Франции и Италии, — по словам Ф. Фишера, — фантастическую контрибуцию по 30 млрд долл. или 40 млрд франков и 10 млрд лир, да к тому же по 12 млрд. марок с Китая, Японии, Бразилии, Боливии, Кубы и Португалии…». (Фишер Ф…, с. 352). Подобные репарационные требования, почти на 30 млрд долл., Франция предъявит Германии на Версальской конференции, что составит 52 % всех репарационных требований победителей. (Британской империи будет причитаться — 22 %, Италии — 10 %, Бельгии — 8 % и т. д. от так и неустановленной окончательно всей суммы репараций).

2286

Прокопович С. Н. 1917…, с. 205–206.

2287

Яснопольский Л. «Военные выпуски кредитных билетов», Рус. вед., 9 марта 1916 г. (Цит. по: Морозов Н. «Как прекратить «вздорожание жизни»?» 1916, V гл. http://artifact.org.ru/personalnie-dela/n-a-morozov-kak-prekratit-vzdorozhanie-zhizni.html

2288

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории, т. 2. Гл.: Мобилизационная нагрузка. Финансовая.

2289

См. подробнее: Бубликов А. А.…, с. 129.

2290

Построено на основании данных: Россия: Шмелев К. Ф. Доклад от 10.02.1922…, с 25. Иностранные государства: Fisk Harvey E. The inter-Ally Debts. New York — Paris: Bankers Trust Company. 1924. — 374 p., p. 350 (Дензнаки и товарнЦены… Лист 2)

2291

Набоков В…, Временное правительство.

2292

Бубликов А. А.…, с. 129.

2293

Новое время. 1.07.1917. № 14817. С. 4. (Покровский Н. Н.…, с. 297, комментарии С. В. Куликова.)

2294

Покровский Н. Н.…, с. 119.

2295

Бубликов А. А.…, с. 141.

2296

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. Политэкономия истории, т. 2. Гл.: Мобилизационная нагрузка. Финансовая.

2297

Пазвольский Л…, с. 153–154.

2298

Чернин О. В…, с. 216.

2299

Blucher W. von. Der Weg nach Rapallo. Wesbaden, 1951. (Папен Ф…, с. 121)

2300

Keynes J. M. The Economic consequences of the Peace. Printed by R. & R. Clarc, Limited, Edinburg, 1919, p. 186.

2301

Маркс, Энгельс. Манифест…, с. 439.

2302

Витте С. Ю.… т. 1.

2303

Бубликов А. А.…, с. 120.

2304

Ленин В. Государство и Революция. 1917–1918. // Ленин В. И. ПСС, т.33, с. 85.

2305

Ленин В. И. Речь на I Всероссийском съезде Советов Народного хозяйства. (Ленин В. И. Избранные сочинения в 4-х томах, т. 3. — М., 1986, с. 234)

2306

Ленин В. И. Великий почин. (Ленин В. И. Избранные сочинения в 4-х томах, т. 3 — М., 1986, с. 449)

2307

Ленин В. И. О «левом» ребячестве и о мелкобуржуазности. 05.1918 // Ленин В. И. ПСС, т. 36, с. 303.

2308

К. Маркс «Критика Готской программы». (Ленин В. Государство и Революция. 1917–1918. // Ленин В. И. ПСС, т.33, с. 94)

2309

Ленин В. И. Война и революция. Лекция 14(27) мая 1917.// Ленин В. И. ПСС., т. 32, с. 94–95.

2310

Собрание узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства. 1917. № 5.

2311

Покровский Н. Н.…, с. 119.

2312

Гриневецкий В. И. Послевоенные перспективы русской промышленности. 2-е изд. (1-е 1919 г.) — М.: 1922, с. 32.

2313

Беляев С. П. Л. Барк и финансовая политика России 1914–1917 гг. СПб., 2002. С. 168–198. (Покровский Н. Н.…, с. 296, комментарии С. В. Куликова.)

2314

Михневич Н. Стратегия. 3-е изд. — Спб.: В. Березовский, 1911. Кн. 1, с. 97.

2315

Троцкий Л. Проблемы международной пролетарской революции. Основные вопросы пролетарской революции. Троцкий. Сочинения. Том 12. — М., Л.: 1925.

2316

Проект новой редакции Устава гражданского судопроизводства. СПб., 1900. С. 3.// Исаченко В. В. Законы гражданские. Пг., 1916. С. 207. (Цит. по: Поликарпов В. В.…, с. 317)

2317

Сили Дж. Р., Крэмб Дж. А…, с. 150.

2318

ОЖСМ 1916. С. 470–472. (Цит. по: Поликарпов В. В.…, с. 317)

2319

Беляцкин С. А. Частное право в основных принципах. Каунас, 1928. С. 231–232. (Цит. по: Поликарпов В. В.…, с. 317)

2320

Исаченко В. В. Законы гражданские. Пг., 1916. С. 207. (Цит. по: Поликарпов В. В.…, с. 317)

2321

Троцкий Л. Проблемы международной пролетарской революции. Основные вопросы пролетарской революции. Троцкий. Сочинения. Том 12. Москва-Ленинград, 1925

2322

Каценельбаум Ц. С. Финансовая система земельной реформы // русские ведомости. 1917. № 123, 130 (Чернов В… с. 239).

2323

Чернов В… с. 239–240.

2324

Каценельбаум Ц. С. Финансовая система земельной реформы // русские ведомости. 1917. № 123, 130 (Чернов В… с. 240).

2325

Чернов В… с. 240.

2326

1917 год в деревне. М.: Госиздат, б.г., с. 193–194 (Чернов В… с. 240).

2327

Цит. по: Окунев Н. П.…, с. 27. (17 марта 1917)

2328

Окунев Н. П.…, с. 30. (29 марта 197)

2329

Деникин А. И. (I)…, с. 38–39.

2330

Гоббс Т. Избранные сочинения. М.: Соцэкгиз, 1926, с. 116.

2331

Вебер М. Переход России к псевдоконституционализму — Полис. Политические исследования. 2006. № 2. С. 89. DOI: https://doi.org/10.17976/jpps/2006.02.07

2332

Бердяев Н. А. Самопознание. М.: Эксмо-пресс, Харьков: Фолио, 1999, С. 102.

2333

Тургенев Н…, с. 188–189.

2334

Шубарт В…, с. 178.

2335

С-в. М. Национализация земли // Энциклопедический словарь. Т. ХХ. СПб., 1897. С. 710.

2336

Крыжановский С. Е… с. 136.

2337

Л. Толстой — Николаю II 16 января 1902 г. (Цит. по Толстой Л. Н. Собрание сочинений в 22 томах. М., 1984., т.20, с. 502–508).

2338

Головин Н. Тихоокеанская проблема…, с. 165.

2339

Сб. РИБ. Т. XXXI. — С. 114–115. (https://ru.wikipedia.org/wiki/Опричнина#cite_ref–11)

2340

Покровский М…, т.1, с. 306.

2341

Флетчер Джильс. О государстве Русском. 1591, Глава XIII. О простом или низшем классе народа в России.

2342

Покровский М…, т.1, с. 306.

2343

Покровский М…., т.1, с. 319.

2344

Покровский М…, т.1, с. 320.

2345

Покровский М…, т.1, с. 318.

2346

Доля крепостных: с 54–53 % в 1743–1796 гг. (Ю. Готье по 2–5 ревизиям), до 45 % в 1830-х гг. (Ключевский В…, Лекция LXXXVI, с. 1164)

2347

Ключевский В. О.… Лекция LXXVIII, с. 1104.

2348

Энгельгардт А. Н… с. 331–332.

2349

Энгельгардт А. Н… с. 459.

2350

Энгельгардт А. Н… с. 466.

2351

Энгельгардт А. Н… с. 467.

2352

Энгельгардт А. Н… с. 468.

2353

Энгельгардт А. Н… с. 461.

2354

В. В. Кондрашин. 1995 г. (Кара-Мурза С…, с. 63.)

2355

Шанин Т…, с. 145.

2356

Александров М. С. Группа народовольцев (1891–1894), т. 5 // Былое, 1906, ноябрь (Покровский М…, с. 291–292)

2357

Циркуляр министерства внутренних дел от 17 июля 1898 г., Горн В. Общественное движение в России в начале XIX века, т.1, с. 241–242. (Покровский М…, т.3, с. 324.)

2358

См. подробнее: Маслов П. П…, с. 6, 17.

2359

См. подробнее: Маслов П. П…, с. 128.

2360

См. подробнее: Маслов П. П…, с. 108–122.

2361

Л. Толстой — Николаю II 16 января 1902 г. (Цит. по Толстой Л. Н. Собрание сочинений в 22 томах. М., 1984., т.20, с. 502–508).

2362

См. подробнее: Маслов П. П…, с. 143.

2363

См. подробнее: Маслов П. П…, с. 199.

2364

Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия. 14 августа 1881 г.// Сборник узакононений и распоряжений правительства, издаваемое при Правительствующем Сенате. СПб., 1881, с. 1556. (Цит. по: Островский А. В…, с. 191.)

2365

Фадеев Н. И. Россия под охраной//Исторический сборник. 1907. № 1, с. 288. (Цит. по: Островский А. В…, с. 191.)

2366

Гессен В. М. Исключительно положение. СПбю, 1908, с. 172. (Цит. по: Островский А. В…, с. 191.)

2367

Дякин В. С. Самодержавие, буржуазия и дворянство в 1907–1911 гг. — Л., 1978, с. 28. (Цит. по: Островский А. В…, с. 191.)

2368

См. подробнее: Маслов П. П…, с. 260.

2369

Л. Толстой — Николаю II 16 января 1902 г. // Толстой Л. Н. Собрание сочинений в 22 томах. М., 1984., т.20, с. 502–508.

2370

Витте С. Ю.…, т. 2…, с. 251.

2371

Труды Вольного экономического общества, 1908, № 3, с. 95–96. (Покровский М…, с. 326.)

2372

Шанин Т…, с. 204.

2373

Маркс К. Письмо В. Засулич. 1881.// Маркс К., Энгельс Ф. ПСС, 2-е изд., т.19, с. 250–251.

2374

Вебер М. К. состоянию буржуазной демократии…, с. 276.

2375

Вебер М. К. состоянию буржуазной демократии…, с. 276.

2376

См. подробнее: Мануйлов А. А. Поземельный вопрос в России. — М.: Тип. О. Л. Сомовой, 1905. — 108 с.

2377

Мануйлов А. А.…, с. V.

2378

Всеподданнейшие телеграммы и постановления IV Всероссийского съезда объединенного русского народа. М., 1907. С. 19. (См. подробнее Островский А. В. Русская деревня…, с. 403–404).

2379

См. подробнее: Рубакин Н. А.…

2380

См. подробнее Мануйлов А. А.…, с. 17.

2381

Витте С. Ю.…, т. 2, с. 258.

2382

Дубровский С. Крестьянское движение в революции 1905–1907 гг. М., 1956. С. 112. (См. подробнее: Шанин Т…, с. 220); См. так же подробный анализ и статистику крестьянских наказов своим депутатам в Государственную Думу: Маслов П. П.…, с. 266–289; 282–284; 366–376.

2383

Цеклшский А. В. Мои воспоминания (П. А. Столыпин — семь встреч с ним). Рукопись. — Белград, 1937 // ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 753. Л. 8 об.–9 (Цит. по: Бородин А. П.…, с. 182)

2384

Мария Федоровна — Николаю II, 16.01.1906. // Красный архив, 1927, т. 3 (22), с. 188.

2385

Из дневника Константина Романова // Красный архив. 1931. Т. 2 (45). С. 126.

2386

Докладная записка самарского дворянина А. Ф. Виноградова (РО РНБ. Русский фонд. 37.54.1.680. С.5). Процитирована А. Н. Наумовым в его докладе V съезду Объединенного дворянства (О капитализации из 4 % благотворительного налога при продаже дворянских земель. СПб., 1909. С.5) (Цит. по: Бородин А. П.…, с. 182–183)

2387

Судьбы реформ и реформаторов в России. М., 1999. С. 165–166 (Цит. по: Бородин А. П.…, с. 178)

2388

Бородин А. П.…, с. 182

2389

См. подробнее: Маслов П. П…, с. 330.

2390

Речь. 1907. 15 мая (Цит. по: Бородин А. П.…, с. 184)

2391

ГА РФ. Ф. 1178. Оп. 1. Д. 10. Л. 62 (Цит. по: Бородин А. П.…, с. 183)

2392

Записка Центрального Совета Союза Земельных Собственников о деятельности Крестьянского банка. — СПб., 1907. С. 4 (Цит. по: Бородин А. П.…, с. 183)

2393

Труды IV съезда уполномоченных объединенных дворянских обществ 32 губерний. — СПб., 1909. С. 138 (Цит. по: Бородин А. П.…, с. 183)

2394

Труды V съезда уполномоченных объединенных дворянских обществ 32 губерний. — СПб., 1909. С. 51 (Цит. по: Бородин А. П.…, с. 183)

2395

Данные о ликвидации немецкой собственности взяты Раупахом из «приложенных к делу Ренненкампфа книги профессора Петровской сельскохозяйственной академии К. Линдемана: «Законы 2 февраля и 13 декабря 1915 года» и статьи профессора В. Мякотина, эту книгу комментирующей» (Раупах Р. Р.…, с. 84–85).

2396

Прокопович С. Н.…, с. 157.

2397

См. подробнее: Раупах Р. Р.…, с. 85–86.

2398

Из книги профессора Петровской сельскохозяйственной академии К. Линдемана: «Законы 2 февраля и 13 декабря 1915 года» и комментарий к этой книге профессора В. Мякотина. (Раупах Р. Р.…, с. 87).

2399

Из книги профессора Петровской сельскохозяйственной академии К. Линдемана: «Законы 2 февраля и 13 декабря 1915 года» и комментарий к этой книге профессора В. Мякотина. (Раупах Р. Р.…, с. 87–88).

2400

Крыжаноский С. Е. Воспоминания. — Берлин, 1938, с. 161.

2401

Заседание 24 Июля 1915. (Яхонтов А. Н.…, с. 23).

2402

Керенский А. Русская революция…, с. 117.

2403

Деникин А. И.… т. 1, с. 146–147.

2404

Чернов В… с. 232.

2405

Чернов В… с. 232–233.

2406

ЧКК…, с. 72–73.

2407

Чернов В…, с. 324.

2408

Деникин А. И. (I)…, с. 100.

2409

Требования Советов и земельных комитетов, опубликованы 19 августа (1 сентября) 1917 г. эсеровской газетой «Известия Всероссийского Совета Крестьянских депутатов».

2410

Чернов В…, с. 366.

2411

Деникин А. И.… т. 1, с. 159–161.

2412

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 326.

2413

Н. Верт. ЧКК…, с. 77.

2414

Вебер М. К. состоянию буржуазной демократии в России (РИЖ. Весна 1998, с. 262)

2415

Sarolea С… p. 198.

2416

Вихляев П. А. Указ. соч. С. 22–23. Современные исследователи оценивают экономико-правовые пред-ставления российских крестьян схожим образом. См., например: Яхшиян О. Ю. Собственность в менталитете русских крестьян // Менталитет и аграрное развитие России (XIX–XX вв.). — М., 1996. С. 92–105; Шатковская Т. В. Закон и обычай в правовом быту крестьян второй половины XIX века // Вопросы экономики. 2000. № 11–12. С. 96–105. Латов Ю. В. Экономика вне закона. (Очерки по теории и истории теневой экономики). — М.: Московский общественный научный фонд, 2001.

2417

Чернов В… с. 390.

2418

Ленин В. И. Из дневника публициста крестьяне и рабочие. 11.09.1917.// Ленин В. И. ПСС, т. 34, с. 115.

2419

Цит. по: Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 357.

2420

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 326.

2421

Троцкий Л. Д. История русской революции. т. 2. Октябрьская революция, ч. 2.

2422

Maslov Sergej. Agrarni Revoluce v Rusku. Praha, 1928, p. 41 (Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 326.)

2423

Цит. по: Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 326.

2424

Троцкий Л. Д. История русской революции. т. 2. Октябрьская революция, ч. 2.

2425

Речь идет о Чрезвычайном Всероссийском съезде Советов крестьянских депутатов, состоявшемся 10 (23) ноября–25 ноября (8 Декабря) 1917 г. Съезд был созван по решению ВЦИК Советов, вопреки Исполкому Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 15 (28) ноября на заседаниях съезда и ВЦИК Советов было утверждено соглашение о создании объединенного ВЦИК Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Объединение произошло на платформе Второго Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов. Первое заседание объединенного ВЦИК состоялось 17 (30) ноября 1917 г.

2426

Битти Б…, с. 452.

2427

Битти Б…, с. 449.

2428

Егоров А. И… с. 60–61.

2429

См. например: Деникин А. И. Национальная диктатура и ее политика ((Из книги: А. И. Деникин. Очерки русской смуты, т. 4, Берлин, 1925) В кн.: Революция и гражданская война…, с. 36) См. так же (Милюков П. Н. Россия на переломе, т. II, с. 79. (Цит. по: Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т. 2, с. 627).

2430

Егоров А. И… с. 61.

2431

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т. 2, с. 626–627.

2432

Деникин А. И. Национальная диктатура и ее политика (Из книги: А. И. Деникин. Очерки русской смуты, т. 4, Берлин, 1925) В кн.: Революция и гражданская война…., с. 38–39)

2433

Головин Н. Н. Россиская контрреволюция…, 2 т., с. 263.

2434

Гинс Г. К.…, с. 344, 364–366.

2435

Колчак 16 февраля 1919 г. (Цит. по: Краснов В.Г. (II)… с. 85–86).

2436

ГАРФ, ф. 176, oп. 5, д. 132, л. 22. (Голуб П. А.…, с. 373).

2437

Гинс Г. К…, с. 365.

2438

Горн В. Гражданская война на Северо-Западе России. — Берлин, 1923.

2439

Письмо от 12 декабря 1918 г. (Деникин А. И. (III)…, с. 129)

2440

Головин Н. Н. Российская контрреволюция …, т.2, с.617.

2441

Гинс Г. К…, с. 683.

2442

К. В. Бобрищев-Пушкин. Новая вера // В поисках пути. Русская интеллигенция и судьбы России. М., 1992, с. 322–323; п.п.: Смена вех. Прага, 1921. (Цит. по: Кара-Мурза А., Поляков Л…, с. 208).

2443

Чернов В… с. 218–219.

2444

Родзянко М. В.…, с. 239–240.

2445

Сидоров А. Л. Экономическое положение России в годы Первой мировой войны. М. 1973, с. 47–48. (Лаверычев В. Я.…, с. 60).

2446

Сидоров А. Л. Экономическое положение России в годы Первой мировой войны. М. 1973, с. 47–48. (Лаверычев В. Я.…, с. 60).

2447

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории, т.2, Гл. «Маленькая победоносная война».

2448

Родзянко М. В.…, с. 239–240.

2449

См. например: предложение Совета съездов представителей промышленности и торговли от 12 января 1915 г. о возвращении мобилизованных рабочих на заводы с оставлением их при этом на воинской службе; ходатайство Петроградского общества заводчиков и фабрикантов от 26 июня 1915 г. «о милитаризации рабочих»; решение общего собрания механического отдела Петроградского общества заводчиков и фабрикантов от 9 июля 1915 г.: добиваться от властей введения «всеобщей милитаризации заводов»; решение Московского областного ВПК 6 июля 1915 г. о необходимости «принятия правительством решительных и срочных мер к изданию в России особого положения о военнообязанных рабочих…» (См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 75, 253).

2450

«Утро России», 23 мая 1915 г. (Цит. по: Лаверычев В. Я.…, с. 76).

2451

Чернов В… с. 128–129.

2452

См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 74–75.

2453

Финансовая газета. 12 (25) августа 1915. (См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 255).

2454

Проект положения Военного министерства «о мобилизации промышленных предприятий» (См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 257).

2455

Граве Б. Б.…, с. 422; ЦГАОР СССР Ф. 523. Оп. 3. Д.9. л. 13–16. (См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 257).

2456

Лаверычев В. Я.…, с. 257–258.

2457

Цит. по: Лаверычев В. Я.…, с. 254.

2458

См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 259.

2459

Министр внутренних дел А. Н. Хвостов докладная записка на имя председателя Совета министров. (Лаверычев В. Я.…, с. 270).

2460

Лаверычев В. Я.…, с. 271, 274, 280.

2461

См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 258.

2462

Струмилин С. Г.…, с. 470.

2463

Стачки в России в 1914–феврале 1917 г. // Хроника. Ч. 1. М., 1989, с. 4. (Кирьянов Ю. В. Массовые выступления на почве дороговизны в России (1914-февраль 1917 г.)// Отечественная история. 1993. № 3. — С. 3–18.)

2464

Рассчитано по: Англия и Германия: Albrecht Ritschl. The pity of peace: Germany’s economy at war, 1914–1918 and beyond. (Edit: Stephen Broadberry, Mark Harrison…, p. 57.); Россия (1917 г. за 9 месяцев): Наемный труд в России, ч.1., М., 1927, с. 152 (Струмилин С. Г.…, с. 471)

2465

Маниковский А. А. 1920…, ч. 1, с. 76.

2466

Лемке М. К.…, 1916, с. 214–215.

2467

Государство и собственность во время войны// Биржевые ведомости. 15 октября 1916 (утр. вып.) (Цит. по: Островский А. В.…, с. 148.)

2468

Раупах Р. Р.…, с. 215–216.

2469

Деникин А. И. (I)…, с. 157, прим.

2470

Шагинян М. Урал в обороне. — М.: Художественная литература, 1944, с. 182–188.

2471

Маниковский А. А. 1920…, ч. 1, с. 116.

2472

По данным военного министра Шуваева «300–400 % наживы с военных заказов являются обычными; а иногда эта прибыль доходит до 1000–1200 %» (Лемке М. К.…, 1916, с. 485.)

2473

Яковлев Н. Н.…, с. 281.

2474

Яковлев Н. Н.…, с. 281.

2475

Бубликов А. А.…, с. 67.

2476

Деникин А. И. (I)…, с. 157.

2477

Лемке М. К.…, 1916, с. 354.

2478

Батюшин Н. С. Тайная разведка и борьба с ней. — София. 1939. (Шамбаров В. Е.…, с. 565–566.)

2479

См. подробнее: Орлов В. Г. Двойной агент. Записки русского контрразведчика. London. 1932.

2480

Сидоров А. Л…, с. 346, 349, 350.

2481

По данным: ЭПР. Ч. 1. С. 247. (Цит. по: Поликарпов В. В.…, с. 137)

2482

Нокс А… (8.03.1917), с. 471–472.

2483

Торгово-промышленная Газета, 1917, 17 марта.

2484

Цит. по: Кара-Мурза С…, с. 183.

2485

Чернов В… с. 213.

2486

Милюков П. Н. История…, с. 160; См. так же: Чернов В… с. 205.

2487

Кутлер Н. Н.…, с. 639; То же: «Речь», 1917, 13 мая.

2488

Кутлер Н. Н.…, с. 639.

2489

Авербах В. А. Революционное общество по личным воспоминаниям // Архив русской революции. Т. 14, с. 13–14 (Чернов В… с. 214).

2490

Чернов В… с. 214.

2491

Суханов Н. Записки о революции. кн. 4., ст. 145.

2492

Чернов В… с. 210.

2493

Мельгунов С. Как большевики…, с. 63.

2494

Чернов В… с. 211–212.

2495

Чернов В… с. 203.

2496

Гвоздев С. Записки фабричного инспектора (из наблюдений и практики в период 1894–1908 гг.). М., 1911. С. 215–216. (Цит. по: Поликарпов В. В.…, с. 358)

2497

Munting R. Industrial Revolution in Russia // Teich M., Porter R. The Industrial Revolution in National Context. — Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 334.

2498

McDaniel T. Autocracy, Modernization, and Revolution in Russia and Iran. — Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1991. P. 73.

2499

Мау В. А., Стародубровская И. В. Великие революции: От Кромвеля до Путина. М.: Вагриус, 2001. С. 88–89.

2500

Туган-Барановский М. И. Русская фабрика …, с. 9.

2501

См. подробнее: Галин В. Капитал российской империи. // Политэкономия истории, т 1. Гл.: Кто отстанет того не станет.

2502

Кутлер Н. Н.…, с. 637.

2503

Деникин А. И. (I)…, с. 158.

2504

Чернов В… с. 218–219.

2505

Чернов В…, 137.

2506

Деникин А. И.… т. 1, с. 160.

2507

Фалькнер С. А. Проблемы теории и практики эмиссионного хозяйства. — М. Экономическая жизнь, 1924. С. 138. Далин С. А. Инфляция в эпохи социальных революций. — М.: Наука, 1983. С 163, 168.

2508

Чернов В… с. 217–218.

2509

См. например: Ведомость промышленных предприятий, приостановивших производство с марта 1917 г. 1917.08 (ЦГИАЛ, ф. 23, оп. 15, д. 675, лл. 1–3. Копия); Доклад зам. председателя совета Союза представителей металлургической и железоделательной промышленности П. А. Тикстона на III конференции промышленников Юга России о положении металлургической промышленности. 1917.09.24 (ЦГИАЛ, ф. 92, оп. 1, д. 1004, лл. 45–46. Гектогр.) (Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции Ч. 2 — М.-Л.: 1957 С. 38–41, 130–131) Многочисленные документы о закрытии предприятий и состоянии промышленности в 1917 г. приведены в книге: Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции. — М.-Л.: 1957. http://istmat.info/documents?tid_theme=262&tid_area=274&tid_state=285&tid_type=All&tid_tags=&period=&title

2510

Далеко не полный перечень только зарегистрированных закрытий предприятий. (Деникин А. И. (I)…, с. 160.)

2511

1917. — М.: Издательская программа «Интерросса», 2007., с. 197.

2512

«Известия» ВЦИК № 164 от 7.09.1917. Ленин В. И. Грозящая катастрофа и как с ней бороться. 10–14.09.1917. — Петроград: «Прибой», 1917 г. Ленин В. И. ПСС, т. 34, с. 151–199.

2513

Милюков П. Н. История…, с. 166.

2514

Торгово-промышленная газета, 3 сентября 1917 г. (Чернов В… с. 215).

2515

Чернов В… с. 221.

2516

Чернов В… с. 221.

2517

Чернов В… с. 219–220.

2518

Из выступления 3 августа на открытии второго Всероссийского торгово-промышленного съезда его председателя П. Рябушинского: «К сожалению, нужна костлявая рука голода и народной нищеты, чтобы она схватила за горло ложных друзей народа, членов разных комитетов и советов, чтобы они опомнились…». «И к этому моменту торгово-промышленный класс, организуясь должен готовиться. Без торговых людей Россия не обойдется. Они нужны как хлеб и вода. И тогда, взяв власть, люди опыта спасут Россию». («Новое время», «Русское слово», 4 августа 1917 г. // 1917. — М.: Издательская программа «Интерросса», 2007., с. 190–191).

2519

Чернов В… с. 220–221.

2520

Чернов В… с. 218.

2521

Чернов В… с. 220–221.

2522

Роль третьего сословия. 1915 г.// Бердяев Н. А. Падение священного русского царства…, с. 350–358.

2523

Чернов В… с. 217–218. (фр.). — Примеч. пер.

2524

Чернов В… с. 110–111.

2525

Цит. по: Керенский А. Ф. Прелюдия…, с. 113–114

2526

Карр Э…, т. 2, с. 470.

2527

Карр Э…, т. 2, с. 449.

2528

Мартынов А. С.…, Часть I, ГЛАВА III. Кратчайшим путем к коммунизму.

2529

Верховский А. И. Россия на Голгофе (Из походного дневника 1914–1918 гг.) Военно-исторический журнал. 1993, № 9. С. 65–69 (Шацилло В. К…, с. 457–458)

2530

Исаев А. Н…, с. 11.

2531

Наш век, 4 апреля 1918 г. (Гинс Г. К…, с. 35).

2532

Рыков А. И. Доклад о деятельности Высшего Совета Народного Хозяйства на I Всероссийском съезде советов народного хозяйства 29.05.1918.

2533

Один из примеров см. Данилов И. А.…, с. 293.

2534

Декреты Советской власти, т. 1, с. 105. См. больше С. 186–187, 194–195, 233–234, 241, 290–294, 301–302. (Голинков Д…, с. 167)

2535

Декрет о национализации ряда отраслей промышленности. 28 июня 1918 г. // Декреты Советской власти. — М.: Госполитиздат. 1959. т, 2., с. 502–503.

2536

Из выступления Л. Троцкого на XI съезде РКП(б) 1922 г. Протоколы Одиннадцатого съезда РКП(б). — М.: Партиздат, 1936, с. 135–136.

2537

История СССР с древнейших времен до наших дней. Т. VIII. — М, 1967. С. 24 (Судьбы…, с. 237–238.)

2538

Рыков А. И. Организация хозяйства. Речь на II Всероссийском съезде советов народного хозяйства 21.12.1918.

2539

Шмелев К. Ф. Доклад от 10.02.1922… (Товарное Обращение 1917–1921… Лист 1)

2540

Сычев Н. В…, 322–323.

2541

Струве П. Б. Экономическая проблема современной России. Замечания экономиста о войне и народном хозяйстве. // Великая Россия. 1912, т.2, с. 146–152. (Цит. по: Прокопович С. Н.…, с. 24–25)

2542

Маркс, Энгельс. Манифест Коммунистической партии (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, изд. 2, т. 4, 1955, с. 446. Расширенное толкование этих пунктов см. Маркс К., Энгельс Ф. Требования Коммунистической партии Германии. (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, изд. 2, т. 5, 1956, с. 1–2)

2543

Витте С. Ю.…, т. 2, с. 281.

2544

Витте С. Ю.…, т. 2, с. 83.

2545

Шарапов С. Ф. Диктатор. 1907 г. —М.: Бобок — Новая книга, 1998. 112 с. Стр. 19–20

2546

Шарапов С. Ф…, с. 10–12, 71–72.

2547

Прямые военные расходы. Дефлировано по росту товарных цен за соответствующие годы, на основании данных: Россия в мировой войне 1914–1918 года (в цифрах) — М.: ЦСУ, 1925 г., с. 46 http://istmat.info/files/uploads/33047/rossiya_v_mirovoy_voyne_1914–1918.pdf; Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы Первой мировой войны, М., 1960, с. 172; Погребинский А. Н. Очерки истории финансов дореволюционной России, М., 1954, с. 236, 263; Павловский Ю. А. Русский государственный долг, The Russian Economist, 1920, N 1, p. 176–188; Любимов Н. Н. Баланс взаимных требований СССР и держав Согласия. М., 1924. (Расходы на Первую мировую… Лист 2)

2548

Knox A… (February 16th, 1916.), p. 387–388.

2549

Особый журнал Совета министров 17 июня 1916 г. ЦГИА, ф. 1276, он. 20, д. 112, лл. 1–2. (Цит. по: Дякин В. С.…, с. 207)

2550

Knox A… (June 20th, 1916.), p. 424–425.

2551

Шмелев К. Ф. Доклад от 10.02.1922…, с 25.

2552

Газета «Время» январь 1916 г. (Цит. по: Руга В., Кокорев А…, с. 297).

2553

См. подробнее: Руга В., Кокорев А…, с. 286, 295–296.

2554

См., например, подробнее: Газета «Время» январь 1916 г. (Руга В., Кокорев А…, с. 297–300).

2555

Цит. по: Руга В., Кокорев А…, с. 300–301.

2556

Московские ведомости. 1915. 1 апреля. (Цит. по: Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России…)

2557

Knox A… (February 6 th, 1916.), p. 388.

2558

Журнал Особого совещания по обороне 16 марта 1916 г. // ЖОСО. Т.1. с. 160–161. (Лаверычев В. Я.…, с. 242).

2559

Цит. по: Сидоров А. Л.…, с. 190.

2560

Сидоров А. Л.…, с. 191.

2561

Воронкова С. В. Материалы Особого совещания по обороне государства. М. 1975. С. 123. (Лаверычев В. Я.…, с. 236).

2562

ЦГИА СССР. Ф. 583. Оп. 16. Д. 56. Л. 61. (Лаверычев В. Я.…, с. 246).

2563

Бернацкий М. К. вопросу о мобилизации промышленного кредита. // Промышленность и торговля. 1916. № 14, с. 396–399. (Лаверычев В. Я.…, с. 246).

2564

Обзор деятельности съездов представителей акционерных коммерческих банков и их органов (июль 1916–1 января 1918 г.) Пг. 1918., с. 49. (Лаверычев В. Я.…, с. 247).

2565

ЦГИА СССР. Ф. 1276. Оп. 12. Д. 537. Л. 1–2. (Лаверычев В. Я.…, с. 248.)

2566

Война и промышленность. 1916. № 7, с. 1–2. (Лаверычев В. Я.…, с. 249).

2567

Шепелев Л. Е. Акционерные коммерческие банки в годы первой мировой войны. // Ист. Зап. 1963. Т. 73, с. 167. (Лаверычев В. Я.…, с. 247.)

2568

Обзор деятельности съездов представителей акционерных коммерческих банков и их органов (июль 1916–1 января 1918 г.) Пг. 1918., с. 43. (См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 247).

2569

Шепелев Л. Е. Акционерные коммерческие банки в годы первой мировой войны. // Ист. Зап. 1963. Т. 73, с. 168. (Лаверычев В. Я.…, с. 249).

2570

Вестник банков финансов и промышленности. 1916. № 27., с. 4. (Лаверычев В. Я.…, с. 251).

2571

ЦГАОР СССР. Ф. 6. Оп. 1., Д. 104. Л. 240; ЦГИА СССР. Ф. 1276. Оп. 12. Д. 457. Л.5. (Лаверычев В. Я.…, с. 250).

2572

Деникин А. И. (I)…, с. 168.

2573

Цит. по: Окунев Н. П.…, с. 69–70. (13 августа 1917)

2574

Керенский А. Русская революция…, с. 75.

2575

Коржавин Н. Наивность. 1963.

2576

Рассчитано по данным: бюджетного индекса Госплана и Статистики труда на 26 товаров (См. подробнее: Каценеленбаум З. С.…, с. 70–71); Шмелев К. Ф. Доклад от 10.02.1922…, с 25. (Инфляция 1913–1923…, Sheet3) См. доп.: Инфляция в России в 1913–1923 гг. Каценеленбаум З. С. Денежное обращение России: 1914–1924. М.-Л..: Экономическая жизнь, 1924, с. 70–71.

2577

Ленин В. И. Грозящая катастрофа и как с ней бороться. 10–14 (23–27) сентября 1917 г. // Ленин В. И. ПСС т. 34, с. 163–164.

2578

Ленин В. И. Грозящая катастрофа и как с ней бороться. 10–14 (23–27) сентября 1917 г. // Ленин В. И. ПСС т. 34, с. 163–164.

2579

А-нский С. После переворота 25 октября 1917 г. Архив русской революции. Т. VIII (Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 263–264).

2580

Рассчитано и построено на основании: 1913 и 1914 гг. — по Статистический ежегодник России 1915 год (Год двенадцатый) — Петроград: ЦСУ. 1916., с. 28–29, 33–34. http://istmat.info/files/uploads/17163/stat_1915_finansi.pdf; 1915, 1916 гг. — по Сидоров А. Л… с. 144; 1915, 1917 гг. — по Шаров П…, с. 33. (1917 г. курс на октябрь месяц), рубль, пересчитан на конец года; См. так же: Каценеленбаум З. С.…, с. 57. (Баланс Госбанка 1861–1917…, Лист 1); фунт стерлингов 1914–1918 гг. — Fisk H…, p. 83; французский франк — Bogart E…, p. 76.

2581

Von der Goltz…, p. 122; Мартынов Е. И. Политика и стратегия…, с. 32.

2582

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории, т.2, Гл. Мобилизационная нагрузка. Финансовая.

2583

H. Wickham Steed, Through Thirty Years, v. II, p. 143. (Хауз…, т.2, с. 69.)

2584

Page W…, v. II, p. 390. (To Ralph W. Page. Rest Harrow, Sandwich, Kent. June 7, 1918.)

2585

Орлов А. С., Полунов А. Ю., Шестова Т. Л., Щетинов Ю. А. Пособие по истории Отечества для поступающих в ВУЗы. МГУ. Истфак. 2-е изд., доп. — М.: Простор, 2005.–476 с.: гл. 2. Первые действия Временного правительства. Внешняя политика.

2586

Дэвис Д., Трани Ю…, с. 96.

2587

М. М. Литвинов — А. А. Трояновскому 14.03.1934 (Советско-американские отношения 1934–1939…, с. 58). (См. подробнее Галин В. Как Америка стала мировым лидером. — М. Алгоритм. Гл. На направлении главного удара — Экономический фронт.)

2588

Керенский А. Русская революция…, с. 320.

2589

Цит. по: Кара-Мурза С…, с. 296.

2590

Knox A… (April 27th, 1916), p. 419.

2591

Долг на 1 апреля 1917 г. (Fisk H…, p. 121.)

2592

Павлович М. Вашингтонская конференция и международное положение. [Статья] // Красная новь. 1922. N 1. С.251–262. Гл. 3. Америка и Япония. Роль английских доминионов в расторжении англо-японского союза.

2593

Рассчитано по: Шмелев К. Ф. Доклад от 10.02.1922…, с 25. (Дензнаки и товарные Цены… Лист 1)

2594

Декрет Ц. И.К. «О ревизии стальных ящиков» от 14 декабря 1917 г.

2595

Постановление НК по Финансовым Делам от 14 сентября 1918 г.

2596

Декрет СНК от 19 сентября 1918 г.

2597

Постановление НК по Финансовым Делам от 3 октября 1918 г.

2598

Декрет ВЦИК от 2 ноября 1918 г.

2599

Декрет СНК от 31 октября 1918 г.

2600

В. Л. Генис, цит. соч.; V.Brovkin, Behind…p.346. (ЧКК…, с. 11.)

2601

Декрет СНК от 4 января 1918 г

2602

Декрет ВЦИК от 21 января (3 февраля) 1918 г.

2603

Декрет СНК от 11декабря 1917 г.

2604

Декрет ЦИК от 27 апреля 1918 г.

2605

Постановление ВСНХ от 28 декабря 1917 г.

2606

Шмелев К. Ф. Доклад от 10.02.1922… (Товарное Обращение 1917–1921… Лист 1)

2607

Ленин В. И. — С. Е. Чуцкаеву 30 ноября 1920 г. // Ленин В. И. ПСС. — Изд. 5-е. Т. 52, с. 22.

2608

Ленин В. И. Об организации продовольственных отрядов. 27 июня 1918 г. // Ленин В. И. ПСС, т. 36, с. 430.

2609

Ленин В. И. Проект программы РКП(б). 25 февраля 1919 г. // Ленин В. И. ПСС, т. 38, с. 89.

2610

Бубликов А. А.…, с. 174.

2611

Keynes J. M.… Chapter VI Europe after the Treaty.

2612

Каценеленбаум З. С. Война и русский рубль. // Труды комиссии по изучению современной дороговизны. 1915, т. III, с. 14. (Прокопович С. Н.…, с. 194–195).

2613

Преображенский Е. А. Русский рубль…, с. 255.

2614

Геллер М., Некрич А…, с. 132.

2615

ЧКК…, с. 108.

2616

Преображенский Е. А. Русский рубль…, с. 254.

2617

ЧКК…, с. 108.

2618

Айхенвальд А. Военный коммунизм // Большая Советская энциклопедия. Т. 12. М., 1928. С. 374. (Цит. по: Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России…)

2619

См.: Аксенов B. Б. Повседневная жизнь Петрограда и Москвы в 1917 году: Дисс. к. и. н. М., 2002; Ольнева O. B. Повседневная жизнь провинциального города в 1917 году: По материалам Ярославской губернии: Дисс. к. и. H. Ярославль, 2005; Food Supply in Russia During the World War / ed. P. B. Struve. New Haven, CT, 1930; 1/1 др.// Прим. Битти Б…, с. 436.

2620

Речь, 25 февраля 1917 г., № 53. (Цит. по: Дякин В. С.…, с. 313)

2621

Струмилин С. Г. Заработная плата и производительность труда в русской промышленности в 1913–1922 гг. М., 1923, с.19.

2622

Союз потребителей. 1919. № 8. С. 2. Поданным кооперативных организаций, за весь 1918 год гражданам 3-й категории в Москве было выдано по 33 фунта всех нормированных продуктов, 30 фунтов картофеля и 12 яиц. (Цит. по: Павлюченков С. А.… Глава VII. «Тени» военного коммунизма — спекулятивный рынок и спецраспределение.)

2623

Союз потребителей. 1919. № 8. С. 2. (Цит. по: Павлюченков С. А.… Глава VII. «Тени» военного коммунизма — спекулятивный рынок и спецраспределение.)

2624

Союз потребителей. 1919. № 8. С. 2. Поданным кооперативных организаций, за весь 1918 год гражданам 3-й категории в Москве было выдано по 33 фунта всех нормированных продуктов, 30 фунтов картофеля и 12 яиц. (Цит. по: Павлюченков С. А.… Глава VII. «Тени» военного коммунизма — спекулятивный рынок и спецраспределение.)

2625

Ленин В. И. «О свободной торговле хлебом». Август 1919 г. // ПСС, т. 39, с. 168.

2626

Павлюченков С. А.… Глава VII. «Тени» военного коммунизма — спекулятивный рынок и спецраспределение.

2627

См. подробнее: Из истории ВЧК…, с. 54–55.

2628

Собр. Узак. рабоч. и кр. прав., № 3. (Гинс Г. К…, с. 43).

2629

Ленин В. И. ПСС, с. 200, 201. (Голинков Д…, с. 38)

2630

Мау В. А., Стародубровская И. В…, с. 138.

2631

Базаров В. Последний съезд большевиков и задачи «текущего момента»// Мысль, 1919. № 10, с. 356.

2632

Гинс Г. К.…, с. 569.

2633

РЦХИДНИ. Ф. 2. On. 1. Д. 16249. Л. 1–2, 3. (Цит. по: Павлюченков С. А.… Глава VII. «Тени» военного коммунизма — спекулятивный рынок и спецраспределение.)

2634

Мельгунов С. П. Красный террор, с. 296.

2635

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 272. Л. 98. (Цит. по: Павлюченков С. А.… Глава VII. «Тени» военного коммунизма — спекулятивный рынок и спецраспределение.)

2636

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 76. Л. 2. (Цит. по: Павлюченков С. А.… Глава VII. «Тени» военного коммунизма — спекулятивный рынок и спецраспределение.)

2637

РЦХИДНИ. Ф. 2. On. 1. Д. 14521. Л. 1. (Цит. по: Павлюченков С. А.… Глава VII. «Тени» военного коммунизма — спекулятивный рынок и спецраспределение.)

2638

РЦХИДНИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 66. Л. 2. (Цит. по: Павлюченков С. А.… Глава VII. «Тени» военного коммунизма — спекулятивный рынок и спецраспределение.)

2639

Мельгунов С. П. Красный террор, с. 297.

2640

Виноградов М. Российский золотой червонец: опыт политики и экономики 20-х годов. Банковское дело. 1998. № 12.

2641

Троцкий Л. Д. Преданная революция. Что такое СССР и куда он идет?

2642

Ленин В. И. Письмо В. М. Молотову для членов Политбюро ЦК РКП(б). 19.03.1922. // «Известия ЦК КПСС», 1990, № 4, с. 191. (ЦПА ИМЛ, ф. 2, оп. 1, д. 22947).

2643

Раупах Р. Р.…, с. 89–90.

2644

Витте С. Ю.…, т. 2, с. 83.

2645

См. подробнее: Бернстайн П. Л. Власть золота. — М.: Олимп-бизнес, 2004. — 400 с., с. 255–259, 263; Препарата Г.Дж. Гитлер Inc. Как Британия и США создали Третий Рейх/ Пер. А. Н. Анваера — М.: Поколение. 2007.–448 с., с. 245–246, 266–267.

2646

Официальные претензии предъявленные Россией на Генуэзской конференции: 39 млрд руб. только прямых потерь от интервенции. (Сидоров А. Л.…, с.519); См. так же альтернативные подсчеты: Чубаков А. А. «Убытки, причиненные промышленности СССР интервенцией и Гражданской войной в период 1918–1922 гг.»; «Союзническая интервенция и блокада СССР 1918–20 гг. и причиненные ими убытки». ГАРФ. Ф. Р–6764. Оп. 1. Д. 217–218. (Цит. по: Ганин А. В. Американская история полковника Чубакова // Известия Лаборатории древних технологий. 2017. Т. 13. № 1. С. 95–117. DOI: 10.21285/2415–8739–2017–1–95–117, с. 106. http://orenbkazak.narod.ru/PDF/Chubakov.pdf)

2647

В. Л. Генис, цит. соч.; V.Brovkin, Behind…p.346. (ЧКК…, с. 11.)

2648

Timothy Green. Central Bank Gold Reserves. World Gold Council. November 1999.

2649

По данным отдела международных расчетов Наркомата финансов СССР от 1.10.1943. (Краснов В.Г. (II)… с. 149.)

2650

Гинс Г. К…, с. 51.

2651

Декларация ген. Деникина по рабочему вопросу на имя Председателя Особого Совещания при Главнокомандующем вооруженными силами Юга России 24 марта 1919 г. // «Народная мысль», № 1, 24 ноября 1919 г., стр. 2

2652

Кенез П…, с. 209.

2653

Уильямсон Х…, гл. 5.

2654

Соколов К. Н.…, с. 185.

2655

Соколов К. Н.…, с. 184.

2656

Соколов К. Н.…, с. 193.

2657

Цит. по: Раупах Р. Р.…, с. 246.

2658

Деникин А. И. Поход на Москву…, с. 405.

2659

Раупах Р. Р.…, с. 254.

2660

Деникин А. И. Поход на Москву…, с. 406.

2661

Раупах Р. Р.…, с. 248.

2662

Заседание Верховного Круга 16.01.1920. Речь Деникина (Деникин А. И. (III)…, с. 355)

2663

Цит. по: Деникин А. И. (III)…, с. 417.

2664

Шульгин В. В. 1920 (Шульгин В. В.…, с. 297–298)

2665

Шульгин В. В. 1920 (Шульгин В. В.…, с. 296)

2666

Деникин А. И. (III)…, с. 313–314.

2667

Деникин А. И. (III)…, с. 313–316.

2668

Глобачев К. И.…, Часть II. Гл. Глава VI. Одесса.

2669

Раковский Г. Конец белых. — Прага, 1921. В кн.: Революция и гражданская война в описаниях белогвардейцев. М., «Отечество», 1991, с. 434.

2670

Раупах Р. Р.…, с. 257.

2671

Наживин И в. Записки о Революции. — Въна: Русь. 1921., с. 286–287.

2672

Наживин И в. Записки о Революции. — Въна: Русь. 1921., с. 287.

2673

Лукомский, Воспоминания, т. II, Берлин, 1922, с. 190–191. (Егоров А…, с. 58)

2674

Резолюция торгово-промышленного совещания. Октябрь 1919 г. Ростов. (Деникин А. И. (III)…, с. 313–314).

2675

Деникин А. И. (III)…, с. 314.

2676

Деникин А. И. Поход на Москву… с. 478.

2677

Цит. по: Егоров А. И… с. 338.

2678

Раупах Р. Р.…, с. 256, 282–283.

2679

Наживин И в. Записки о Революции. — Въна: Русь. 1921., с. 288.

2680

Оболенский В. Крым при Врангеле. Из кн.: «На чужой стороне», кн. IX, Прага, 1925. В кн.: Революция и гражданская война в описаниях белогвардейцев. М., «Отечество», 1991, с. 395

2681

Деникин А. И. Поход на Москву… с. 493.

2682

Егоров А. И. Разгром Деникина…, с. 59.

2683

Марушевский В. В…, с. 207.

2684

Игнатьев В. И…, с. 134–135.

2685

Белый Север, т. 2, с. 6, предисл.

2686

Добровольский С… с. 131.

2687

Игнатьев В. И…, с. 142.

2688

Игнатьев В. И…, с. 142–143.

2689

Голуб П. А.…, с. 163–164.

2690

«Возрождение Севера». 10.X.1918. (Голуб П. А.…, с. 164).

2691

Доклад командующего войсками и члена правительства Северной области ген. — лейтенанта В. В. Марушевского Временному правительству Северной области 19 июля 1919 г. (ЦГАОР СССР. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 16. Лл. 57–59. Подлинник.) (Белый Север, с. 358–360)

2692

ЦГАОР СССР. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 16. Л. 57–59; Д. 40. Л. 1об—2 (Белый Север, с. 366–367, прим.)

2693

Доклад командующего войсками и члена правительства Северной области ген. — лейтенанта В. В. Марушевского Временному правительству Северной области 19 июля 1919 г. (ЦГАОР СССР. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 16. Лл. 57–59. Подлинник.) (Белый Север, с. 358–360)

2694

Возрождение Севера, 13.11.1920. (Голуб П. А.…, с. 197–198).

2695

ГАРФ, ф. 1405, оп. 1, д. 1, лл. 41–45 об. (Голуб П. А.…, с. 240–241).

2696

Газ. «Вечерняя заря». 4.VII.1918. (Голуб П. А.…, с. 241).

2697

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Берлин, 1924, т. 3, с. 98. (Голуб П. А.…, с. 241).

2698

ГАРФ, ф. 1405, оп. 1, д. 22, л. 89. (Голуб П. А.…, с. 242).

2699

Газ. «Волжский день». 27.VI.1918. (Голуб П. А.…, с. 243).

2700

Голуб П. А.…, с. 243.

2701

Газ. «Голос рабочего». 5.IX.1918. (Голуб П. А.…, с. 243).

2702

Газ. «Вечерняя заря». 29. VII.1918. (Голуб П. А.…, с. 243).

2703

Будберг А…, с. 17.

2704

Будберг А…, с. 30.

2705

Будберг А…, с. 39–40, 41; См. так же с. 43.

2706

Будберг А. 11 июня 1919…, с. 117–118.

2707

Будберг А. 21 июня 1919…, с. 134–135.

2708

Гинс Г. К.…, с. 400–401.

2709

Гинс Г. К.…, с. 394.

2710

Гинс Г. К.…, с. 416.

2711

Гинс Г. К.…, с. 416.

2712

Гинс Г. К.…, с. 337.

2713

Гинс Г. К.…, с. 337.

2714

Гинс Г. К.…, с. 336.

2715

Гинс Г. К.…, с. 385.

2716

Гинс Г. К.…, с. 418–419.

2717

Гинс Г. К.…, с. 418–419.

2718

Гинс Г. К.…, с. 385.

2719

Гинс Г. К.…, с. 340.

2720

Гинс Г. К.…, с. 354.

2721

Гинс Г. К.…, с. 362.

2722

Гинс Г. К.…, с. 418–419.

2723

Гинс Г. К.…, с. 413.

2724

Гинс Г. К.…, с. 552.

2725

Гинс Г. К.…, с. 339.

2726

Гинс Г. К.…, с. 337.

2727

Гинс Г. К.…, с. 338.

2728

Гинс Г. К.…, с. 552.

2729

Гинс Г. К…, с. 692.

2730

Телеграмма Розанова (Гинс Г. К…, с. 548–549).

2731

Примечательно, что это говорил человек, который совершенно отчетливо представлял себе последствия такой финансовой реформы. Колчаковское правительство уже имело подобный опыт, отказавшись полугодом раньше от «керенок», что привело к стремительному обвалу рубля. «Реформа… оказалась гибельной…, — утверждал тот же Гинс, — Закон о керенках перейдет в историю. Он будет учить будущие поколения, как надо быть осторожными в денежных делах во время революций и гражданских войн. У нас таких исторических примеров не было». (Гинс Г. К.…, с. 370–372). К октябрю 1919 г. — к отмене сибирских денег, уже были…

2732

Гинс Г. К…, с. 549.

2733

Раупах Р. Р.…, с. 233.

2734

Будберг А…, с. 29.

2735

Гинс Г. К.…, с. 522.

2736

Ильин И. С.…, с. 359–360. (9 января 1919 г.)

2737

Раупах Р. Р.…, с. 234.

2738

Допрос Колчака. Протоколы Заседания Чрезвычайной Следственной Комиссии. Архив Октябрьской революции Фрнд LXXV, арх № 51.; Допрос Колчака — Л: Гос. изд-во, 1925. (Квакин А. В.…, с. 489).

2739

Будберг А. 23 июня 1919 г…, с. 138.

2740

Раупах Р. Р.…, с. 234–235.

2741

ГАРФ, ф. 176, оп. 14, д. 60, л. 1. (Голуб П. А.…, с. 298).

2742

ГАРФ, ф. 176, oп. 3, д. 107, лл. 9–12. (Голуб П. А.…, с. 299); см. так же Гинс Г. К.…, с. 385.

2743

Гинс Г. К.…, с. 362.

2744

Гинс Г. К…, с. 692.

2745

Декларация министра труда колчаковского правительства Шумиловского, 19 ноября 1919 г. (Гинс Г. К…, с. 583).

2746

Раупах Р. Р.…, с. 240.

2747

Ильин И. С.…, с. 376. (6 июня 1919 г.)

2748

ЦГАОР, ф. 7506, оп. 1, д. 261, л. 8 (Думова Н. Г., Трухановский В. Г.…, с. 185)

2749

Черчилль У…, с. 96.

2750

Туган-Барановский М. И. в сборнике: Что нас ждет после войны, 1915., с. 19.

2751

Прокопович С. Н. 1917…, с. 213.

2752

Каценеленбаум З. С. Война…, с. 24.

2753

Уэллс Г. Россия во мгле..

2754

Лемке М. К.…, 1916, с. 355.

2755

Сигов И. Аракчеевский социализм: Доклад о хлебной монополии, заслушанный Вольным экономическим обществом 25 мая 1917 г. — Пг.: Вольное экономическое общество, 1917. — 21 с., с. 2–3.

2756

Сигов И. Аракчеевский социализм: Доклад о хлебной монополии, заслушанный Вольным экономическим обществом 25 мая 1917 г. — Пг.: Вольное экономическое общество, 1917. — 21 с., с. 2–3.

2757

Покровский Н. Н.…, с. 335, комментарии С. В. Куликова.)

2758

Русские Ведомости. № 209. 1916 г. (См. подробнее: Сигов И…, с.4.)

2759

См. подробнее: Сигов И…, с.4.

2760

Китанина Т. М.…, с. 217, 255–259.

2761

Сигов И…, с.8.

2762

Прокопович С. Н.…, с. 229.

2763

Воззвание Главного комитета Крестьянского союза, 12 марта 1917 г. (Чернов В… с. 245).

2764

Подробнее см.: Китанина Т. М. Война, хлеб и революция: (Продовольственный вопрос в России 1914-ноябрь 1917). Л., 1985, с. 308–319.

2765

«Речь» 29 марта 1917 г. (Букшпан Я. М.…, с. 507).

2766

Букшпан Я. М.…, с. 509.

2767

Букшпан Я. М.…, с. 126.

2768

Букшпан Я. М.…, с. 132, 133.

2769

Букшпан Я. М.…, с. 120.

2770

Сигов И…, с. 11.

2771

Сигов И…, с. 13.

2772

Сигов И…, с. 14.

2773

Сигов И…, с. 9–10, 11–12.

2774

Головин Н. Н.…, с. 255. См. так же Деникин А. И.… т. 1, с. 154.

2775

Букшпан Я. М.…, с. 511.

2776

Деникин А. И.… т. 1, с. 153–154.

2777

Букшпан Я. М.…, с. 511–512.

2778

Цит. по: Окунев Н. П.…, с. 39. (1 мая 1917)

2779

Цит. по: Окунев Н. П.…, с. 41. (11 мая 1917)

2780

Цит. по: Окунев Н. П.…, с. 42. (14 мая 1917)

2781

Деникин А. И. (I).

2782

Бьюкенен-Бальфуру 21 июля (7 августа) 1917 г. о беседе с Терещенко. // Красный архив. 1927, т.5. (24), с. 153–154.

2783

Уошберн Бейкеру, 8.07.1917, N. Baker Papers, box 4, LC (Дэвис Д., Трани Ю… с. 97)

2784

Сообщение ген. А. Нокса от 10 августа 1917 г. // Despatch D. 3; British Ambassy, Petrograd. Brigadier General A. Knox; подлинник хранится архиве Британского Военного Министерства. (Головин Н. Н.…, с. 256–257.)

2785

Окунев Н. П.…, с. 71. (19 августа 1917)

2786

Продовольственная катастрофа // Московский листок. 1917. 25 августа. N 192 // 1917. М.: Издательская программа «Инетерроса», 2007. С. 208.

2787

Гинс Г. К…, с. 27.

2788

Деникин А. И. (I)…, с. 155.

2789

Руга В., Кокорев А…, с. 412.

2790

Окунев Н. П.…, с. 85. (16 сентября 1917)

2791

Окунев Н. П…, с.76. (31 августа 1917 г.)

2792

Из выступления С. Прокоповича 11 сентября 1917 г. (Прокопович С. Н. Народное хозяйство в дни революции — М., 1918, с. 32).

2793

Русская Воля 6 сентября 1917 г. (1917…, с. 223 (Россия ХХ век). (Цит. по: Экштут С. Идет, гудет погромный гул… — Родина № 9, Сентябрь 2017 г., с. 108))

2794

Губернские ведомости. Известия Симбирского губернского исполнительного комитета 6 сентября 1917 г. (Родина № 9, Сентябрь 2017 г., с. 111)

2795

Бунин И. Великий дурман. (Бунин И. Окаянные дни…, с. 29, 157–158).

2796

Русские ведомости 16 сентября 1917 г. (1917…, с. 228 (Россия ХХ век). (Цит. по: Экштут С. Идет, гудет погромный гул… — Родина № 9, Сентябрь 2017 г., с. 108))

2797

Русская Воля 16 сентября 1917 г. (1917…, с. 228 (Россия ХХ век). (Цит. по: Экштут С. Идет, гудет погромный гул… — Родина № 9, Сентябрь 2017 г., с. 108))

2798

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 207.

2799

Речь министра продовольствия С. Прокоповича //Экономическое положение России…, т.3., с. 357, 368.

2800

Суханов Н. Н…, кн. 6, гл. 6. Предпарламент.

2801

Доклад начальника Главного интендантского управления ген. Н. И. Богатко 7 октября 1917 г. военному министру А. И. Верховскому о продовольственном положении войск действующей армии и внутренних округов.// Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции Ч. 2 М.Л.: 1957 С. 288–289// ЦГВИА ф. 499 оп. 8 д. 231 лл. 20–21. http://istmat.info/node/42698

2802

Журнал соединенного заседания Комиссии (Совета Российской Республики) по обороне и по иностранным делам «ноября (20 октября) 1917 г. (Цит. по: Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 251–257, 260).

2803

Окунев Н. П.…, с. 109. (8 ноября 1917 г.)

2804

Обмен телеграммами 19–21 октября 1917 г. The Russian Provision Government/ Ed. By R. Brower, A. Kerensky. Stanford, CA, 1961. Vol. 2, P.653, Vol. 3, p. 651–652; Революционное движение в России накануне октябрьского вооруженного восстания/ Ред. Г. Е. Рейхберг. М., 1962, с. 459–460. (Холквист П. Общество против государства, общество сплачивающее государство: образованное общетво и государственная власть в России в 1914–1921 гг. (Нестор № 11, Журнал истории и культуры России и Восточной Европы — СПб.: Нестор-История, 2007. 404 с., с. 258.))

2805

РГВИА. Ф. 2009, оп. 2., д. 20. Л. 95–98; д. 105, л. 6–8, 12, 97, 105, 129–130, 138–139, 157, 183; д. 107., л. 13, 18. (Холквист П. Общество против государства, общество сплачивающее государство: образованное общетво и государственная власть в России в 1914–1921 гг. (Нестор № 11, Журнал истории и культуры России и Восточной Европы — СПб.: Нестор-История, 2007. 404 с., с. 258.))

2806

Бубликов А. А.…, с. 163.

2807

Рассчитано на основании: Кондратьев Н. Д.…, гл. 2.D.1., Таб. 5. http://istmat.info/node/25341 (Заготовки всех хлебов… Лист 1)

2808

Хлебный баланс (Продразверстка…, Sheet 2)

2809

Рассчитано как среднемесячный % по кварталам, на основании: Кондратьев Н. Д.…, гл. 2.D.1., Таб. 5. http://istmat.info/node/25341 (Заготовки всех хлебов… Лист 2)

2810

Гинс Г. К…, с. 35.

2811

Робиен Л. 14 мая 1918 г… (Голдин В. И.…, с. 173.)

2812

Горький М. 1 июня 1918 г. (Бунин И. Горький М…, с. 360).

2813

Горький М. 22 марта 1918 г. (Бунин И. Горький М…, с. 304).

2814

Germany and the revolution in Russia…, p. 130–131; См. так же перевод Литвина А…, с. 267.

2815

Уэллс Г. Россия во мгле..

2816

Горький М. 31 марта 1918 г. (Бунин И. Горький М…, с. 310–312).

2817

Уэллс Г. Россия во мгле..

2818

Черчилль У…, с. 289–290.

2819

Всеукраинская конференция КП(б)У. «Радянське будивныцтво на Украини в роки громадянськои вийны» (1919–1920). Киев, 1957, с. 162–163. (Голинков Д…, с. 340).

2820

К.Радек, Пути русской революции, «Красная Новь», № 4, 1921, с.188. (ЧКК…, с. 90.)

2821

Ленин В. И. Аграрный вопрос в России к концу XIX века. 1908. // Ленин В. И. ПСС., т. 17, с. 127.

2822

Ленин В. И. Пролетарская революция и ренегат Каутский. 10. Ноября 1918 г. // Ленин В. И. ПСС. т. 37, с. 311.

2823

Ленин В. И. Доклад о работе в деревне. 23 марта на VIII Съезде РКП(б) 1919 г.; Ленин В. И. выступление на I Всероссийском съезде по внешкольному образованию 6 мая 1919 г. // Ленин В. И. ПСС. т. 38, с. 192, 332.

2824

Троцкий Л. Д. «Наша революция», 1906 г., с. 255. цит. по: Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?

2825

Дубровский С. Крестьянское движение в революции 1905–1907 гг. М., 1956. С. 112. (См. подробнее: Шанин Т…, с. 220).

2826

Маслов П. П. Кризис крестьянского хозяйства… с. 162.

2827

Гражданская война 1918–1921 гг., т. III, с. 127. (Цит. по: Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.2, с. 605)

2828

См. подробнее: Маслов П. П. Кризис крестьянского хозяйства… с. 346.

2829

Витте С. Ю.…, т. 2, с. 499–501.

2830

Протоколы заседаний ВЦИК 4-го созыва. Стенографический отчет. М., 1920. С. 254. (Цит. по: Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России…)

2831

Декрет ВЦИК и СНК от 13 мая 1918 г. «О предоставлении народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими». // Декреты Совесткой власти, — М. 1959, т. 2, с. 262. (Голинков Д…, с. 33)

2832

Стрижков Ю. К. Продовольственные отряды в годы гражданской войны и иностранной интервенции. 1917–1922 гг. М., 1973, с. 119, 255.

2833

Речь Свердлова на 4-ом заседании ВЦИК. Знамя труда 16.5.1918. См. так же Протоколы заседаний ВЦИК 4-го созыва. Стенографический отчет. М., 1920. С. 294, 389.

2834

Наше Отечество. Т. 2. С. 49.

2835

Ленин В. И. Дополнения к Декрета о продовольственной диктатуре. 9 мая 1918 г. // Ленин В. И. ПСС. т. 36, с. 318.

2836

Ленин — А. Цурюпе. 10 августа 1918 г. // Ленин В. И. ПСС, т. 50, с. 144–145, 443.

2837

Софинов П. Г. Очерки истории ВЧК. — М.: 1960, с. 82.

2838

Ленин В. И. Телеграмма пензенскому губисполкому. 9 августа 1918 г. // Ленин В. И. ПСС, т. 50, с. 143–144.

2839

РГАЭ. Ф. 1943. Оп. 3. Д. 491. Л. 15. (Цит. по: Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России…)

2840

Ленин В. И. Тезисы по продовольственному вопросу. 2 августа 1918 г. // Ленин В. И. ПСС, т. 37, с. 31.

2841

Павлюченков С. А.… Глава II. Метаморфозы большевистской политики. Поворот к соглашению с крестьянством.

2842

Ленин В. И. Проект телеграммы всем совдепам о союзе рабочих и крестьян. 16 августа 1918 г.; Ценные признания Питирима Сорокина. 20 ноября 1918 г. // Ленин В. И. ПСС, т. 37, с. 145, 195.

2843

Ленинский сборник. Т. XVIII. М., 1931. С. 143. (Цит. по: Павлюченков С. А.… Глава II. Метаморфозы большевистской политики. Поворот к соглашению с крестьянством.)

2844

«Комбеды» просуществовали всего пять месяцев (реально действовали еще меньше). На Украине, где социальное расслоение на селе было более резким, чем в России, «комитеты незаможних крестьян» пережили введение НЭПа.

2845

Павлюченков С. А.… Глава II. Метаморфозы большевистской политики. Поворот к соглашению с крестьянством.

2846

ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 12. Д. 44. Л. 386–388. (Цит. по: Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России…)

2847

Расчеты на основании данных: Население по губерниям (Россия 1913…); Сбор всех хлебов (без озимого ячменя, овса и картофеля) по губерниям 1913 г. (Статистический ежегодник России 1913 г. (Год десятый) С. Петербург, ЦСК, 1914., с. 9) http://istmat.info/files/uploads/7683/stat._ezhegod._ri_1913_razdel_7.pdf (Красные губернии… лист1)

2848

Мартынов А. С.…, Часть I, ГЛАВА III. Кратчайшим путем к коммунизму.

2849

Цит. по: Мартынов А. С.…, Часть I, Глава II. Революционная диктатура или парламентская демократия?

2850

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.2, с. 602.

2851

Одновременно, декретом Совнаркома от 21 января, разрешалась свобода торговли всеми ненормированными продуктами питания, привлечение к заготовкам кооперации и использование премиальной системы.

2852

Сбор продовольственных хлебов и овса в среднем за 1908–1912, пуд. Статистический ежегодник России 1913 г. (Год десятый) 1908–1913- СПб.: ЦСК. 1914., с. 9–12. http://istmat.info/files/uploads/7683/stat._ezhegod._ri_1913_razdel_7.pdf (Урожай по губерниям…)

2853

Ленин В. О. продовольственном налоге. 21 апреля 1921 г. // Ленин В. И. ПСС, т. 45, с. 219–220.

2854

РЦХИДНИ, 76/3/109. (ЧКК…, с. 115.)

2855

Троцкий Л. Хозяйственный фронт. (Доклад на заседании первой сессии ВЦИК*1 3.02.1920.) Троцкий. На пути к социализму… («Известия ВЦИК» N 24 (871), 4.02.1920.)

2856

Карсавин Л. П. Философия истории. — Берлин: 1923.; СПб: 1993, с. 307, 308,309. (Кожинов В. В.…, с. 160–161.)

2857

Уэллс Г. Россия во мгле…

2858

Бубликов А. А.…, с. 100.

2859

Из выступления министра земледелия Временного правительства А. Шингарева на съезде местных органов по продовольственному делу 5–9 мая 1917 г. (Букшпан Я. М.…, с. 148).

2860

Stephen Broadberry and Mark Harrison…, p. 16.

2861

Ллойд Джордж Д. Обращение к общественности Ланкашира (Манчестер 3.06.1915) // Ллойд Джордж Д…, с. 115–117.

2862

Ллойд Джордж Д. Правота нашего дела (10.11.1914) // Ллойд Джордж Д…, с. 68.

2863

Ллойд Джордж Д. Деятельность министерства снабжения (Палата общин 28.07.1915. // Ллойд Джордж Д…, с. 189–190.

2864

Букшпан Я. М.…, с. 241.

2865

Ллойд Джордж Д. Обращение к общественности Ланкашира (Манчестер 3.06.1915.) // Ллойд Джордж Д…, с. 116–117.

2866

E. V. Lloyd, Experiments in State Control, Oxford, 1924. Publications of the Carnegie Endowment for international peace, p. 260. Цит. по: Букшпан Я. М.…, с. 20.

2867

Зайончковский А. М.…, с. 870.

2868

Хиггс Р…, с. 227.

2869

Хиггс Р…, с. 268.

2870

Хиггс Р…, с. 236.

2871

Закон Э. Левера. «Закон о дальнейших мерах по обеспечению национальной безопасности и обороны путем поощрения производства, создания запасов и контроля над распределением продовольствия и топлива». 10 августа 1917 г.

2872

См. подробнее: Хиггс Р…, с. 261.

2873

«Закон о наказаниях за помехи осуществлению внешней политики, нейтралитета и торговли, а также за шпионаж, с целью более эффективного исполнения уголовного права и для других целей» от 15 июня 1917 г.; Законом о подстрекательстве к мятежу в мае 1918 г.

2874

Людендорф Э.…, с. 516

2875

Berdahl, Clarence A. War Powers of the Executive in the United States. Urbana: University of Illinois, 1921. War Powers, pp. 173–175. См. также: Livermore, Politics Is Adjourned, p. 98; Palmer, Newton D. Baker, II, p. 200; Barry D. Karl, The Uneasy State: The United States from 1915 to 1945 (Chicago: University of Chicago Press, 1983), p. 44. (Хиггс Р…, с. 253).

2876

Прокопович С. Н.…, с. 229.

2877

См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 63.

2878

Барсуков Е. З.…, с. 133.

2879

Деникин А. И.… т. 1, с. 30–31.

2880

Маниковский А. А.…, с. 267.

2881

Ллойд-Джордж Д. Военные мемуары…, т.1–2, с. 323.

2882

Барсуков Е. З.…, с. 80.

2883

Деникин А. И. (I)…, с. 38–39.

2884

Маниковский А. А.…, с. 648.

2885

Записка Министерства финансов от 8 января 1916 г. (Цит. по: Мау В…, с. 27.)

2886

Родзянко М. В.…, с. 142.

2887

Из выступления П. Рябушинского на съезде ВПК Московского промышленного района 25 августа 1915 г.// Известия московского военно-промышленного комитета. 1915. № 1., с. 13. (Лаверычев В. Я.…, с. 87).

2888

См. подробнее: Букшпан Я. М.…, с. 297.

2889

Результаты первого заседания Особого совещания по усилению артиллерийского снабжения действующей армии. 14 мая 1915 г. (См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 142).

2890

Известия московского военно-промышленного комитета. 1915. № 4., с. 12. (См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 142).

2891

Из выступления В. Жуковского на II съезде ВПК. (См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 87).

2892

Из выступления П. Рябушинского на открытии Московского областного ВПК 29 июня 1915 г. (Лаверычев В. Я.…, с. 90).

2893

Деникин А. И. (I)…, с. 38–39.

2894

Ипатьев В. Н.…, т.1, с. 454.

2895

Маниковский А. А. 1920…, ч. 1, с. 73.

2896

Маниковский А. А. 1920…, ч. 1, с. 76.

2897

П. Милюков: «всякое общение и совместная работа с военным министерством Сухомлинова являлось бы позорным для Думы» (Родзянко М. В.…, с. 123); Конкурировало два проекта: «Главного управления по снабжению» кадетской партии и единого «Особого совещания по обороне» Военного министерства. Докладчик Н. Савич критиковал оба проекта, поскольку реализация любого из них приведет к «трениям» и перекладыванию ответственности друг на друга, между общественными организациями и военным министерством, «что возможно в Англии, то немыслимо у нас», — заключал Савич. (Букшпан Я. М.…, с. 311).

2898

Вестник финансов, промышленности и торговли. 1916. № 52. С. 567. (Мау В…, с. 32).

2899

Родзянко М. В.…, с. 259.

2900

Родзянко М. В.…, с. 260.

2901

Нокс А… (7.03.1917), с. 469; Knox A…, p. 524.

2902

Маниковский А. А.…, с. 86.

2903

Маниковский А. А.…, с. 84–85.

2904

Букшпан Я. М.…, с. 340.

2905

Воронкова С. В. Материалы особого совещания по обороне государства. Источниковед. Исслед. — М., 1975., с. 37 (См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 138).

2906

Начальник ГАУ ген. А. Маниковский — начальнику Упарта ген. Е. Барсукову 26 августа 1916 г.: (Цит. по: Маниковский А. А.…, с. 670–671).

2907

Крушение империи. Архив Русской Революции. т. XVII. (Головин Н. Н.…, с. 254.)

2908

Нокс А… (7.03.1917), с. 470; Knox A…, p. 524.

2909

Нокс А… (7.03.1917), с. 470; Knox A…, p. 524.

2910

Нокс А… (8.03.1917), с. 471; Knox A…, p. 525.

2911

Громан В. Г. О плане снабжения продовольствием населения и основные принципы экономической политики в связи с регулированием транспорта // Труды экономического совещания, 3–4 января. 1916 г. М., 1916. С. 28. (Мау В…, с. 29–30).

2912

Докладе «К вопросу объединения мероприятий по снабжению» от 1 августа 1916 г. (См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 117–118).

2913

Записка главноуполномоченного Всероссийского союза городов от 7 февраля 1917 г. председателям четырех особых совещаний (См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 118).

2914

Knox A… (June 12th, 1916.), p. 429.

2915

Лаверычев В. Я.…, с. 147.

2916

Цит. по: Лаверычев В. Я.…, с. 121.

2917

Букшпан Я. М.…, с. 302.

2918

См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 146.

2919

Обсуждение нового проекта положения о ВПК 4 и 11 июня 1916 г. (См. подробгнее: Лаверычев В. Я.…, с. 129).

2920

См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 130.

2921

Букшпан Я. М.…, с. 301.

2922

Лаверычев В. Я.…, с. 147.

2923

См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 148.

2924

Букшпан Я. М.…, с. 303.

2925

Букшпан Я. М.…, с. 301.

2926

Букшпан Я. М.…, с. 383–384.

2927

Haumann H. Kapitalismus im zaristischen Stat 1906–1917. Königstein/ Ts., 1980. S. 72. (Цит. по: Поликарпов В. В.…, 39.)

2928

Кафенгауз Л. Б.…, с. 210–211.

2929

Рассчитано по данным: бюджетного индекса Госплана и Статистики труда на 26 товаров (См. подробнее: Каценеленбаум З. С.…, с. 70–71); Шмелев К. Ф. Доклад от 10.02.1922…, с 25. (Инфляция 1913–1923…, Sheet3) См. доп.: Инфляция в России в 1913–1923 гг. Каценеленбаум З. С. Денежное обращение России: 1914–1924. М.-Л..: Экономическая жизнь, 1924, с. 70–71.

2930

Составлено на основании данных: Шмелев К. Ф. Финансовая политика дореволюционной России и Советского Союза. М., 1926, с. 17; см. так же: Финансовая энциклопедия/ под. ред. Сокольникова. — М. Госиздат. 1927 г. с. 1072–1073. Общегосударственные доходы — без военных займов и эмиссии.

2931

Покровский М…, с. 293–294.

2932

«Промышленность и торговля». 1917. № 8–9. С. 190. (Мау В…, с. 36).

2933

Промышленность и торговля. 1917. № 6. С. 129. (Мау В…, с. 34–35).

2934

Из выступления товарища министра торговли П. Пальчинского на заседании Экономического совета (22 июля 1917 г.). (Букшпан Я. М.…, с. 464).

2935

Букшпан Я. М.…, с. 462.

2936

См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 155.

2937

См. подробнее: Лаверычев В. Я.…, с. 154.

2938

Фалькнер С. А. Проблемы теории и практики эмиссионного хозяйства. — М. Экономическая жизнь, 1924. С. 138. Далин С. А. Инфляция в эпохи социальных революций. — М.: Наука, 1983. С 163, 168.

2939

Ясный Н. М. Продовольственный кризис и хлебная монополия. Пг., 1917. С. 12–13. (Мау В…, с. 36).

2940

Новая Жизнь 1917. 25 апр. (Судьбы…, с. 229.)

2941

Чернов В… с. 200.

2942

Чернов В… с. 206.

2943

Чернов В… с. 211–212.

2944

Мау В…, с. 40.

2945

Букшпан Я. М.…, с. 477, 527.

2946

Милюков П. Н. История…, с. 165.

2947

См.: Милюков П. И. История…, с. 96, 167; См. то же: Чернов В… с. 204.

2948

Чернов В… с. 376–377.

2949

Александра Федоровна — Николаю II. 6 марта 1916 г. // Переписка Николая II и Александры Федоровны.

2950

Александра Федоровна — Николаю II. 25 февраля 1917 г. // Переписка Николая II и Александры Федоровны.

2951

Из выступления представителя Нижегородской губернии на заседании Экономического Совета 9 августа 1917 г. (Букшпан Я. М.…, с. 519).

2952

Букшпан Я. М.…, с. 461.

2953

Ленин В. И. Война и революция. Лекция 14(27) мая 1917.// Ленин В. И. ПСС., т. 32, с. 95.

2954

Букшпан Я. М.…, с. 468.

2955

Прокопович С. Н.…, с. 229.

2956

«Новое время», «Русское слово», 4 августа 1917 г. цит. по: 1917. — М.: Издательская программа «Интерросса», 2007., с. 191.

2957

Керенский А. Ф.…, с. 54.

2958

Букшпан Я. М.…, с. 477.

2959

Букшпан Я. М.…, с. 528.

2960

Бубликов А. А.…, с. 159.

2961

Черчилль У…, с. 98.

2962

Черчилль У…, с. 97.

2963

См. подробнее: Букшпан Я. М.…, с. 454–455.

2964

Цит. по: Прокопович С. Н.…, с. 145–146.

2965

Наумов А. Н. Из уцелевших воспоминаний. Т.2., с. 422. (Предисловие С. В. Куликова. Барк П. Л.…, т. 1, с. 30, 57); Протокол заседания Совета министров 26 декабря 1915 г. (РГИА Ф. 1276 (Совет министров) Оп. 11. Д. 258. Л. 125–126. (Прим. С. В. Куликова. Барк П. Л.…, т.2, с. 468).

2966

Записка Совета съездов представителей промышленности и торговли председателю Совета министров от 12 января 1916 г. (См. подробнее: Букшпан Я. М.…, с. 454–455).

2967

См. подробнее: Флоринский М. Ф. Кризис государственного управления в России в годы Первой мировой войны. (Совет министров в 1914–1917 гг.). — Л., 1988, с. 64–93. (Предисловие С. В. Куликова. Барк П. Л.…, т.1, с. 57–58).

2968

Прокопович С. Н.…, с. 145–146.

2969

Букшпан Я. М.…, с. 455.

2970

2918 цит. по: Бабичев Д. С. Указ. соч. С. 56. (Покровский Н. Н.…, с. 341, комментарии С. В. Куликова.)

2971

Лемке М. К.…, 1916, с. 602.

2972

Бубликов А. А.…, с. 159.

2973

Бубликов А. А.…, с. 136.

2974

Букшпан Я. М.…, с. 456.

2975

Букшпан Я. М.…, с. 463–464.

2976

Милюков П. Н. История…, с. 170.

2977

См. подробнее: Букшпан Я. М.…, с. 465–466.

2978

Цит. по: Букшпан Я. М.…, с. 16.

2979

Clark, J[ohn] M[aurice]. The Costs of the World War to the American People. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1931., p. 290. (Хиггс Р…, с. 272).

2980

Хиггс Р…, с. 272–273.

2981

Soule, George. Prosperity Decade: From war to Depression, 1917–1929. New York: Holt, Rinehart & Winston, 1947., pp. 62–63. (Хиггс Р…, с. 280).

2982

Хиггс Р…, с. 273.

2983

Baruch, Bernard, M. Baruch. The Public Years. New York: Holt, Rinehart & Winston, 1960 pp. 2–3, 74. (Хиггс Р…, с. 280).

2984

Букшпан Я. М.…, с. 16–17.

2985

Хиггс Р…, с. 281.

2986

Цит. по: Гобсон Дж…, с. 88.

2987

Ленин В. И. Две тактики социал-демократии в демокр. революции. Апрель-май 1905 г. // Ленин В. И. ПСС, т.11, с. 33, 35, 37.

2988

Ленин В. И. Две тактики… Ленин В. И. ПСС, т.11, с. 30.

2989

Цит. по Чуев Ф…, с.185.

2990

Ленин В. И. Пролетарская революция и ренегат Каутский. 10. Ноября 1918 г. // Ленин В. И. ПСС. т. 37, с. 311.

2991

Преображенский Е. Перспективы новой экономической политки.

2992

Троцкий Л. Д. Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?

2993

Мау В…, с. 9.

2994

Кондратьев Н. рынок хлебов и его регулирование…, с. 50.

2995

Робинс, Дневник, 14.11.1917, 15.11.1917, Robins Papers, box 42, WSHS; R. H. Bruce Lockhart, British Agent, NY, 1933, p. 222 (Дэвис Д. Э., Трани Ю. П… с. 140–141)

2996

Людендорф Э.…, с. 564

2997

А. И. Уткин. Вызов Запада и ответ России. М., 1996, с. 196, 199 (Кара-Мурза А., Поляков Л…, с. 115–116).

2998

Ленин В. И. Удержат ли большевики государственную власть? 1 (14) октября 1917 г. //Ленин В. И. ПСС, т. 34, с. 310.

2999

Ленин В. И. Удержат ли большевики государственную власть? 1 (14) октября 1917 г. //Ленин В. И. ПСС, т. 34, с. 310.

3000

Богданов А… Гл.: Военный коммунизм и государственный капитализм.

3001

Базаров В. Русская революция и социализм //Новая жизнь. 1917. № 39. (Цит. по: Богданов А. А.… Гл.: Военный коммунизм и государственный капитализм.)

3002

Богданов А… Гл.: Военный коммунизм и государственный капитализм.

3003

Гриневецкий В. И. Послевоенные перспективы русской промышленности. 2-е изд. (1-е 1919 г.) — М.: 1922, с. 40.

3004

Гриневецкий В. И. Послевоенные перспективы русской промышленности. 2-е изд. (1-е 1919 г.) — М.: 1922, с. 100.

3005

Прокопович С. Н. 1917…, с. 210.

3006

Прокопович С. Н. 1917…, с. 210.

3007

Page W…, v. I, p. 272, 273.

3008

Page W…, v. I, p. 351. (To Ralph W. Page London, Sunday, November 15, 1914.)

3009

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории, т. 2. Гл.: THE UNITED STATES OF AMERICA.

3010

Прокопович С. Н.…, с. 264.

3011

Ленин В. И. Грозящая катастрофа и как с ней бороться. 10–14.09.1917. ПСС т. 34, с. 151–199.

3012

Ленин В. И. «Главная задача наших дней. О «левом» ребячестве и о мелко-буржуазности», содержит две статьи от 11.03 и 5.05.1918.

3013

«Коммунист» 1918, № 1, с. 18

3014

Богданов А… Гл.: Военный коммунизм и государственный капитализм.

3015

Ленин В. И. О «левом» ребячестве и о мелко-буржуазности» // Главная задача наших дней. 11.03 и 5.05.1918. // ПСС. Т. 36, с. 301.

3016

Ленин В. И. Политический доклад Центрального комитета чрезвычайному VII съезду РКП(б), 6–8 марта 1918. // Ленин В. И. ПСС, т. 36, с. 23, 25.

3017

Герцен. Екатерина Романовна Дашкова (Покровский М…, с. 172–173)

3018

Шубарт В. Европа…, с. 340.

3019

Э. Хауз — президенту 9.02.1916. Хауз…, т.1, с. 370.

3020

Ленин В. И. Главная задача наших дней. 11.03.1918.// Ленин В. И. ПСС, т. 36, с. 79, 80,82. (Кожинов В. В.…, с. 242.)

3021

Уэллс Г. Россия во мгле. Собр. соч., т.5. — М.: Правда, 1964.

3022

Выступление Сталина. // Как ломали нэп… Т. 2. Пленум ЦК ВКП(б) 4–12 июля 1928 г., с. 629.

3023

Ленин В. И. Речь на объединенном заседании ВЦИК 29.07.1918. // Ленин В. И. ПСС, т. 37, с. 14.

3024

Ленин В. И. О продовольственном налоге. Апрель 1921 г. // Ленин В. И. ПСС, т. 43, с. 219.

3025

См. подробнее: Галин В. Гражданская война в России. // Политэкономия истории, т.4, Гл.: Чехословацкий корпус.

3026

Черчилль В. Мировой кризис. М.-Л.,1932, с. 53. (Голуб П. А.…, с. 37–38).

3027

Исаев А…, с. 32.

3028

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.2, с. 602.

3029

Ларин и Крицман, Очерк хозяйственной жизни и организации народного хозяйства Советской России, ГИЗ, 1920, с. 29 (Егоров А. И… с. 37)

3030

Троцкий Л. На пути к социализму…

3031

Доклад 4.05.1921, с. 110 (Coates W. P., Russia’s counter-claims, L., 1924, p. 30–31)

3032

Троцкий Л. На пути к социализму…

3033

Прокопович С. Н.…, с. 173.

3034

Nitti F. S.…, p. 149.

3035

Уэллс Г. Россия во мгле…

3036

Построено на основании данных: Statistical Yearbook of League of Nations, National Bureau of Economic Research (Cambrige, MA, USA); Россия/СССР: 1. По валовой стоимости в постоянных ценах: Кафенгауз Л. Б…, с. 283, 292–293; (до 1913 г. пересчитано по индексу цен Боброва); 2. Индекс физического объема промышленной продукции (крупная промышленность): СССР и капиталистические страны. М.-Л.: Госпланиздат, 1939, стр. 127. (IND 1899–1925… Лист 2)

3037

Троцкий Л. Задачи трудовой мобилизации. (Доклад на заседании первой сессии ВЦИК 13.02.1920) (Троцкий. На пути к социализму…)

3038

Троцкий Л. На пути к социализму…

3039

См. подробнее: Кафенгауз Л. Б.…, с. 290–295.

3040

Гобсон Дж…, с. 204.

3041

Гинс Г. К…, с. 573.

3042

Деникин А. И. (I)…, с. 161–162.

3043

Людендорф Э.…, с. 339

3044

Keynes J. M. The Economic cosequences of the Peace. Printed by R. & R. Clarc, Limited, Edinburg, p. 219.

3045

Лемке М. К.…, 1916, с. 191.

3046

См. подробнее: Букшпан Я. М.…, с. 427.

3047

Цит. по: Яковлев Н. Н…, с. 295–296.

3048

Справка о ходе деятельности Особого совещания по продовольствию. Январь 1916 г. ЦГИА, ф. 669, ф. 457, он. 1, д. 12, л. 25. (Цит. по: Дякин В. С.…, с. 209)

3049

Нокс А…, (8.03.1917), с. 471.

3050

Деникин А. И. (I)…, с. 163.

3051

Деникин А. И. (I)…, с. 161–162.

3052

Гриневецкий В. И. Послевоенные перспективы русской промышленности. 2-е изд. (1-е 1919 г.) — М.: 1922, с. 57.

3053

Доклад от 17(30).07.1917. № 842.

3054

См. подробнее: Гриневецкий В. И. Послевоенные перспективы русской промышленности. 2-е изд. (1-е 1919 г.) — М.: 1922, с. 58.

3055

См. подробнее: Гриневецкий В. И. Послевоенные перспективы русской промышленности. 2-е изд. (1-е 1919 г.) — М.: 1922, с. 58.

3056

Ленин В. И. Грозящая катстрофа и как с ней бороться. 10–14.09.1917. // Ленин В. И. ПСС. — Изд. 5-е. Т. 34, с. 155.

3057

См. подробнее: Гриневецкий В. И. Послевоенные перспективы русской промышленности. 2-е изд. (1-е 1919 г.) — М.: 1922, с. 58.

3058

Бубликов А. А.…, с. 107.

3059

Энергопотребление: Ларин и Крицман, Очерк хозяйственной жизни и организации народного хозяйства Советской России, ГИЗ, 1920, с. 29; Паровозы: «Экономическая жизнь», N 177, 1919 г. (Егоров А. И… с. 37, 38); паровозы на октябрь 1916 г. по: Гриневецкий В. И. Послевоенные перспективы русской промышленности. 2-е изд. (1-е 1919 г.) — М.: 1922, с. 57. (Паровозы… Лист 1)

3060

Деникин А. И. (I)…, с. 165.

3061

См. подробнее: Гриневецкий В. И. Послевоенные перспективы русской промышленности. 2-е изд. (1-е 1919 г.) — М.: 1922, с. 60.

3062

Trotsky Papers, vol II, p. 22. (ЧКК…, с. 109.)

3063

Ллойд Джордж Д. Уголь и война (Лондон 29.07.1915) (Ллойд Джордж Д…, с. 196)

3064

Букшпан Я. М.…, с. 192.

3065

Керенский А. Ф. Русская революция…, с. 83–84.

3066

Нокс А… (3.01.1917), с. 466.

3067

Нокс А… (8.03.1917), с. 471.

3068

Букшпан Я. М.…, с. 493.

3069

Keynes J…, p. 235.

3070

Уошберн государственному секретарю, 29.06.1917, вложено в: Вильсон Лэнсингу, 14.08.1917, и Уошберн государственному секретарю: Вильсон Лэнсингу, 14.08.1917, SD, RG59, 763. 72\6504Y2, NA (Дэвис Д., Трани Ю… 109)

3071

Битти Б…, с. 345.

3072

См. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. // Политэкономия истории, т.1, Гл. Суть России.

3073

Ларин и Крицман, Очерк хозяйственной жизни и организации народного хозяйства Советской России, ГИЗ, 1920, с. 29 (Егоров А. И… с. 37)

3074

Егоров А. И… с. 37.

3075

Иоффе Я. Организация интервенции и блокады Советской республики 1918–1920. — М.-Л., 1930, с. 85–86

3076

Ленин В. И. Отчет о политической деятельности ЦК РКП(б) на X съезде РКП(б). 08.03.1921. // Ленин В. И. ПСС, т. 43, с. 23.

3077

ЧКК…, с. 106.

3078

РЦХИДНИ, 17/84/43/2–4. (ЧКК…, с. 106.)

3079

РЦХИДНИ, 17/66/68/2–5; 17/6/351. РЦХИДНИ, 17/6/351. (ЧКК…, с. 106.)

3080

V. Brovkin, Behind the Front Lines of the Civil War. Princeton, 1994, p.297. (ЧКК…, с. 109.)

3081

Выступление Сталина. // Как ломали нэп… Т. 2. Пленум ЦК ВКП(б) 4–12 июля 1928 г., с. 629.

3082

Резолюция Съезда Советов, декабрь 1921. (Выступление Сталина. // Как ломали нэп… Т. 2. Пленум ЦК ВКП(б) 4–12 июля 1928 г., с. 629.)

3083

Троцкий Л. Хозяйственный фронт. (Доклад на заседании первой сессии ВЦИК 13.02.1920) (Троцкий. На пути к социализму… («Известия ВЦИК» N 24 (871), 4.02.1920))

3084

Троцкий Л. Хозяйственный фронт. (Доклад на заседании первой сессии ВЦИК 13.02.1920) (Троцкий. На пути к социализму… («Известия ВЦИК» N 24 (871), 4.02.1920))

3085

Page W…, v. II, p. 242. (To Frank N. Doubleday American Embassy, London, May 3, 1917.)

3086

Уэллс Г. Россия во мгле…

3087

Троцкий Л. На пути к социализму…

3088

Троцкий Л. На пути к социализму. Сочинения. Том 15. — М., Л.:–1927.

3089

Троцкий Л. На пути к социализму…

3090

Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России…

3091

Ленин В. И. X СЪЕЗД РКП(б) 8.03.1921.// Ленин В. И. ПСС, т. 43, с. 8.

3092

Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России…

3093

Троцкий Л. Моя жизнь. М., 1991. С. 440. (Цит. по: Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России…)

3094

Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России…

3095

Ленин В. И. Новая экономическая политика и задачи политпросветов. 17.10.1921. // Ленин В. И. ПСС, т. 44, с. 159.

3096

См. Например: V. Brovkin, Behind the Front Lines of the Civil War. Princeton, 1994, p.297. (ЧКК…, с. 109.)

3097

Бухарин Н. И. Новый курс экономической политики. — Пг.: Госиздво, 1921.–15 с., с. 3.

3098

Троцкий Л. Д. Проблемы международной пролетарской революции. Основные вопросы пролетарской революции. (Троцкий. Сочинения. Том 12. — М., Л.: 1925)

3099

Троцкий Л. Д. Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет? Глава. 2: Хозяйственное развитие и зигзаги руководства. «Военный коммунизм», «новая экономическая политика» (HЭП) и курс на кулака.

3100

Ленин В. И. О продовольственном налоге. 21.04.1921. // Ленин В. И. ПСС, т.43, с. 220.

3101

Ленин В. И. X СЪЕЗД РКП(б) 8.03.1921.// Ленин В. И. ПСС, т. 43, с. 8.

3102

Бардин И. Понять и сказать. // Правда. 1919. 1 января. (Павлюченков С. А. Военный коммунизм… Глава V. «Необъятная власть»: вожди, «верхи» и «низы» в партии.)

3103

Осинский Н. Новые задачи строительства Республики. // Правда. 1919. 15 января. (Павлюченков С. А. Военный коммунизм… Глава V. «Необъятная власть»: вожди, «верхи» и «низы» в партии.)

3104

Специальное письмо ЦКРКП(б) «Всем партийным организациям, всем членам партии». Сентябрь 1920 г. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 86. Д. 203. Л. 3. (Павлюченков С. А. Военный коммунизм… Глава V. «Необъятная власть»: вожди, «верхи» и «низы» в партии.)

3105

Письмо замначпоарма Фурманова Д. Довольно. 4 ноября 1920 г. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 228. Л. 176. (Павлюченков С. А. Военный коммунизм… Глава V. «Необъятная власть»: вожди, «верхи» и «низы» в партии.)

3106

См. подробнее: Павлюченков С. А. Военный коммунизм… Глава V. «Необъятная власть»: вожди, «верхи» и «низы» в партии.

3107

Ленин В.И. Кризис партии. // Ленин В.И. ПСС. Т. 42., с. 234.

3108

Десятый съезд РКП(б). Стенографический отчет. С. 88. (Павлюченков С. А. Военный коммунизм… Глава V. «Необъятная власть»: вожди, «верхи» и «низы» в партии.)

3109

Десятый съезд РКП(б). Стенографический отчет. С. 346. (Павлюченков С. А. Военный коммунизм… Глава V. «Необъятная власть»: вожди, «верхи» и «низы» в партии.)

3110

Павлюченков С. А.…, Глава V. «Необъятная власть», вожди, «верхи» и «низы» в партии.

3111

Крумин Г. Хозяйственный план // Экономическая жизнь. 1920. № 118. (Мау В…, с. 72).

3112

Десятый съезд РКП(б). Стенографический отчет. Заседание 14 марта.

3113

Ленин В. И. Проект тезисов о роли и задачах профсоюзов в условиях новой экономической политики. 4.01.1922. // Ленин В. И. ПСС., т. 44, с. 342.

3114

Мартынов А. С.…, Часть I. ГЛАВА V. Пробили себе дорогу!

3115

Преображенский Е. А.…, с. 209.

3116

Ленин В. И. Новая экономическая политика и задачи политпросветов. 17.10.1921. // Ленин В. И. ПСС, т. 44, с. 161.

3117

Ленин В. И. Новая экономическая политика и задачи политпросветов. 17.10.1921. // Ленин В. И. ПСС, т. 44, с. 162.

3118

Ленин В. И. О международном и внутреннем положении. 8.03.1922. // Ленин В. И. ПСС, т. 45, с. 8.

3119

Ленин В. И. Новая экономическая политика и задачи политпросветов. 17.10.1921. // Ленин В. И. ПСС, т. 44, с. 157.

3120

Ленин В. И. III конгресс коммунистического интернационала. 11.06.1921. // Ленин В. И. ПСС, т. 44, с. 61; СМ. также: Ленин В. И. О значении золота. 7.11.1921.// Ленин В. И. ПСС, т. 44, с. 229.

3121

Ленин В. И. Об едином хозяйственном плане. 22 февраля 1921 г. // Ленин В. И. ПСС, т. 42, с. 339, 345. (Мау В…, с. 80).

3122

Ленин В. И. Новая экономическая политика и задачи политпросветов. 17.10.1921. // Ленин В. И. ПСС, т. 44, с. 167.

3123

Ленин В. И. Новая экономическая политика и задачи политпросветов. 17.10.1921. // Ленин В. И. ПСС, т. 44, с. 172.

3124

Представление Министерства финансов в Государственный совет «Об изменении штатов Департамента торговли и мануфактур» с изложением целей, принципов и мер торгово-промышленной политики. 30 октября 1893 г. // Судьбы России…, с. 307.

3125

Милюков П. Н. История второй русской революции. Вып. 1. — София, 1921. Т. 1, с. 21 (Милюков П. Н.…, пред. Н. Г. Думовой, с. 17)

3126

См. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. // Политэкономия истории, т.1, Гл.: Кто отстанет того не станет.

3127

Ленин В. И. Пять лет российской революции». Доклад на IV конгрессе Коммунистического Интернационала. 15.11.1922. // Ленин В. И. ПСС, т. 45, с. 288.

3128

Народное хозяйство в России за 1921–1922 гг. Статистический экономический ежегодник. — М., 1923. С. XIII.

3129

Бюллетень Центрального Статистического Управления, № 72, стр. 91. (Прокопович С. Н. Народное хозяйство СССР, в 2 т. — Нью-Йорк: Издательство имени Чехова. 1952, т.1, с 59.)

3130

М. С. Френкин. Трагедия крестьянских восстаний в России. 1918–1921. — Иерусалим, 1987; O.Figes, Peasent Russsia, Civil War: the Volga Countryside in the Revolution, Oxford,1989; V. Brovkin, Behind.. (ЧКК…, с. 113.)

3131

М. Богданов, Разгром Западно-Сибирского кулацко-эсеровского мятежа, Тюмень,1961. (ЧКК…, с. 127.)

3132

О Сибири см. донесение Павлуновского Дзержинскому: РГАСПИ. Ф. 76 (Дзержинский). Оп. 3. Д. 167. Л 90; Крестьянское восстание в Тамбовской губернии, с. 16. (Грациози А…, с. 32.)

3133

Конквест Р. Жатва Скорби, с. 91. (Гл. III. Революция, крестьянская война и голод (1917–1921 гг.))

3134

См. также: Lewin M. Russia, USSR, Russia. P. 42; Венер М. Голод… Сильные эпидемии тоже прекратились только в 1923 г. (Грациози А…, с. 39–40.)

3135

В.Данилов, Т.Шанин, Крестьянское восстание в крестьянской губернии в 1919–1921. — Тамбов, 1994, с.38–40. (ЧКК…, с. 119.)

3136

Геллер М. Я., Некрич А. М.…, с. 111.

3137

См. подробнее: «Судить буду группой по волостям». Документы Госархива Свердловской области о репрессиях участников Западно-Сибирского восстания 1921 г. // М. И. Вебер. «Отечественные архивы» № 6 (2016) http://www.rusarchives.ru/publikacii/otechestvennye-arhivy/2566/sudit-budu-gruppoy-po-volostyam-dokumenty-gosarhiva-sverdlovskoy-oblasti-o-repressiyah-uchastnikov-zapadno-sibirskogo-vosstaniya-1921-g

3138

ГАРФ, 1064/1/33. (ЧКК…, с. 134.)

3139

РЦХИДНИ, 17/87/296/3–36. (ЧКК…, с. 133–134.)

3140

Народное хозяйство России в 1921–1922 гг. М., 1923, с. XII–XIII. (Население России т. 1…, с. 102).

3141

РЦХИДНИ, 76/3/166/3. (ЧКК…, с. 127.)

3142

РЦХИДНИ, 76/3/208/12. (ЧКК…, с. 127.)

3143

Ленин В. И. Доклад о продовольственном налоге. 9 апреля 1921 г.// Ленин В. И. ПСС, т. 43, с. 155.

3144

См. подробнее: «Судить буду группой по волостям». Документы Госархива Свердловской области о репрессиях участников Западно-Сибирского восстания 1921 г. // М. И. Вебер. «Отечественные архивы» № 6 (2016) http://www.rusarchives.ru/publikacii/otechestvennye-arhivy/2566/sudit-budu-gruppoy-po-volostyam-dokumenty-gosarhiva-sverdlovskoy-oblasti-o-repressiyah-uchastnikov-zapadno-sibirskogo-vosstaniya-1921-g

3145

Донесение от 14.02.1922. (ЧКК…, с. 133.)

3146

Письмо Н. В. Жирякова Н. С. Пяткову об организации карательной работы против участников восстания 3 марта 1921 г.// См. подробнее: «Судить буду группой по волостям». Документы Госархива Свердловской области о репрессиях участников Западно-Сибирского восстания 1921 г. // М. И. Вебер. «Отечественные архивы» № 6 (2016) http://www.rusarchives.ru/publikacii/otechestvennye-arhivy/2566/sudit-budu-gruppoy-po-volostyam-dokumenty-gosarhiva-sverdlovskoy-oblasti-o-repressiyah-uchastnikov-zapadno-sibirskogo-vosstaniya-1921-g

3147

Лагунов К. И. сильно падает снег. — Тюмень, 1994, с. 104. (Кожинов В. В.…, с. 224.)

3148

Поляков В. А. Голод в Поволжье, 1919–1925 гг.: Происхождение, особенности, последствия. Автореферат диссертации на соискание учен. степени д.и.н. // ГОУ ВПО «Нижегородский государственный университет им. Н. И. Лобачевского». — Саратов. 2010, с. 34. https://rusneb.ru/catalog/000200_000018_RU_NLR_bibl_1688306/viewer/. См. подробнее: Поляков В. А. Первый советский голод: на материалах Поволжья, 1919–1925 гг: монография: в двух томах / В. А. Поляков. — Волгоград: Волгоградский государственный университет, 2019.

3149

В.Данилов, Т.Шанин, Крестьянское восстание в крестьянской губернии в 1919–1921. — Тамбов, 1994, с.38–40. (ЧКК…, с. 119.)

3150

Барк П. Л.…, т.2, с. 312.

3151

Головин Н. Н.…, с. 255. См. так же Деникин А. И.… т. 1, с. 154.

3152

Троцкий Л. Д. Проблемы международной пролетарской революции. Основные вопросы пролетарской революции. (Троцкий. Сочинения. Том 12. — М., Л: 1925)

3153

Wells, Russia in the Shadows (New York, 1921), 106. (Цит. по: Lih Lars…, p. 269).

3154

Lih Lars…, p. 273.

3155

Германия по: Букшпан Я. М.…, с. 126, 127; Франция по: Букшпан Я. М.…, с. 132–133, 159. «Для производителей хлеба в Германии 25 января 1915 г. устанавливалась норма потребления в 9 кг зерна (7,2 кг муки) на душу в месяц (6,75 пуда в год)» (Букшпан Я. М.…, с. 127). Здесь у Я. Букшпана или опечатка или ошибка при пересчете потребления зерна в месяц и в год.

3156

См. подробнее: Директивы КПСС и Советского правительства по хозяйственным вопросам. Сб. Документов. — М., 1957.Т.1, с. 225–227. (Хрестоматия…, с. 448–449.)

3157

Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России… Глава II. Метаморфозы большевистской политики.

3158

Tardie, France and America, p. 224–225. (Хауз…, т.2, с. 61.)

3159

Page W…, v. II, p. 242. (To Frank N. Doubleday American Embassy, London, May 3, 1917.)

3160

Page W…, v. II, p. 335. (To Ralph W. Page, St. Ives, Cornwall, England, March 4, 1918.)

3161

Ломоносов М. И. Рассуждение о твердости и жидкости тел. 1760 г.

3162

Кондратьев Н…, гл. 2.11.

3163

Шестаков А. В…, с. 37.

3164

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории, 2. Гл. Мобилизационная нагрузка. Продовольственная.

3165

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. Политэкономия войны. — М.: Алгоритм. 2018. Гл. Мобилизационная нагрузка. Сравнения.

3166

Построено на основании данных: по Германии — Е. Верман Schaubilder zur deutschen und europaischen Ernahrungswirtschaft. (Как ковался германский меч. /Пер. с нем. Г. В. Смирнова, В. М. Шаститко. М.: Яуза, Эксмо, 2006. — 608 с., с. 309–310); Англия, Франция и Германия по: Букшпан Я. М.…, с. 165. Россия: 1914–1917 гг.: Все хлеба с учетом картофеля — Кондратьев Н. Д.…, http://istmat.info/node/25332; Скорректировано по: Сбор зерновых хлебов в 50 губ.: Хромов П. А. Экономическое развитие России 1800–1917. М., 1950. с. 452–455; 1917–1924: пересчет по 1917 г. с 1918 г. по: Полетаев А., Савельева И. Сравнительный анализ двух системных признаков в российской истории (1920-е — и 1990 — е гг.) Экономическая история. Ежегодник. 2000. — М.: РОССПЭН, 2001. –712 с., с. 118 (Сбор и Урожайность зерна 1913–1924…. Sheet 2); Дополнительно 1920 г.: Народное хозяйство России в 1921–1922 гг. М., 1923, с. XII–XIII. (Цит. по: Население…, т.1, с. 102). (Население прирост 1915–1925 гг…. Лист 1); (Сбор зерновых по странам 1913–1920…, Лист 1)

3167

Гинс Г. К…, с. 9–10, предисловие.

3168

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. Политэкономия войны. — М.: Алгоритм. 2018. Гл. Мобилизационная нагрузка. Сравнения.

3169

Людендорф Э.…, с. 345

3170

Людендорф Э.…, с. 346–347

3171

См. подробнее: Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах…, т.1, с. 575; См. то же: Keynes J. M. The Economic cosequences of the Peace. Printed by R. & R. Clarc, Limited, Edinburg, p. 234.

3172

У. Черчилль 3.03.1919. (Черчилль У…, с. 130.)

3173

Э. Хауз- Вильсону 11 ноября 1918 г. (Хауз Э…, т.2, с. 503.)

3174

Черчилль У…, с. 209.

3175

Черчилль У…, с. 84–85.

3176

Г. Д. Уэллс…, с. 291

3177

Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e.a. eds). V. LIII. Prinston: Prinston University Press, p. 300–327. (Уткин А. И. Унижение России…, с. 264)

3178

Hoover H. The Memoirs of Herbert Hoover. V.I.N.Y., 1951, p. 329–330. (Уткин А. И. Унижение России…, с. 265)

3179

Э. Хауз- Вильсону 8 ноября 1918 г. (Хауз Э…, т.2, с. 502.)

3180

American relief administration European children’s fund. Danzig port mission, 1919–1922. https://archive.org/details/summaryofworkofa00unitrich/page/n4

3181

Черчилль У…, с. 326–327.

3182

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах…, т.1, с. 298.

3183

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах…, т.1, с. 300.

3184

Письмо консула США в Архангельске Коула послу Фрэнсису. Архангельск, 1.06.1918. (United States. Department of State. Papers relating to the Foreign Relations of the United States (FRUS), 1918, Russia. Washington, 1932, Vol. II, p. 477–484 (Голдин В. И.…, с. 437–440).

3185

Полк — Вильсону, 11.07.1919, WP, LC (Дэвис Д., Трани Ю… с. 342)

3186

Население…, т.1, с. 132.

3187

Coates W. P., Russia’s counter-claims, L., 1924, p. 32–33

3188

Салтыков-Щедрин М. Е. За рубежом… с. 42.

3189

Корелин А. П. Экономическая конъюнктура в стране. Из «Докладной записки Совета Съездов Представителей Промышленности и Торговли о мерах к развитию производительных сил России и улучшению торгового баланса» Пг., 1914 (Представлена правительству 12 июля 1914 г., с. 9). (Россия 1913…)

3190

ЧКК: «Так цинично Ленин называл Всероссийский комитет помощи голодающим». (ЧКК…, с. 136). На деле «Прокукиш» назван по имени его руководителей Прокоповича-Кусковой-Кишкина.

3191

Ленин В. И. И. В. Сталину и всем членам Политбюро ЦК РКП(б). 26 августа 1921 г.// Ленин В. И. ПСС, т. 53, с. 141.

3192

Булгаков В. Ф.: Как прожита жизнь (Воспоминания последнего секретаря Л. Н. Толстого) Часть V. Гл. 3. Помгол.

3193

Приказ Дзержинского от 28.02.1921. (V.Brovkin, Behind… p.400. (ЧКК…, с. 129.))

3194

Милюков П. Н.…, с. 493–494.

3195

Бунин И. Окаянные Дни… с. 92.

3196

См. подробнее о помощи АРА: Справка заместителя министра иностранных дел СССР, председателя Комиссии по подготовке мирных переговоров и послевоенного устройства М. М. Литвинова. 10.01.1945. (АВП РФ. ф. 06, оп. 7, п. 17, д. 173, л. 32–43.). (Советско-американские…, с. 758–762)

3197

ЧКК…, с. 136.

3198

Панкратов А. С. Без хлеба — М.: Издание Португалова. 1913, с.9. http://istmat.info/node/35902

3199

Население…, т.1, с. 132–133.

3200

Кейнс Дж. М. Беглый взгляд на Россию. 1925 г. /Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное. — М.: Эксмо, 2007. — 960 с., с. 917.

3201

Josiah Strong, New Era: Or, The Coming Kingdom. — New York: Baker & Taylor Company. 1893.–374 p., p. 34.

3202

The Congregationalist. Jan 22,1891. (Josiah Strong, New Era: Or, The Coming Kingdom. — New York: Baker & Taylor Company. 1893.–374 p., p. 9)

3203

New York, Jan. 17, 1891. (Josiah Strong, New Era: Or, The Coming Kingdom. — New York: Baker & Taylor Company. 1893.–374 p., p. 9)

3204

Josiah Strong, New Era: Or, The Coming Kingdom. — New York: Baker & Taylor Company. 1893.–374 p., p. 10.

3205

Josiah Strong, New Era: Or, The Coming Kingdom. — New York: Baker & Taylor Company. 1893.–374 p., p. 36.

3206

Josiah Strong, New Era: Or, The Coming Kingdom. — New York: Baker & Taylor Company. 1893.–374 p., p. 37.

3207

Adams, Brooks. The Collapse of Capitalistic Government. // THE ATLANTIC MONTHLY. 1913, p. 433.

3208

Adams, Brooks. The Collapse of Capitalistic Government. // THE ATLANTIC MONTHLY. 1913, p. 435.

3209

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории, т.2. Гл.: SUPREMA LEX DE CAPITALISMUS.

3210

Keynes J. M.…, p. 238, 263.

3211

Литвиненко В. В. Правда сталинской эпохи. — М.: Алгоритм, 2008.–256 с., с. 234.

3212

Моммзен Т…, с. 360.

3213

Франс А. Остров пингвинов. (1908 г.) Гл.: Книга восьмая. Будущее.

3214

Branko Milanovic Inequality, Imperialism, and the First World War January 3, 2018 https://promarket.org/inequality-imperialism-first-world-war/ См. подробнее: Branko Milanovic, Thomas Hauner, Suresh Naidu. Inequality, Foreign Investment, and Imperialism. November 30, 2017. https://www.gc.cuny.edu/CUNY_GC/media/CUNY-Graduate-Center/PDF/Centers/LIS/imperialism_forcirculation_3.pdf; Alvaredo, Facundo, Anthony Atkinson and Salvatore Morelli (2017), «Top Wealth Shares in the UK Over More than a Century», draft.; Bartels, Charlotte (2017), «Top incomes in Germany, 1871–2013», draft. Branko Milanovic is professor at the Graduate Center, City University of New York, New York City, and senior scholar at the Stone Center for Socio-Economic Inequality.

3215

Пикетти Т…, с. 259–260.

3216

Belloc Hilaire. The Servile State. — London-Edinburgh. 1912, р. 82. https://archive.org/details/servilestate00belluoft/page/82

3217

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах…, т.1, с. 350; Текст меморандума из Фонтебло, с. 347–354.

3218

См. подробнее: Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах…, т.1, с. 558–559.

3219

Пикетти Т…, с. 362.

3220

Франс А. Остров пингвинов (1908 г.). Книга шестая Новое время. Дело о восьмидесяти тысяч копен сена. Глава XI Заключение.

3221

Лондон Дж. Железная пята. Сочинения. — М.: Правда. 1984 г.–544 с., с. 87.

3222

Пикетти Т…, с. 365.

3223

Hillquit М. The history of socialism in thе United States. 1903. (Иванян Э. История США: пособие для вузов. Москва, 2008, с. 317, 280).

3224

Пикетти Т…, с. 26.

3225

Хиггс Р…, с. 273.

3226

Пикетти Т…, с. 504.

3227

Page W…, v. II, p. 136, 137. (To Frank N. Doubleday and Others, Bournemouth, May 29, 1916.)

3228

Пикетти Т…, с. 366.

3229

Пикетти Т…, с. 501.

3230

Уорт Р…, с. 79.

3231

Франс Анатоль из выступления на собрании в Париже 16 декабря 1905 г. (Франс А. Рассказы. Публицистика, М., 1950, стр. 136–138).

3232

Пикетти Т…, График 14.1

3233

Покровский Н. Н. О подоходном налоге. Пг. 1915. С. 107–108.

3234

Пикетти Т…, с. 271.

3235

Нольте Э. Европейская гражданская война (1917–1945). /Пер. с нем. Земляного — М.: Логос, 2003,–528 с.

3236

Шумпетер И. А. Капитализм, социализм и демократия. — М.: Экономика, 1995, с. 28.

3237

Einaudi M., Bye M., Rossi E. Nationalization in France and Italy. Ithaca — New York, 1955, p. 75. (http://www.yuri-kuzovkov.ru/second_book/list/)

3238

Пикетти Т…, с. 143.

3239

Германия в стройке. 1952. (Эрдхард Л. Благосостояние для всех: Репринт. Воспроизведение: Пер. с нем. — М.: Дело. 2001–352 с. с. 70.).

3240

Построено на основании данных: World Development Report 1991/Washington. 1991. [139.; OECD. Economic Outlook. 1998. June. [31., по Пономаренко Е. Экономист № 9. 2000. (Государственные расходы стран мира… Лист 1)

3241

См. например: Хайек Ф. Дорога к рабству; Макконелл К., Брю С. Экономикс…, т.2, с. 279.

3242

Чаадаев П. Я…, с. 83.

3243

Лал Д…, с. 263.

3244

Гринспен А…, с. 252–253.

3245

Гринспен А…, с. 252–253.

3246

Пикетти Т… с. 273.

3247

Keynes J. M.…, p. 19.

3248

Keynes J. M.…, p.19.

3249

Витте С. Ю. Конспект лекций…, с. 460.

3250

Рузвельт Ф. Радиообращение 14 ноября 1937 (Рузвельт Ф…, с. 140)

3251

Рузвельт Ф. Радиообращение 12 октября 1937 (Рузвельт Ф…, с. 131)

3252

Пикетти Т…, с. 144.

3253

Пикетти Т…, с. 371–372.

3254

Пикетти Т…, График 14.1

3255

Alberto Alestina and Dani Rodrik. «Distributive Politics and Economic Growth». Quarterly Journal of Economics, 109 (2), May 1994, p. 465–490.

3256

Цит. по: Язьков Е. Ф.…, с. 36.

3257

В. Вильсон — С. Эксону 1918. (Яковлев Н. Н. Преступившие грань…, с. 32).

3258

Иванян Э. А. Экономическая политика Рузвельта. — М.: Политиздат, 1975.

3259

Spargo, J. Bolshevism. The Enemy of Political and Industrial Democracy. — NY. Haper & Brothers, 1919, P. 323.

3260

Чаадаев П. Я. Философские письма (Чаадаев.…, с. 148)

3261

Маркс К., Энгельс Ф. Гражданская война во Франции. Сочинения. — 2-е изд. Т. 17, с. 340.

3262

Розенберг Н., Бирдцелл Л., мл. Как запад стал богатым. Пер. Б. Пинскер. Новосибирск.: Экор. 1995.–352 с.

3263

Франс А. Остров пингвинов. (1908 г.) Гл.: Книга восьмая. Будущее.

3264

Бердяев Н. А. Судьба России…, V Психология политики и общественности. III Слова и реальности в общественной жизни.

3265

Ницше Ф. Странник и его тень. — М.: REFL — book, 1994. — 400 с., с. 384.

3266

Page W…, v. II, p. 254. (To Frank L. Polk London, May 3, 1917.)

3267

Page W…, v. I, p. 170. (To the President American Embassy, London. May 11, 1914)

3268

Page W…, v. I, p. 145. (October 25, 1913. From London to the President)

3269

Page W…, v. II, p. 133. (To Frank N. Doubleday and Others, Bournemouth, May 29, 1916.)

3270

Page W…, v. I, p. 191. (Примеч. Burton J. Hendrick)

3271

David Hunter Miller. Drafting of the Covenant, p. 41 (Черчилль У…, с. 181)

3272

Цит. по: Черчилль У…, с. 183.

3273

Josiah Strong, New Era: Or, The Coming Kingdom. — New York: Baker & Taylor Company. 1893.–374 p., p. 8.

3274

Гамсун К. Духовная жизнь Америки. // Гамсун К. Собрание сочинений в 6 т., т.1. — М.: Художественная литература, 1991. — 560 с., с. 13.

3275

Александр М…, с. 493.

3276

Adams, Brooks. The Collapse of Capitalistic Government. // THE ATLANTIC MONTHLY. 1913, p. 435–437.

3277

Франс А. Остров пингвинов (1908 г.). Книга шестая Новое время. Дело о восьмидесяти тысяч копен сена. Глава II Пиро.

3278

Из выступления Ф. Рузвельта на конвенте демократической партии в Филадельфии 27 июня 1936 г. // The Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt. Vol. 5. New York, 1938. P. 230–236.

3279

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. IV Об отношении русских к идеям.

3280

Guglielmo Ferrero. The ruin of the ancient civilization and the triumph of Christianity, with some consideration of conditions in the Europe of today. — N.Y., London: G. P. Putman’s Sons. 1921. (Цит. по: Устрялов Н…, с. 498).

3281

Устрялов Н…, с. 497.

3282

Ллойд Джордж Д. Мир ли это…, с. 156.

3283

М. Вебер «Wissenschaft als Beruf». 1917. в английском переводе «Science as a vocation», в русском — «Наука как призвание и профессия».

3284

Oswald Spengler’s «Decline of the West». 1918.

3285

Nitti F. S.…, p. ХI.

3286

Nitti F. S.…, p. ХII.

3287

Nitti F. S.…, p. 237.

3288

Устрялов Н…, с. 506.

3289

Бердяев Н. А. Судьба России…, V Психология политики и общественности. I Демократия и личность.

3290

Устрялов Н…, с. 505–507.

3291

Шубарт В. Европа…, с. 330–331

3292

Ницше Ф. Воля к власти: опыт переоценки всех ценностей. — М.: REJL-book, 1994. –352 с., с. 8.

3293

Витте С. Ю.… т. 1, с. 522.

3294

Кюстин А… т.1, с. 150–151.

3295

Шубарт В. Европа…, с. 203

3296

Чаадаев П. Я…, с. 72.

3297

Чаадаев П. Я…, с. 82.

3298

Чаадаев П. Я…, с. 178.

3299

Термины «социализм» и «коммунизм» ввели французские мыслители П. Леру в 1834 г., и Э. Кабе в 1840-м.

3300

Мережковский Д. С. Пророк русской ревоюции. (К юбилею Достоевского). Достоевский Ф. Бесы: Антология русской критики. Сост. Л. Сараскиной. — М.: Согласие, 1996. 752 с., с. 466.

3301

Оруэлл Дж. Мысли в пути (Оруэлл…, с. 135)

3302

Герцен т., V, 287. Петроград, М. Лемке, 1915–1917 г. (Устрялов Н…, с. 473).

3303

Герцен т., V, 386; VIII с, 30. Петроград, М. Лемке, 1915–1917 г. (Устрялов Н…, с. 475–476).

3304

Jeyer L. Ideology and the Ideologist. — Oxford; Blackwell, 1975. — p. 181 (Фурсов А. И. «Биг Чарли», Или о Марксе и марксизме: эпоха, идеология, теория… (РИЖ. Весна 1998, с. 376))

3305

Фурсов А. И. «Биг Чарли», Или о Марксе и марксизме: эпоха, идеология, теория… (РИЖ. Весна 1998, с. 376)

3306

Гайдар Е., Мау В…№ 5, с. 19.

3307

Маркс К. Тезисы о Фейербахе — 11 тезис. // Маркс К. Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 3, с. 4.

3308

Бердяев Н. А. Судьба России…, Царство духа и царство Кесаря. Борьба за истину.

3309

Герцен т., V с, 23, 243, 246; VI с, 543.. Петроград, М. Лемке, 1915–1917 г. (Устрялов Н…, с. 474).

3310

Герцен т., V, 419. Петроград, М. Лемке, 1915–1917 г. (Устрялов Н…, с. 475).

3311

Герцен т., V с, 110, 236; VIII с, 45. Петроград, М. Лемке, 1915–1917 г. (Устрялов Н…, с. 476–477).

3312

Шубарт В. Европа…, с. 43–44.

3313

Шубарт В. Европа…, с. 385–386.

3314

Мартынов А. С.…, Часть II, ГЛАВА IV. В школе первой революции.

3315

Мартынов А. С.…, Часть II, ГЛАВА IV. В школе первой революции.

3316

См. Л. Мартов, «История российской соц. — демократии», стр. 138–140.// Мартынов А. С.…, Часть II, ГЛАВА IV. В школе первой революции.

3317

См. Лондонский с’езд Р. С.-Д. Р. П. Полный текст протоколов. 445.// Мартынов А. С.…, Часть II, ГЛАВА IV. В школе первой революции.

3318

Подробнее, см.: Галин В. Капитал Российской империи. // Политэкономия истории, т. 1. Гл.: Условия человеческого существования.

3319

Бердяев Н. «Истоки и смысл русского коммунизма» (1937); «Русская Идея» (1946). (Шубарт В…)

3320

Чаадаев П. Я…, с. 200–202.

3321

Чаадаев П. Я…, с. 200–202.

3322

Де Кюстин А… т.1., с. 19.

3323

Шубарт В. Европа…, с. 33

3324

Чаадаев П. Я. Философские письма…, с. 184.

3325

Цит. по: Сакулин П. Н. «Князь В. Ф. Одоевский» 1913. т. I, ч. 2, с. 274, 592, 594. (Устрялов Н…, с. 456, 545).

3326

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. 1871. — М.: Книга. 1991. 574 с., с. 509.

3327

Достоевский Ф. М. Дневник, Статьи, т. 3. Дневник писателя, — январь 1877 г., — М.: Захаров, 2005. — 576 с., с. 8, 26.

3328

Достоевский Ф. М. ПСС, М., 1984, т. 26, с. 147 (Шубарт В. Европа…, с. 243)

3329

Николай — он [Даниельсон Н. Ф.] Очерки нашего пореформенного общественного хозяйства. СПб.: Типография Бенке, 1893., с. 343.

3330

Бердяев Н. А. Судьба России…, II Проблема национальности Восток и Запад. IV Национализм и мессианизм.

3331

Бердяев Н. А. Судьба России…, II Проблема национальности Восток и Запад. V Конец Европы.

3332

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. II Душа России.

3333

Бердяев Н. А. Судьба России…, Мировая опасность.

3334

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. III Война и кризис интеллигентского сознания.

3335

Бердяев Н. А. Судьба России…, II Проблема национальности Восток и Запад. II Национализм и мессианизм.

3336

Битти Б…, с. 460.

3337

Харпер Ф…, с. 184.

3338

Оруэлл Дж…, с. 213.

3339

Оруэлл Дж…, с. 233.

3340

Price M. P. My Reminiscences of the Russian Revolution. London. 1921., p. 8. https://archive.org/details/MyReminiscencesOfTheRussianRev/page/n6)

3341

Freedom House, Freedom in the World. Дорн Дж. Нормы права и свобода в новых демократических государствах: концепция Джеймса Мэдисона. Вопросы экономики. № 6 июнь 2003, с. 22.

3342

Франц А. Собр. соч. М, 1984, т. 4. с. 434–435.

3343

Цит. по: Млечин Л. М. Русская армия между Троцким и Сталиным. — М. Центрполиграф, 2002. –494 с. с. 142.

3344

Милюков П. лекция «Россия и русская эмиграция» в Праге, 1923 г. (За свободу. — Варшава. 15.06.1923. (Милюков П. Н.…, пред. Н. Г. Думовой, с. 12–13))

3345

Бердяев Н. А…, с. 242–243.

3346

Кейнс Дж. М. Конец Laissez-Faire. 1926 г. /Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное. — М.: Эксмо, 2007. — 960 с., с. 379.

3347

С. Кузнеца, М. Абрамовича, А. Мэддисона, Р. Барро.

3348

Kuznets S. Modern Economic Growth. Rate, Structure, and Spread. New Haven, Yale University Press, 1966, p. 15; Abramovitz M. Thinking about Growth. Cambridge, Cambridge University Press, 1989; Maddison A. Monitoring the World Economy 1820–1992; Maddison A. The World Economy: A Millennial Perspective. Paris, OECD, 2001; Barro R. Determinants of Economic Growth: A Cros-country Empirical Study.

3349

Lipset S. Political Man. The Social Basis of Politics. New York, Doubleday, 1960; Huntington S. The Third Wave: Democratization in the Late twentieth Century; Diamond L. Economic Development and Democracy Reconsidered. In: Marks G., Diamond L. (eds.). Reexamining Democracy. London, Sage Publications, 1992; Vanhanen T. Prospects for Democracy: A Study of 172 Countries. London — New-York, Routledge, 1997.

3350

Hayek F. Capitalism and the Historians. Chicago, The University of Chicago Press, 1954, p. 91. (Гайдар Е., Мау В… № 6, — с. 52.)

3351

Герцен т., V, 419. Петроград, М. Лемке, 1915–1917 г. (Устрялов Н…, с. 473).

3352

Герцен т., VII с, 229. Петроград, М. Лемке, 1915–1917 г. (Устрялов Н…, с. 476).

3353

Устрялов Н…, с. 474.

3354

Пикетти Т…, с. 375.

3355

Пикетти Т…, с. 270.

3356

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах…, т.1, с. 291.

3357

Adams, Brooks. The Collapse of Capitalistic Government. // THE ATLANTIC MONTHLY. 1913, p. 440.

3358

Шубарт В. Европа…, с. 180, 119.

3359

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории., т. 2. Гл.: Маленькая победоносная война.

3360

Guglielmo Ferrero The Dangers of War in Europe. The Atlantic Monthly. January, 1913, P.1–10.

3361

Keynes J. M.…, p. 4.

3362

Nitti F. S.…, p. 3.

3363

Хобсбаум Э…, с. 71–72.

3364

Форд Г…, с. 232.

3365

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах…, т.1, с. 306.

3366

Преображенский Е. А.…, с. 203.

3367

Хобсбаум Э…, с. 102–103.

3368

Хайек Ф. Конкуренция, труд и правовой порядок свободных людей. Фрагменты сочинений — СПб.: ПНЕВМА, 2009. — 200 с., с. 102.

3369

Тэтчер М…, с. 196.

3370

Построено на данных Т. Пикетти: Table A1: Top fractiles income shares (excluding capital gains) in the United States (fractiles are defined by total income (excluding capital gains)) piketty.pse.ens.fr/capital21c. (Пикетти неравенство США…, Лист 4)

3371

Кляйн Н…, с. 329.

3372

Гринспен А…, с. 379, 231.

3373

Льюис М. Бумеранг Как из развитой страны превратиться в страну третьего мира. — М.: Альпина Паблишер. 2013. — 246 с., с. 175.

3374

Стиглиц Дж…, с. 274.

3375

Стиглиц Дж…, с. 340, 285.

3376

Рикардс, Джеймс. Смерть денег. Крах доллара и агония мировой фианасовой системы. — М.: Яуза: Эксмо. 2015. — 432 с., с. 392.

3377

Павлюченков С. А.…, с. 13.

3378

См. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. // Политэкономия истории, т.1, Гл.: Суть России.

3379

Скидельски Р. Джон Мейнард Кейнс 1883–1946: Экономист, философ, государственный деятель. М.: Московская школа политических исследований, 2005, т. 2, с. 438–439. (Скидельски Р… с. 63.)

Content

Василий Галин
Русская революция
Политэкономия истории. Том 3

Пробуждение капитала

Пролог

За свободу и демократию

Война и политическая борьба

Кризис власти

Внутренний враг

Революционная ситуация

Февральская буржуазно-демократическая…

Николай II

Хлебный бунт

Революция

Революционный огонь

Армия

Развал

Демократизация

Наступление

Корнилов

Власть

Временное правительство

Советы

Двоевластие

Учредительное собрание

Движущие силы истории

Земли!!!

Работы!!!

Денег!!!

Русский путь

Особенная стать

Мозг революции

Большевики

Большевизм как русский вариант протестантизма

Протестантская этика и дух капитализма

Православие

Русская Реформация

Большевистская этика и дух социализма

Законы истории

Выход в новый мир

Империализм или национализм

Российская империя

Право наций

Революционный огонь

Украина

За Единую и Неделимую

Республика Советов

Священное право … или долг

Эвтаназия рантье

Земля крестьянам

Фабрики рабочим

Деньги народу

Белая альтернатива

Крах капитала

Битва за хлеб

Тотальная мобилизация

Монархия

Правительство «общественного доверия»

Демобилизация

Военный коммунизм

Голод

Выход в новый мир

Реформация Капитализма

Равенство и братство

Экономический рост

Ренессанс Демократии

Эволюция или революция

Ссылки и библиография

Сокращения

Примечания