Василий Галин

Союз Сталина

Политэкономия истории. Том 6

© Галин В.В., 2022

* * *

Drang nach Osten

Вполне очевидно, что человеческий род лишь наполовину цивилизован. В международных вопросах он остается дикарем… Человек должен стать цивилизованным в своих международных отношениях, иначе войны будут продолжаться, пока люди не переведутся на земле.

Д. Ллойд Джордж, 1923 г.[1]

Второй «крестовый поход»

Планы Берлина и Токио

«Внешняя политика Гитлера, — начинал свою книгу Э. Генри, — величайшая из его тайн… Официальное министерство иностранных дел…, старые послы и дипломаты служат теперь только ширмой, за которой скрывается настоящее руководство внешней политикой Германии»[2]. На деле, всем заправляет «Отдел внешней политики НСДАП», среди руководителей которого «очень много немцев и полунемцев из Прибалтики и бывших участников антисоветских организаций»[3]. «Руководитель прибалтийский немец А. Розенберг. Секретный план Розенберга — «неофициальная доктрина Монро гитлеровской Германии»»[4].

Первоосновы доктрины были изложены в 1927 г. в программной книге Розенберга «Будущий путь немецкой внешней политики»: «Германия предлагает Англии — в случае, если последняя обеспечит Германии прикрытие тыла на Западе и свободу рук на Востоке, — уничтожение антиколониализма и большевизма в Центральной Европе». Через несколько лет в книге «Кризис и новый порядок в Европе» Розенберг пояснял, что, по его мнению, все западноевропейские страны могут спокойно заниматься экспансией, не мешая друг другу. Англия займется своими старыми колониями, Франция — Центральной Африкой, Италия — Северной Африкой; Германии должна быть отдана на откуп Восточная и Юго-Восточная Европа[5]. В дальнейшем, по мысли Розенберга, влияние Германии должно было распространиться на Прибалтийские и Скандинавские страны. В результате, вместо пугавшей Англию Пан-Европы, в Европе должен был образоваться «Германский континентальный союз».

Однако создание «Германского союза» было только первым шагом. Вторым и главным Розенберг считал — Россию: «Дать германскому крестьянину свободу на Востоке (Россия) — вот основная предпосылка возрождения нашей нации… Колонизация восточной зоны наша первоочередная задача»[6].

Направление движения указал А. Гитлер в «Майн Кампф»: «Мы начинаем там, где остановились еще шесть столетий тому назад. Мы останавливаем святой поход германцев на Юг и Запад Европы и направляем взгляд на землю на Востоке. Мы завершаем, наконец, колониальную и торговую политику предвоенного времени и переходим к земельной политике будущего. Приняв решение раздобыть новые земли в Европе, мы могли получить их, в общем и целом, только за счет России…»[7].

Кр. 1. План Розенберга

Газета Геринга «Nazional Zeitung» 1 июня 1934 г. в статье «Великое экономическое пространство Балтики» призывала: «Мы должны снова начать там, где четыре столетия назад прервалась старая, связанная с определенной территорией, торговля Ганзы… Страны Балтики имеют одну и ту же судьбу… Юго-восточная часть Европы должна снова войти в контакт с северо-восточной, с районом Северного моря и Балтикой. Круг должен быть однажды замкнут над Россией. В пользу внешнеполитического отдела НСДАП неоспоримо говорит то, что он наметил в этом отношении планы и предложения, которые уже находятся в процессе выполнения»[8].

Идеи Розенберга покоились не на пустом месте, они активно муссировалась в германских военных кругах с начала 1920-х годов, и заключались в нападении на Советскую Россию в союзе с державами Запада. Популярность этой темы объяснялась тем, что только «война с СССР больше, чем какая-либо другая обещает Германии поддержку остальных держав»[9]. Практический план реализации этих идей вошел в историю, как «План Гофмана» 1922 года, по имени его разработчика ген. М. Гофмана. Свой план наступления германской армии на Москву, Гофман предложил Версальской конференции еще ранней весной 1919 г.[10]

Авторство этой идеи, по словам начальника штаба американской армии ген. Блисса, принадлежало военному министру Великобритании лорду Мильнеру, который сразу после Компьенского перемирия, был «склонен возражать против демобилизации (немецкой армии), полагая, что Германии, возможно, придется быть оплотом против русского большевизма, и (начальник генерального штаба Великобритании) Г. Вильсон с ним согласен»[11]. Блисс «не смог ни от одного из них добиться ничего определенного ни относительно того, какие силы они позволят немцам сохранить… Казалось, словно они хотят оставить немцев фактически и полностью вооруженными и мобилизованными»[12].

Возникновение подобных идей у англичан было неслучайным, они витали в воздухе еще до появления большевиков на сцене истории: в июне 1914 г., за два месяца до начала Первой мировой войны, советник американского президента Э. Хауз замечал, что «Россия представляет наибольшую угрозу для Англии… Англии выгодно, что бы Германия сдерживала Россию…»[13]. Эти идеи едва не получили воплощение уже во время интервенции союзников в Россию: «эвакуация немецких войск с Украины задерживалась державами, и при обороне Николаева от красных в марте 1919 г. 15 тыс. немцев были привлечены к боевым действиям на стороне белых и французов»[14].

В основе плана Гофмана лежал постулат: «Ни одна из европейских держав не может уступить другой преимущественное влияние на будущую Россию. Таким образом, решение задачи возможно только путем объединения крупных европейских государств, особенно Франции, Англии и Германии. Эти объединенные державы должны путем совместной военной интервенции свергнуть Советскую власть и экономически восстановить Россию в интересах английских, французских и немецких экономических сил. При всем этом было бы ценно финансовое и экономическое участие Соединенных Штатов Америки. В русском экономической районе следует обеспечить особые интересы Соединенных Штатов Америки»[15].

План Гофмана, может быть, так и остался бы в мечтах отставного генерала, если бы, отмечает Л. Безыменский, не одно обстоятельство: он отражал экономические и политические интересы влиятельных групп. План был официально доведен до сведения Англии и Франции. Во Франции о них знали Рош, Бриан, Мильеран, Вейган. В Англии — Г. Детердинг, хозяин нефтяного треста «Роял Датч Шелл», потерявший свои владения в Баку. Под эгидой Детердинга в Лондоне в 1926–1927 гг. состоялись две конференции, посвященные «плану Гофмана» «Большевизм следует ликвидировать» — таков был лозунг Гофмана в Лондоне[16]. В Германии «группа Гофмана — Рехберга[17] была первым источником средств национал-социалистского движения и Гитлера… в дни их зарождения, когда эта партия еще ходила в детском костюме и была слишком мало известна, чтобы удостоиться покровительства тяжелой промышленности»[18].

«Майн Кампф» стала своеобразным манифестом лояльности «великим целям». Для реализации политики завоевания земель на Востоке, утверждал Гитлер, «мы могли найти в Европе только одного союзника: Англию. Только в союзе с Англией, прикрывающей наш тыл, мы могли бы начать новый великий германский поход. Наше право на это было бы не менее обосновано, нежели право наших предков. Ведь никто из наших современных пацифистов не отказывается кушать хлеб, выросший в наших восточных провинциях, несмотря на то, что первым «плугом», проходившим некогда через эти поля, был, собственно говоря, меч. Никакие жертвы не должны были показаться нам слишком большими, чтобы добиться благосклонности Англии. Мы должны были отказаться от колоний и от позиций морской державы и тем самым избавить английскую промышленность от необходимости конкуренции с нами»[19].

В 1932 г. была основана «Интернациональная антикоммунистическая лига». Но какой же «крестовый поход» без благословления папы римского? Латеранские соглашения между Муссолини и Ватиканом были подписаны еще 11.02.1929[20]. Утверждая в 1933 г. свой конкордат с Гитлером, папа Пий XI[21] с «удовлетворением» заявлял, «что во главе германского правительства стоит теперь человек, бескомпромиссно настроенный против всех разновидностей коммунизма и русского нигилизма»[22]. Для Ф. Папена эти «универсальные связи, создаваемые католической верой, служили инструментом для объединения всей Европы против большевизма»[23].

3 сентября 1933 г. Гитлер выступил с заявлением, в котором он отказывался от войны, как от инструмента политики, однако тут же прибавлял: «Ведя войну с большевизмом, Германия выполняет европейскую миссию». Таким образом, все формальности были соблюдены: Европе гарантирован мир, большевики же… не входили в рамки цивилизованного человечества.

Гитлер, пояснял И. Фест, использовал страх Запада перед большевизмом, «на все лады расписывая в многочисленных речах «подрывную работу большевистских заправил», их «тысячи каналов переброски денег и развертывания агитации», «революционизацию континента», постоянно нагнетая тот психоз страха, о котором он порой говорил: «загорелись бы города, деревни обратились бы кучами развалин, люди бы перестали узнавать друг друга. Класс боролся бы с классом, сословие с сословием, брат с братом…». Свою собственную миссию Гитлер описал в беседе с А. Дж. Тойнби следующим образом: «он появился на свет для того, чтобы решающим образом продвинуть вперед человечество в этой неизбежной борьбе с большевизмом»[24].

К 1936 г. «План Гофмана» приобрел уже вполне законченные черты. Он предусматривал два главных направления удара: Северо-Балтийское и Юго-Восточное. По словам Сталина, на XVII съезде этот план напоминал ему возобновление политики Вильгельма II «который некогда оккупировал Украину, предпринял военный поход против Ленинграда, используя для этого территорию балтийских стран»[25].

Северо-Балтийское направление

Северо-Балтийское направление позволяло, во-первых, создать мощную непосредственную базу для нападения на СССР. На всех прочих путях германской армии пришлось бы проделать длинный, трудный и весьма сомнительный переход по чужой территории с враждебным населением и неразвитым железнодорожным сообщением. Во-вторых, этот путь вел прямо к жизненному центру Советского Союза![26]

Для решения этих задач план предусматривал установление господства Германии над Балтийским морем, превращая его по сути во внутреннее море «Германского союза». В соответствии с этим планом Германия поощряла строительство Данией и Швецией оборонительных сооружений, блокирующих Зундский и Бельтский проливы — «балтийские Дарданеллы». Розенберг ради этого даже предложил Дании «гарантию» немецко-датской границы. В 1935 г. Дания начала сооружать авиабазы и базы подводных лодок в фиордах. Германия же была независима от проливов благодаря внутреннему Кильскому каналу[27].

Одновременно Германия активизировала попытки создания «Северного европейского блока». Начался обмен делегациями высших военных чинов Швеции, Польши и Германии. Розенберг через заводы Круппа в Швеции поддерживал шведских фашистов. В 1935 г. он заявлял на конгрессе «Северного общества» в Любеке: «Мы приветствуем представителей северного мира (скандинавские страны)… Мы хотим выразить надежду, что они также полностью осведомлены о том, что вся Балтика в целом заинтересована в объединении против большевистского Востока»[28].

Следующим шагом намечалось создание вдоль побережья военных баз для обеспечения войны с Россией. На континенте первой базой должна была стать польская Гдыня близ Данцига, грузооборот Гдыни в то время обгонял грузооборот любого другого балтийского порта. В 1935 г. в Гдыне началось строительство 6-ти новых современных доков, которые впервые сделали порт пригодным для военных судов. К этой базе должен был присоединиться впоследствии Мемель, литовский порт, который лежит значительно ближе к следующим базам — Риге и Ревелю и находится почти наполовину в руках «автономного» германского совета Мемеля[29].

Мемель, «второй Саар», — это рычаг для изолированной войны с Литвой, которая в двадцать четыре часа приведет к исчезновению литовской армии, является рычагом к военному поглощению Германией всей Балтики. Поскольку немедленно вслед за этим в Риге и в Ревеле абсолютно «сами собой» возникнут завуалированные германские колониальные правительства. «Одного предупредительного выстрела с германских дредноутов в портах Мемеля, Риги и Ревеля (Таллин) будет достаточно, чтобы добиться от буржуазных правительств абсолютного, немого повиновения Германии. Германский балтийский флот… может покорить три прибалтийских государства в течение нескольких часов»[30].

«Эта война…, предупреждал Генри, — будет вестись совершенно «независимо», как дело германской «национальной чести», которая попирается ужасной нацией почти в два с половиной миллиона литовцев»[31]. О том, что это были не пустые мечты, говорила карта штаба военно-воздушных сил Германии, датированная маем 1938 года, с расположением воздушных баз «в Эстонии, Латвии, Литве, Чехословакии, Польше, Австрии, Венгрии, и все это включено в границы германской империи»[32].

Но Гофман делал ставку не только на силу: «Современная Балтика — четыре слабых окраинных государства — является творением Брест-Литовска, т. е., иначе говоря, генерала Гофмана. Германско-балтийские группы населения этих окраинных государств, остатки бывшей правящей феодальной касты…, представляют естественную поддержку для германской армии… Балтийский фашизм, порожденный Германией и организованный ею, одушевленный только идеей новой объединенной войны против СССР, расчистит — если он не сделает этого еще заранее — дорогу наступающим германским войскам…»[33]. Таким образом, Гитлер надеется решить проблему «балтийского марша», т. е. сделать первый шаг к сухопутной атаке на Ленинград[34].

С севера Ленинграду угрожала еще большая опасность: «Финские фиорды на северо-балтийском театре войны должны представлять передовую линию наступления»[35]. Маннергейм был подчиненным Гофмана еще в 1918 г., подавляя финскую революцию, а затем осуществляя попытки захвата северных территорий России[36]. Финское правительство к середине 1930-х не отказалось от прежних целей и тесно сотрудничало с фашистской Германией. Так, в октябре 1935 г. Маннергейм принял участие в тайном совещании между Герингом, Гембешем, Радзивиллом, венгерскими и польскими офицерами воздушного флота в Роминтене (в Пруссии). В 1936 г. он неоднократно посещал Берлин[37].

Практическая реализация плана Гофмана вступила в активную фазу именно с 1935 г. Летом того года Англия, в нарушение Версальского договора[38], подписала с Германией военно-морское соглашение, по которому последняя получила право иметь флот в 35 %, а подводных лодок — в 60 % от британского. Соглашение выглядело парадоксальным, ведь увеличение германского флота, и тем более количества подводных лодок, казалось, угрожало прежде всего могуществу самой Англии. Не кто другой, как германские подводные лодки в Первой мировой войне, по признанию самих англичан, едва не поставили их страну на колени[39].

Секрет соглашения раскрывался в программе военно-морского строительства Германии. Она предусматривала прежде всего строительство подводных лодок водоизмещением 250 т., меньше, чем даже самые первые германские лодки времен Первой мировой в 260 т., и тем более современные 600–1400 т. «Германия строит маленькие подводные лодки не потому, что у нее нет денег, а потому, что этого требует ее будущая позиция — мелководный Финский залив», — указывал Э. Генри[40]. В этом также причина массового производства «карликовых торпедных катеров», обладающих скоростью в 45 узлов[41]. Даже новые германские крейсера — линейные корабли вроде «Дойчланд», приспособлены для сравнительно мелких вод[42].

Министр иностранных дел Германии К. Нейрат в 1935 г., говоря о Балтийском море, заявлял: «Мы должны контролировать этот район и не давать России доступа к океану»[43]. Для Англии, со времен Петра I не было лучшей музыки, чем эти слова. Неслучайно англо-германское военно-морское соглашение, как замечал американский посол Додд, «весьма по душе английскому послу»[44]. Морской пакт утверждал передел мира и союз между Англией и Германией. Недаром, по словам историка Феста, подписавший его Риббентроп вернулся в Германию великим государственным деятелем, «еще более великим, чем Бисмарк», как заметил позже Гитлер. Сам Гитлер назвал этот день «самым счастливым в своей жизни»[45].

«Фюрер счастлив, — подтверждал Геббельс, — Рассказал мне о своих внешнеполитических планах: вечный союз с Англией. Хорошие отношения с Польшей. Зато расширение на Востоке. Балтика принадлежит нам…»[46]. Доволен был и голландский посланник в Берлине, который считал «военно-морское соглашение, заключенное между Англией и Германией… опасным шагом, но полага(л), что Россию надо по-прежнему держать в строгой изоляции. Германия установит полное господство над Балтикой, Турция будет вечно закрывать России доступ в Средиземное море, а Япония — зорко следить за малым Тихоокеанским фронтом»[47].

Взгляд Черчилля на соглашение был более пессимистичным: «Я не думаю, что это одностороннее действие Англии послужит делу мира. Непосредственным результатом его является то, что тоннаж германского флота с каждым днем приближается к таким размерам, которые обеспечат ему полное господство на Балтийском море, и очень скоро одно из препятствий на пути к европейской войне постепенно начнет исчезать»[48].

Но военно-морское соглашение было лишь одним из шагов на пути к цели. Кроме этого, отмечал Генри, в балтийских государствах строятся новые аэропорты, которые должны протянуть сети европейских воздушных путей, до сих пор на севере едва достигавших Дании, до Финляндии. Шведская авиационная промышленность контролируется дочерней компанией заводов Юнкерса — предприятий Геринга. Как это ни странно, первые финансовые субсидии на постройку дорогостоящих аэропортов балтийских окраинных государств шли из британских источников[49].

Самая важная и наиболее сильная воздушная позиция организована, разумеется, в Финляндии. Летное расстояние от Финляндии до Ленинграда исчисляется минутами, если не секундами. И вот эта страна, насчитывающая 3 млн. жителей (в среднем по 10 чел./кв. км.), стала вдруг чем-то вроде воздушного рая. В Финляндии сегодня уже имеется 40 аэродромов; некоторые из них оборудованы ангарами, где может поместиться количество самолетов, вдвое большее, чем то, каким обладает вся страна… Вся страна покрыта маленькими посадочными площадками…[50].

И все это нацелено против Ленинграда. Стратегически он кажется идеальной оперативной целью. Расстояние от него до границы на юге (граница с Эстонией) равняется 120 км, на севере (граница с Финляндией) всего — 35 км. Здесь-то и находятся действительные ворота, ведущие в Ленинград. С запада к Ленинграду непосредственно подходит третья граница — Финский залив, который принадлежит тому, кто господствует на Балтийском море. Эта граница находится не более чем в 48 км от Ленинграда (Кронштадта)[51].

Политически это также не менее удобный объект: Ленинград — это второй политический, культурный и экономический центр Советского Союза после Москвы; это гнездо революции, ее родина… Взятие Ленинграда нанесет (согласно германским расчетам) сильный, быть может, смертельный удар моральной устойчивости социалистического народа и его воле к победе… Та же победа возымеет свое действие и на другой лагерь: она пробудит и мобилизует русскую контрреволюцию…[52]

««Ленинград взят Гитлером!» Это означало бы немедленное провозглашение…, что в Ленинграде установлено «новое русское фашистское правительство». Действительно, совершенно ясно, что первым актом победоносной германской армии после занятия Ленинграда было бы провозглашение «нового национального русского правительства». Такое правительство представляло бы собой лишь разновидность колониальной администрации…; практической задачей его была бы организация с помощью германских войск… нового фашистского государства, провозглашенного в старой столице!»[53].

Захват Ленинграда открывает северный путь на Москву вдоль Октябрьской железной дороги — примерно, в 640 км, не прерываемый ни большой рекой, ни каким-либо другим естественным препятствием[54].

Кр. 2. План Гофмана 1936 г.

Юго-Восточное направление

Этот удар был направлен прежде всего в сторону Украины и Кавказа. Согласно идеям Розенберга: «Новая колониальная империя на Востоке — «великая Украина»…, с богатейшими плодородными равнинами, с собственным выходом к морю, не только разрешит проблему германской безработицы, так как на Украину предполагается переселить безработных… но эта империя при одновременном подчинении всех дунайских стран должна приблизить Гитлера к европейской гегемонии»[55].

Розенберг буквально шел по стопам Гофмана, который в Первой мировой был «действительным инициатором создания «независимого украинского государства», признание которого по сепаратному мирному договору, еще до заключения Брест-Литовского мира, он почти вырвал в феврале 1918 г. благодаря личному нажиму на Австрию»[56].

На этот раз главными целями будут: Киев, чтобы создать правительство сепаратистского украинского фашизма; великая украинская зерновая зона; русский угольный центр в Донбассе и нефтяной центр на Кавказе[57]. Для этого Розенберг основал особый украинский отдел, группируя вокруг себя сторонников Петлюры и Скоропадского, с последним Геринг поддерживал личные отношения[58]. Однако выполнение этого плана невозможно без войны, а последняя также невозможна, поскольку Германия не обладает границей с СССР.

Оккупация Австрии станет первым «естественным» шагом на юг, «который должен сделать Вену новой главной базой для южного «крестового похода» и для всего южноевропейского фашизма. Будет ли «младший брат» Шушниг защищаться или нет, но «историческая проблема» аншлюса Австрии», является для Гитлера «детской игрой»[59]. (Аншлюс Австрии последует через год после выхода книги Э. Генри.)

Следующая стадия — сокрушение Чехословакии, писал Генри за два года до Мюнхена: «Германское нападение на Чехословакию должно произойти в этой войне при любых обстоятельствах…»[60]. Разгром Чехословакии не представляет проблем. Она расположена словно в тисках: между Германией, Австрией, Польшей и Венгрией. В «течение нескольких дней изолированная Чехословакия будет разодрана на клочки… Восстание германских национал-социалистов внутри страны, в Судетском районе… и крайних провенгерских автономистов в Словакии, которое произойдет одновременно с германским, венгерским и польским вторжением, только дополнит картину»[61].

Настроения Венгрии и Польши не оставляют сомнений в их участии в дележе. Венгрия в сентябре 1935 г., заключила воздушный союз с Германией и строит свои собственные авиабазы против чехов, Польша летом того же года выразила протест против советско-чехословацкого соглашения и отказала в выдаче разрешения проложить новую авиалинию Прага — Москва через польскую территорию. Положение Чехословакии безнадежно, если ее не поддержат великие державы[62].

Следующей целью германской экспансии должны стать Балканы: «все националистически настроенные и даже умеренные немцы инстинктивно придерживаются политики аннексии одних балканских стран и установления господства над другими», эти настроения, по словам Додда, напоминали старую кайзеровскую политику экспансии в сторону Константинополя, которая «была основной причиной мировой войны»[63].

Дорогу на Балканы открыл Мюнхенский сговор: «Мы потерпели полное и сокрушительное поражение…, — писал тогда Черчилль, — Мы находимся в центре грандиозной катастрофы. Путь вниз по Дунаю… дорога к Черному морю открыты… Все государства Центральной Европы и бассейна Дуная одно за другим будут попадать в орбиту широкой системы нацистской политики…, которая диктуется из Берлина. И не надо думать, что этим все кончится. Это только начало»[64].

«Я не могу предсказать, каковы будут действия России, — указывал Черчилль, — Это такая загадка, которую чрезвычайно трудно разгадать, однако ключ к ней имеется. Этим ключом являются национальные интересы России. Учитывая соображения безопасности, Россия не может быть заинтересована в том, чтобы Германия обосновалась на берегах Черного моря или чтобы она оккупировала Балканские страны и покорила славянские народы Юго-Восточной Европы. Это противоречило бы исторически сложившимся жизненным интересам России»[65].

Эти жизненные интересы заключались, прежде всего, в черноморских проливах, за свободу прохода через которые Россия воевала со времен Екатерины II. План Гофмана утверждал, что «проливы должны открываться и закрываться в соответствии с нуждами Германии, а не России. Эту проблему можно решить, оказав «нажим» на Турцию, «контролирующую» Дарданеллы. Именно на это нацелена балканская политика германского фашизма — снова разжечь прежние ожесточенные балканские распри. Болгарию, Югославию и Грецию систематически натравливают против Турции»[66].

«Имеется, однако, и другой путь, который обещает как будто гораздо более широкие перспективы… Британия — «исторический враг России на Черном море». Что же, в самом деле, может быть более естественным, чем приглашение, когда придет время, этого исторического врага…?» «Заинтересованность» Британии в южнорусском театре военных действий может обеспечить, например, «неприкосновенность» нефтяных источников Кавказа, «судьба» автономных советских республик перед Каспийским морем и за ним — ближе к Центральной Азии»[67].

О том, что это предположение Германии не совсем свалилось с неба, можно, например, догадаться по следующим замечаниям, появившимся в «Sunday Times» 3 июня 1934 г. (за подписью «Скрутейтор»). «Как бы мирно мы ни были настроены, мы сами заинтересованы (в случае германского нападения на СССР — В.Г.) в том, чтобы послать наш флот в Черное море, хотя бы для того, чтобы помешать пожару охватить и наш Ближний Восток; и мы должны, следовательно, решительно противиться турецкому требованию (об укреплении галлиполийских проливов — В.Г.), какими благовидными ни казались бы выдвигаемые в его защиту предлоги»[68].

Неслучайно в мае 1936 г. на конференции в Монтре был снят запрет на проход кораблей воюющих стран через принадлежащие Турции проливы в Черное море. Еще до начала войны Финляндии и Советского Союза 30 ноября 1939 г., британское правительство, с молчаливого согласия турецких военных властей и разведслужб, начало разрабатывать план подрывных мероприятий на Кавказе[69]. У советского правительства была информация о британской активности в Турции и Румынии, однозначно направленной против Советского Союза[70].

Но главным союзником Германии, по мнению Генри, должна была стать Польша. «Еще во время Первой мировой Гофман установил тесный контакт с Пилсудским и его «полковниками» из «Польской военной организации». Уже тогда, в 1917 и 1918 гг., Гофман, будучи в оппозиции к Людендорфу, настаивал на том, что Польша с запада должна быть «пощажена» Германией…, и в то же время он поддерживал планы Пилсудского относительно Белоруссии и Литвы (Вильно)». Именно польские войска заняли позиции немецких после Версальского договора для того, чтобы при поддержке Франции, США и Англии начать в 1920 г. новую агрессию (интервенцию) против России.

«Действительным отцом и автором знаменитого германо-польского пакта о союзе, заключенного в 1934 г., является Гофман»[71]. С этого времени Польша активно проводила прогерманскую политику. Так, в 1935 г. министр иностранных дел Германии Нейрат в беседе с американским послом Доддом «о состоявшемся недавно в Берлине совещании представителей Германии и Польши», сказал: «Мы в наилучших отношениях (с Польшей). Нашей целью было нанести удар по франко-русскому пакту и не допустить соглашения между дунайскими странами»[72].

В декабре 1938 г. в докладе 2-го (разведывательного) отдела Главного штаба Войска Польского подчёркивалось: «Расчленение России лежит в основе польской политики на Востоке… Поэтому наша возможная позиция будет сводиться к следующей формуле: кто будет принимать участие в разделе. Польша не должна остаться пассивной в этот замечательный исторический момент. Задача состоит в том, чтобы заблаговременно хорошо подготовиться физически и духовно… Главная цель — ослабление и разгром России»[73]. В разговоре с министром иностранных дел Германии И. Риббентропом, состоявшимся в январе 1939 г. в Варшаве, министр иностранных дел Польши «Ю. Бек не скрывал, что Польша претендует на Советскую Украину и на выход к Чёрному морю»[74].

Дальний Восток

На Дальнем Востоке союзником Германии должна была выступить Япония. Последней отводилась на Востоке та же роль, что и Германии на Западе. Вашингтонский договор, заключенный между Соединенными Штатами, Великобританией и Японией в 1921 г., по словам Черчилля, мог считаться азиатским предшественником Локарнского договора: «Эти два великих договора обеспечивают спокойствие цивилизации. Они представляют собою как бы два великолепных здания мира, прочно и непоколебимо возвышающихся на обоих берегах Атлантики, свидетельствующих о дружественных отношениях великих наций мира…»[75].

Правда, это «здание мира» не касалось СССР, в отношении Советской России у Германии и Японии руки оставались фактически развязаны. Впрочем, не только России, в 1927 г. Япония напала на Китай, на помощь которому пришел только Советский Союз, что привело к японо-советскому конфликту. Конфликт 1929 г. напоминал о событиях русско-японской войны 1904–1905 гг., которая началась ровно за десять лет до начала мировой войны, и в итоге стала одним из прологов к Первой мировой.

Угрозу повторения ситуации уже в 1932 г. отмечала даже «пресса Скриппса[76], — которая, сообщал дипагент СССР Б. Сквирский из Вашингтона, — с начала марта указывала на японские военные агрессивные приготовления против России: «Дальневосточное положение чрезвычайно серьезно. Опасность мировой войны в результате японской агрессии сейчас больше, чем когда Япония напала на Китай… Если Япония атакует Россию с востока, то для Румынии и Польши это послужит поощрением атаковать Россию с запада. Это послужило бы более разрывным побудителем мировой войны, чем убийство эрцгерцога, которым началась последняя война…»[77].

Согласно бюллетеню частной статистической и конъюнктурной организации Бабсона, озаглавленного «Япония будет воевать с Россией», война начнется по следующим причинам: «1. Японские аристократические правящие круги — смертельные враги коммунистов. 2. Японцы считают, что они получили недостаточно в результате русско-японской войны. 3. Японцам нужна часть Юго-Восточной Сибири и вся Маньчжурия для осуществления их планов. 4. Пока Россия слаба, это можно сделать. Настоящее время считается самым подходящим… «Но более важной из всех причин является факт, что Англия, Франция и другие крупные страны хотели бы видеть такую войну. Даже США могут простить Японии ее другие действия, если она нанесет этот удар коммунизму»[78].

Пока конфликт ограничивался агрессией Японии в Китае. Но интересы сторон, по свидетельству американской прессы, были уже тогда вполне четко определены: Демократическая «Балтимор сан»: «Европейские, американские и японские защитники японского империализма обычно обосновывают свою защиту на теории, что Япония представляет собой наиболее могущественную преграду против коммунизма на Дальнем Востоке»[79]. Пресса Скриппс-Горварда: «Факты показывают, что могущественные французские интересы, включая субсидируемую прессу, поддерживали с самого начала японскую агрессивность. Факты показывают, что правительства Лондона и Парижа спасали Японию от дисциплинарных мер Лиги Наций, на которых настаивали мелкие европейские государства»[80].

Приход Гитлера к власти давал Японии шанс на развитие своих успехов в направлении России. Геббельс в августе 1935 г. уже рисовал захватывающие перспективы этого события для Германии: «Конфликт Италия-Абиссиния-Англия, затем Япония — Россия уже у порога. Затем придет наш великий исторический шанс. Мы должны быть готовы. Грандиозная перспектива»[81]. Обеспокоенный Додд летом того же года отмечал: «Япония должна господствовать на Дальнем Востоке и захватить Владивосток. Германия должна господствовать в Европе, но прежде всего на Балтике, и, если Россия станет сопротивляться, Япония нападет на нее с востока. Это неминуемо должно случиться, если Лига наций окажется бессильна. Тогда Франция и Италия будут низведены до уровня второстепенных держав, а Балканы перейдут в подчинение к Германии…»[82].

Теперь Гитлер стремился лишь заручиться поддержкой британских партнеров: «Германия и Япония могли сообща… напасть с двух сторон на Советский Союз и разгромить его. Таким образом, они освободили бы не только Британскую империю от острой угрозы, но и существующий порядок, старую Европу от ее самого заклятого врага и, кроме того, обеспечили бы себе необходимое «жизненное пространство». Эту идею всепланетарного антисоветского союза, — по словам Феста, — Гитлер стремился реализовать на протяжении двух лет, пытаясь убедить в ней прежде всего английского партнера. В начале 1936 года он изложил ее лорду Лондондерри и Арнольду Дж. Тойнби»[83].

Кр. 3. Вероятный план японского вторжения на Дальнем Востоке(карта 1922 г. ген. Н. Головина и адм. А. Бубнова)[84]

Очевидно, реакция британской стороны была обнадеживающей, поскольку 9 июня 1936 г. Геббельс записывал: «Фюрер предвидит конфликт на Дальнем Востоке. Япония разгромит Россию. Этот колосс рухнет. Тогда настанет наш великий час. Тогда мы запасемся землей на сто лет вперед…»[85].

Англия и Франция действительно вскоре поддержали Японию. Главной задачей последней в Китае было перерезать линии снабжения Чан Кайши из СССР и Британии. Случай представился 14 мая 1939 г., когда японцы блокировали английский и французский сеттльмент (торговое поселение) в Тяньцзине, поскольку там скрылись четверо китайцев, обвинявшихся японцами в убийстве. Это был принципиальный конфликт — признавать ли право японцев вершить правосудие в Китае? … 22 июля Великобритания заключила с Японией соглашение Ариты-Крейги, по которому признавала последнюю законной властью на оккупированных ею территориях. Франция не возражала. После соглашения англичане фактически прекратили помощь Чан Кайши, а в 1940 г. и вовсе перекрыли китайско-бирманскую дорогу, по которой снабжались его войска[86].

Что в итоге?

«Какими должны быть условия второго Брест-Литовска, непосредственные первые результаты похода на Восток? Об этом можно часто читать в фашистской, и не только в германо-фашистской, прессе, — писал в 1934 г. Э. Генри, — Суть этих условий состоит в установлении новой Восточноевропейской империи Германии, простирающейся от Белого моря на севере вплоть до Азовского моря на юге, охватывая часть Северной России — Ленинград…, Белоруссию, Украину и район Дона. Вместе это составляет примерно половину современной Европейской части СССР, которая должна быть или непосредственно включена в Третью империю, или подчинена номинальному управлению различных германских вассалов (Балтийский орден, Финляндия, Польша, украинские фашисты и пр.)»[87].

«Что касается другой половины Европейской части СССР, то Кавказ должен быть передан грузинским, татарским и другим фашистским сепаратистам (давнишним близким друзьям клики Гофмана — Розенберга); это означает на практике, что Кавказ также попадет под германский контроль; в то время как другие «зоны» и «сферы влияния», по-видимому, оставлены за Великобританией, помимо ее «интересов» в русской Центральной Азии. Сибирь, — продолжал Генри, — должна стать протекторатом Японии, азиатского участника «крестового похода», и ее буферным государством. От СССР, согласно плану Гитлера — Гофмана, должно остаться после этого только узкое пространство между Москвой и Уралом, и там, в качестве нового государства, должна быть восстановлена старая «Московия»»[88].

В «Нео-Московии» «должно править русско-фашистское правительство, главная деятельность которого должна состоять в истреблении остатков коммунизма, применении системы Геринга (уничтожения непокорных) и раздаче заказов и концессий германским фирмам. Тогда будет закончена «эфиопизация» Восточной Европы…»[89].

Японский посол в Риме Сиратори в те годы писал, что в результате он хотел бы видеть Россию «слабой капиталистической республикой», ресурсы которой легко можно будет поставить под иностранный контроль[90]. Спустя пять лет после выхода книги Э. Генри, 2 апреля 1941 г. Гитлер подписал план, «согласно которому Россию предлагалось разделить на ее этнические части и, окружив будущую «Московию» кольцом независимых государств, а именно Украиной, Белоруссией, областью Дона, регионом Кавказа и постоянно держать ее «под угрозой»»[91].

Надежды Лондона и Парижа

Фанатичное желание Чемберлена дать Гитлеру то, чего он хотел… спасли Гитлера, укрепили его позиции в Европе.

У. Ширер[92]

Успех плана Гофмана полностью зависел от отношения к нему Великих демократий, именно они должны были обеспечить тыл Гитлера на Западе. И первая установка, которую Гитлер дал Риббентропу в начале 1933 г., заключалась в том, что «главной основой европейской политики является англо-германская дружба»[93]. «Франция, — пояснял Гитлер, — ничего не сделает без одобрения Англии…, Париж сделался дипломатическим филиалом Лондона. Следовательно, достаточно было уладить дело с Англией, и тогда на Западе все будет в порядке»[94].

И «фюрер, — показывал на Нюрнбергском трибунале Геринг, — приложил в 1936 году все усилия, чтобы прийти к соглашению с Англией… Чтобы добиться союза с Англией, он (Гитлер) готов был гарантировать территориальную неприкосновенность Голландии, Бельгии и Франции. Он даже допускал возможность отказаться от Эльзас-Лотарингии…»[95]. Для подписания подобного соглашения была определенная почва:

Еще в начале 1920-х гг., характеризуя настроения правых кругов в Англии, один из бывших лидеров белого движения в России ген. А. Деникин писал: «в политических кругах Англии назревало новое течение, едва ли не наиболее грозное для судеб России: опасность большевизма, надвигающаяся на Европу и Азию, слабость противобольшевистских сил…, невозможность для Германии выполнить условия мирного договора, не восстановив своей мощи. Отсюда как вывод — необходимость допустить Германию и Японию покончить с большевизмом, предоставив им за это серьезные экономические выгоды в России»[96].

Эти планы получили развитие 16 октября 1925 г., когда «на берегу тихого озера представители четырех великих западных демократий дали торжественную клятву во всех обстоятельствах сохранять мир между собой… Выработанный в Локарно договор был, — по словам Черчилля, — окончательно подписан в Лондоне, как это и должно было быть, потому что именно в Англии и возникла идея такой политики…»[97]. «Локарно. Старое надувательство, — характеризовал суть этого договора Геббельс, — Германия уступает и продается западному капитализму. Ужасное зрелище: сыны Германии, как наемники, будут проливать кровь на полях Европы на службе этому капитализму. Должно быть, в «священной войне против Москвы»!.. Я теряю веру в людей!! Зачем этим народам христианство? Ради издевательства!»[98]

И уже в 1928 г. генералы, командовавшие оккупационными войсками (Англии и Франции) проводили маневры на территории Германии, отрабатывая стратегию нападения на Восток[99]. «В оборонном бюджете заложены сотни миллионов марок на тайное перевооружение, — отмечал в начале 1929 г. в своем выступлении в рейхстаге депутат Штеккер, — Так сколько же бронепоездов имеет немецкая железная дорога и у скольких из них сменены колеса с расчетом на русскую ширину железнодорожной колеи?»[100]

Французский посол в Москве Ф. Эрбет в декабре 1929 г. призывал своего министра иностранных дел А. Бриана «сделать Румынию более грозной; устранить некоторую слабость, которую польская дипломатия проявляет иногда в отношении Москвы; объединить малые прибалтийские государства… побудить Германию прекратить свои военные отношения с СССР и сделать выбор между политикой Локарно и политикой Рапалло…»[101].

Из Франции маршал Ф. Фош посылал ген. М. Гофману приветственные послания через «Neues Wiener Journal»: «Я не настолько безумен, чтобы поверить, что горстка преступных тиранов может и в дальнейшем господствовать над половиной континента и обширными азиатскими территориями. Но ничего не может быть сделано до тех пор, пока Франция и Германия не объединились. Я прошу вас передать мое приветствие генералу Гофману, величайшему поборнику антибольшевистского военного союза»[102].

В интервью французским «Матэн» и «Пти паризьен» летом 1932-го канцлер Германии Ф. Папен пичкал французов угрозой большевизма и призывал к европейскому крестовому походу против него. Все его разговоры сводились к «германо-французскому военному соглашению». В 1927–1928 гг. Папен был политическим вожаком группировки Гофмана[103]. В 1932 г. на лозаннской конференции Папен предлагал создать объединенный штаб западных демократий[104].

Вице-канцлер Ф. Папен стал одним из главных официальных идеологов «Крестового похода», говоря о великой «европейской миссии» Германии: «Начиная с Карла Великого и обращения в христианство территорий между Эльбой, Одером и Вислой и присоединения германскими рыцарскими орденами Пруссии и Прибалтийских стран германская нация всегда выполняла долг по защите в Центральной Европе не только классических культурных традиций, но даже и самой концепции христианства[105]. Будь то Чингисхан у Лейпцига, или турки под стенами Вены, или стремление России к незамерзающим портам Запада — мы всегда принимали первый удар, защищая Европу от нападения из Азии. Ощущение исторической миссии имеет глубокие корни в сознании любого немца… Россия является азиатской державой и как таковая не подлежит европеизации»[106].

Французский парфюмерный магнат П. Коти в том же январе опубликовал статью «Страна красного дьявола». Коти призвал к крестовому походу против Советского Союза «во имя спасения мировой культуры и цивилизации», на что был готов лично пожертвовать 100 миллионов франков: «Нужен год лишений и бедствий для европейской армии крестоносцев, но зато можно быть уверенным, что через год от большевиков останется только мокрое место»[107]. Эти призывы полностью отвечали настроениям Черчилля, который восклицал в 1932 г.: «подчинить своей власти бывшую русскую империю — это не только вопрос военной экспедиции, это вопрос мировой политики… Осуществить ее мы можем лишь с помощью Германии…»[108].

Первая попытка реального воплощения этих планов произошла полгода спустя, после прихода Гитлера к власти, — летом 1933 г., когда был подписан «Пакт четырех» — Англии, Германии, Франции и Италии. Четыре державы принимали «на себя обязательство… осуществлять политику эффективного сотрудничества с целью поддержания мира… В области европейских отношений они обязуются действовать таким образом, чтобы эта политика мира, в случае необходимости, была также принята другими государствами»[109]. Пакт, подтверждая обязательства государств по Локарнским договорам 1925 г., устанавливал равенство прав Германии в области вооружений. Фактически Пакт был направлен на разрушение Версальской системы и Лиги Наций. Он не был ратифицирован из-за разногласий между его участниками[110].

Свою оценку Гитлеру Черчилль дал в 1935 г. в книге «Великие современники»: «Хотя никакие последующие политические действия не могут заставить забыть неправильные деяния, история полна примерами, когда люди, добившиеся власти при помощи суровых, жестоких и даже устрашающих методов, тем не менее, если их жизнь рассматривается в целом, расцениваются как великие фигуры, деятельность которых обогатила историю человечества. Так может быть и с Гитлером»[111].

«Враждебность Черчилля к коммунизму, — пояснял его биограф В. Трухановский, — граничила с заболеванием… Черчилль выступал за то, чтобы Германия была превращена в бастион против России, и разве не это делало германский фашизм?»[112] Черчилль был не только не одинок в этих взглядах, но и наоборот отражал общую политику консерваторов, которую в 1936 г. член парламента Г. Ченнон передавал словами: «Пусть доблестная маленькая Германия обожрется… красными на Востоке»[113]. Общий лозунг консерваторов призывал: «Чтобы жила Британия, большевизм должен умереть»[114]. «Идеологизированное видение Советского Союза, — как отмечает М. Карлей, — буквально пропитывало собой англо-французские правящие круги»[115]. Британская разведка считала настоящим врагом Советский Союз, точно так же думал и французский генеральный штаб[116].

Уже «к 1936 году британские лидеры, — приходил к выводу итальянский историк Г. Сальвемини, — достигли взаимопонимания с Гитлером, что позволило ему развязать руки по отношению к России», тем самым «сделав Вторую мировую войну неизбежной»»[117]. Настроения Лондона летом 1937 г. передавала позиция британского посла в Германии, говоря о которой, Додд замечал: «Хотя я и подозревал, что Гендерсон склонен поддержать германские захваты, я не ожидал, что он зайдет так далеко в своих высказываниях… — Англия и Германия должны установить тесные отношения, экономические и политические, и господствовать над всем миром»[118].

Стороны находили полное взаимопонимание. Так, в речи от 5 ноября 1937 г. Гитлер говорил про англичан: «Это народ твердый, упорный и мужественный. Это опасный противник, особенно в обороне. Он способен к организации, любит рисковать и имеет вкус к авантюре. Это народ германской расы, который обладает всеми ее качествами»[119]. Ответ прозвучал 19 ноября 1937 г. на встрече заместителя премьер-министра лорда Галифакса с Гитлером. «Мы хотим в Европе мира и спокойствия, — говорил Галифакс, — и тут роль Германии исключительна. Сегодня она по праву может считаться бастионом Запада против коммунизма. Вы, господин рейхсканцлер, не только оказали большие услуги Германии, но сделали много больше! Уверен, что вы и сами отлично понимаете: уничтожив коммунизм в своей стране, вы сумели преградить ему путь на весь Запад. И теперь нет принципиальных помех общей договоренности Англии и Германии с привлечением Франции и Италии…»[120].

Единственной катастрофой является большевизм, повторял Галифакс, все прочее можно урегулировать[121]. Визит Галифакса, по словам историка Б. Лиддел Гарта особенно ободрил Гитлера. «Галифакс был тогда лордом-председателем совета, вторым лицом в правительстве после премьер-министра. Сохранилась стенограмма беседы Галифакса с Гитлером. Галифакс дал Гитлеру понять, что Англия не будет мешать ему в Восточной Европе…»[122]. 20 февраля 1938 г. Гитлер в Рейхстаге подтвердит свою приверженность европейской цивилизации, заявив, что Германия стремится к сближению со всеми государствами, за исключением Советского Союза.

Политика «умиротворения» была лишь ширмой скрывающей истинные намерения Лондона, что стало очевидно в Мюнхене. К этому выводу приходил ни кто иной, как сам Черчилль, который указывал, что самым поразительным в позорной сделке в Мюнхене было то, что она произошла публично, «предательство было сделано открыто и без тени смущения… При этом англичане и французы вели себя так, словно Советского Союза не существовало»[123].

В чем же состояло предательство? Здесь У. Ширер, как и У. Черчилль, смог позволить себе лишь вскользь коснуться вопроса, отметив, что командующий Берлинским военным округом генерал фон Вицлебен «подозревал, что Лондон и Париж тайно предоставили Гитлеру свободу действий на Востоке… точка зрения, которую разделяли многие генералы…»[124]. Имели ли эти подозрения какие-либо основания? Ширер ушел от ответа, и не случайно. Положительный ответ делал Англию и Францию прямыми соучастниками фашистской агрессии и Второй мировой войны.

О чем же говорят факты? 12 сентября Н. Чемберлен неожиданно обратился к Гитлеру с просьбой о личной встрече, чтобы «выяснить в беседе с ним, есть ли еще какая-нибудь надежда спасти мир»[125]. В тот же день он писал своему ближайшему сподвижнику — Ренсимену: «я сумею убедить его (Гитлера), что у него имеется неповторимая возможность достичь англо-немецкого понимания путем мирного решения чехословацкого вопроса… Германия и Англия являются двумя столпами европейского мира… и поэтому необходимо мирным путем преодолеть наши нынешние трудности… Наверное, можно будет найти решение, приемлемое для всех, кроме России»[126].

С конца 1938 г. и до середины марта 1939 г. начался новый виток политики «умиротворения», тогда английское правительство старалось наладить всеобъемлющее политическое и экономическое сотрудничество с Германией. Лондон сулил Берлину за соглашение с ним возврат колоний и финансовую помощь. Ради чего?

Немецкий дипломат Г. Дирксен формулировал ответ следующим образом: английская сторона считает, что «после дальнейшего сближения четырех великих европейских держав можно подумать о принятии на себя этими державами определенных обязанностей по обороне или даже гарантий против Советской России…»[127]. К подобным выводам приходил полпред СССР в Лондоне Майский, который месяц спустя сообщал в Москву: «При первой же подходящей оказии он (Н. Чемберлен. — В. Т.) постарается возобновить свой флирт с Германией и свою попытку создания «пакта четырех»»[128].

Действительно в конце 1938 г. англо-франко-германская комиссия решала все проблемы в пользу Гитлера, референдумы отменили, все смешанные территории были переданы Германии. 4 октября в Париже палата депутатов 535 голосами против 75 одобрила Мюнхен… «против» проголосовали А. де Керильи от правых, социалист Ж. Буи и 73 депутата-коммуниста… Коммунистов кляли, как поджигателей войны и приспешников Москвы. «Французы, нет места для отчаяния, — вещала правая пресса, — поражение потерпели только московские вояки. Коммунизм — это война, а война означает коммунизм»[129].

Подобным образом реагировала и палата общин в Лондоне, где Чемберлен стал почти национальным героем. Президент США 5 октября в послании Чемберлену так же приветствовал Мюнхенские соглашения. Госдеп устами С. Уэллеса подтвердил, что ее результаты позволят миру «впервые за два десятилетия достигнуть нового мирового порядка на основе справедливости и законности». Американский посол в Англии Дж. Кеннеди призывал: «Демократическим и тоталитарным государствам невыгодно усиливать то, что их разделяет. Они должны с пользой сосредоточить свою энергию на разрешении общих проблем, пытаясь установить добрые отношения»[130].

Но Судеты были только началом. 15 марта 1939 г. немецкие войска вошли в Богемию и Моравию. Присоединение будущих протекторатов к Рейху было осуществлено на основании совместного коммюнике Гитлера и президента Чехословакии Гахи, которое гласило: «Обе стороны высказали единодушное мнение, что их усилия должны быть направлены на поддержание спокойствия, порядка и мира в этой части Центральной Европы. Президент Чехословакии заявил, что для достижения этой цели и мирного урегулирования он готов вверить судьбу чешского народа и самой страны в руки фюрера и германского рейха…»[131]. Фюреру не оставалось ничего другого, как согласиться.

Вполне естественно, что: «Ни Англия, ни Франция не предприняли ни малейшей попытки спасти Чехословакию, хотя в Мюнхене торжественно давали ей гарантии на случай войны»[132]. Галифакс объяснял позицию своей страны тем, что президент Гаха сам дал «согласие» на захват, и таким образом было «естественным способом» покончено с обязанностью Англии и Франции предоставлять гарантии Праге, бывшей «несколько тягостной для правительств обеих стран»[133].

При этом правительства Франции и Великобритании совершенно не интересовало, каким образом Гитлер получил столь щедрые предложения Гахи. Вопрос был решен ранним утром того же дня 15 марта, вечером, которого Гитлер с триумфом вошел в Прагу. В то утро Гитлер заявлял Гахе, «приглашенному» в рейхсканцелярию, что 12 марта «Он отдал приказ германским воскам о вторжении в Чехословакию и присоединении ее к германскому рейху…». 14 марта немецкие войска уже оккупировали Моравску-Остраву и встали на границе Богемии и Моравии. «В шесть часов, — продолжал Гитлер, — немецкие войска вступят на территорию Чехословакии. Ему неловко говорить об этом, но каждому чешскому батальону противостоит немецкая дивизия…»[134]. Гахе было предложено подумать над этим, причем если он не подпишет цитированное выше коммюнике, «то через два часа Прага будет превращена бомбардировщиками в руины, причем это только начало. Сотни бомбардировщиков ожидают приказа на взлет. Они получат его в шесть утра, если на документе не будет подписи»[135]. У Гахи не было выбора, на помощь «гарантов мира» он даже не надеялся…

16 марта Гитлер аналогичным образом взял под защиту Словакию, в ответ на телеграмму премьера Тисо, составленную в Берлине. Немецкие войска немедленно вошли в Словакию для «защиты»[136]. «Никакой агрессии, — ответил на это Чемберлен, — не было!»[137], сославшись на провозглашение «независимости» Словакии. «Эта декларация, — заявил он, — покончила изнутри с тем государством, незыблемость границ которого мы гарантировали. Правительство его величества не может считать себя далее связанным этим обещанием»[138]. «Таким образом, — отмечает У. Ширер, — стратегия Гитлера полностью себя оправдала. Он предложил Чемберлену «выход», и тот его принял. Интересно, что премьер-министр даже не собирался обвинять Гитлера в нарушении слова… Он не высказал ни слова упрека в адрес фюрера…»[139].

«Правительство его величества не имеет намерения вмешиваться в дела, в которых могут быть непосредственно заинтересованы правительства других стран…, — пояснял свою позицию британский премьер, — Тем не менее, оно — этот факт правительство Германии непременно оценит — крайне заинтересовано в успехе мер, предпринимаемых для поддержания атмосферы доверия и ослабления напряженности в Центральной Европе. Оно будет сожалеть обо всех действиях, которые могут привести к нарушению атмосферы растущего всеобщего доверия…»[140]. О том, что это были не просто слова, говорит тот факт, что Англия передала Германии чехословацкое золото на сумму 6 млн. фунтов стерлингов, которое чехословацкое правительство отправило в подвалы Английского банка накануне оккупации[141].

Париж старался не отставать, и когда 30 января 1939 г. Гитлер, выступая в рейхстаге, заявил, что Германия испытывает экономические трудности, Даладье воспринял слова фюрера, как сигнал к налаживанию франко-германских экономических отношений… После взаимных консультаций 11 марта французское посольство в Берлине передало министру иностранных дел Германии ноту, в которой подчеркивалось желание французского правительства «наилучшим образом обеспечивать развитие торгового и экономического сотрудничества между Францией и Германией»[142].

Еще в середине октября 1938 г., отмечает С. Кремлев, в Лондон приехала германская экономическая делегация для зондажа о возможностях увеличения немецкого экспорта в английские колонии. 6 ноября заведующий экономическим отделом Форин офиса Эштон-Гуэткин (входивший ранее в миссию Ренсимена) предложил представителю Рейхсбанка Винке рассмотреть планы предоставления Германии крупных английских кредитов. В середине декабря уже сам президент Рейхсбанка Шахт в том же Лондоне беседовал в духе взаимопонимания с управляющим Английским банком Норманом, а в январе 1939-го Норман приезжает в Берлин[143].

28 января 1939 г. Рейнско-вестфальский угольный синдикат и Горнорудная ассоциация Великобритании подписывают соглашение о разграничении сфер интересов и единых ценах на уголь на рынках третьих стран… 3 февраля Галифакс публично приветствовал создание угольного картеля, как «обнадеживающий признак на будущее». 22 февраля Чемберлен был еще более категоричен: «Сближение между Англией и Германией в области торговли окажется лучшим и быстрейшим путем для достижения взаимопонимания между обеими странами»[144].

Нечто подобное происходило и в германо-французских делах. В декабре 1938 г. Риббентроп и Бонне обменялись памятными записками о практических мерах по расширению взаимной торговли и экономического сотрудничества, о торговле Германии с французскими колониями. Было решено создать Франко-германский экономический центр и консорциум для эксплуатации французских колоний, строительства портов в Южной Америке, дорог и мостов на Балканах, разработки металлорудных месторождений в Гвинее, Марокко…[145].

В феврале 1939 г. в Дюссельдорфе начались переговоры между двумя самыми влиятельными объединениями деловых кругов Англии и Германии — «Федерацией британской промышленности» и немецкой «Имперской промышленной группой». Лондонский журнал «Экономист» тогда же назвал эти переговоры «беспрецедентными в истории в смысле масштабов»[146]. 15 марта вермахт вошел в Прагу, и в тот же день было подписано Дюссельдорфское англо-германское соглашение, где было сказано, кроме прочего, что «эти совместные действия следует рассматривать как предвестника более широкого международного сотрудничества между промышленными группами, целью которого является повышение потребительской способности в мире, а следовательно, и уровня производства на благо всех участников соглашений»[147].

* * * * *

Но вдруг, не без удивления вспоминал депутат-консерватор Л. Эмери, «чуть ли не за один день, Чемберлен перешел от умиротворения к открытым угрозам»[148]. Премьер-министр стал обвинять Гитлера в обмане[149]. Через два дня после ликвидации Чехословакии, подтверждал Ширер, «на Н. Чемберлена снизошло прозрение. Снизошло оно не само собой. К величайшему удивлению премьера, большинство английских газет (даже «Таймс», но не «Дейли мейл») и палата общин враждебно отнеслись к новой агрессии Гитлера. Более того, многие его сторонники в парламенте и половина членов кабинета восстали против продолжения курса на умиротворение Гитлера. Лорд Галифакс, как сообщал в Берлин немецкий посол, настаивал на всесторонней оценке премьер-министром случившегося и резком изменении курса. Чемберлену стало ясно, что его положение как главы правительства и лидера партии консерваторов под угрозой»[150].

Чемберлен среагировал мгновенно, и в своей очередной речи он уже заявлял: «Нам говорят, что захват Чехословакии был продиктован беспорядками внутри этой страны… Если там и были беспорядки, то не стимулировали ли их извне?.. Конец ли это прежней авантюры или начало новой? Станет ли это нападение на малое государство последним или за ним произойдут и другие? Не является ли этот шаг попыткой добиться мирового господства при помощи силы?…Хотя я не готов связать нашу страну новыми довольно неопределенными обязательствами на случай непредвиденных обстоятельств, было бы большой ошибкой полагать, будто только потому, что наша нация считает войну бессмысленной жестокостью, она настолько утратила боевой дух, что не приложит всех усилий, чтобы противостоять подобному вызову, если он последует». По словам Ширера: «Это был важнейший поворотный пункт для Чемберлена и всей Британии, о чем Гитлера уведомил на следующий же день проницательный германский посол в Лондоне: «Было бы иллюзорно считать, — писал Дирксен в… отчете от 18 марта, — что в отношении Англии к Германии не произошло резкого поворота»[151].

Неожиданный разворот

Следующая «цель (немцев) кажется, уже определена, — сообщал в декабре 1938 г. французский посол в Берлине Р. Кулондр, — создать Великую Украину, которая стала бы житницей Германии…, сломить Румынию…, привлечь на свою сторону Польшу… В военных кругах уже поговаривают о походе до Кавказа и Баку»[152]. «Украинский вопрос… снова поставлен теперь с удвоенной силой в порядок дня…, — писал в то время Троцкий, — Украинскому вопросу суждено в ближайший период играть огромную роль в жизни Европы. Недаром Гитлер с таким шумом поднял вопрос о создании «Великой Украины»»[153].

Руководители Германии, казалось, последовательно шли по этому пути, по крайней мере, они всеми силами поддерживали это мнение в правящих кругах Англии и Франции. Примером тому могла служить беседа Риббентропа с Черчиллем в 1937 г., ее главный смысл сводился к тому, чтобы Англия предоставила Германии свободу рук на востоке Европы: Германии нужен лебенсраум — территории Белоруссии и Украины «абсолютно необходимы для обеспечения будущего существования германского рейха…»[154].

Идея была не нова, еще в 1920 г. сам Черчилль предлагал накормить Германию Украиной, за счет большевистской России: «Именно на Украине… могла бы Европа рассчитывать получить требуемые запасы продовольствия»[155].

В ноябре 1938 — марте 1939 гг. тема похода Гитлера на Украину была наиболее дискутируемой в дипломатических кругах Европы[156]. После того, как Гитлер вторгся в Чехословакию, «каждый корреспондент газеты, каждый деловой дом, каждое посольство и представительство в Европе знали, — отмечает историк «Мюнхена» Уилер-Беннетт, — что он идет на Восток»[157]. Многие политические деятели Англии, Франции и США полагали, подтверждает американский историк Ф. Шуман, что «предоставление фашистской тройке свободы рук… приведет к германо-японскому нападению на Советский Союз»[158].

Прикарпатская Украина была наводнена специальными корреспондентами французских газет, «их рассказы изобиловали подробностями…, Слушая их, — отмечал А. Симон, — можно было подумать, что германо-советская война уже на пороге»[159]. Сценарий захвата Украины, по мнению французских и британских дипломатов, должен был быть точно таким же, как Австрии и Чехословакии: «Сначала рост национализма, вспышки, восстания украинского населения, а затем «освобождение» Украины под лозунгом «самоопределения»»[160]

Сомнений в том, на чьей стороне будет «европейская общественность», как отмечает историк А. Шубин, не было: «борьба за самоопределение» украинцев против СССР, находившегося в полной международной изоляции, «была бы поддержана всей Европой»[161]. О степени этой изоляции свидетельствуют воспоминания В. Шуленбурга, который, пересекая в ноябре 1938 г. советско-польскую границу, обнаружил, что едет в поезде один[162].

И эта изоляция демонстративно подчеркивалась — «Пока Чемберлен трижды летал в 1938 г. в Германию, ни один из британских министров не пожелал принять участие в московских переговорах, и это несмотря на то, что русские настойчиво приглашали прибыть в Москву министра иностранных дел Великобритании Галифакса… Британское правительство проявляет демонстративное пренебрежение к советскому послу, — отмечал английский корреспондент, — За 3,5 месяца посол только 1 раз имел возможность беседовать с министром Галифаксом, СССР не был поставлен в известность о переговорах Чемберлена в Риме и Париже»[163].

Но за Украиной стояли не Англия и Франция, а СССР, таким образом, вопрос об Украине становился вопросом о войне между СССР и Германией. Во Франции по этому поводу царила настоящая эйфория: выступления французского журналиста Ф. Бринона в Риме в поддержку германского завоевания Украины, по мнению М. Литвинова, отражали точку зрения многих французских политиков, считавших это завоевание «чудесным лекарством», которое спасет страну от германской угрозы[164].

Французская «Matin» на первой полосе открыто призывала: «Направьте германскую экспансию на восток…, и мы на западе сможем отдохнуть спокойно»[165]. Говоря о политике кабинета Чемберлена, глава северного департамента британского Форин офиса Л. Коллье замечал: «трудно избавиться от ощущения, что настоящий мотив поведения кабинета… указать Германии путь экспансии на восток, за счет России…»[166].

Одновременно представители Англии и Франции предупреждали о грядущей военной угрозе советских послов: «Следующий большой удар Гитлера будет против Украины, — указывал 30 ноября советник британского премьер-министра Г. Вильсон И. Майскому, — Техника будет примерно та же, что в случае с Чехословакией. Сначала рост национализма, вспышка восстания украинского населения, а затем освобождение Украины Гитлером под флагом самоопределения»[167]; «наиболее вероятным и ближайшим объектом германской экспансии явится Украина», подтверждал 8 декабря министр колоний Франции Ж. Мандель в разговоре с Я. Сурицем, при этом Мандель интересовался: будет ли СССР защищать «свою часть Украины»[168].

Вместе с тем у Лондона все большие подозрения вызывали реверансы Берлина в сторону Москвы: так 19 декабря 1938 г. без всяких проволочек был продлен на 1939 г. советско-германский торговый договор. 22 декабря Берлин предложил СССР возобновить переговоры о 200-миллионном кредите, намекнув на необходимость общей нормализации отношений. Советская сторона 11 января 1939 г. согласилась начать экономические переговоры…[169]. В том же январе на дипломатическом приеме Гитлер открыто продемонстрировал свои намерения в улучшении отношений с СССР.

«Еще в ноябре имелись сведения, с течением времени ставшие более определенными…, и это подтверждалось лицами, близкими к Гитлеру, — что он замышлял экспансию на Востоке, а в декабре в Германии открыто заговорили о перспективе создания независимой Украины, имеющей вассальные отношения с Германией, — однако, сообщал своим послам в январе 1939 г. министр иностранных дел Англии Э. Галифакс, — С тех пор есть сообщения указывающие на то, что Гитлер, подбадриваемый Риббентропом, Гиммлером и другими, рассматривает вопрос о нападении на западные державы в качестве предварительного шага к последующей акции на Востоке»[170].

Еще раньше среагировал военный министр Великобритании Хор-Белиша, который 13 декабря 1938 г. представил в имперский комитет обороны меморандум, в котором потребовал удвоить финансирование армии. «По сути, предложения Хор-Белиша, — отмечает А. Ражев, — указывают на отказ от доктрины «ограниченных функций» и возврат к континентальной стратегии британской армии»[171]. Это означало, признание неизбежности скорой войны между Германией и Францией.

«Неожиданный разворот» произошел ранним утром 16 марта 1939 г., когда венгерские войска оккупировали Карпатско-Украинскую республику, провозглашенную на остатках Рутении — восточной части Чехословакии[172] днем раньше. Сам факт участия Венгрии в разделе чехословацкого наследства, как и Польши, не вызывал споров, поскольку Британия и Франция обещали гарантировать новые границы Чехословакии, только после того как будут удовлетворены претензии Венгрии и Польши. Гитлер не только не возражал, но и сам предложил Рутению Венгрии[173].

Однако, тем самым Гитлер по сути хоронил проект создания государства «Закарпатская Украина», которое должно было появиться согласно решению Германии и Италии на первом Венском арбитраже 2 ноября 1938 г. «Закарпатская Украина» должна была стать первым шагом на пути создания независимого Украинского государства. Этот шаг был предусмотрен и в плане Гофмана, и в идеях Розенберга. Однако, как отмечал Троцкий, в марте 1939 г. Гитлер «с воровской поспешностью» снял вопрос создания «Великой Украины»[174].

Этот «неожиданный разворот» Э. Генри предвидел еще в 1936 г., описав его в своей книге «Гитлер над СССР». «Если эта книга встретит такое понимание, какого она заслуживает, — замечал в то время А. Эйнштейн, — то ее влияние на развитие отношений в Европе не может стать решающим…»[175].

««Теперь, — писал в своей книге Э. Генри, — во всяком случае, становится совершенно ясным чудовищное политическое и военное мошенничество, которое совершает Гитлер, выдвигая формулу особой «восточной стратегии». Нет сепаратных «восточной» и «западной» стратегий германского фашизма. Есть только первая и вторая стадии проведения наступления в целом, в которой первая стадия делает вторую несомненно возможной и безусловно осуществимой»[176].

«Та же самая армия, когда она окончательно завладеет добычей, согласно плану Гофмана, должна проследовать назад. Победоносные фашистские орды повернут на Запад!.. Что станется тогда с «западноевропейской демократией»? Что станется с Британией?»[177] Удар Гитлера по Украине, подтверждает современный историк М. Карлей, «был приятный, внушающий иллюзии, но самообман, ибо, насытившись на востоке, Гитлер мог повернуть и с удвоенной силой обрушиться на запад, как это предвидел, например, (в 1937 г.) Черчилль»[178].

Основу своих стратегических взглядов Гитлер изложил еще в «Майн Кампф», в которой он отмечал: «Желание Англии было и остается — не допустить, чтобы какая бы то ни было европейская континентальная держава выросла в мировой фактор, для чего Англии необходимо, чтобы силы отдельных европейских государств уравновешивали друг друга. В этом Англия видит предпосылку своей собственной мировой гегемонии»[179].

Именно эту точку зрения отстаивал военный министр Англии в 1936–1937 гг. Д. Купер, который выступал против политики умиротворения и обосновывал свою позицию тем, что «главный интерес нашей страны заключается в предотвращении доминирования одной страны в Европе», «нацистская Германия представляет собой самую мощную державу, которая когда-либо доминировала в Европе», противодействие ей «совершенно очевидно соответствует британским интересам»[180].

«Величие Британии, — пояснял Дж. Фуллер, — было создано и сохранялось поддержанием равновесия сил, ее будущая безопасность зависела от восстановления равновесия»[181]. «Наш общий курс в отношении Германии направлен не на защиту отдельных стран, которые могут оказаться под угрозой с ее стороны, — подтверждал основы британской стратегии в 1939 г. Чемберлен, — а на предотвращение германского господства на континенте, в результате чего Германия усилится настолько, что сможет угрожать нашей безопасности»[182].

Решающий удар по политике умиротворения нанес Вашингтон: в январе 1939 г. американский президент через своих послов, предупредил Англию и Францию, что США окажут им помощь в случае войны, только если они придут на помощь Польше: «Англия и Франция не должны больше пускаться ни в какую дискуссию с этими тоталитарными государствами, имеющую целью какие-либо территориальные изменения. США расстаются с политикой изоляционизм и готовы в случае войны активно выступить на стороне Англии и Франции»[183].

Основную тревогу Вашингтона вызывал набиравший обороты процесс «экономического умиротворения», основанный на усилении торгового и экономического сотрудничества Англии и Франции с Германией. Белый дом, через своего посла в Лондоне Дж. Кеннеди предупреждал, что «президент «встревожен» таким отношением. Британия, казалось, совершенно не желала слушать холодные факты. Либо ее Разведывательная служба полностью развалилась, либо Администрация намеренно закрывала глаза на реальность»[184].

Однако Лондон продолжал игнорировать предупреждения Вашингтона и заключил в Дюссельдорфе англо-германское картельное соглашение. В ответ Рузвельт провел демонстративные военно-морские маневры и пригрозил введением компенсационных пошлин на германские товары[185].

Только постоянное давление Вашингтона, приходил к выводу Кеннеди, привело к перелому англо-французской политики: «ни Франция, ни Англия никогда не сделали бы Польшу причиной войны, — подчеркивал он, — если бы не постоянное подстрекательство Рузвельта»[186]. «Мы… поощряли англичан и французов отказаться от умиротворения, если они рассчитывают на нашу активную поддержку, тем самым мы, — подтверждал бывший помощник Рузвельта Р. Моли, — способствовали развязыванию войны в иллюзии, что сохраняем мир»[187].

В марте Париж и Лондон, под давлением Вашингтона, дали свои гарантии Варшаве, которые в апреле трансформировались в договор о взаимопомощи. Опираясь на этот договор, Польша отклонила все мирные предложения Берлина. Гитлер был в бешенстве, только английское вмешательство, восклицал он, сделало Польшу такой непримиримой; только благодаря ему все германские попытки мирного разрешения вопроса о Данциге потерпели неудачу[188]. Эти гарантии загоняли Гитлера в западню и не оставляли ему выбора:

«Гитлер не ожидал и не желал войны с Францией и Англией. Он никогда не вторгся бы в Польшу, если бы знал о тех последствиях, которые имели место, — приходил к выводу британский журнал «Спектэйтор», — Почти несомненно, что он предпочитает мир войне на условиях, которые помогли бы ему сохранить лицо»[189]. «Я, — заявлял позже Гитлер, — был бы сумасшедшим, если бы ради такого вопроса, как Данциг и коридор, бросился бы в общую войну наподобие 1914 года»[190].

В планы Гитлера, подтверждал британский историк Э. Хобсбаум «не входила война с Польшей, а та война в которую всë в конце концов всë переросло… — была воплощением худших кошмаров каждого немецкого генерала и дипломата»[191]. «Невозможно поверить, что английский и французский генеральные штабы и правительства этих стран, — подтверждал Ширер, — не знали о нежелании германского генерального штаба сухопутных войск участвовать в европейской войне»[192].

С другой стороны, удар по политике умиротворения 10 марта 1939 г. нанес Сталин, в своем выступлении на очередном съезде партии. Главная причина грядущей мировой войны, приходил к выводу Сталин, заключается в политике невмешательства, которая «означает попустительство агрессии, развязывание войны, — следовательно, превращение ее в мировую войну. В политике невмешательства сквозит стремление, желание — не мешать агрессорам творить свое черное дело…, не мешать, скажем, Германии увязнуть в европейских делах, впутаться в войну с Советским Союзом, дать всем участникам войны увязнуть глубоко в тину войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им ослабить и истощить друг друга, а потом, когда они достаточно ослабнут, — выступить на сцену со свежими силами, выступить, конечно, «в интересах мира» и продиктовать ослабевшим участникам войны свои условия. И дешево, и мило!..»[193]

«Нужно признать, что это очень похоже на подталкивание, на поощрение агрессора…, — отмечал Сталин, — Похоже на то, что этот подозрительный шум имел своей целью поднять ярость Советского Союза против Германии… и спровоцировать конфликт с Германией без видимых на то оснований», «некоторые политики и деятели прессы Европы и США, потеряв терпение в ожидании «похода на Советскую Украину», сами начинают разоблачать действительную подоплеку политики невмешательства. Они прямо говорят и пишут черным по белому, что немцы жестоко их «разочаровали», так как, вместо того чтобы двинуться дальше на восток, против Советского Союза, они, видите ли, повернули на запад и требуют себе колоний. Можно подумать, что немцам отдали районы Чехословакии как цену за обязательство начать войну с Советским Союзом, а немцы отказываются теперь платить по векселю, посылая их куда-то подальше. Я далек от того, чтобы морализировать по поводу политики невмешательства, говорить об измене, о предательстве и т. п. Наивно читать мораль людям, не признающим человеческой морали. Политика есть политика, как говорят старые, прожженные буржуазные дипломаты… Ввиду этого наша страна, неуклонно проводя политику сохранения мира, развернула вместе с тем серьезнейшую работу по усилению боевой готовности нашей армии и флота…»[194].

Окончательный перелом во французской политике умиротворения произошел в середине марта, и «в этом отношении речь Сталина, — сообщал 15 марта из Парижа Суриц, — произвела очень сильное впечатление»[195]. Решающим моментом стало вступление Гитлера в Прагу, которое, по словам Ф. Папена, фактически хоронило «атмосферу растущего всеобщего доверия», на которую надеялись в Лондоне: «Последствия этого были ясны всякому, кто обладал хотя бы малейшей политической проницательностью»[196]. Действительно сразу же после вступления в Прагу немецкими войсками 15 марта, британский премьер Чемберлен пошёл на неожиданный шаг: он принял решение удвоить число территориальных дивизий с 12 до 26[197].

Последний пакт

Варшавский гамбит Лондона и Парижа

Демократии мира… не могут быть безразличны к международному беззаконию, где бы то ни было. Они не могут вечно пропускать без действенного протеста акты агрессии против братских народов — акты, которые автоматически подрывают всех нас. Очевидно, что они должны действовать в практическом, мирном направлении.

Ф. Рузвельт, 4.01.1939[198]

Творцами «Версаля» «Польша была задумана как великое государство»: она создавалась в качестве барьера, разделяющего Россию и Германию, и направленного на ослабление их обоих[199]. В результате, версальское «возрождение» Польши привело к тому, что она превратилась в одну из «карликовых империй»: «из 31 миллиона населения в Польше, кроме поляков, насчитывалось, — 2,5 миллиона немцев, 4 миллиона евреев и 9 миллионов украинцев»[200]. «Никто не может честно гарантировать территориальную целостность Польши в ее нынешнем виде, — приходил в этой связи к выводу в 1923 г. Ф. Нитти, — Если возрожденная Россия, обновленная Германия… пожелают в будущем пересмотра договоров, они выдвинут самое разумное требование, против которого ни одна цивилизованная страна не может возражать»[201].

Положение Польши, по словам Нитти, отягощалось тем, что она давала один из наиболее характерных примеров националистического насилия рожденных в Версале государств, «которые преследуют тщетные мечты об империи, находясь на грани распада из-за явной нехватки жизненных сил и энергии, и с каждым днем все глубже погружаясь в нищету и разруху»[202]. Этим «оплотом демократии в Европе», по Черчиллю, управляла диктатура полковников, наследников Пилсудского, являвшихся, по словам Ширера, «толпой заурядностей»[203]. В межвоенный период Польша оказалась не способна создать ни стабильное правительство, ни решить проблем промышленности и сельского хозяйства[204].

После прихода Гитлера к власти, в 1934 г., Польша подписала с Германией пакт о ненападении, направленный против Лиги Наций и системы «коллективной безопасности»[205]. Польша сохраняла благожелательный нейтралитет во время аншлюса и рейнского кризиса, несмотря на страстные призывы своей крестной матери — Франции, а потом вообще вместе с Германией, по словам Ширера, «словно гиена» приняла участие в разделе Чехословакии[206]. Польша уже строила дальнейшие планы своего «возрождения» — захват Литвы[207], а затем, вместе с Германией, и раздела Украины.

Предложение немецкого министра иностранных дел И. Риббентропа, сделанное им всего через месяц после подписания Мюнхенского соглашения, казалось, полностью соответствовало этим планам. Оно включало присоединение Польши к Антикоминтерновскому пакту, участие в походе на Россию и долю в разделе Украины. Риббентроп обольщал поляков Великой Польшей от Балтийского до Черного моря. В обмен Гитлер требовал лишь Данциг, формально являвшийся «вольным городом» под управлением Лиги Наций, и возможность обустройства Польского коридора, соединявшего Германию с Данцигом, (прокладку автомобильной и железной дороги)[208].

«Ни один из пунктов Версальского договора не раздражал Германию так, как тот, — пояснял Ширер, — по которому был образован Польский коридор, дававший Польше выход к морю и отсекавший Восточную Пруссию от рейха»[209]. «Отдать Польше 2 миллиона немцев, — ради этого коридора, предупреждал еще в Версале Ллойд Джордж, — в высшей степени опасно…, это большая ошибка»[210].

«Нет ни одного немца…, готового воевать ради возвращения Эльзаса и Лотарингии, но нет и никогда не будет также немца, — подтверждал министр иностранных дел Германии Г. Штреземан в интервью Б. Локкарту в 1929 г., — начиная с императора и кончая самым нищим коммунистом, который согласился бы признать нынешнюю германо-польскую границу. Исправление польской границы принесло бы Европе столетний мир…»[211].

«Создание Польского коридора в тысячу раз более тяжкое преступление, чем создание Германией в случае ее победы в войне коридора, допустим, через нынешний Каледонский канал и передача Голландии этой полосы с единственной целью ослабить Британию, — пояснял британский исследователь М. Фоллик в 1935 г., — Примерно так поступила Франция, предоставив Польше коридор, разрезавший одну из наиболее плодородных областей Германии. Согласившись на этот преступный акт, союзники Франции совершили одно из самых тяжких, известных в истории преступлений против цивилизации… Чтобы дать Польше морской порт, было совершено другое преступление против Германии — у нее отобрали Данциг. Но из всего более немецкого в Германии Данциг является самым немецким[212]… Рано или поздно Польский коридор стал бы причиной будущей войны»[213].

«Требования, предъявленные Германией, — приходил к выводу британский историк Фуллер, — не были неразумными»[214]. Гитлер имел все основания на взаимопонимание с Польшей, и воевать с ней в ближайшее время не собирался: 25 марта 1939 г. в беседе с главнокомандующим сухопутными силами Германии В. Браухичем, Гитлер говорил о нежелательности насильственного решения Данцигского вопроса, однако считал все-таки заслуживающей обсуждения военную акцию против Польши при «особо благоприятных политических предпосылках»[215]. Ключевое слово в данном случае, как и во время Мюнхена, оставалось за Лондоном.

Однако на этот раз, неожиданно для Берлина, все пошло иначе: в ответ на зондаж Риббентропа относительно Данцига, правительство Чемберлена, под давлением президента США[216], дало гарантии безопасности Польши. Гитлер был вне себя. По словам начальника военной разведки адм. В. Канариса, который был у Гитлера, когда поступило известие об английских гарантиях, Гитлер воскликнул: «Я заварю им такое сатанинское зелье, что у них глаза на лоб полезут»[217].

«Уже на следующий день он использовал спуск на воду линейного корабля «Тирпиц»… для того, чтобы выступить с речью против британской «политики окружения» Германии»[218]. «Англия, — приходил к выводу Гитлер, — это двигатель антигерманских сил. Она видит в нашем развитии зарождение новой гегемонии, которая ее ослабит. Мы должны подготовиться к борьбе с ней. И это будет борьба не на жизнь, а на смерть. Наша конечная цель — поставить Англию на колени»[219].

Оказавшись перед выбором между предложениям Риббентропа и английскими гарантиями, Польша выбрала последние. Британские гарантии легли в основу польской стратегии войны, построенной на сдерживании германских войск в ожидании удара союзников с Запада. Министр иностранных дел Польши Ю. Бек убеждал представителя Лиги Наций Буркхарда по Данцигу, что польские вооруженные силы «подготовлены для гибкой, сдерживающей противника подвижной войны. Мир будет изумлен»[220].

В подтверждение серьезности своих гарантий, Англия 27 апреля вводит всеобщую воинскую повинность. В ответ 28 апреля, в своем ответе Рузвельту Гитлер, на том основании, что Лондон и Варшава заключили между собой соглашение, фактически денонсировал англо-германский морской договор 1935 г. и польско-германский пакт о ненападении, поскольку Англия «при определенных обстоятельствах вынудит Польшу предпринять военные действия против Германии»[221].

Выбор Польши в пользу британских гарантий диктовался не столько отсутствием интереса к предложениям Риббентропа, сколько ее страхом перед Германией. И эти страхи «польских полковников» были не беспочвенны. Например, руководство рейхсвера, в лице Г. фон Секта еще в 1922 г., призывало: «Существование Польши непереносимо и несовместимо с условиями существования Германии. Польша должна исчезнуть — и исчезнет, с нашей помощью — из-за своей слабости и действий России… Уничтожение Польши должно стать основой политики Германии…»[222].

За три года до рассматриваемых событий (в 1936 г.) появилось предупреждение Э. Генри: «Восточная лига Гитлера и Бека марширует. Оба они идут вместе…, до тех пор, пока не будет достигнута их непосредственная цель — поражение большевизма. Но когда это будет достигнуто…, тогда произойдет маленькое изменение — последний акт в этой современно-средневековой фантазии. Торжествующий победу «Балтийский орден» германского фашизма… уничтожит наследников Пилсудского… Гитлер раздавит свою союзницу Польшу… всей своей колоссально увеличившейся мощью и устроит новый раздел Польши, гораздо более тщательный, чем три первых: с Украиной и Литвой в качестве частей «федерации» под германской гегемонией в соответствии с первоначальным планом Розенберга; планом, который был «модифицирован» временно, по «тактическим» соображениям, но от которого никогда не отказывались»[223].

Эти выводы подтверждал сам Гитлер на большом военном совещании 23 мая 1939 г.: «Для меня было ясно, что рано или поздно, но конфликт с Польшей должен произойти. Я принял решение уже год тому назад, но я полагал сперва обратиться к Западу, и только спустя несколько лет обернуться к Востоку. Но течение событий не может быть предусмотрено. Я хотел сперва установить приемлемые отношения с Польшей, чтобы иметь развязанные руки для борьбы с Западом. Но этот мой план не мог быть осуществлен. Мне стало ясно, что Польша нападет на нас сзади в то время, когда мы будем заняты на Западе, и что таким образом нам придется воевать с ней в невыгодный для нас момент»[224].

«Польша вовсе не «случайный неприятель», — пояснял Гитлер, — Она всегда будет на стороне наших противников. У нее всегда тайное желание использовать все возможности, чтобы нас уничтожить… Дело вовсе не в Данциге. Речь идет о расширении нашего жизненного пространства к востоку, приобретении базы питания и урегулировании балтийской проблемы… Поэтому не может быть вопроса о пощаде, и это приводит нас к следующему решению: атаковать Польшу при первой же возможности»[225].

Односторонние гарантии

Давая свои гарантии Польше, Лондон и не собирался вступать в войну из-за нее. Наша «внешняя политика, — пояснял в начале 1938 г. Черчилль, — должна быть основана на моральном фундаменте. Народ нашей страны, после всех пройденных им испытаний, не намерен дать вовлечь себя в еще одну страшную войну во имя союзов или дипломатических комбинаций старого мира»[226].

Британские «моральные обязательства» являлись для Варшавы теми обещаниями, о последствиях которых, основываясь на опыте польского восстания, в 1861 г. предупреждал еще в 1930 г. поляк Велепольский: «толкать легковерное и экзальтированное население на безнадежную борьбу безответственными и лишенными всяких последствий обещаниями, значит совершать преступление против человечества»[227].

Для выполнения своих обещаний Лондону нужна была третья сила, которая приняла бы удар немецких армий на себя … И в марте-апреле Лондон не только дал «гарантии» Польше, но и одновременно запросил односторонние гарантии … у СССР.

Случай представился 17 марта, когда румынский посланник в Лондоне уведомил Форин Оффис о том, что Германия готовится предъявить Румынии ультиматум, выполнение которого поставит ее экономику на службу Рейху[228]. И 18 марта английское правительство одновременно через советского полпреда в Лондоне и наркома иностранных дел в Москве неожиданно сделало запрос: «может ли Румыния рассчитывать на помощь СССР в случае германской агрессии в какой форме, и в каких размерах». Аналогичные запросы были посланы Польше, Греции, Югославии и Турции. Ответ Литвинова гласил: Советское правительство «прежде чем ответить на запрос… (хотело бы) знать позицию других государств, в частности Англии». Нарком выразил удивление, что помощью Советского Союза «интересуется Англия, а не Румыния», которая, как он заметил, «к нам не обращалась и, может быть, даже не желает ее»[229].

В тот же день «русское правительство…, несмотря на то, что перед ним захлопнули дверь (в Мюнхене) … предложило созвать совещание шести держав»[230] — СССР, Англии, Франции, Польши, Румынии и Турции. «Из вопросов одного правительства другому о позиции каждого ничего не выйдет, — пояснял Литвинов, — а поэтому необходима общая консультация». «Это было то, — отмечал историк Флеминг, — в чем ощущалась неотложная необходимость». Однако министр иностранных дел Британии Галифакс на следующий день ответил, что после консультаций с премьером «они пришли к выводу, что такой акт был бы преждевременным»[231]. Сам Галифакс назвал его «неприемлемым».

21 марта английский посол в Москве Сидс вручил Литвинову проект декларации СССР, Англии, Франции и Польши о том, что эти страны обязываются совещаться о шагах, которые должны быть предприняты для общего сопротивления агрессии. Сидс пояснял, что «декларация составлена в таких не обязывающих выражениях и так лаконично, что вряд ли могут быть серьезные возражения». Следуя принципу «лучше что-либо, чем ничего», правительство СССР приняло это предложение. Но английская сторона вначале затянула ответ, а затем сообщила, что вопрос о декларации следует считать отпавшим[232].

23 марта Чемберлен в палате общин вообще заявил, что он выступает против создания «противостоящих друг другу блоков» в Европе[233]. Однако спустя две недели, 6 апреля, несмотря на свои слова, Чемберлен подписывает в Лондоне с Беком соглашение, трансформировав таким образом одностороннюю английскую гарантию во временный договор о взаимопомощи[234]. 13 апреля Франция и Англия объявили о своих гарантиях Греции и Румынии. «Группировки, — как отмечал Ширер, — стали постепенно вырисовываться»[235].

6 апреля Галифакс заверяет советского посла Майского в желании британского правительства создать широкую коалицию ради сохранения мира, в которой обязательно нашлось бы достойное место Советскому Союзу. Но в то же время Форин офис без всяких комментариев отвергает неформальное предложение Майского о визите Литвинова в Лондон для подготовки переговоров[236].

Но «без активной помощи СССР никакого «восточного фронта» быть не может…, — убеждал в те дни Ллойд Джордж Чемберлена, — При отсутствии твердого соглашения с СССР я считаю Ваше сегодняшнее заявление (об использовании Польши в качестве второго фронта) безответственной азартной игрой, которая может кончиться очень плохо»[237]. Эти выводы подтверждал британский военный атташе в Варшаве плк. Сорд, который сообщал, что поляки «настолько плохо оснащены, что не смогут оказать значительного сопротивления массированному наступлению немцев»[238].

Однако «в разговорах с нами англичан и французов после истории о совместной декларации не содержалось даже намека на какое-либо конкретное предложение или о каком-либо соглашении с нами, — сообщал 11 апреля Литвинов представителю СССР в Лиге Наций, — Если расшифровать эти разговоры, то выясняется лишь желание Англии и Франции, не входя с нами ни в какие соглашения и не беря на себя никаких обязательств по отношению к нам, получить от нас какие-то обязывающие нас обещания… Но почему мы должны принимать на себя такие односторонние обязательства?»[239]

Выводы Литвинова о политике английского правительства, последнее весьма красноречиво подтвердило само, когда 14 апреля, со ссылкой на речь Сталина на съезде, предложило Советскому правительству в одностороннем порядке сделать заявление, что в случае агрессии против какого-либо его европейского соседа Советский Союз окажет ему помощь, если она будет желательна. Даже британский посол Сидс понимал всю несуразность этого предложения. После его вручения, «поразмыслив день», он сообщил своему министру иностранных дел: предложение создает впечатление, что «мы не имеем серьезных намерений, а Советский Союз, понятно, опасается, что ему придется таскать каштаны из огня»[240].

В тот же день к Советскому Союзу обратились французы, без предварительных консультаций с Лондоном. Это было совершенно ново для их политики, отмечает М. Карлей, они не предпринимали ничего подобного со времен Барту. По предлагавшемуся франко-советскому пакту, стороны брали на себя обязательства помогать друг другу, если одна из них вступит в войну с Германией, чтобы помочь Польше или Румынии. Характерно, что первый проект этого договора предусматривал только помощь Советского Союза Франции, о помощи Франции Советскому Союзу даже не упоминалось[241].

Лондону и Парижу не удалось получить односторонних гарантий Москвы, и 16 апреля британский посол в России, по сути, впервые обратился к СССР с предложением о совместном противостоянии Германии в вопросе о Польше. В ответ 17 апреля СССР направил правительствам Англии и Франции свои предложения, предусматривавшие обязательство трех держав оказывать друг другу немедленно всяческую помощь, включая и военную, в случае агрессии в Европе против любого из договаривающихся государств.

После долгих внутренних переговоров Париж принял предложение Советов, а Лондон нет. Здесь его обсуждение происходило 19 апреля. Вместо Галифакса выступил его постоянный заместитель А. Кадоган, который вынужден был признать, что советские предложения ставят правительство Его Величества в трудное положение: «…Весьма сложно отказаться от этих советских предложений. У нас уже сложилось мнение, что Советы только кормят нас проповедями о «коллективной безопасности», но не делают никаких практических предложений. Теперь они сделали, и будут иметь возможность упрекнуть нас, что мы не приняли их. Но больше всего будет упреков от наших же собственных левых… Кроме того, существует риск — хотя, я думаю, лишь в отдаленной перспективе, — что, если мы не примем их предложений, Советы могут заключить что-то вроде соглашения «о ненападении» с германским правительством». И все же Кадоган рекомендовал, чтобы предложения Литвинова были отвергнуты; что и было сделано, даже «с надменностью», как скажет позже французский посол Корбен»[242].

Пока же Галифакс уведомил Майского, что англичане «слишком заняты», чтобы рассмотреть «вполне логичные и конструктивные предложения Литвинова»[243]. «Простой отказ, — пояснял Галифакс, — дал бы русским возможность поставить оба наших правительства (британское и французское) в весьма щекотливое положение, [поэтому] было бы лучше всего отделаться какими-нибудь незначительными, но вполне выполнимыми контрпредложениями»[244].

Говоря о протоколах британского комитета по внешней политике, составленного из ключевых министров кабинета, глава северного департамента британского Форин офиса Л. Коллье 28 апреля приходил к выводу, что «если почитать между их строк», особенно высказывания Чемберлена, то «трудно избавиться от ощущения, что настоящий мотив поведения кабинета — желание заручиться поддержкой русских и в то же время оставить руки свободными, чтобы при случае указать Германии путь экспансии на восток, за счет России…»[245].

Идея в принципе была не нова, еще в 1923 г., подводя итог Версальскому договору, итальянский экс-премьер Ф. Нитти писал: «Барьер, который Польша хочет возвести между Германией и Россией, — это абсурд, который должен быть немедленно устранен. Отняв у Германии колонии и ее возможности для экспансии за рубеж, мы теперь должны направить ее в Россию, где только она может найти выход, необходимый для ее огромного населения и долга, который она должна нести»[246].

8 мая английское правительство, вместо соглашения о взаимопомощи, вновь предложило Советскому правительству принять на себя односторонние обязательства в отношении Великобритании и Франции в случае вовлечения их в военные действия[247]. Англо-французские проекты пакта о взаимопомощи 1939 года советское полпредство комментировало следующим образом: «Выходит так, что когда Франции и Англии заблагорассудится воевать с Германией из-за статус-кво в Европе, мы автоматически втягиваемся в войну на их стороне; а если мы по своей инициативе будем защищать тот же статус-кво, то это Англию и Францию ни к чему не обязывает»[248].

Через неделю Советское правительство уведомило своих партнеров по переговорам, что, внимательно рассмотрев их предложения, оно пришло к заключению, что эти предложения «не могут послужить основой для организации фронта сопротивления миролюбивых государств против дальнейшего развертывания агрессии в Европе», ибо «не содержат в себе принципа взаимности в отношении СССР и ставят его в неравное положение, так как они не предусматривают обязательства Англии и Франции по гарантированию СССР в случае прямого нападения на него со стороны агрессоров». Одновременно Советское правительство выдвинуло предложения, в случае реализации которых был бы создан действительный барьер против агрессии[249].

«Англо-французский проект, — пояснял 27 мая В. Молотов английскому и французскому послам — Сидсу и Пайяру, — не только не содержит плана организации эффективной взаимопомощи СССР, Англии и Франции против агрессии в Европе, но даже не свидетельствует о серьезной заинтересованности английского и французского правительств в заключении соответствующего пакта с СССР. Англо-французские предложения наводят на мысль, что правительства Англии и Франции не столько интересуются самим пактом, сколько разговорами о нем…»[250].

На первый взгляд английская позиция действительно выглядела не вполне адекватной. Однако, по мнению историка В. Трухановского, в ней была своя логика: «с каждым днем в Англии и во Франции нарастали требования народных масс объединиться с СССР для отпора агрессии». Чтобы успокоить общественное мнение Чемберлен устанавливал контакты с Советским правительством, а когда его демарши давали результат, тут же брал свои предложения обратно[251].

Голос общественного мнения на этот раз отражали слова Черчилля в палате общин: «Мы окажемся в смертельной опасности, если нам не удастся создать великий союз против агрессии. Было бы величайшей глупостью, если бы мы отвергли естественное сотрудничество с Советской Россией». «Действуя без помощи России, мы попадем в западню», подтверждал Ллойд Джордж, «уже много месяцев мы занимаемся тем, что смотрим в зубы этому могучему коню, который достается нам в подарок»[252]. «Советский Союз вместе с Францией и Англией, — заявляла в апреле газета «Daily hronicle», — единственная надежда мира»[253]. 10 мая Майский сообщал о результатах опроса, показавшего, что 87 % англичан поддерживали немедленный альянс с Советами[254].

«Теперь нет вопроса о правом или левом; есть вопрос о правом и виноватом», указывал Черчилль, «Я никак не могу понять, каковы возражения против заключения соглашения с Россией… в широкой и простой форме, предложенной русским Советским правительством? Единственная цель союза — оказать сопротивление дальнейшим актам агрессии и защитить жертвы агрессии. Что плохого в этом простом предложении? Почему вы не хотите стать союзниками России сейчас, когда этим самым вы, может быть, предотвратите войну!.. Если случится самое худшее, вы все равно окажетесь вместе с ней по мере возможности…»[255].

Во Франции, сообщал полпред Суриц, общественное мнение так же сильно склоняется в сторону альянса с Советами: «За последние дни в связи с многочисленными приемами я, — сообщал Суриц, — перевидал много и самого разнообразного народа, в том числе и много видных военных. Общее мое впечатление, что никто здесь не допускает даже мысли, что переговоры с нами могут сорваться и не привести к соглашению». Советский престиж никогда не был столь высок; все признавали, что «без СССР ничего не выйдет». И все дивились, почему заключение столь важного соглашения все время откладывается. Вину за задержку возлагали на британцев, на их консерватизм и несговорчивость, подозревали даже злой умысел[256].

Но решающее воздействие на Чемберлена оказало даже не общественное мнение собственной страны, а слухи — 27 мая он отослал послу в Москве инструкцию, предписывавшую согласиться на обсуждение пакта о взаимопомощи. Английское правительство, сообщал немецкий посол Дирксен, пошло на этот шаг «крайне неохотно», основной причиной этого шага послужили слухи, будто Германия прощупывает пути сближения с Москвой, что там «опасаются, что Германии удастся нейтрализовать Советскую Россию и даже убедить ее сделать заявление о своем благожелательном нейтралитете. Это будет равнозначно полному краху политики окружения»[257].

На этот раз премьер-министр Англии попытался просто откровенно обмануть Советское правительство трюком с Лигой Наций. Его план заключался в том, чтобы «не создавать даже мысли об альянсе, заменяя его декларацией о наших намерениях [курсив в оригинале] в определенных обстоятельствах, с целью выполнить наши обязательства по Статье XVI [о коллективном отпоре агрессии] Договора [о создании Лиги Наций]… У меня нет сомнений, — писал Чемберлен своей сестре, — что буквально со дня на день в Статью XVI будут внесены поправки или ее вообще отменят, и это даст нам возможность, если мы сильно этого захотим, пересмотреть наши отношения с Советами… Остается, правда, еще дождаться, что скажут на все это русские, но я думаю, у них просто не будет возможности отказаться»[258].

Но русские отказались. «Мы обеими руками протягиваем им то, чего они требуют…, а они просто отталкивают эти руки, — возмущался постоянный зам. министра иностранных дел Великобритании А. Кадоган, — Молотов — это невежественный и подозрительный мужик, крестьянин». А все они вообще «неумытые мусорщики»[259].

Негодование Кадогана можно было понять. «Молотов, — поясняет Карлей, — которого можно назвать кем угодно, только не дураком, мгновенно раскусил стратегию премьер-министра», превращавшего договор в «клочок бумаги». С Молотовым нечаянно согласился даже замминистра иностранных дел Британии — Ченнон: «наши новые обязательства не значат ничего… этот альянс [основанный на Женевских соглашениях] настолько непрочен, нереалистичен и лишен какой-либо практической ценности, что способен вызвать у нацистов только усмешку»[260].

Англия и Франция щедро раздавали гарантии Польше, Румынии, Балканским странам, а СССР связывали с полностью дискредитированной ими же самими Лигой Наций. На встрече с Пайяром и Сидсом 27 мая Молотов обвинил французское и британское правительства ни много ни мало в предательстве. «И кто, прочитав приведенные выше признания Чемберлена…, — замечает М. Карлей, — рискнет сказать, что комиссар был не прав?»[261].

6–7 июня руководители Великобритании и Франции были вынуждены принять за основу советский проект договора. Об отношении к переговорам с СССР говорил уже тот факт, что Чемберлен лично трижды летал на поклон к Гитлеру, чтобы достичь Мюнхенского соглашения. В СССР же для ведения переговоров о создании союза, призванного спасти мир в Европе, английское правительство послало рядового чиновника министерства иностранных дел — начальника Центрально-европейского бюро У. Стрэнга. «Чиновника весьма низкого уровня для такого рода переговоров, — отмечал Дирксен, да и, — впоследствии среди британских и французских офицеров, отправленных в СССР, не было ни одной заметной фигуры, имеющей полномочия принимать решения»[262]. «Посылка столь второстепенной фигуры, — по словам Черчилля, — означала фактическое оскорбление»[263].

Молотов в начале июня предложил Англии прислать в Москву министра иностранных дел, чтобы тот принял участие в переговорах. По мнению русских, отмечал Ширер, это, вероятно, не только помогло бы выйти из тупика, но и наглядно продемонстрировало бы серьезное желание Англии достичь договоренности с Советским Союзом. Лорд Галифакс ехать отказался. Вместо него предложил свои услуги А. Иден, бывший министр иностранных дел, но Чемберлен отклонил его кандидатуру[264].

Британский представитель Стрэнг прибыл в Москву 14 июня, как эксперт направленный в помощь послу У. Сидсу, но, представляя Форин офис, он выглядел как глава делегации. Так он и воспринимался Кремлем. Инструкции, данные английским правительством Стрэнгу, весьма красноречиво говорили о целях его миссии: «Британское правительство не желает быть связанным каким бы то ни было определенным обязательством, которое могло бы ограничить нашу свободу действий при любых обстоятельствах»[265]. Инструкции были настолько обескураживающими, что английский посол в Москве Сидс 13 августа отправил министру иностранных дел Галифаксу письмо с запросом: действительно ли английское правительство желает прогресса в переговорах[266].

Для Москвы позиция Лондона не была секретом, но ей ничего не оставалось, как следовать старой русской поговорке «с паршивой овцы, хоть шерсти клок». В официальных документах Советского правительства в те дни говорилось: «Германия и другие страны реакционно-фашистского блока — смертельная угроза человеческой цивилизации. С другой стороны, страны англо-французского блока — это тоже империалистические, но неагрессивные, миролюбивые державы, страны буржуазно-парламентской демократии, которые ведут борьбу за сохранение status quo. Конечно, у правящих кругов Англии и Франции есть свои империалистические расчеты. Они стремятся сохранить систему колониального гнета, расширить свои колониальные владения. Они стремятся направить агрессию фашистской Германии против Советского Союза. Но в то же время они выступают и против фашистских планов «нового мирового порядка» и в этом отношении могут быть союзниками СССР»[267].

И дело, хоть и со скрипом, пошло. К середине июля согласовали перечень обязательств сторон, список стран, которым даются совместные гарантии, и текст договора. Оставались не согласованны только два вопроса, которые стали камнем преткновения на пути к союзу трех стран. Вопросы касались: «косвенной агрессии» и военного соглашения:

Косвенная агрессия

Термин «косвенная агрессия» был взят из текста английских гарантий Польше. Под косвенной агрессией понималось то, что случилось с Чехословакией. СССР расширил это понятие[268]. По словам Молотова, «косвенная агрессия» — это ситуация, при которой государство «жертва» «соглашается под угрозой силы со стороны другой державы или без такой угрозы» произвести действие, «которое влечет за собой использование территории и сил этого государства для агрессии против него или против одной из договаривающихся сторон»[269].

Протест «потенциальных союзников» вызвали слова «или без такой угрозы», а также распространение определения «косвенная агрессия» на страны Прибалтики, которые вообще не просили о каких-либо гарантиях[270]. Но Советское правительство настаивало: «Отсутствие гарантии СССР со стороны Англии и Франции в случае прямого нападения агрессоров, с одной стороны, и неприкрытость северо-западных границ СССР, с другой стороны, могут послужить провоцирующим моментом для направления агрессии в сторону Советского Союза»[271].

Форин офис тянул с ответом, по его мнению, при такой трактовке «косвенной агрессии» Советы могли оправдать интервенцию в Финляндию и Прибалтийские государства даже при отсутствии серьезной угрозы со стороны нацистов[272]. «Поощряя Россию в вопросе вмешательства в дела других стран мы, — утверждал Галифакс, — можем нанести не поддающийся исчислению ущерб своим интересам, как дома, так и по всему миру»[273].

Французский МИД, наоборот, проявлял активность, его подогревало дыхание приближающейся войны, и обеспокоенный министр иностранных дел Ж. Бонне писал своему послу в Лондоне: «Колебания британского правительства накануне решающей фазы переговоров рискуют сегодня скомпрометировать… судьбу соглашения…», при этом, указывал Бонне, Франция «предпочитает трудности, которые может повлечь принятие русского определения косвенной агрессии, серьезной и намеренной опасности, которая последовала бы за провалом… переговоров»[274].

Тем временем британские послы в Прибалтийских странах сообщали о растущей там озабоченности и враждебности Советам. В начале июня Эстония и Латвия подписали пакт о ненападении с Германией, и германские военные специалисты занялись инспекцией их приграничных оборонительных сооружений[275].

В начале июля французский посол Наджиар предложил разрешить противоречия относительно стран Прибалтики в секретном протоколе, чтобы не толкать их в объятия Гитлера самим фактом договора, который фактически ограничивает их суверенитет[276]. Великобритания 17 июля поддержала французское предложение, включив по требованию СССР в секретный протокол Турцию, Эстонию, Латвию и Финляндию. 2 августа англо-французская позиция сдвинулась еще на дюйм — было принято общее определение «косвенной агрессии». Внесена была лишь поправка, что в случае если возникнет «угроза независимости и нейтралитета» «без угрозы силы», вопрос должен разрешаться на основе совместных консультаций. СССР такой ответ не устраивал, пример Чехословакии показывал, что подобные консультации могут продлиться дольше, чем необходимо времени для захвата государства.

Прошло уже более двух месяцев с начала переговоров, а конца все так и не было видно. В задержке переговоров английское и французское правительства, перед общественностью своих стран, обвиняли Советский Союз, который, утверждали они, выдвигает все новые и новые требования. По словам Карлея, это было откровенной ложью: неправда то, «что Молотов постоянно выдвигал перед Сидсом и Наджиаром все новые и новые требования. Основы советской политики были четко определены еще в 1935 г… Не были новыми проблемами или «неожиданными» требованиями вопросы о «косвенной агрессии», о гарантиях странам Прибалтики, о правах прохода и о военном соглашении. Даладье лгал, когда говорил, что советские требования… явились для него сюрпризом»[277].

Молотов терял терпение и в телеграмме своим полпредам в Париже и Лондоне назвал партнеров по переговорам «жуликами и мошенниками» и сделал пессимистический вывод: «Видимо, толку от всех этих бесконечных переговоров не будет»[278]. Справедливость этой оценки подтверждается донесением Стрэнга английскому правительству от 20 июля: «неверие и подозрения в отношении нас в ходе переговоров не уменьшились, так же как и их уважение к нам не возросло. Тот факт, что мы создавали трудность за трудностью в вопросах, не казавшихся им существенными, породил впечатление, что мы не стремимся сколько-нибудь серьезно к соглашению»[279].

Для того, что бы оказать давление на англо-французских «партнеров», 18 июля Молотов дал команду возобновить консультации с Германией о заключении хозяйственного соглашения. 22 июля было заявлено о возобновлении советско-германских экономических переговоров. Расчет Молотова оказался верен: 23 июля Лондон и Париж согласились на советское предложение одновременно вести переговоры по политическому соглашению и по военным вопросам. Разработку конкретного плана совместных военных действий против Германии Молотов считал более важным вопросом, чем даже определение «косвенной агрессии». Если удастся согласовать план удара по Германии, то ее вторжение в Прибалтику вряд ли состоится[280].

Военное соглашение

Проблема заключалась в том, что Англия и Франция требовали раздельного подписания политического и военного соглашений. Первое устанавливало обязательство прийти на помощь в случае агрессии, второе должно было определить масштабы и форму этой помощи. Подписание только политического соглашения, в случае агрессии Гитлера на Востоке, вынуждало СССР вступить в войну всеми своими силами, в то время как Англия и Франция могли определять величину своего участия и время выступления в зависимости от своих интересов.

Поэтому СССР требовал, чтобы оба соглашения были подписаны одновременно. Официальный Лондон и Париж отказывались, поскольку «были невысокого мнения о военной мощи России»[281]. Когда адмирал Дракс спросил, не стоит ли ему встретиться с советским послом Майским, Галифакс ответил: «если вы в состоянии вынести это…». «Времени оставалось очень мало, — отмечал Дракс, — но среди британцев никто не испытывал особой озабоченности по поводу переговоров с Москвой, только обычное британское высокомерие по отношению к русским»[282].

Но СССР настаивал. Предложение Советского правительства было сделано 19 июня, Англия и Франция официально ответили согласием лишь 25 июля, а их военная миссия с показным пренебрежением[283], тихоходным грузовым кораблем добралась до Москвы только к 11 августа[284]. «Когда в Европе почва начинает гореть под ногами», писал потрясенный Майский, англо-французы собираются в Москву на грузовозе. «Чемберлен, несмотря ни на что, продолжает вести свою игру, — приходил к выводу советский посол, — ему нужен не тройственный пакт, а переговоры о пакте, чтобы подороже продать эту карту Гитлеру»[285].

Эти выводы подтверждал прибывший на переговоры «адмирал Дракс…, — который, как вспоминал нарком ВМФ Н. Кузнецов, — удобно вытянув ноги под столом, охотно вел неторопливый светский разговор о флотской регате в Портсмуте и конских состязаниях, как будто на международном горизонте не было ни одной грозовой тучи…»[286]. Эти выводы подтверждал и советский полпред во Франции Суриц, который в своем докладе отмечал, что французская «миссия выезжает в Москву без разработанного плана. Этот тревожит и подрывает доверие к солидности переговоров. Сам глава французской миссии генерал Думенк «остался не особенно доволен характером напутствования, которое ему перед отъездом дали… «Никакой ясности и определенности»»[287].

Выводы советского посла Майского, подтверждал и немецкий посол в Лондоне Дирксен, который в своем докладе в Берлин сообщал: «к продолжению переговоров о пакте с Россией, несмотря на посылку военной миссии, — или, вернее, благодаря этому, — здесь относятся скептически. Об этом свидетельствует состав английской военной миссии: адмирал, до настоящего времени комендант Портсмута, практически находится в отставке и никогда не состоял в штабе адмиралтейства; генерал — точно так же простой строевой офицер; генерал авиации — выдающийся летчик и преподаватель летного искусства, но не стратег. Это свидетельствует о том, что военная миссия скорее имеет своей задачей установить боеспособность Советской Армии, чем заключить оперативные соглашения…»[288].

В отличие от второстепенных представителей западных военных миссий, в состав советской входили: Нарком обороны, начальник генштаба, главнокомандующие военно-морским флотом и военно-воздушными силами. Однако, по словам Ширера: «Русские ничего не могли поделать с англичанами, которые в июле отправили в Варшаву для переговоров с польским генштабом начальника генштаба генерала Э. Айронсайда[289]»[290].

Британская и французская переговорные миссии, направленные в Москву, не были наделены никакими полномочиями, не только для решения вопросов, но даже для их обсуждения. «Это просто не укладывалось ни в какие рамки, — писал позже адм. Дракс, — что правительство и Форин офис отправили нас в это плавание, не снабдив ни верительными грамотами, ни какими-либо другими документами, подтверждающими наши полномочия». Думенк высказывался почти идентично[291].

Тем не менее, переговоры начались. Главными проблемами военного соглашения стали вопросы: Польши и Румынии; военного сотрудничества.

Польша и Румыния

Польша не может, ни морально, ни политически отказаться от последнего шанса спасти мир.

Ж. Боннэ, министр иностранных дел Франции, 22.08.1939[292]

Согласно предложенному Англией и Францией варианту политического договора, СССР должен был автоматически присоединиться к обязательствам этих стран в отношении Польши и Румынии. Москва в ответ поставила условием своих гарантий «восточным партнерам» их активное участие в отражении агрессии либо хотя бы пропуск советских войск через их территорию. В противном случае, каким образом, спрашивал маршал К. Ворошилов, СССР может войти в непосредственное соприкосновение с противником и выполнить свои обязательства?[293]

Британский адмирал «Дракс покинул совещательную комнату ошеломленным. Он был почти уверен, что его миссии пришел конец. «Мы… думали, — писал французский ген. Думенк, — что сможем получить поддержку России, не приводя каких-либо разумных доводов»»[294]. «Своей открытостью, граничащей с простодушием, маршал просто припер нас к стенке», отмечал Думенк, нам не осталось места ни для словопрений, ни для маневра, ни для дипломатических увиливаний[295]. «То, что предлагает русское правительство для осуществления обязательств политического договора, по мнению ген. Думенка, — сообщал французский посол в Москве в свой МИД, — соответствует интересам нашей безопасности и безопасности самой Польши»[296].

Что бы оказать давление на слишком «тормозивших» английских и французских коллег Советское руководство публиковало официальные статьи в прессе, выражающие точку зрения советского правительства[297]. Демократ Чемберлен приходил от этих прямых обращений советской стороны к общественности в бешенство[298].

«Нет сомнения в том, — телеграфировал 17 августа Думенк в Париж, — что СССР желает заключить военный пакт и что он не хочет, чтобы мы представили ему какой-либо документ, не имеющий конкретного значения»[299]. «Русские полны самых мрачных подозрений и боятся, — отмечал Галифакс, — что наша истинная цель — заманить их этими договоренностями в ловушку, а потом покинуть в трудный момент. Они страдают от острого комплекса неполноценности, и считают, что еще со времен Большой Войны западные державы относятся к России надменно и презрительно»[300]. Как будто на деле было иначе:

О политике правительств Англии и Франции в тот период говорили инструкции данные их представителям, в которых, в частности, предписывалось, не обсуждать вопросов о балтийских государствах, позиции Польши и Румынии[301]. «Вы привезли какие-нибудь четкие инструкции относительно прав прохода через Польшу?» — спрашивал посол Франции в СССР П. Наджиар. Думенк отвечал, что Даладье дал ему инструкции не идти ни на какое военное соглашение, которое бы оговаривало права Красной армии на проход через Польшу. Думенк должен был довести до сознания советского руководства, что его просят только помогать польскому правительству военными поставками и оказывать только ту помощь, о которой могут попросить поляки по ходу событий[302].

Тем временем в Лондоне заместители начальника генштаба уже теряли терпение, доказывая Чемберлену, что: «ввиду быстроты, с которой развиваются события, возможно, что этот ответ устареет раньше, чем будет написан, но мы все равно считаем, что его нужно дать… Совершенно ясно, что без своевременной и эффективной русской помощи у поляков нет никакой надежды сдерживать германский удар… Это же касается и румын, с той только разницей, что тут сроки будут еще короче. Поддержки вооружениями и снаряжением недостаточно. Если русские собираются участвовать в сопротивлении…, то эффективно они смогут действовать только на польской или румынской территориях… Без немедленной и эффективной русской помощи… чем дольше будет длиться эта война, тем меньше останется шансов для Польши или Румынии возродиться после нее в форме независимых государств и вообще в форме, напоминающей их нынешний вид»[303]. Однако официальный Лондон продолжал хранить олимпийское спокойствие.

Во Франции эмоции были сильнее, министр иностранных дел Боннэ уже требовал, что «на Польшу следует оказать максимальное давление, не останавливаясь перед угрозами», чтобы преодолеть нежелание польского руководства вступать в военный союз»[304]. «Произойдет катастрофа, — предупреждал Боннэ, — если из-за отказа Польши сорвутся переговоры с русскими. Поляки не в том положении, чтобы отказываться от единственной помощи, которая может прийти к ним в случае нападения Германии. Это поставит английское и французское правительства почти в немыслимое положение, если мы попросим каждый свою страну идти воевать за Польшу, которая отказалась от этой помощи»[305]. Но, как Лондон, так и Париж ограничились лишь формальными обращениями к Польше и Румынии.

В то время Черчилль в своих выступлениях неоднократно призывал:

«Я хочу, чтобы обе эти страны (Англия и Франция) обратились ко всем малым государствам, которых нацистская тирания хочет поглотить одно за другим, и заявили им без обиняков: «Мы не станем вам помогать, если вы сами не поможете себе. Что вы намерены предпринять? Какой вклад сделаете вы? Готовы ли вы оказать определенную услугу делу защиты Устава Лиги?»[306].

«На востоке Европы находится великая держава Россия, страна, которая стремится к миру; страна, которой глубочайшим образом угрожает нацистская враждебность; страна, которая в настоящий момент стоит как огромный фон и противовес всем упомянутым мною государствам Центральной Европы… какими бы близорукими глупцами мы были, если бы сейчас, когда опасность так велика, мы чинили бы ненужные препятствия присоединению великой русской массы к делу сопротивления акту нацистской агрессии»[307].

«Все мы надеемся, что без дальнейшей проволочки будет заключен прочный союз с Россией. Можно считать, что требование русских о том, чтобы все мы сообща противодействовали акту агрессии, направленному против прибалтийских государств, было справедливым и разумным, и я верю, что мы полностью согласимся удовлетворить это требование. Дополнительные гарантии ни на йоту не усиливают грозящую нам опасность, если сопоставить это с тем, что мы выигрываем в деле коллективной безопасности при помощи союза между Англией, Францией и Россией»[308].

Польша ответила, что она «быть четвертым не хочет, не желая давать аргументы Гитлеру»[309]. «Для нас это принципиальный вопрос, — говорил Бек французскому послу в Варшаве Л. Ноэлю, — у нас нет военного договора с СССР; мы не хотим его иметь…»[310]. «Независимо от последствий, — твердил главнокомандующий польской армией Э. Рыдз-Смигла, — ни одного дюйма польской территории никогда не будет разрешено занять русским войскам»[311]. Румыния, также, несмотря на уговоры союзников, категорически отказались от сотрудничества с СССР[312].

Конечно, Польша и Румыния имели свои причины отказываться от сотрудничества с СССР, но в данном случае это не играло никакой роли. История давала СССР не менее веские причины, чтобы не идти на сотрудничество с той же Польшей. «Мы не верим, что СССР согласится воевать в защиту Польши и Румынии после того ущерба, который ему нанесли эти страны, — заявляли в июле 1939 г. немецкие представители, — Это было бы также ненормально, как если бы Германия стала воевать за Польшу…»[313].

Однако угроза войны не оставляет выбора: прошлое здесь уступает требованиям будущего. Очевидно, именно поэтому Ширер приходил к выводу, что «поляки проявили непостижимую глупость»[314]. На деле это была не глупость, а преступление. Своим отказом Варшава стала одним из поджигателей Второй мировой войны, в который раз в истории став зажженной спичкой, брошенной в «пороховой погреб» Европы. Этот факт французский посол в России Наджиар констатировал в письме своему министру 7 августа 1939 г.: отказ Польши от сотрудничества с СССР «был бы гибельным для Польши так же как для Франции и Англии…»[315].

Несколько лет спустя ситуация повторится и Черчилль заявит по этому поводу главе польского правительства: «В своем упорстве вы не видите того, чем рискуете… Вы стремитесь развязать войну, в которой погибнет 25 млн. человек… Вы не правительство вы ослепленные люди, которые хотят уничтожить Европу… У вас нет чувства ответственности перед вашей Родиной. Вы безразличны к ее мучениям. У вас на уме только низменные собственные интересы… Ваша аргументация попросту является преступной попыткой сорвать соглашение между союзниками с помощью «либреум вето»»[316].

«Почему правительства Англии и Франции в столь критический момент не оказали давления на Варшаву», — недоумевал Ширер, — или не поставили условием своих гарантий Польше принятие помощи от России? Бонне предложил этот вариант 19 августа[317]. «Если мы пойдем на это без помощи России, то попадем в ловушку…, — предупреждал Ллойд Джордж палату общин, — Я не могу понять, почему перед тем, как взять на себя такое обязательство, мы не обеспечили заранее участия России… Если Россию не привлекли только из-за определенных чувств поляков…, мы должны поставить такое присутствие в качестве условия, и если поляки не готовы принять это единственное условие…, то они должны сами нести за это ответственность»[318].

Ответственность ложится и на Лондон и Париж, указывал Черчилль, поскольку они не захотели использовать свой последний шанс: «Франция и Великобритания сообща, особенно если бы они поддерживали тесный контакт с Россией, — а это, безусловно, не было сделано, — могли бы в те летние дни, когда они еще пользовались авторитетом, оказать влияние на меньшие государства Европы; я считаю также, что они могли бы определить позицию Польши. Такой союз, подготовленный в пору, когда германский диктатор еще не погряз глубоко и бесповоротно в своей новой авантюре, укрепил бы, по-моему, все те силы в Германии, которые противились этому новому акту, этому новому замыслу»[319].

Мировая война стала неизбежным следствием именно англо-французской позиции, приходил к выводу Папен: «Гитлер не напал бы на Польшу, если бы это грозило войной на два фронта. Но тот факт, что Великобритания дала Польше гарантии в момент, когда ее переговоры с Россией все еще находились в тупике, возродил в России старый страх перед cordon sanitaire и толкнул Сталина в объятия Гитлера»[320].

21 августа Ворошилов потребовал сделать перерыв в переговорах. В ответ на протесты англо-французской стороны маршал сказал: «СССР, не имея общих границ с Германией, сможет оказать помощь Франции, Англии, Польше и Румынии только при условии, что его войскам будет предоставлено право прохода через территории Польши и Румынии… Советская военная делегация не представляет, как генеральные штабы Англии и Франции, посылая свои миссии в СССР… могли не дать им инструкции, какую занять позицию в этом элементарном вопросе… Из этого следует, что есть все основания сомневаться в искренности их желаний серьезно и эффективно сотрудничать с Советским Союзом»[321].

Решимость Москвы вызвала панику в Париже, и вечером 22 августа Думенк уведомил Ворошилова, что он получил полномочия заключить военную конвенцию, предоставляющую Красной армии право прохождения через Польшу и Румынию. На настойчивый вопрос собеседника, может ли он предъявить свидетельства согласия Польши и Румынии, Думенк отвечал лишь отговорками. В таком случае, констатировал Ворошилов, «Предмета для разговора у нас сейчас нет. До тех пор, пока мы не получим ответа, все разговоры будут бесполезны»[322]. «Но ведь время уходит!» — воскликнул Думенк, маршал… ответил: «Бесспорно, время уходит»[323].

Военное сотрудничество

Переговоры о военном сотрудничестве шли параллельно и начались с взаимной информации о состоянии вооруженных сил трех держав и их стратегических планах в части, касающейся Европы. Как доносил Думенк в Париж 17 августа, «заявления советской делегации носили точный характер и содержали многочисленные цифровые данные… Одним словом, мы констатируем ярко выраженное намерение (СССР) не оставаться в стороне, а, как раз наоборот, действовать серьезно»[324].

СССР, в отличие от Англии и Франции, представлял нарком обороны, который заявил, что в случае конфликта с Германией, Советский Союз готов выставить 120 пехотных и 16 кавалерийских дивизий, 9–10 тыс. танков, 5 тыс. орудий и 5,5 тыс. самолетов. Одним из условий заключения договора между тремя странами он выдвинул — выставление Великобританией и Францией 86 дивизий, «решительного их наступления начиная с 16-го дня мобилизации, самого активного участия в войне Польши»[325].

В ответ генерал Хейвуд заявил, что Англия предполагает выделить «16 дивизий на ранней стадии ведения войны и 16 позднее». Под нажимом Ворошилова Хейвуд был вынужден доложить о текущем состоянии британской армии: «Англия располагает пятью регулярными… и одной механизированной дивизией»[326] и может выделить для войны на континенте сразу не более двух из них[327][328]. Говоря о боевых качествах британской армии в 1935 г., маршал Ф. Петен указывал, что она годна только для «парадного плаца»[329]. Ее состояние мало улучшилось за последующие годы, поскольку Чемберлен, заняв пост премьер-министра в мае 1937 г., до 1939 г. урезал ассигнования на армию[330].

«Французская политика, — как отмечает Карлей, — была не менее «эгоистичной» и жульнической, чем британская. Французская армия тоже не планировала наступательных действий против Германии из-за своих пограничных укреплений (линии Мажино) ради предполагаемых союзников…»[331]. Подавляющая часть военных расходов Франции вкладывалось в линию Мажино. Де Голь в то время писал, что Франция напоминает закованного в броню рыцаря, выбросившего свой меч. Армия, подтверждал ген. Гамелен, была вообще неспособна вести наступательные действия[332].

Неслучайно, «на прямые вопросы советской стороны о роде и степени военного сотрудничества в ходе войны французская и британская военные миссии отвечали лишь общими фразами»[333]. Когда же глава английской военной миссии адмирал Дракс сообщил своему правительству запросы советской делегации, то Галифакс на заседании кабинета министров заявил, что он «не считает правильным посылать какой-либо ответ на них»[334].

Переговоры о военном соглашении оказались фактически сорваны. Британская миссия, как отмечал Сталин, «так и не сказала Советскому правительству, что ей надо»[335]. Маршал авиации Ч. Барнет в письме из Москвы в Лондон 16 августа признавал: политика британского правительства — «это затягивание переговоров, насколько возможно, если не удастся подписать приемлемый договор»[336]. Здесь Ширер вновь недоумевал: «Трудно понять приверженность англичан политике затягивания переговоров в Москве»[337].

В чем же крылся секрет очередной английской тайны?

Начало ответу на данный вопрос, еще до переговоров, давал О. Харви, личный секретарь Галифакса: эти переговоры в Москве были «просто уловкой… Это правительство никогда ни на что не согласится с Советской Россией»[338]. Переговоры были начаты только благодаря активному давлению общественности на правительства Англии и Франции. «Сейчас в общественном мнении Франции и Британии, — отмечал этот факт французский министр иностранных дел Ж. Бонне, — складывается такое мощное движение в защиту соглашения с СССР, и во всем мире…, среди громадного количества людей, даже самых умеренных взглядов, крепнет убежденность, что именно от этого зависят судьбы мира. В случае провала переговоров, — предупреждал в этой связи Бонне, — необходимо любой ценой возложить вину за это на Советский Союз»[339].

Если переговоры провалятся, — подтверждал член британского кабинета Д. Саймон, — важно будет иметь общественное мнение на «нашей» стороне[340]. Этим и объяснялась главная причина затяжки переговоров — она заключалась в том, что втянутые в них британский и французский кабинеты не знали, как из них выйти, не запятнав себя предательством перед миром и народами своих стран. «Наши партнеры не хотят «настоящего соглашения с нами», но, — отмечал посол СССР во Франции Я. Суриц, — но боятся реакции общественности в случае провала переговоров»[341]. Лондону и Парижу любой ценой необходимо было обвинить в срыве переговоров Москву. В этом случае, по словам британского посла в СССР У. Сидса, если переговоры не будут успешными, «то будет невозможно обвинить в этом» британское правительство[342].

Итог англо-французской дипломатии подводил член Политбюро В. Жданов: «британское и французское правительства не хотят заключать договор, основанный на взаимной ответственности и равных обязательствах; они хотят соглашения, «в котором СССР выступал бы в роли батрака, несущего на своих плечах всю тяжесть обязательств». Англичане и французы хотят вести только разговоры о соглашении, а сами готовят почву, чтобы обвинить Советский Союз в срыве переговоров и оправдать новую сделку с агрессорами[343]. Здесь Жданов вплотную подошел к раскрытию очередной «Английской тайны»…

Очередная английская тайна…

Секрет очередной англо-французской тайны кроется в том, пояснял советский полпред во Франции Суриц, что Чемберлен и Даладье были готовы на все, лишь бы добиться договора с Германией и Италией: «им, конечно, невыгодно теперь же рвать с нами, ибо они тогда лишатся козыря в переговорах с Берлином. Обратятся они к нам только в том случае, если не вытанцуется соглашение с Берлином и последний предъявит требования, даже для них неприемлемые»[344].

К подобным выводам приходил и советский посол в Великобритании — И. Майский: «за последние дней десять после речи Гитлера[345] здесь вновь подняли головы «умиротворители»» — «Times» как раз начала в то время большую кампанию «за еще одну попытку» прийти к соглашению с Германией и Италией[346]. На этот же факт, за шесть дней до того, как Майский отослал свою депешу Молотову, указывал О. Харви, личный секретарь Галифакса, в своем дневнике: ««умиротворительство» опять поднимает свою отвратительную голову…»[347].

Чемберлен, несомненно, избегает всего, что «лишало бы его возможности вновь вернуться к переговорам с Берлином и, возможно, с Римом», — подтверждал в мае посол Польши в Англии. По словам посла, недавнее выступление Чемберлена «является очередным, не знаю, которым уже по счету, предложением, обращенным к Германии, прийти к соглашению. В то же время в этом выступлении нашло также отражение его давнишнее отрицательное отношение к заключению формального союза с Советами»[348]. Чемберлен оставался верен своим «принципам» и 19 мая заявлял в парламенте, что «скорее подаст в отставку, чем заключит союз с Советами»[349].

Видный представитель консервативной партии Ч. Спенсер выдвинул тезис о том, что «Германия может путем войны получить меньше, чем путем переговоров», и передал от английской стороны Герингу меморандум с предложением о созыве нового мюнхенского совещания четырех держав без СССР и Польши. Перед вручением меморандума Спенсер счел необходимым заверить, что ведущиеся Англией переговоры с СССР «не должны пониматься как проявление какой-либо симпатии к русскому методу управления. Конечно, в Англии есть люди, выступающие за политические связи с Россией. Но ведут они себя тихо, их мало, и они не располагают влиянием»[350].

18 мая Галифакс вызвал к себе немецкого посла Дирксена. Министр спросил, нельзя ли убедить Гитлера сделать публичное заявление, осуждающее применение силы и склонить его к мирным переговорам. Убедить не удалось, и 8 июня Галифакс на заседании палаты лордов сделал заявление, в котором указал на возможность начала переговоров, если Гитлер не будет прибегать к силе или к угрозам применения силы[351]. На следующий день британский посол Н. Гендерсон посетил Геринга и заявил ему, что если бы Германия пожелала вступить с Англией в переговоры, то получила бы «не недружественный ответ»[352].

13 июня Гендерсон встретился со статс-секретарем министерства иностранных дел Германии Вайцзекером, который в записи об этой беседе отметил, что английский посол «явно имея поручение, говорил о готовности Лондона к переговорам с Берлином…, критически высказывался об английской политике в Москве» и «не придает никакого значения пакту с Россией». Через две недели собеседники встретились вновь. И опять Гендерсон занялся поисками «исходных моментов для новых англо-германских переговоров». «Как и 14 дней назад, — записывал Вайцзекер, — посол снова спросил, не послужило ли бы окончание переговоров Англии с Москвой стимулом для начала англо-германских переговоров… По его словам, было бы абсолютно неверно полагать, что Чемберлен ушел с тропы мира (умиротворения)»[353].

Для срыва переговоров с Москвой, британский посол У. Сидс 12 июля рекомендовал Галифаксу воспользоваться вопросом о «косвенной агрессии», чем вопросом о военном соглашении[354]. Однако Германия молчала, а срыв переговоров сочли все же опасным. Стрэнг считал, что это «может вынудить Советский Союз стать на путь… компромисса с Германией». Для Англии текущие «переговоры в конечном счете вовсе не так важны, но они…, — соглашался Галифакс, — будут препятствовать Советскому Союзу «перейти в германский лагерь»[355]. «Англо-советские переговоры обречены на провал, но прерывать их не следует, напротив, — добавлял еще один довод Чемберлен, — надо создавать видимость успеха, чтобы оказывать давление на Германию»[356].

Началу новой серии переговоров с Германией положило посредничество лорда Кемсли, владельца «Sunday Times», который в конце июля встретился с Гитлером и предложил возобновить переговоры. Гитлер выдвинул свои условия. Галифакс и Чемберлен согласились их рассмотреть[357]. Вскоре для переговоров, под видом участия в заседании китобойной комиссии, в Лондон прибыл сотрудник Геринга X. Вольтат. С ним начались консультации советника Чемберлена Г. Вильсона и министра торговли Р. Хадсона.

Результирующим документом встречи стал, предложенный Лондоном «План Вильсона», который был изложен последним 21 июля Вольтату и 3 августа немецкому послу Дирксену. «План» предполагал заключение германо-британского пакта о ненападении. Пакт разграничивал сферы интересов двух стран в Европе, при этом за Гитлером признавалась гегемония в Восточной и Юго-Восточной Европе, решение проблем Данцига и Польши, урегулировались колониальные претензии Германии и предоставление ей крупного кредита. Предусматривались также соглашения об уровнях вооружений[358].

«Здесь преобладало впечатление, — сообщал в Берлин Дирксен, после встречи с Вильсоном, — что возникшие за последние месяцы связи с другими государствами являются лишь резервным средством для подлинного примирения с Германией и что эти связи отпадут, как только будет достигнута единственно возможная и достойная усилий цель — соглашение с Германией»[359]. Однако переговоры снова зашли в тупик. Карлей относит этот факт на благородство англичан, не желавших заключить сделку с Гитлером за счет войны с Польшей.

На самом деле, Чемберлен, после Мюнхена, под давлением общественного мнения и американского президента, просто не мог не только подписать еще одну подобную сделку, но и вообще открыто вести «умиротворительные» переговоры с Германией. Именно поэтому потребовалось посредничество Кемсли, прикрытие китобойными переговорами, для Вольтата. И именно поэтому потерпела провал миссия Хадсона, как только сведения о ней попали в прессу[360]. Неслучайно Вильсон после предложения своего плана, по словам Дирксена, предупредил, «что, если информация об этих переговорах просочится в прессу, Чемберлену придется подать в отставку»[361]. Для Чемберлена проблема заключалась не в самом соглашении с Германией, а в возможности его общественного признания.

Выход из этого тупика Галифакс видел в затягивании переговоров, о чем и извещал своих коллег по кабинету: «Военные переговоры будут тянуться бесконечно, тем самым мы выиграем время и наилучшим образом выйдем из трудного положения, в которое попали»[362]. Именно этими мотивами объяснялась инструкция для британской делегации, отправляющейся в Москву, которая предписывала «вести переговоры весьма медленно»[363]. Тем временем работа над «планом Вильсона» не прекращалась[364].

В советском посольстве знали о переговорах с Вольтатом[365]. Полпред СССР во Франции докладывал в НКИД, «что здесь и в Лондоне далеко еще не оставлены надежды договориться с Берлином и что на соглашение с СССР смотрят не как на средство «сломать Германию», а как на средство добиться лишь лучших позиций при будущих переговорах с Германией»[366].

Не менее странной, чем позиция Лондона, выглядела и позиция Берлина: «Тайный примирительный зондаж Чемберлена (через Г. Вильсона) показывает, что при желании с Англией можно наладить разговоры», — считал статс-секретарь германского МИДа Вайцзекер. Но желания не было. В течение 1938–1939 г. Гитлер ни разу не ответил на предложения англичан. Почему Гитлер не принял столь выгодных предложений?

Ответ заключался в том, что Гитлер уже перешел свой Рубикон: только война могла спасти Германию от банкротства[367]. И перед ним стоял лишь выбор: кто будет первой жертвой? — «Мы можем выступить против России, — отвечал на этот вопрос Гитлер, — только, когда мы будем свободны на Западе»[368]. Советскую Россию Гитлер считал более серьезным противником, чем Францию и Англию, и поэтому предпринимал все меры к тому, чтобы не провоцировать Москву, тем более сепаратными соглашениями с Лондоном и Парижем.

Гитлер продолжил игру с Англией только после подписания пакта Молотова — Риббентропа, 25 августа он принял британского посла Гендерсона. «Гитлер объяснял, что хочет сделать в направлении Англии такой же серьезный шаг, как и в направлении России. Он не только готов заключить договоры… гарантирующие существование Британской империи при любых обстоятельствах, насколько это будет зависеть от Германии, но и готов оказывать помощь, если таковая ей понадобится»… Если же английское правительство отвергнет «его идеи, то будет война». При этом, как отмечал начальник Генерального штаба Германии Ф. Гальдер, Гитлер заявил, что «не обидится, если Англия будет делать вид, что ведет войну»[369].

В последние дни и часы мира Геринг вел параллельные неофициальные переговоры через шведского бизнесмена Далеруса[370], которого в Лондоне принимали Чемберлен и Галифакс. «Было очевидно, — отмечает Ширер, — что… английское правительство отнеслось к шведскому курьеру вполне серьезно»[371]. Англичане предложили Гитлеру договор и урегулирование конфликта с Польшей переговорным путем: «Если достичь договоренности не удастся, то рухнут надежды на взаимопонимание…, что может привести к конфликту между нашими двумя странами и послужить началом мировой войны»[372].

В ответ Гитлер выдвинул свои условия, комментируя которые британский посол Гендерсон замечал: «Условия кажутся мне умеренными. Это не Мюнхен…», «немецкие предложения кажутся мне правомерными… Принятие их сделает войну неоправданной»[373]. Но Польша отказалась даже обсуждать эти условия[374], таким образом, вся ответственность за развязывание Второй мировой войны ложилась на Варшаву.

Лондон и Париж могли теперь фактически дезавуировать свои гарантии Польше, без потери собственного лица. У Гитлера же не оставалось времени на уговоры поляков: «Из-за осенних дождей наступление надо было начинать немедленно или совсем его отменить»[375]. Отменить было уже невозможно…

Странная война

Ранним утром 1 сентября почти шестьдесят германских дивизий вторглись в Польшу. К этому времени французские войска на германской границе насчитывали 3,3 млн. человек, 17,5 тыс. орудий и миномётов, 2850 танков, 1400 самолётов первой линии и 1600 в резерве. Кроме того, против немцев могли быть задействованы свыше тысячи английских самолётов. Им противостояли 915 тыс. германских войск, имевших 8640 орудий и миномётов, 1359 самолётов и ни одного танка. Сооружение же Западного вала (линии Зигфрида) ещё не было завершено[376].

«Со строго военной точки зрения мы, солдаты, ожидали наступления западных армий во время польской кампании. И мы были очень удивлены, — отмечал возглавлявший в 1939 г. Верховное командование вермахта В. Кейтель на Нюрнбергском трибунале, — тем, что не последовало никаких действий, если не считать нескольких незначительных стычек между линией Мажино и линией Зигфрида. Мы заключили из этого, что Франция и Англия не имели серьезного намерения вести войну. Весь фронт вдоль западных границ Германии был защищен только пятью дивизиями, занимавшими Западный вал. Если б франко-британские армии начали наступление, мы не могли бы оказать им сколько-нибудь серьезного сопротивления»[377].

На Западном фронте Германия имела 8 кадровых и теоретически 25 резервных дивизий, которые на 3 сентября еще нужно было собрать. При этом боевая подготовка последних давала ген. К. Типпельскирху повод считать их не «полностью боеспособными»[378]. Начальник оперативного управления штаба вермахта ген. А. Йодль вообще расценивал польскую кампанию как удачную авантюру, на Нюрнбергском процессе он заявлял: «Катастрофа не произошла только потому, что 110 дивизий, которыми располагали французы и англичане, оставались совершенно пассивными против наших 25 дивизий, стоявших на западном фронте»[379].

«Западные державы… упустили лёгкую победу, — подтверждал историк Второй мировой генерал вермахта Б. Мюллер-Гиллебранд, — Она досталась бы им легко, потому что наряду с прочими недостатками германской сухопутной армии… и довольно слабым военным потенциалом… запасы боеприпасов в сентябре 1939 года были столь незначительны, что через самое короткое время продолжение войны для Германии стало бы невозможным»[380]. «Наши запасы снаряжения, — подтверждал Йодль, — были до смешного ничтожны, и мы вылезли из беды единственно благодаря тому, что на западе не было боев»[381].

«Флот был так же захвачен врасплох объявлением войны, — отмечал адмирал Денитц, — Вновь строящиеся суда были еще далеки от окончания; но даже если б они и были достроены, то все же германский флот составлял бы не более трети британского. В моем распоряжении было всего лишь 42 подводные лодки, годные к действию»[382]. Говоря о состоянии авиации, генерал-инспектор воздушных сил Э. Мильх подчеркивал, что «в 1939, как и в 1938 гг. все требования Главного штаба на изготовление воздушных бомб были зачеркнуты лично Гитлером. Он хотел сберечь наши запасы стали и легких металлов для нужд артиллерии и постройки самолетов. В начале войны наших запасов бомб хватило бы всего на пять недель активных операций. В течение 18 дней польской кампании мы израсходовали половину запаса, хотя в деле была только часть наших бомбардировочных самолетов»[383].

Сама немецкая армия создавалась непосредственно в процессе войны: в начале сентября 1939 г. она имела максимум 50 дивизий, в конце октября их было уже 75, а в мае 1940 г. — 120[384]. Приводимые факты, как и документы «Нюрнберга категорически подтверждают, подчеркивает Р. Картье, что в 1939 году Германия была не в состоянии вести войну на два фронта. Но Гитлер строил свои планы на психологическом расчете… Он говорил: «Я знаю Чемберлена и Даладье. Я их оценил в Мюнхене. Это — трусы. Они не посмеют выступить»»[385].

Действительно англичане и французы, дав гарантии Польше, и не собирались выполнять их. 2 сентября Чемберлен выступил в палате общин, но не с объявлением войны, а с предложением дальнейших переговоров. Это вызвало шок среди депутатов, которые подумали, что Чемберлен решил «повторить Мюнхен»[386]. Известный лейбористский деятель Х. Дальтон 2 сентября записал в своем дневнике: «Казалось, что политика умиротворения снова достигла полного расцвета и наше слово чести, данное полякам, умышленно нарушалось»[387].

Новая фаза политики умиротворения вошла в историю под названием «Странной войны»:

На линии фронта французы вывесили огромные плакаты: «Мы не произведём первого выстрела в этой войне!» Отмечались многочисленные случаи братания французских и немецких солдат, которые наведывались друг к другу в гости, обмениваясь продовольствием и спиртными напитками[388]. Когда же не в меру инициативный командир французского артиллерийского полка, занимавшего позиции в районе Бельфора, начал предварительную пристрелку возможных целей, то за это его чуть не предали военно-полевому суду. «Понимаете, что вы сделали? — распекал своего подчинённого командир корпуса. — Вы чуть-чуть не начали войну!»[389]

В дальнейшем во избежание подобных инцидентов, чтобы какие-нибудь горячие головы сдуру не начали воевать всерьёз, передовым частям французских войск было запрещено заряжать оружие боевыми снарядами и патронами[390]. «Pas de conneries — не вести себя по-дурацки — было распространенным мнением среди французов, или нам придется за это расплачиваться»[391]. «Сильнейшая армия в мире, перед которой находилось не больше 26 дивизий противника, — по словам Д. Фуллера, — бездействовала, укрывшись за сталью и бетоном, в то время как враг стирал с земли мужественного до донкихотства союзника»[392].

Единственно, чем ограничились английские и французские самолёты так это разведывательными полётами и, говоря словами Черчилля, «разбрасыванием листовок, взывающих к нравственности немцев»[393]. Всего с 3 по 27 сентября только английские ВВС обрушили на головы немецких обывателей 18 млн. листовок[394]. 8 сентября польский военный атташе во Франции докладывал в Варшаву: «на западе никакой войны фактически нет. Ни французы, ни немцы друг в друга не стреляют. Точно так же нет до сих пор никаких действий авиации. Моя оценка: французы не проводят ни дальнейшей мобилизации, ни дальнейших действий и ожидают результатов битвы в Польше»[395].

Что бы сохранить лицо французы все же были вынуждены перейти в наступление. Оно началось 7 сентября, не встречая сопротивления германских войск, которым было приказано уклоняться от боя. Спустя пять дней французские войска получили приказ ген. М. Гамелена прекратить наступление и начать окапываться[396]. Но главное было не в успехах, а в самом факте наступления. Агентство «Ассошиэйтед Пресс» поспешило сообщить, будто «в ночь с 6 на 7 сентября французские войска захватили первую линию бетонных пулемётных гнёзд линии Зигфрида»[397]. Официальное коммюнике французского Генерального штаба было скромнее: «Невозможно, впрочем, точно перечислить уже занятые местности и позиции»[398]. На деле реальное продвижение французских войск составило всего 7–8 км на фронте протяжённостью около 25 км[399].

Однако 10 сентября Гамелен уверял польское руководство, что «больше половины наших активных дивизий Северо-Восточного фронта ведут бои. После перехода нами границы немцы противопоставили нам сильное сопротивление. Тем не менее, мы продвинулись вперёд. Но мы завязли в позиционной войне, имея против себя приготовившегося к обороне противника, и я ещё не располагаю всей необходимой артиллерией. С самого начала брошены Военно-воздушные силы для участия в позиционных операциях. Мы полагаем, что имеем против себя значительную часть немецкой авиации. Поэтому я раньше срока выполнил своё обещание начать наступление мощными главными силами на 15-й день после объявления французской мобилизации»[400].

В тот же день парижский корреспондент «Юнайтед Пресс», ссылаясь на сведения, «полученные из надёжных источников», утверждал, что Германия перебросила с Восточного фронта как минимум 6 дивизий, чтобы противодействовать французскому наступлению[401]. На самом деле с польского фронта не было переброшено ни одного немецкого солдата, ни одного орудия или танка[402]. Несмотря на то, что 12 сентября французское наступление прекратилось, пресса продолжала распространять байки об «успехах» союзных войск. Так, 14 сентября сообщалось, что «военные операции на Западном фронте между Рейном и Мозелем продолжаются. Французы окружают Саарбрюккен с востока и запада». 19 сентября последовало сообщение, что «бои, которые ранее ограничивались районом Саарбрюккена, охватили теперь весь фронт протяженностью 160 км»[403].

Успех французского наступления привел к тому, что 3–4 октября французские войска … покинули территорию Германии. А 16 октября вернулись на исходные позиции и передовые части вермахта[404]. В целом результаты этого «героического» похода оказались следующими: «В сводке германского Верховного командования от 18 октября были объявлены общие потери немцев на Западном фронте: 196 человек убитыми, 356 ранеными и 144 пропавшими без вести. За этот же период было взято в плен 689 французов. Кроме того, было потеряно 11 самолётов»[405].

«Этот странный этап войны на земле и в воздухе, — как отмечал Черчилль, — поражал всех. Франция и Англия бездействовали в течение тех нескольких недель, когда немецкая военная машина всей своей мощью уничтожала и покоряла Польшу. У Гитлера не было оснований жаловаться на это»[406].

Дальнейшее выполнение Лондоном и Парижем своих гарантий Польше можно проследить по следующим фактам: 21 ноября правительство Франции создало в вооружённых силах «службу развлечений», на которую возлагалась организация досуга военнослужащих на фронте. 30 ноября парламент обсудил вопрос о дополнительной выдаче солдатам спиртных напитков[407]. Вскоре в крупных гарнизонах и на железнодорожных станциях пришлось в срочном порядке открывать военные вытрезвители. 29 февраля 1940 г. Даладье подписал декрет об отмене налогов на игральные карты, предназначенные для действующей армии. Спустя некоторое время было принято решение закупить для армии 10 тыс. футбольных мячей[408].

Не спеша подтягивались английские войска — первые две дивизии прибыли на фронт лишь в начале октября[409], а первый военнослужащий британского экспедиционного корпуса будет убит лишь 9 декабря 1939 г.[410]. «Неповоротливость Англии» биограф Черчилля М. Гилберт объяснял тем, что ей «было трудно настроиться на войну…, (но главное) к гарантиям Польше в Англии никогда не относились с большой симпатией. Между странами не было традиционной дружбы, Польша считалась одним из тех диктаторских режимов, которые проявляют лишь присущие авторитарному господству ограниченность и притеснения, но без театрального волшебства и гипнотического воздействия власти»[411].

Проблема заключалась в том, что «Странная война» не могла продолжаться вечно. В правящих кругах Лондона уже возникла «фантастическая идея» заменить Гитлера с его «гитлеризмом», на «нацизм» Геринга и уже с ним заключить мир[412]. У французов, в свою очередь, ходила идея, что у Гитлера будто «существует план организовать, после взятия Варшавы, марионеточное польское правительство, заключить с ним соглашение и предложить на этой базе мир Франции и Англии»[413]. Чемберлен, выступая «в парламенте и, подчеркивая решимость Англии вести «войну до конца», в то же время дал понять, что если бы Гитлер выдвинул какие-либо новые, более приемлемые предложения, британское правительство готово было бы их рассмотреть»[414].

С захватом Германией Польши «Странная война» окончательно заходила в тупик, Лондон и Париж не стремились воевать, но одновременно, на глазах всей мировой общественности, не могли и заключить мира с агрессором…

Финский выход

Выход из положения представился в конце 1939 г., когда Сталин обратился к финскому правительству, с предложением обменяться приграничными территориями, в целях обеспечения безопасности Ленинграда. Хельсинки склонялись к принятию этого предложения[415], однако вдруг неожиданно резко изменили свою позицию, что поставило обе страны на грань войны.

Лондон 24 ноября поспешил заверить СССР, что не станет вмешиваться в случае советско-финского конфликта. 29 ноября заместитель министра иностранных дел Великобритании Батлер заверял Майского, что «британская политика далеко не столь макиавеллистична…, британское правительство вовсе не задается целью везде работать против СССР»[416]. Майский не очень поверил подобным речам. Наоборот, указывал он, «хронически застарелая ненависть к СССР с начала войны приобрела особые остроту и напряженность. Объяснялось это тем, что крах летних переговоров с СССР явился вместе с тем крахом всей политики Чемберлена, которая в основном сводилась к тому, чтобы столкнуть Германию с СССР», «британское правительство никогда не прекращало своей двойной игры. Ибо «дружески» протягивая Советскому правительству правую руку, в то же самое время левой рукой сеяло семена антисоветских интриг во всех концах мира»[417].

Лондон остался верен своей традиционной политике и на этот раз: обещая Москве невмешательство, он одновременно потребовал от Финляндии занять твёрдую позицию и не поддаваться нажиму Москвы[418]. Именно в «дружеских английских советах» крылась причина внезапного изменения настроения финнов.

Французы старались не отстать, но действовали более прямолинейно. С началом Зимней войны Париж послал в Финляндию свою военную миссию во главе с Ганевалем, а в штаб Маннергейма личного представителя Гамелена — ген. Клеман-Гранкура. По словам члена французской военной миссии капитана П. Стелена, главная задача французских представителей заключалась в том, чтобы «всеми силами удерживать Финляндию в состоянии войны»[419].

Правительства Англии и Франции, мирно спавшие пока Германия громила Польшу, вдруг развернули бурную деятельность. Были задержаны несколько советских пароходов и арестованы счета и ценности советского торгпредства в Париже. «Парижская пресса развязала против советского вторжения оголтелую кампанию, а действия французского правительства производили отчетливое впечатление, — приходил к выводу Карлей, — что ему больше нравится чернить большевиков, чем сражаться с «германским колоссом»»[420]. «Некоторые круги усматривали врага скорее в Сталине, чем в Гитлере, — подтверждал Ш. де Голль — Они были больше озабочены тем, как нанести удар России: оказанием ли помощи Финляндии, бомбардировкой ли Баку или высадкой в Стамбуле, чем вопросом о том, каким образом справиться с Германией. Многие открыто восхищались Муссолини»[421].

В «эти месяцы французские газеты, за небольшим исключением, стали открыто называть русских «врагом номер один», — подтверждал А. Симон, — Германия была разжалована на второе место. Помню, один из членов британского парламента сказал мне как-то на митинге в Париже: «Читаешь французскую прессу, и создается впечатление, будто Франция воюет с Россией, а с немцами она разве что находится в натянутых отношениях»… Чтобы спасти свой кабинет, Даладье чуть не довел дело до войны Франции с Советской Россией. Он тайно отправлял в Финляндию самолеты и танки[422], отсутствие которых очень сильно сказалось вскоре на французском фронте»[423].

Позиция официального Лондона объяснялась тем, что «Форин офис, — отмечал М. Карлей, — считал большевиков если не злейшими врагами, то чем-то вроде этого. Британская пресса почти единодушно и яростно осуждала советское нападение на Финляндию»[424]. В декабре Советский Союз был исключен из Лиги Наций и оказался практически в полной изоляции.

Американский посол в СССР Штейнгардт в те дни неистовствовал: «Соединенные Штаты должны выразить негодование по поводу советской агрессии в Финляндии, а именно: разорвать дипломатические отношения, изгнать всех советских граждан из США, закрыть американские порты «и, возможно, Панамский канал» для всех советских судов, наложить эмбарго на весь экспорт в Советский Союз, а также применять «и иные шаги подобной жесткости». «Эти люди не понимают политических жестов, морали, этики — ничего, — восклицал Штейнгардт, — Они понимают только язык действий, наказания и силы»[425].

Американская пресса раскручивала свой традиционный «блокбастер», на этот раз, будто СССР сбрасывал в Финляндии бомбы на женщин и детей[426]. И «в начале декабря 1939 г. США выделили Финляндии кредит в 10 млн. долл. Затем — еще 20 млн. долл. США направили в Финляндию 250 орудий и другое вооружение. Одновременно были прекращены поставки авиационного оборудования, а так же молибдена и алюминия в СССР»[427].

Париж и Лондон уже готовили англо-французский корпус для отправки в Финляндию. Но неожиданно 22 февраля 1940 г. СССР и Финляндия независимо друг от друга предложили Англии выступить посредником в заключение мира[428]. Английское правительство отказалось, поскольку было «не согласно с данными условиями мира»[429]. А в марте Лондон и Париж потребовали от министерства иностранных дел Финляндии официального обращения к ним за помощью. В ноте французского премьера Даладье от 7 марта финскому правительству говорилось, что союзники ждут только «призыва со стороны Финляндии для того, чтобы придти к ней на помощь всеми средствами, которые находятся в их распоряжении»[430].

Однако в Хельсинки уже осознали, что эта «помощь» чревата развертыванием мировой войны на территории их страны. И финское правительство пошло на подписание мира с Советским Союзом.

«Мотивы предполагавшейся экспедиции в Финляндию не поддаются разумному анализу, — недоумевал английский исследователь Э. Хьюз, — Провоцирование Англией и Францией войны с Советской Россией в то время, когда они уже находились в войне с Германией, представляется продуктом сумасшедшего дома… В настоящее время единственно полезным выводом может явиться предположение, что английское и французское правительства в то время утратили разум»[431]. К подобным выводам приходил и британский историк А. Тэйлор: «Единственное разумное объяснение всему этому, допустить, что британское и французское правительства просто сошли с ума»[432].

Единственное объяснение того, почему в очередной раз английское и французское правительства утратили разум, крылось, по мнению Хьюза, в стремлении правящих кругов Англии и Франции «переключить войну» «на антибольшевистские рельсы, с тем, чтобы война против Германии могла быть окончена и даже забыта…»[433]. Для Чемберлена и его соратников, подтверждал историк Трухановский, это был оптимальный выход из тупика «Странной войны» — война против Германии переключалась на совместную войну с Германией против «советской агрессии»[434].

К подобным выводам приходила и шведская газета «Стокгольме тиднинген», которая 23 марта 1940 г. опубликовала большую статью, в которой желательность «северного оборонительного союза» оправдывалась возникновением «тупика в войне между Германией и западными союзниками». В рамках «оборонительного союза» Гитлер должен был оставить Запад в покое и «заняться освоением Украины». Итог в феврале 1940 г. подводил английский журнал «Лейбор мансли»: «Наиболее шовинистические, агрессивные, реакционные силы английского и французского империализма… стремятся любыми средствами расширить войну и ликвидировать создавшийся на Западе тупик путем открытия военных действий на Востоке…»[435].

Вопрос финской войны в целом выходит за рамки обеспечения безопасности Советского Союза, пояснял Ллойд Джордж, это вопрос противостояния двух систем, капитализма и социализма. А Финляндия сейчас просто генератор, который питает все «реакционные силы мира». «Если бы я был на вашем месте, — советовал Ллойд Джордж Майскому, — я бы как можно скорее закончил эту финскую войну, ибо каждая ее неделя чревата новыми осложнениями и новыми попытками создать антисоветский блок. И я бы закончил финскую войну без использования «германских методов», применяемых в Польше, потому что они лишь дают лишние козыри в руки антисоветских «провокаторов»…»[436].

Официальный Париж и Лондон уже готовили южный фронт «финской войны»: в январе 1940 г. английский посол сообщал из Парижа, что Даладье говорил о налетах на Баку как отчасти о задаче «внутренней политики», «и эти элементы среди правящего класса… благодаря своему страху перед большевизмом, будут рады заключить мир с Германией»[437].

Даже после окончания «финской войны» 12 марта 1940 г. на заседании верховного военного совета союзников был рассмотрен и одобрен план открытия военных действий против СССР, который должен стоять на первом месте. 29 марта Чемберлен обсуждал этот план на совещании британского военного кабинета. План включал авиаудары по Баку, подводную войну в Черном море, вступление в войну Турции, поддержанной французскими войсками из Ливана[438].

«Русско-финское перемирие не должно привести ни к какому изменению главных целей, которые мы смогли перед собой поставить в 1940 г., но оно, — указывал французский генеральный штаб, — должно побудить действовать более быстро и более энергично»[439].

Однако англо-французский «крестовый поход» против большевизма провалился, не успев начаться: ««Рабочие очень не хотят войны с Россией», — пояснял причины колебаний британского правительства в марте-апреле представитель министерства иностранных дел Р. Батлер своим коллегам, — Как бы там ни думал Форин офис, мысли о России, несмотря даже на Финляндию, занимали важное место «в умах множества простых людей»»[440]. Окончательно планы англо-французской войны против СССР похоронил Гитлер — 9 апреля немецкие войска вторглись в Данию и Норвегию и 14 апреля англичане и французы были вынуждены вступить с ними в бой. А 10 мая Германия, следуя творчески переработанному плану Шлиффена, начала наступление на Западном фронте…

Пакт Молотова — Риббентропа

Дело…, идет в данном случае не о пакте взаимопомощи, как это было в англо-франко-советских переговорах, а только о договоре ненападения. Тем не менее, в современных условиях трудно переоценить международное значение советско-германского пакта… Договор о ненападении между СССР и Германией является поворотным пунктом в истории Европы, да и не только Европы.

В. Молотов[441]

В августе 1939 г. Германия и СССР заключили Пакт, вошедший в историю под названием «пакта Молотова — Риббентропа». По мнению американского «историка» Д. Данна, инициатором Пакта с самого начала безоговорочно была Россия: Германия долгое время «не отвечала на советские предложения… по той же причине, по которой не нападала на Советскую Россию: Сталин до такой степени истощил страну, что Советский Союз можно больше не принимать всерьез»[442].

Подобные утверждения широко распространены в праволиберальных кругах[443]. Однако, как отмечает исследователь Пакта И. Фляйшхауэр, более подробное знакомство с документами ставит серьезного исследователя перед фактом, что «нет абсолютно никаких доказательств постоянных «предложений» Сталина правительству Гитлера, нацеленных на установление особых политических отношении»[444].

«История заключения нацистско-советского пакта о ненападении давно уже обросла всякого рода слухами и легендами. Началось это еще летом 1939 года, когда французы и англичане, — по словам М. Карлея, — сами устраивали «утечки» информации в прессу, чтобы подготовить общественное мнение к возможному провалу (советско-англо-французских) переговоров и возложить вину за это на Советский Союз. Согласно этим легендам Советы сами искали возможности заключения этого пакта, для чего тайно и вероломно «сговорились» с нацистами. А во время переговоров 1939 года Молотов нарочно изводил англичан и французов все новыми требованиями, чтобы дать немцам возможность решить. Советское требование о правах прохода представляется, как «большой сюрприз» на переговорах в Москве. А Вторую мировую войну «обусловил» именно пакт о ненападении»[445].

Представление о том, кому принадлежала инициатива установления особых отношений, дают факты: первой была Польша, которая в 1934 г. подписала с Германией пакт о ненападении, за ней последовала Англия, заключившая в 1935 г. военно-морское соглашение, в 1938 г. подобные пакты о ненападении подписали Англия и Франция, в марте 1939 г. Литва, в июне Латвия и Эстония.

Что касается Советского Союза, то вот, например, как описывал его положение в Берлине в 1935–1937 гг. американский посол У. Додд: русский посол «весьма приятный и умный человек, но коммунист. В Берлине его игнорируют почти все дипломаты…»[446]. «Бедный русский, вероятно, самая светлая голова среди здешних дипломатов, был почти в полном одиночестве…»[447]. Советского посла «все так избегают, что его лишь изредка можно встретить на официальных обедах или завтраках»[448]. «Русский посол был спокоен и невозмутим, невзирая на то, что его страну поносят здесь каждодневно»[449].

И в то же время «англичан и французов годами предупреждали об опасности германо-советского сближения. Литвинов, например, делал это постоянно. А также Альфан, Кулондр, Наджиар и Пайяр… «Сколько раз я говорил об этом! — вспоминал Альфан. — Договоритесь с СССР (о взаимопомощи), иначе русские договорятся с немцами»»[450]. В курсе были и американцы. Еще в апреле 1935 г. Буллит писал Рузвельту, что советские власти угрожают германской картой, если французы не станут более активно выступать против нацистов[451].

Однако «советская угроза заключить временное соглашение с нацистской Германией была неубедительной — западные политики были уверены…, — отмечает Д. Данн, — что в силу идеологического антагонизма между нацизмом и коммунизмом союз Москвы и Берлина очень маловероятен, если вообще возможен»[452]. Действительно, выбирая будущих партнеров, Гитлер в конце 1932 г. остановился на Англии и Франции, поскольку, по его мнению, «договоры могут заключаться только между партнерами, стоящими на одной мировоззренческой платформе… Политическое сотрудничество Германии с Россией неприятно задевает остальной мир»[453].

Предысторию пакта Молотова — Риббентропа можно отнести к декабрю 1937 г., когда Г. Геринг пригласил советского посла Сурица и в ходе беседы сказал: «Я являюсь сторонником развития экономических отношений с СССР и как руководитель хозяйства понимаю их значение». Геринг заговорил о вопросах внешней политики, заветах Бисмарка не воевать с Россией и ошибке Вильгельма II, который эти заветы нарушил[454].

Непосредственно история пакта началась сразу после Мюнхена. Именно на это время (3 октября 1938 г.), отмечает историк Фляйшхауэр, приходится первая серьезная инициатива в советско-германском сближении, которая принадлежала … германскому послу в СССР В. Шуленбургу. Эта «инициатива являлась следствием размышлений Шуленбурга о том, что «необходимо воспользоваться изоляцией Советского Союза, чтобы заключить с ним всеобъемлющее (экономическое) соглашение…»[455]. По мнению Ширера, «маловероятно, что посол сам пришел к подобному решению, учитывая недавнее враждебное отношение Гитлера к Москве. Скорее всего, инструкция поступила из Берлина»[456].

В меморандуме германского МИДа от 4 ноября говорилось о ««настойчивом требовании из ведомства фельдмаршала Геринга хотя бы попытаться реактивировать… торговлю с Россией, особенно в той части, где речь идет о русском сырье». Сроки советско-германских торговых соглашений истекали в конце года, и документы с Вильгельмштрассе изобилуют материалами о взлетах и падениях во время переговоров об их возобновлении. Каждая из сторон относилась к другой с большим подозрением, — отмечал Ширер, — и все-таки они медленно, но неуклонно сближались»[457].

И в конечном итоге, 16 декабря торговый договор был продлен, мало того, глава немецкой делегации Шнурре сообщил, что Германия готова предоставить кредит в обмен на расширение советского экспорта сырья. Именно эти предложения, — по словам историка Шубина, — стали точкой отсчета советско-германского сближения, пока неустойчивого и ничем не гарантированного. Стороны договорились о продолжении переговоров 30 января 1939 г. в Москве[458].

Однако переговоры внезапно сорвались: на новогоднем приеме глав дипломатических миссий 12 января Гитлер неожиданно подчеркнул свое внимание к советскому послу[459]. Такого прежде не бывало и вызвало фурор в дипломатическом корпусе: что бы это значило?! 27 января лондонская «News Chronicle» опубликовала статью, в которой говорилось об «опасности» «германо-советского сближения»[460]. На следующий день по инициативе германской стороны переговоры были прекращены.

Германия, приходил в этой связи к выводу советский нарком Литвинов, «не прочь использовать советский козырь в своей игре с Англией и Францией, но не решается на соответствующие политические жесты, которые она хочет заменить, если возможно, экономическим сближением»[461]. «Помимо экономического интереса переговоров с нами немцы, — подтверждал замкоминдел В. Потемкин, — конечно, хотели бы использовать их и в тактических целях своей внешней политики». В качестве примера Потемкин приводил резко изменившееся отношение французского посла: «Пайяр бегает к нам озабоченный и встревоженный», «германская инициатива производит на французов именно то впечатление, на которое она и была рассчитана». Основная цель Берлина, по мнению Потемкина, заключалась в изоляции Англии и Франции: показать, что им «нечего рассчитывать на какую бы то ни было поддержку со стороны восточноевропейских государств»[462].

В ответ Лондон и Париж активизировали свою политику «экономического умиротворения» Германии, поскольку переходу к политическому соглашению с Берлином, после Мюнхена, препятствовало общественное мнение собственных стран. Например, во Франции институт по изучению общественного мнения, проводя в октябре 1938 г. опрос граждан, установил, что 57 % одобряют Мюнхенское соглашение (против — 37 %), но на вопрос «Считаете ли вы, что Франция и Англия должны отныне сопротивляться всякому новому требованию Гитлера?» положительно ответило 70 %, отрицательно — 17 %[463]. Общественное мнение активно настаивало на союзе с Россией, именно под его давлением Чемберлен и Даладье в марте были вынуждены обратиться к Москве.

Решающую роль в переломе англо-французской политики «умиротворения» сыграли, как давление президента США, относительно гарантий Польше, так и речь Сталина от 10 марта. «Это, — по словам Д. Дэвиса, бывшего посла США в Москве, — было открытое предупреждение правительствам Англии и Франции, что Советы устали от «нереальной» оппозиции агрессору. Это… действительно представляет угрозу для переговоров… между британским Форин офис и Советским Союзом. Это настоящий сигнал опасности…»[464]. Спустя десять дней Дэвис сообщал сенатору Питтману: «Гитлер предпринимает отчаянные попытки настроить Сталина против Англии и Франции. Если Англия и Франция не пробудятся, то, боюсь, ему это удастся»[465].

Опасность заключалась в том, что перелом в политике Лондона и Парижа носил только внешний характер, на деле они продолжали свою прежнюю политику, о которой в начале апреля сообщал французский поверенный в Москве Д. Леви: «Московская Кассандра продолжает призывать к энергичным действиям, с которыми нельзя медлить ни часу, но она видит, что никто не прислушивается к ее словам и чувствует, что никто им не доверяет, поэтому голос ее мало-помалу становится слабее, а тон все более горестным»[466].

Рост недоверия к Лондону и Парижу подстегивало время, которое таяло на глазах. Промедление превращало СССР в заложника ситуации — в объект англо-французских махинаций с односторонними гарантиями. И Москва пошла на необычный шаг — 17 апреля, на следующий день после того, как Литвинов выдвинул свои предложения о заключении пакта о взаимопомощи между Англией, Францией и СССР, советский полпред в Берлине, перед своим отъездом в Москву, нанес визит в МИД к Вайцзекеру. Как записал статс-секретарь, «это был первый визит Мерекалова за все время пребывания на занимаемом посту…». В своем обращении, советский полпред указал, что идеологические разногласия не могут служить препятствием для нормализации отношений, «а нормальные отношения всегда могут улучшиться»[467].

Тайна необычного визита советского посла прояснилась 3 мая, в этот день Литвинов был освобожден от должности Народного комиссара иностранных дел, на его место был назначен В. Молотов. Смещение Литвинова, по мнению верного приверженца Черчилля Макмиллана, было поворотным моментом истории[468]. «Смещение Литвинова означало конец целой эпохи, — подтверждал Черчилль, — Оно означало отказ Кремля от всякой веры в пакт безопасности с западными державами и возможность создания Восточного фронта против Германии»[469].

«Принимая во внимание англо-французскую предвзятость и недоброжелательство…, может показаться даже удивительным, — отмечает М. Карлей, — как долго Советское правительство не отказывалось от мысли наладить механизм коллективной безопасности»[470]. Одна из причин этого, по мнению Карлея, заключалась в том, что «Литвинов до конца был приверженцем переговоров и компромисса с… правительствами Франции и Британии. Но Сталин, видимо, в конце концов потерял терпение и сделал ставку на непримиримость Молотова»[471].

Перелом в политике Советского правительства, по единодушному мнению советского посла Майского, французского поверенного Пайяра, историков Ширера, Уткина и Карлея, произошел в марте-апреле 1939 г., когда министр иностранных дел Англии Галифакс отклонил предложение советского посла Майского о созыве мирной конференции и заявил, что британское правительство опять готово предложить Советам лишь декларацию об односторонних гарантиях. «Непринятие русских предложений было расценено, как очередной сокрушительный удар по политике коллективной безопасности, что и решило судьбу Литвинова»[472].

На смену «прозападному идеализму» Литвинова был поставлен «реалполитик» Молотова. Именно тогда «Гитлер впервые за шесть лет своего правления изъявил желание выслушать своих экспертов по России». Из их доклада Гитлер в частности узнал, что СССР уже не придерживается политики мировой революции. Посмотрев документальный фильм о советских военных парадах, фюрер воскликнул: «Я совершенно не знал, что Сталин — такая симпатичная и сильная личность». Немецким дипломатам была дана команда и дальше зондировать возможности сближения с СССР[473].

В этом проблем не было. Немецкий посол в СССР В. Шуленбург последовательно выступал за сближение с Советской Россией, во всех его донесениях за 1939 г., отмечает Ширер, проглядывает искреннее стремление восстановить отношения, существовавшие во времена Веймарской республики. Но, как и многие другие дипломаты старой школы, он плохо знал Гитлера[474]. Примечательно, что и предыдущие немецкие послы в СССР придерживались подобных настроений. Об этом свидетельствует, например, письмо Молотову брата прежнего посла в России Ранцау: «Мой брат, близнец посол граф Ранцау… понимая, что в любой момент может наступить его внезапная кончина, просил меня в свой смертный час передать Вам…», что «его последней и твердой надеждой была надежда, что немецкий и русский народы могут достичь желаемой для них цели»[475].

Возобновление контактов между Берлином и Москвой не осталось незамеченным. 7 мая французский посол Кулондр информировал свой МИД, что Германия ищет контакта с Россией, в результате которого, помимо всего прочего, может произойти четвертый раздел Польши[476]. Аналогичная информация достигла и Британии, но Галифакс не придал ей значения. Он считал, что «не стоит испытывать особого доверия к таким сообщениям, которые, вполне возможно, распространяются людьми, желающими подтолкнуть нас к пакту с Россией»[477].

Несмотря на заинтересованность обоих сторон, развитие отношений действительно шло с трудом. В Кремле опасались повторения литвиновского этапа взаимоотношений с Германией, когда Гитлер использовал торговые переговоры с СССР для давления на Запад. «Создается впечатление, — высказывал эти опасения 20 мая Молотов на встрече с Шуленбургом, — что германское правительство вместо деловых экономических переговоров ведет своего рода игру…». На протесты Шуленбурга, Молотов ответил, «что для успеха экономических переговоров должна быть создана соответствующая политическая база»[478].

Берлин так же с осторожностью подходил к активизации контактов с Москвой. Причину, объяснял в письме к послу Шуленбургу от 27 мая, статс-секретарь германского МИДА Вайцзекер: по мнению, циркулирующему в Берлине, англо-русские переговоры «не так легко будет сорвать» и Германия опасается решительно вмешиваться, чтобы не вызвать «раскатов татарского хохота» в Москве. Помимо этого, статс-секретарь сообщал, что как Япония, так и Италия холодно отнеслись к планируемому сближению Германии с Москвой… «Таким образом, — писал он, — мы хотим выждать и посмотреть, насколько Москва и Лондон с Парижем свяжут себя взаимными обязательствами»[479].

Июнь прошел во взаимном зондаже позиции сторон[480]. И лишь в середине июля Шнуре перешел к активизации отношений: «Скажите, — спрашивал он 16 июля советского поверенного в Германии Астахова, — каких доказательств Вы хотите? Мы готовы на деле доказать возможность договориться по любым вопросам, дать любые гарантии»[481]. Ответ последовал 18 июля, когда торгпред СССР в Берлине обратился к заведующему восточноевропейским отделом экономической политики германского МИДа К. Шнурре с подробным меморандумом о торговом соглашении и сообщил, что если разногласия между сторонами будут улажены, то он уполномочен подписать соглашение. Шнуре был доволен. Он писал в отчете: «Такой договор неизбежно окажет влияние по крайней мере на Польшу и Англию»[482].

22 июля в советской прессе было опубликовано сообщение о возобновлении советско-германских торговых переговоров. Шнурре, так как он стоит близко к Риббентропу, предложил трехэтапный процесс нормализации отношений: первый — торгово-кредитный; второй — культурных связей, «в поднятии взаимного уважения»; третий — политический[483].

В то время как английские и французские военные миссии ждали парохода на Ленинград, 2 августа с Астаховым захотел встретиться сам Риббентроп, который указав на благоприятные перспективы взаимной торговли, «у вас много сырья на экспорт», отметил, что «необходимой предпосылкой нормализации отношений является взаимное невмешательство во внутренние дела. Наши идеологии диаметрально противоположны»[484]. На следующий день Риббентроп известил Шуленбурга, что он готов к переговорам с Россией, «если Советское правительство сообщит мне…, что оно также стремится к установлению германо-русских отношений на новой основе»[485].

4 августа Шуленбург встретился с Молотовым. Нарком спросил, чем вызвано столь внезапное изменение отношений Германии к СССР. Шуленбург ответил: «[Я] не имею намерения оправдывать прошлую политику Германии, [я] только желаю найти путь для улучшения отношений в будущем». Ответ понравился. По итогам встречи Шуленбург информировал Берлин: «Из всего отношения Молотова было видно, что советское руководство постепенно привыкает к мысли об улучшении германо-советских отношений, хотя застарелое недоверие к Германии сохраняется. Мое общее впечатление таково, что в настоящий момент советское правительство полно решимости заключить соглашение с Британией и Францией, если те выполнят все их требования. Однако переговоры эти могут длиться неопределенно долго… Я полагаю, что мои заявления произвели впечатление на Молотова; тем не менее, потребуются еще значительные усилия с нашей стороны, чтобы вызвать поворот в курсе советского руководства»[486].

10 августа Шнурре перешел к делу: «германское правительство, — писал в отчете о встрече с ним Астахов, — наиболее интересуется вопросом нашего отношения к польской проблеме. Если попытка мирно урегулировать вопрос о Данциге ни к чему не приведет и польские провокации будут продолжаться, то, возможно, начнется война. Германское правительство хотело бы знать, какова будет в этом случае позиция советского правительства»[487].

Молотов готов приступить к обсуждению предложенных вопросов, отвечал 12 августа Астахов — Шнурре. Немцы, сообщал Астахов, хотят «развязать себе руки на случай конфликта с Польшей, назревающего в усиленном темпе», и «ради этого они готовы сейчас, по-моему, на такие декларации и жесты, какие полгода тому назад могли казаться совершенно исключенными»[488]. Шнурре откликнулся на следующий день, в воскресенье 13 августа, заявив Астахову, что «события идут очень быстрым темпом, и терять время нельзя», горького посетовав «по поводу наших переговоров с англо-французскими военными миссиями», он указал: мы согласны на переговоры в Москве[489].

15 августа Шуленбург зачитал Молотову послание Риббентропа, настаивающего на срочном сближении двух стран, и сообщил, что последний готов немедленно прибыть в Москву для урегулирования советско-германских отношений. Однако нарком заявил, что такой шаг «требует соответствующей подготовки, чтобы обмен мнениями оказался результативным». Одновременно Молотов спросил, не заинтересует ли Германию пакт о ненападении между двумя странами, не сможет ли Германия использовать свое влияние для улучшения советско-японских отношений[490]. 16 августа Астахов телеграфировал из Берлина: ситуация «столь напряжена, что возможность мировой войны не исключена. Все это должно решиться в течение максимум трех недель»[491].

Молотов ответил 17 августа, отметив, что «ценим постановку этого вопроса Германским правительством, подчеркивающим серьезность своих намерений предложением послать в Москву видного политического деятеля, в отличие от англичан, пославших в Москву второстепенного чиновника Стрэнга»[492]. В переданном Шуленбургу официальный ответе указывалось: «если правительство Германии готово отойти от прежней политики…, Советское правительство…, со своей стороны, готово пересмотреть свою политику в отношении Германии в плане ее серьезного улучшения»[493].

18 августа Риббентроп телеграфировал Шуленбургу: «немедленно добиться второй встречи с Молотовым и сделать все, чтобы эта встреча состоялась без задержки… Настаивайте, в духе предыдущих заявлений, на скорейшем осуществлении моей поездки… В этой связи вы должны иметь в виду главенствующий факт, что вероятно скорое начало открытого германо-польского конфликта…»[494].

На следующий день 19 августа, Шуленбург встретился с Молотовым, и заявил, что пакт должен состоять всего из двух пунктов: не применения силы друг к другу и срок договора 25 лет. На возражения Молотова, что нужно подписать сначала экономическое соглашение и более детально подготовить условия пакта, Шуленбург ответил, что Риббентроп имеет «неограниченные полномочия Гитлера заключить всякое соглашение, которого бы желало Советское правительство», необходимо только как можно скорее согласовать дату приезда. Молотов взял тайм-аут на консультации и в 16.30 передал Шуленбургу готовый проект Пакта о ненападении[495].

Но Гитлера уже не устраивали и эти сроки, он просил принять Риббентропа 22 августа[496]. 21 августа ТАСС объявил о подписании советско-германского торгового соглашения; 22 августа в Москве ожидали Риббентропа, чтобы на следующий же день завершить с заключением Пакта о ненападении[497]. Согласно Пакту СССР и Германия брали на себя обязательства воздерживаться от нападения друг на друга, разрешать споры мирными средствами и соблюдать нейтралитет, если одна сторона будет вовлечена в военные действия.

Подписание Пакта произвело эффект разорвавшейся бомбы. «Все были просто «поражены» тем фактом, — отмечает М. Карлей, — что советское руководство позволило себе заключить договор с Германией, в то время как английская и французская делегации находились в Москве…»[498]. Главный обвинитель от США на Нюрнбергском процессе, Р. Джексон назвал советско-германский пакт «предательским миром» и тут же оправдал Мюнхен и последующее бездействие Англии и Франции тем, что «Запад был охвачен ужасом…, он страшился войны»[499].

«В Европе все страны сильно перепуганы последними испытаниями, — подтверждал Ллойд Джордж, — и, как все испуганные люди, плохо повинуются голосу рассудка, а потому европейские державы прибегают к средствам, которые могут лишь усилить то зло, против которого эти средства предназначены»[500]. Бездействие США, отделенных от Европы океаном, так же диктовалось страхом войны. У Советской России, брошенной потенциальными англо-французскими и американскими союзниками на произвол судьбы, надо полагать чувство страха должно было быть атрофировано полностью.

Гитлер был другого мнения. «Россия, — записывал его слова Геббельс, — ничего не предпримет против нас — из страха»[501]. И именно в страхе эмигрантский историк А. Некрич находит главную причину сближения Сталина с Гитлером: «в середине июня 1939 г. Сталин решил заговорить с немцами более определенно. Два обстоятельства подталкивают его: кровавые бои с японской армией на границе с Монголией и гипнотический страх перед войной на два фронта — на Дальнем Востоке и на Западе»[502]..

Пакт Молотова-Риббентропа стал неизбежным и непосредственным следствием отказа Лондона, Парижа, Вашингтона и Варшавы от духа Лиги Наций, от принципов «коллективной безопасности» — следствием прямого предательства ими дела мира, какие бы мотивы за этим не стояли. Запад оставил СССР один на один с Германией, и «именно страх остаться в одиночестве против Гитлера, побудил Сталина, являвшегося убежденным сторонником союза с Западом против Германии, вступить в пакт Сталина — Риббентропа, при помощи которого он, — отмечает Хобсбаум, — надеялся уберечь СССР от участия в войне»[503].

Шансы на мир были ничтожны, и Сталин наделся не избежать, а только по возможности оттянуть войну: «Красная Армия считает войну неизбежной, — сообщал в Лондон 6 марта 1939 г. Файрбрейс, — и наверняка напряженно к ней готовится»[504]. Астахов, за две недели до подписания пакта, отмечал в своем послании Молотову, что не верит в то, что Германия будет долго придерживаться этих соглашений; их целью является только ближайшее будущее, «чтобы этой ценой нейтрализовать нас в случае войны с Польшей»[505]. «Нью-Йорк таймс» спустя несколько дней после пакта утверждала, что пакту суждена недолгая жизнь, что Гитлеру нельзя доверять и что Германия обязательно нападет на СССР[506].

«Нам удалось предотвратить нападение фашистской Германии…, — объяснял Сталин значение Пакта, — Но, конечно, это только временная передышка, непосредственная угроза вооруженной агрессии против нас лишь несколько ослаблена, однако полностью не устранена»… «Какой был смысл разглагольствований фюрера насчет планов дальнейшего сотрудничества с Советским государством? Могло ли случиться, что Гитлер решил на какое-то время отказаться от планов агрессии против СССР, провозглашенных в его «Майн кампф»? Разумеется, нет»[507].

За и Против

Как же оценивали Пакт те, кто выступал Против него и те, кто выступал — За?

Против Пакта

Липкая оболочка мошенничества и обмана… обволакивает этот германо-советский пакт о ненападении.

С. лорд Биркенхед, личный секретарь министра иностранных дел лорда Галифакса[508]

«По части неприкрытого цинизма нацистский диктатор в лице советского деспота нашел равного себе, — утверждал Ширер, — Теперь они вдвоем могли расставить все точки над i в одной из самых грязных сделок нашей эпохи»[509]. «Сталин возвращается к идее договора с Германией. Что до того, — пишет А. Некрич, — что Германия заклеймена, как агрессор, что ведутся переговоры с Англией и Францией о заключении военного союза против Германии!»[510] Подобные мнения в обобщённом виде, как нельзя более точно выражает отношение к Пакту праволиберальных кругов. При этом, отмечает Карлей, они до сих пор осуждают за пакт с Гитлером только Советский Союз. Их постулат сводится к тому, что «Сталин, красный царь, будучи вероломным по своей натуре, обманывал французов и англичан, одновременно договариваясь по секрету с немцами»[511].

Отражая эти настроения один из сотрудников французского посольства в Москве после заключения Пакта писал: «Не устаешь убеждаться, что советское руководство всегда готово отказаться от своих идеологических установок ради реалий жизни…, и ненависть к фашизму, создание защиты от агрессоров для них не цели, а средства». Советская политика «не зависела от каких-либо моральных установок»; она целиком исходила «из кодекса Макиавелли в его чистейшей форме»[512].

«Все антисоветские публикации, — отмечает историк Р. Иванов, — подчеркивали персональную ответственность Сталина за активизировавшуюся агрессивную внешнюю политику Германии. После подписания советско-германского пакта эта линия стала лейтмотивом всей политики и пропаганды демократических стран Европы и Америки»[513]. Позже к этому общему хору присоединились голоса историков-диссидентов, например, таких как Геллер и Некрич: «Советский Союз, подписав договор с Германией, открыл дорогу войне»[514].

Главная военная прокуратура России ельцинской эпохи, уточнила круг обвиняемых: «Акции И. В. Сталина, В. М. Молотова и других членов сталинского руководства в нарушение действующих мирных договоров с Польшей, по договоренности с Германией спровоцировавшие вступление СССР в войну против Польши… являются преступлением против мира, что влечет за собой уголовную ответственность»[515].

Мировая война, по утверждению праволиберальных кругов, была не случайностью, а результатом вероломного, преступного замысла Сталина: подписывая договор с Гитлером, Сталин сознательно ввергал мир в войну, ради победы мировой революции, которую на своих штыках должна была принести победоносная Красная Армия, сокрушившая ослабший в войне с Западом германский фашизм. Именно так трактовал Некрич фразу Сталина о миссии Советского Союза, которая состоит в том, что бы «выступить последним…, чтобы бросить решающую гирю на чашу весов, гирю, которая могла бы перевесить»[516]. Некрич назвал этот план «доктриной Сталина»[517].

Некрич был здесь далеко не первым. Замначальника французского генштаба Кольсон еще за год до Пакта, обвинил в Мюнхенском сговоре — СССР: «Россия продемонстрировала, несмотря на громкие заявления Литвинова в его речи… в Женеве, как свою неспособность, так и нежелание ввязываться в конфликт, который может подвергнуть ее политический режим мощным ударам германской армии. СССР, являясь в целом азиатской державой, может вмешаться в европейский конфликт только тогда, когда увидит возможность распространить свою… идеологию на руины цивилизации, ослабленной войной»[518].

За полгода до Пакта представитель французской разведки М. Гоше «был убежден, что демократиям нечего ждать от военного взаимодействия с Россией. Теперь, как и всегда, в интересах Сталина было, чтобы демократии и тоталитарные государства сами перерезали друг другу глотки, что вымостило бы дорогу большевизму и наилучшим образом защитило бы русские территории; он больше не был заинтересован в том, чтобы демократии сокрушили тоталитаризм или наоборот»[519].

В Лондоне не сомневались, что цель Советов — «поддерживать баланс между противниками в интересах большевизации Европы, с как можно меньшими потерями для себя, пока обе стороны не истощат своих сил». При этом высокопоставленный чиновник данного учреждения — Р. Липер винил во всем Гитлера: «Именно он… дал возможность Сталину захватить более сильные позиции для распространения большевистского вируса по Европе уже в начале войны, теперь ему не нужно ждать даже ее конца, когда европейские нации истощат друг друга в смертельной борьбе»[520].

«Я все не могу избавиться от подозрения, — писал Чемберлен сестре, — что больше всего они (русские) жаждут увидеть, как «капиталистические» державы разорвут друг друга в клочья, в то время как они будут стоять и смотреть»[521]. «В конечном счете, — говорил один из сотрудников Форин Оффис О. Сарджент, — главный принцип большевизма — коммунистическая экспансия». «Я в целом разделяю это мнение», присоединялся Галифакс[522].

Единство точки зрения Запада на Пакт, подчеркивало мнение американского посла в России С. Штейнгардта: «Москва вступила в альянс, чтобы создать условия для полномасштабной войны Германии с Англией и Францией и таким образом добиться своих целей по сохранению и укреплению собственной страны, вначале оставаясь вне войны и занимая новые территории, а затем выступив против Германии с целью распространения коммунизма»[523].

Бывший американский посол в России У. Буллит полностью разделял это мнение: в планах Москвы было вызвать войну между Германией и Францией, а затем, когда силы европейцев будут истощены, и когда Советский Союз укрепит свои, «осуществить успешное вступление в эту войну, и… защитить и укрепить коммунистическое правительство, которое может прийти к власти в ходе войны и последующей революции в любом государстве Европы»[524].

За Пакт

Если бы, например, по получении русского предложения Чемберлен ответил: «Хорошо. Давайте втроем объединимся и сломаем Гитлеру шею» — или что-нибудь в этом роде, парламент бы его одобрил… и история могла бы пойти по иному пути. Вместо этого длилось молчание… Для безопасности России требовалась совершенно иная внешняя политика… Россия должна была позаботиться о себе.

У. Черчилль[525]

«В Лондоне и Париже горько сокрушались по поводу двойной игры Сталина. Многие годы советский деспот кричал о «фашистских зверях», призывая все миролюбивые государства сплотиться, чтобы остановить нацистскую агрессию. Теперь он сам становился ее пособником. В Кремле могли возразить, — замечал Ширер, — что, собственно, и сделали: Советский Союз сделал то, что Англия и Франция сделали год назад в Мюнхене — за счет маленького государства купили себе мирную передышку, необходимую на перевооружение, чтобы противостоять Германии. Если Чемберлен поступил честно и благородно, умиротворив Гитлера и отдав ему в 1938 году Чехословакию, то почему же Сталин повел себя нечестно и неблагородно, умиротворяя через год Гитлера Польшей, которая все равно отказалась от советской помощи?»[526]

Несмотря на внешнюю схожесть Мюнхена и Пакта 1939 г., они все же имели кардинальное отличие: «Нет никакой заслуги в том, — пояснял Черчилль, комментируя Мюнхенское соглашение, — чтобы оттянуть войну на год, если через год война будет гораздо тяжелее и ее труднее будет выиграть… Решение французского правительства покинуть на произвол судьбы своего верного союзника Чехословакию было печальной ошибкой… Мы вынуждены с прискорбием констатировать, что английское правительство не только дало свое согласие, но и толкало французское правительство на роковой путь»[527].

В свою очередь Пакт 1939 г. был нужен Москве, прежде всего, для подготовки к войне. Уже на той же самой сессии Верховного Совета, на которой был одобрен пакт, был принят и закон о всеобщей воинской повинности, который заменил прежний закон об обязательной военной службе[528]. Договорам с Гитлером верить нельзя, отмечал спустя год Сталин, благодаря пакту о ненападении «мы уже выиграли больше года для подготовки решительной и смертельной борьбы с гитлеризмом»[529].

Даже московские переговоры лета 1939 г. Лондон и Париж рассматривали лишь, как инструмент подготовки агрессии Германии против СССР: «Англо-французская беззаботность при подготовке переговоров в Москве просто невероятна, если не допустить, — отмечает Карлей, — что она явилась отражением антисоветской настроенности, нежелания лишаться последней надежды договориться с Гитлером…, если не считать творцов англо-французской политики — Чемберлена, Галифакса, Даладье, Бонне — дураками, каковыми они определенно не были, то их политику в отношении Советского Союза в 1939 году следует считать не грубым промахом, а скорее слишком хитроумным риском, который не оправдался»[530].

По мнению британского историка А. Тэйлора, «русские, на самом деле, осуществили то, чего надеялись добиться государственные мужи Запада; горечь Запада по этому поводу была горечью разочарования, смешанной со злостью по поводу того, что исповедание коммунистами коммунизма оказалось не более искренним, чем исповедание ими самими демократии»[531]. Сейчас «мы располагаем существенной частью тех архивных записей, и они, — отмечает Карлей, — подтверждают многие из предположений Тэйлора»[532].

Даже Черчилль, чьё имя является синонимом антикоммунизма, на этот раз вставал на защиту Кремля: «Подписание секретного протокола было, конечно, отступлением от ленинских норм внешней политики социалистического государства, международного права и морали и подлежит осуждению. Советская страна опустилась до уровня тайной дипломатии, действовала методами империалистических держав (т. е. Англии, Франции, США — В.Г.). Но договор потому и был подписан, что он диктовался жизненно важными интересами безопасности СССР, позволял лучше подготовиться к неизбежной схватке с фашизмом»[533]. «Если их (русских) политика и была холодно расчетливой, то она, — подчеркивал Черчилль, — была также в тот момент в высокой степени реалистичной»[534].

Даже такой непримиримый враг Советов, как лидер российских либералов времен революции — П. Милюков на этот раз заявлял: «Неужели кто-то из русских хочет, чтобы вся тяжесть союзной войны против могущественной армии Гитлера легла на одну недовооруженную еще Россию? В чем провинился тут Сталин? В том, что он предпочел нейтралитет и тем выиграл время? Пакт явно не направлен против демократий, и если карта мира окажется иной, чем того ожидали демократические государства, то причины этого надо искать в их собственной политике, а не в политике СССР»[535].

Стальной магнат Германии Ф. Тиссен, который считал Советский Союз «врагом западной цивилизации», вместе с тем признавал: «на русских произвело огромное впечатление отношение западных держав к оккупации Чехословакии. В 1939 г. политический реализм подсказал им, как отвести гитлеровскую угрозу от России… Заключение этого пакта было гениальным приемом Сталина. С его помощью он на некоторое время избавился от вполне реальной угрозы, которую представляла немецкая армия, — неизмеримо более мощная, чем Красная армия — оснащенная и вымуштрованная главным образом для войны на Востоке»[536].

При этом «Советское правительство повернулось в сторону Германии только тогда, — подчеркивает А. Тэйлор, — когда удостоверилось, что заключение этого союза (советско-англо-французского) невозможно»[537]. «Советский Союз не мог отказаться от пакта о ненападении с нацистской Германией, — конкретизирует Карлей, — когда французское и британское правительства отвергали «всеобъемлющий» альянс, а Польша просто до самого конца плевала на предложения о советской помощи»[538].

«У русских, — подтверждает английский историк и публицист А. Верт, — не было другого выбора»[539]. Даже такие непримиримые критики сталинизма эпохи перестройки, как Р. Медведев и Д. Волкогонов, тем не менее констатировали, что Запад не оставил советскому правительству иного выбора, кроме как заключить пакт с Гитлером[540]. «Если Москва сблизится с Берлином, — предупреждал еще до Пакта бывший американский посол в СССР Д. Дэвис, — она пойдет на это, только исходя из своих потребностей по безопасности, а также из-за нежелания англичан и французов считаться с Советским Союзом…»[541].

«Из опубликованных документов 1939 года ясно, — подводила в начале 1980-х гг. итог британская «Гардиан», — что Вторая мировая война не началась бы в этом году, если бы правительство Чемберлена прислушалось к совету русских. Союз между Англией, Францией и СССР предотвратил бы войну, ибо Гитлер не мог тогда решиться на конфликт с великими державами на двух фронтах». Почему же все-таки тогда не состоялся такой союз? Газета отвечает так: «Англия могла бы иметь приемлемый союз с Россией, если бы Чемберлен и его министры хотели этого. Россия нуждалась в союзе и хотела его. Англия нуждалась, но не хотела»»[542].

Альтернативы

Мы обхаживали Сталина, говоря ему о чести, справедливости, свободе. Он ответил, что не хочет «таскать каштаны из огня» ради нашей выгоды. Германия говорила ему о войне, разделе территорий, революции: это язык, который он понимал.

А. Фабре-Люс, французский журналист[543]

А что было бы, если бы Сталин не заключил пакта с Германией? Помогло бы это избежать мировой войны или хотя бы уменьшить ее последствия?

К этим вопросам историки обращались неоднократно. Пример подобных рассуждений дает М. Семиряга, по мнению которого, «без пакта о ненападении с СССР Германия в это время вероятнее всего не рискнула бы напасть на Польшу»[544]. Сталин «оказался недостаточно смелым и проницательным, — утверждает Некрич, — чтобы остаться в августе 1939 года «вне игры», то есть не заключать соглашений ни с одной из сторон»[545]. МИД Франции в 1939 г. был еще более «смелым и проницательным» полагая, что сам факт заключения англо-франко-советского политического соглашения напугает Гитлера. В ответ на это даже французский посол в Москве Наджиар замечал: «Это ребяческая идея устрашить Гитлера пустыми словами, без каких-либо более веских доводов, которые могут заставить его задуматься: например, согласие Польши на военное сотрудничество с Россией»[546].

На деле, от решения СССР принципиально ничего не зависело, представители нацистской Германии не раз выражали твердую решимость при любых условиях ликвидировать Польское государство. «Фюрер не позволит, чтобы исход англо-франко-русских переговоров о пакте оказал влияние на его волю в деле радикального разрешения польского вопроса. — указывал летом 1939 г. заведующий восточным отделом МИД Германии летом 1939 г., — Германо-польский конфликт будет разрешен Берлином при условии как успешного, так и безуспешного исхода переговоров о пакте»[547].

Неизбежность войны с Польшей диктуется не столько национальными, сколько объективными и не зависящими от него обстоятельствами, пояснял Гитлер: «Решение принять очень легко. Нам нечего терять; мы можем только выиграть. Наше экономическое положение таково, что мы сможем продержаться всего несколько лет. Геринг может это подтвердить. У нас нет выбора, мы должны действовать…»[548]. Экономические проблемы «80-миллионной массы» немецкого народа, — пояснял 23 мая 1939 г. фюрер, — нельзя решить «без вторжения в иностранные государства или захвата иноземного имущества». В ответ военные указали, что в случае одновременной войны с Великобританией, Францией и СССР Германия проиграет. Однако Гитлер был непреклонен. Решение уже принято: напасть на Польшу при первом удобном случае[549].

Полноценный советско-англо-французский договор, способный остановить Гитлера, мог бы возникнуть де-факто, уверяет Суворов (Резун), в случае вступления СССР в войну после нападения Германии на Польшу. Суворов требует, замечает в этой связи В. Грызун, «чтобы Советский Союз, не дававший Польше никаких гарантий, не заключавший с ней никаких союзов и договоров, и ровным счетом ничем Польше не обязанный, выполнил работу Англии и Франции, которые… дали Польше свои гарантии…, — а затем, кинули ее…»[550].

Но перед угрозой войны речь не идет о каких-то счетах. Если бы вмешательство Советского Союза смогло остановить войну, отсутствие договоров и гарантий не имело бы никакого значения. Мог ли СССР в одиночку, малой кровью, остановить лучшую армию мира?…

Правда, у России были два вероятных союзника — Англия и Франция. Ширер в этой связи указывал, что в 1939 г. в Европе уже потенциально существовал «второй фронт», открытия которого впоследствии так настойчиво добивался Сталин, в лице польской, французской армии и английского экспедиционного корпуса[551]. Но мог ли в 1939 г. СССР полагаться на союзническую потенцию Англии, Франции или Польши? В этом случае сразу возникал вопрос об их добросовестности, поскольку в противном случае союзники в лучшем случае превращались в зрителей, наблюдающих за смертельной схваткой Германии и Советов. Что же представляли из себя потенциальные «союзники»?

Даже если отстраниться от субъективного фактора — ярой антисоветской и русофобской позиции английского кабинета и судить только по объективным критериям, Англия со своими десятью дивизиями физически не могла быть сколько — нибудь добросовестным союзником. Оценивая потенцию Англии, перед нападением на Польшу, Гитлер не сомневался, что в отличие от 1914 г., она уже не способна вести масштабную войну: «Англия не позволит себе участвовать в войне, которая продлится годы… Это удел богатых стран… Даже у Англии сегодня нет денег, чтобы вести мировую войну. За что же воевать Англии? Ради союзника умирать никто не захочет… Англия и Франция в войну не вступят… Нет ничего, что может заставить их вступить в эту войну…»[552].

Англия «не будет воевать, если только ее не принудят к этому», — подтверждал историк Р. Картье, она «подвела итоги своего участия в Первой мировой войне, и баланс оказался далеко не утешительным», состояние ее вооруженных сил «доказывало, что Англия решила оставаться нейтральной»[553].

Для Франции, в отличие от Англии, усиление Германии был вопросом жизни и смерти. В то же время, «в случае войны Франции придется отдать, — отмечал проф. Ж. Бартелеми, — как минимум 3 млн. жизней — пожертвовать всей своей университетской, заводской, школьной молодежью»[554]. Франция, подчеркивал бывший начальник ее Генштаба М. Вейган, просто не может позволить себе роскошь каждые 20–25 лет вновь переживать войну и терять миллионы людей, «так как это было бы физическим истреблением французского народа»[555]. Неслучайно В 1936 г. французский министр Ж. Мандель утверждал, что «никто не решится предстать перед избирателями, как сторонник войны и защитник непримиримых позиций в отношении Германии… Выборы [в мае] должны пройти под знаком пацифизма»[556].

Первой лакмусовой бумажкой, дающей представление о союзнической порядочности Франции, стал советско-французский договор 1935 г., характеризуя подготовку к которому, французский посол Наджиар отмечал, что Советский Союз предложил четкие обязательства по договору, «на которые мы ответили расплывчатыми формулировками»[557]. В марте советское правительство фактически предъявило ультимативное требование завершить переговоры[558]. Тогда же в марте Гитлер заявил о создании Люфтваффе и полумиллионной армии. Только после этого премьер-министр Франции П. Лаваль был вынужден согласиться, однако при этом чиновники французского внешнеполитического ведомства буквально выхолостили проект соглашения[559].

Несмотря на постоянное давление Литвинова, Франция ратифицировала договор только через год, в марте 1936 г. Но это было только политическое соглашение, теперь необходимо было подписать — военное, без которого первое теряло смысл[560]. Однако Франция не торопилась приступить к его обсуждению. Для Парижа «оттяжки и лицемерие становились главными тактическими приемами в стремлении избежать штабных переговоров», — причина этого, приходил к выводу Карлей, заключалась в том, что «для французского правительства пакт о взаимопомощи был просто страховым полисом от советско-германского сближения»[561].

Итоговый договор был составлен таким образом, что в мюнхенский период (в январе 1939 г.) министр иностранных дел Франции Бонне заявлял: «Я тщательно изучил франко-советский пакт. И я открыл, что мы никак не связаны им. Нам нет нужды отказываться от него, потому что он не принуждает нас автоматически присоединяться к России»»[562]. Французский посол в СССР Р. Кулондр в этой связи еще в 1937 г. предупреждал Париж: «…если Советский Союз не будет с нами, он будет против нас»[563].

Французы вернулись к соглашению только, когда Германия и Россия действительно подписали пакт. На телеграмму Бонне воспользоваться статьями франко-советского договора о взаимопомощи от 1935 г. французский посол в Москве Наджиар смог лишь ответить: «Слегка поздновато»[564]. Британский дипломат Сарджент в то время писал: «русские уже несколько лет настаивают на штабных переговорах, как необходимом дополнении к франко-советскому пакту, от которых французы, отнюдь не без нашего участия, всегда отказывались». Теперь Молотов поставил в этом деле точку. Нечего было держать нас за «наивных дураков», скажет он позднее[565].

Второй лакмусовой бумажкой, — стали французские гарантии Чехословакии. Последняя, отмечал Черчилль в дни кризиса 1938 г., на протяжении 20 лет была самым близким и самым верным союзником Франции, и «если в истории и имели место случаи, когда одна сторона обещала оградить другую своими вооруженными силами, всеми своими ресурсами, то это был как раз именно тот случай: Франция обещала сохранить границы Чехословакии всеми возможными средствами»[566].

И, несмотря на это, Франция просто кинула своего союзника. Типичные заголовки французских газет того времени гласили: «Нет вдов, нет сирот для чехов» («Je suis partout»), «Почему нужно умирать за дело судетцев?» («Grinegoire»), «Война, чтобы урегулировать чехословацкую проблему? Французы не желают этого» («La Republique»)[567]. Требования расторгнуть союзнический договор с Чехословакией звучали как от ультраправых, так и от ультрапацифистов из социалистических партий. Французский институт по изучению общественного мнения, проводя в октябре опрос граждан, установил, что 57 % одобряют Мюнхенское соглашение (против — 37 %)[568].

Чехословаки восприняли поведение Франции как предательство. «Антифранцузские демонстрации снова имели место в Праге…, — писал после Мюнхена глава французской военной миссии ген. Л. Фоше Даладье, — Я не могу забыть, к тому же, что однажды Вы сами… поручили мне заверить президента Бенеша, что нападение на Чехословакию немедленно приведет к выступлению французских сил. Воспоминание об этой миссии не в малой мере содействовало моему решению просить Вас освободить меня от моих обязанностей»[569].

С Францией теперь не считались не только Чехи, но и Германия. Гитлер после Мюнхена презрительно «называл линию Мажино пограничной полосой народа, готовящегося к смерти»[570]. Когда же посол Франции попытался передать протест по поводу окончательного раздела Чехословакии статс-секретарь Германии фон Вайцзекер откровенно послал… посла Франции. В самой Франции после Мюнхена политика правительства сдвинулась резко вправо, был разогнан Народный фронт и запрещена компартия.

6 декабря 1938 г. Франция подписала с Германией пакт о ненападении. Английский чиновник, в те дни, стал нечаянным свидетелем разговора двух французских генералов, которые обсуждали вопрос: не лучше ли для Франции быть захваченной Гитлером, чем стать победительницей благодаря армиям Сталина. «У нас подобные слова в устах военных руководителей были бы расценены как измена, но вокруг этого стола с ними согласились, что показалось мне зловещим предзнаменованием»[571].

Советский посол, прибывший в Париж в 1938 г., был обескуражен: «Когда присматриваешься здесь к печати, больше чем наполовину захваченной фашистскими руками, к роли банков, трестов, реакционной военщины, когда наблюдаешь этот панический страх, смешанный с пиететом перед германской силой, немецкой «мощью», когда изо дня в день являешься свидетелем вечных оглядок, уступок, постепенной утраты своего собственного, самостоятельного лица во внешней политике, когда, наконец, видишь, как с каждым днем все больше и больше наглеет и подымает голову фашизм, то невольно возникают тревожные мысли и сомнения»[572].

Эти сомнения подтвердила германская агрессия против Польши, когда Франция и Англия в очередной раз предали страну, которой дали свои гарантии. Когда настал черед самой Франции, как отмечал Кестлер: «многие наблюдатели событий 1940 года удостоверились по собственному опыту: примерно сорок процентов французского населения было настроено либо откровенно прогермански, либо вполне безразлично»[573].

Потенциальную добросовестность французского союзника, наглядно характеризовала и история с ее авиацией, которую приводил Ж. Моне: «…в области авиации наше отставание было реальным и угрожающим…, в то время как Гитлер и Геринг гордо объявляли о рождении Люфтваффе…, у них уже была тысяча истребителей-мессершмит, превосходящих в скорости все французские и английские самолеты»[574]. Франция располагала всего 600-ми устаревшими боевыми самолетами. Даладье ехал в Мюнхен с уверенностью: «Немцы могут разбомбить Париж в любой момент»[575].

Тогда французы попытались заказать 1600 самолетов в США на сумму 85 млн. долл., однако секретарь Казначейства США ответил, что французское «правительство не располагает внешними вкладами, которые позволили бы ему выплатить такую сумму в течение года». Выход предложил Буллит: «Четыре миллиарда золотом покинули Францию за последние четыре года. Часть этих капиталов осела в Соединенных Штатах, и американское правительство могло бы помочь разыскать их в соответствии с трехсторонним договором от 1936 года: для этого вы могли бы издать декрет о контроле над валютными сделками и об обязательном декларировании иностранных авуаров»[576]. Париж отказался.

У французского правительства были еще собственные золотовалютные резервы, но даже в 1940 г., в военное время «Поль Рейно (премьер-министр), поддержанный на этот раз британским министром финансов…, заявил, что такие расходы (покупка самолетов у США) опустошат казну Союзников. Снова возникла та же идея: экономика наших стран должна быть готова выдержать длительную войну и выйти из нее с нетронутыми резервами»[577].

Другой пример, приводил британский историк А. Тейлор, описывая ситуацию во Франции после заключения ею «перемирия» с Германией 22 июня 1940 г.: «Для подавляющего большинства французского народа война закончилась… правительство осуществляло политику лояльного сотрудничества с немцами, позволяя себе лишь слабые, бесплодные протесты по поводу чрезмерных налогов… Единственное омрачало согласие, Шарль де Голль бежал в последний момент из Бордо в Лондон… Он обратился к французскому народу с призывом продолжать борьбу… Лишь несколько сот французов откликнулись на его призыв». Во Франции: «Немцы обнаружили в хранилищах достаточные запасы нефти… для первой крупной кампании в России. А взимание с Франции оккупационных расходов обеспечило содержание армии численностью 18 млн. человек»; в результате в Германии «уровень жизни фактически вырос во второй половине 1940 года… Не было необходимости в экономической мобилизации, в управлении трудовыми ресурсами… Продолжалось строительство автомобильных дорог. Начали осуществляться грандиозные планы Гитлера по созданию нового Берлина»[578].

Герой Франции маршал Петен приказал французской полиции вместе с гестапо вести борьбу с участниками Сопротивления и передал Гитлеру французских политических заключенных, евреев и немцев, бежавших от нацистского режима. По приказу Петена правительство Виши помогало фашистам, отправляя в Германию сырье и посылая французских рабочих на немецкие заводы.

Так мог ли Сталин рассчитывать на мораль и добросовестность великих демократических союзников — Франции и Англии, вся политика которых, начиная с Версаля, была непрерывной цепью предательств, неотвратимо толкающих Европу ко Второй мировой войне.

Этот Пакт являлся следствием политики союзников по продвижению войны между СССР и Германией, приходил к выводу C. Зульцбергер в своей статье в The New York Times в 1944 г., Эта политика последовательно развивалась в течение двадцати лет между двумя мировыми войнами, в основном Лондоном и Парижем, «с Вашингтоном, следовавшим в некотором замешательстве далеко позади». Эта политика обернулась бумерангом для союзников[579].

«Что бы ни говорили о Сталине, — отмечал в те дни английский журнал «Контемпорери ревью», — он является наиболее находчивым и наиболее реальным политиком нашего времени; он никогда не занимается абстракциями… Сталин знает цену политических программ и манифестов… главным образом он хочет, чтобы не было никаких уверток, которые дали бы возможность западным демократиям втянуть его в войну с Германией и затем оставить одного… (Сталин) подозревает, что именно к этому стремились английский и французский кабинеты, и поэтому не желает рисковать в этом деле»[580].

Немецкий ген. К. Типпельскирх уже по итогам войны писал: «Русские не были склонны ставить себя в зависимость от политики западных держав и дать им втянуть себя в войну. Они понимали, что им, возможно, пришлось бы нести главную тяжесть борьбы против Германии…»[581]. «Мюнхен и многое другое, — подтверждал Черчилль, — убедили Советское правительство, что ни Англия, ни Франция не станут сражаться, пока на них не нападут, и что в этом случае от них будет мало проку»[582].

«В 1939–1941 годах СССР и Германия были фактически союзниками. Благодаря этому Гитлер смог разгромить и оккупировать Польшу и Францию, установить контроль над Норвегией и Балканами. Однако, — замечает далекий от симпатий к Сталину историк Б. Соколов, — тем самым он сделал неизбежным союз Англии и стоявших за ней США с Советским Союзом, что предопределило конечное поражение Германии»[583].

Для того чтобы появился реальный, а не декларативный Второй фронт, Англию и Францию необходимо было заставить вступить в войну, что Сталин и сделал, заключив пакт с Германией. «Самое главное, — подчеркивала этот факт официально изданная «История дипломатии», — в Кремле возросла уверенность, что если Германия и нападет на Россию, то к этому времени западные демократии уже будут в состоянии войны с ней и Советскому Союзу не придется противостоять ей в одиночку, чего опасался Сталин летом 1939 года. Это, — подчеркивал Ширер, — безусловно, верно»[584].

Последний шанс Европы

Для меня совершенно непереносима мысль о том, что наша страна очутится во власти, в орбите или под влиянием нацистской Германии и что наше существование может оказаться зависимым от ее доброй воли или приказов… Мы не желаем, чтобы нас заставили вступить на путь превращения в сателлита германской нацистской системы, стремящейся господствовать над Европой.

У. Черчилль[585]

К 1939 г. в Европе не было ни одной силы способной противостоять германской агрессии. Победа Гитлера означала торжество фашистской идеологии на всем Евро-Азиатском континенте, а в случае успеха и во всем мире. Единственной силой, способной встать на его пути, был Советский Союз. И Пакт сыграл в этой борьбе советского народа против фашизма свою существенную роль:

— Во-первых, Пакт предотвратил возможность подписания «нового Мюнхена»:

Новый — «Польский Мюнхен» был не только возможен, а являлся неизбежным и закономерным следствием всей англо-французской политики межвоенного периода. К подобным выводам, отмечает Карлей, приходили не только советские руководители, но и по сути вся «мощная когорта канадских, английских и американских историков, которые видели в умиротворении только выражение профашистской и антикоммунистической идеологии»[586].

«То, о чем в будущем, вероятно, забудут, но что нужно запомнить, — подтверждал управляющий французским банком Ш. Рист, — это огромная роль общественного консерватизма, страх перед коммунизмом и большевизмом, который играл большую роль в последние годы во внешней политике Франции и Англии. Этот страх ослеплял некоторых, делал их неспособными оценивать определенные события иначе, как через эту искажающую призму. Отсюда скрытая, но очевидная симпатия даже к Гитлеру, к его методам…»[587].

Именно «страх перед коммунизмом заставил его (Петена) вступить на путь, по которому шли уже многие высокопоставленные политические деятели Франции, — подтверждал А. Симон в 1940 г. в книге «Кто предал Францию», — Петен… сделался одним из самых ярых сторонников сближения с Германией… и, разумеется, ожесточенным врагом СССР»[588]. Мюнхен — мир на Западе, — война на Востоке, — был не жестом отчаяния, а олицетворением всей европейской политики Лондона и Парижа на протяжении всего предвоенного периода.

Основная идея нового — «Польского Мюнхена» звучала летом 1939 г. в одном из докладов английского военного атташе в Москве плк. Фэйрбрейта: «В будущей войне Германия, напав превосходящими силами на Польшу, захватит ее в течение одного-двух месяцев. В этом случае вскоре после начала войны немецкие соединения окажутся на советской границе. Несомненно, что Германия затем предложит западным державам сепаратный мир с условием предоставления ей свободы для наступления на Восток»[589].

Именно провал планов «крестового похода» Запада против СССР увидел в Пакте Молотова — Риббентропа, один из наиболее известных идеологов «холодной войны», Дж. Кеннан, который обвинил в заключении пакта не Сталина, а … Гитлера: «Заключение Гитлером пакта о ненападении со Сталиным и поворот его штыков против французов и англичан означали колоссальное предательство западной цивилизации… Сближение западных держав с Советским Союзом было результатом политики нацистов, за что те должны нести самую серьезную ответственность перед историей»[590].

Подобную мысль, задолго до Кеннана, в 1939 г. высказывал стальной магнат Германии Ф. Тиссен, который назвал Пакт «страшным преступлением» Гитлера, предательством Германии и всей Европы[591].

— Во-вторых, Пакт дал СССР уникальную возможность технического переоснащения:

5 января 1939 г. Германия предложила возобновить замороженные в конце марта 1938 г. переговоры о предоставлении СССР кредита в 200 млн. марок, немцы дополнительно предложили уступки в сроках кредита и снижении процентов по нему[592]. Немцы были ошеломлены, отмечает британский историк А. Буллок, когда увидели, чего хотят русские. Меморандум директора отдела экономической политики министерства иностранных дел Э. Виля от 11 марта гласил: «хотя Германии недостает русского сырья, хотя Геринг постоянно требует его закупки, рейх просто не в состоянии снабжать СССР теми товарами, которые придется поставлять в обмен»[593].

Переговоры возобновились только спустя полгода — 17 августа, когда в ответ на предложение Германии нормализовать советско-германские отношения[594], Молотов заявил: «Правительство СССР считает, что первым шагом к такому улучшению отношений между СССР и Германией могло бы быть заключение торгово-кредитного соглашения»[595]. Фактически Молотов поставил ультиматум — пакт в обмен на кредиты. На этот раз советско-германское кредитное соглашение было подписано всего через два дня — 19 августа[596], кроме этого, предусматривалось размещение советских заказов в обмен на поставки сырья и продовольствия[597].

8 октября в Москву прибыл представитель Германии К. Риттер, который привез с собой годовой план закупок на сумму 1,3 млрд марок, однако советская сторона согласилась исходить из максимального объема поставок в прежние годы, т. е. 470 млн. марок[598]. Для составления ответных заявок в Германию была послана специальная комиссия, собранная из ведущих специалистов[599]. Чего хотели русские? В официальном запросе руководителя советской делегации говорилось: «нашей задачей является получить от Германии новейшие усовершенствованные образцы вооружения и оборудования. Старые типы покупать не будем. Германское правительство должно показать нам все новое, что есть в области вооружения, и пока мы не убедимся в этом, мы не сможем дать согласия на эти заявки»[600]. Немцы, как отмечает В. Сиполс, пошли навстречу русским с большим трудом только после настойчивых требований советской делегации. Наиболее важные вопросы решались лично Гитлером и Герингом[601].

11 февраля 1940 г. договор был подписан, список военных материалов, предусмотренных к поставке германской стороной к концу текущего года, составлял 42 машинописные страницы, напечатанные через полтора интервала, и включал, например, чертежи и образцы новейших немецких боевых самолетов «Мессершмитт -109», 110», «Юнкерс 88» и т. д., артиллерийских орудий, танков, тягачей… Советский список состоял почти полностью из военных материалов и включал не только взятые на вооружение, но также и те, которые находились в разработке: десятки полевых морских и зенитных артиллерийских систем, минометы калибра 50–240 мм с боеприпасами, лучший танк Pz-III, торпедное вооружение, десятки радиостанций, «8 единиц переносных пеленгаторов, 2 полевые радиостанции для обнаружения самолетов, 4 комплекта приборов для стрельбы ночью…, 10 комплектов засекречивающих приборов для телеграфно-телефонных аппаратов», сверхмощные прессы, прокатные станы, горное оборудование и т. д…»[602].

Кроме этого, по договору Советский Союз получал из Германии новейшие технологии, в которых СССР отказали США и Англия (химическое оборудование и документацию для налаживания производства синтетических материалов, технологии: получения сверхчистых материалов; получения отдельных элементов радиоэлектронного оборудования; изготовления многих видов инструментальной и высокопрочной стали, некоторых видов брони, средств автоматизации и управления, «образцы и рецептуру беспламенных и бездымных, аммиачных… взрывчатых веществ» и т. д.). Как заметил в итоге Геринг: «в списке имеются объекты, которые ни одно государство никогда не продаст другому, даже связанному с ним самой тесной дружбой»[603].

В обмен СССР поставлял сырье:

Таб. 1. Поставки СССР в Германиюс декабря 1939 г. по конец мая 1941 г.[604]

Кроме этого, было поставлено 6 тыс. т. меди, по 500 т. олова, вольфрама и молибдена, и главным образом железный лом, всего на сумму 17,5 млн. марок, 2,782 т платины, а также пушнины на 10 млн. марок, и даже 11 300 т. «очесов льна, хлопковых отходов, тряпья»[605].

Циркуляр министерства иностранных дел Германии гласил: «Советский Союз поставил все обещанное. По многим пунктам он поставил даже сверх того, о чем первоначально было оговорено. Вызывает законное восхищение то, как Советский Союз организовал отгрузку гигантского количества товаров. В настоящий момент торговые и транспортные каналы работают бесперебойно».

Когда же в марте русские приостановили поставки зерна и нефти, ссылаясь на то, что германская сторона не выполнила своих обещаний[606], Гитлер подписал указ, отдававший приоритет поставкам оружия в СССР, даже за счет вермахта. Немецкий историк Г. Швендеман в этой связи отмечает, что весной 1941 г., когда уже вовсю шла подготовка к нападению на СССР, «Советский Союз стал абсолютно привилегированным торговым партнером Германии, заказам которого было отведено по степени важности в программе военного производства преимущественное место по сравнению с другими заказами, как для собственных нужд, так и для поставок иностранным государствам». Германская промышленность прекратила всё остальное производство, за исключением обеспечения вермахта и поставок в Советский Союз»[607].

Гр. 1. Динамика советско-германскихтоварных поставок, млн. марок[608]

Конечно, импорт из СССР усиливал позиции Германии. Немецкий историк К. Хильдебранд даже утверждает, что «главным образом русские военные поставки в Третий рейх помогли преодолеть внешнюю зависимость Германии от сырья и продовольствия»[609]. Подобное мнение высказывал и американский посол в Москве Штейнгардт: Советский Союз играет роль агента Германии по закупкам товаров на международном рынке, в том числе в США, то есть «действует фактически, если не юридически, как молчаливый партнер Германии в существующем конфликте»[610]. «Штейнгардт был абсолютно прав, подтверждает американский историк Д. Данн, — Советские власти оказывали прямое содействие немцам в войне против Франции и Англии. Они осуществляли снабжение германской военной машины»[611].

Однако, сколь ни важны были поставки из СССР, в 1940 г. они составили всего 7,6 % общей суммы германского импорта, а поставки в СССР — 4,5 % германского экспорта, в 1941 г. — соответственно 6,3 % и 6,6 %[612]. В импорте Германии СССР занимал 5-е место (после Италии, Дании, Румынии и Голландии)[613]. Конечно, Италию можно исключить, поскольку она была союзницей Германии.

Румынские же нефтепромыслы, принадлежали англо-французским фирмам и поставляли нефть в Германию с полного ведома их правительств[614]. Главным поставщиком железной руды для Германии была нейтральная Швеция[615], точных приборов — нейтральная Швейцария, хромовой руды Турция… Испания, не имеющая собственных месторождений нефти, вдруг стала ее экспортером в Германию…

В 1941 г. правительство Швейцарии предложит Германии кредит в размере 850 млн. шв. франков. По заключению Независимой комиссии экспертов «военную экономику Германии субсидировала Швейцария», а ее собственные химические, машиностроительные и пр. заводы переживали «подлинный бум»[616]. В октябре 1942 г. правительство Швейцарии предоставило Германии еще один крупный кредит для закупки вооружений. По словам американского консула в Базеле, швейцарские банкиры превратились в «фашистских финансовых агентов»[617].

Нейтральные Дания и Голландия выступали перевалочными базами, для товаров шедших в Германию, из третьих стран. Еще продолжалась битва за Францию, а голландские военные заводы уже начали размещать немецкие заказы, а железные дороги были переданы в распоряжение германских властей[618]. Примечательно, что, когда накануне вторжения Германии во Францию «англичане потребовали от голландского правительства права передвижения по территории Нидерландов… голландцы отказали»[619].

Ситуация изменится лишь в апреле-мае 1940 г., когда Голландия и Дания будут оккупированы Германией. А Румыния окончательно возьмет ориентацию на Берлин, поскольку: «Германия становилась отныне хозяином континента»[620]. С этого времени сотрудничество с СССР действительно будет иметь для Германии гораздо большее значение.

Правда, основную роль будут играть не советские поставки, а транзит товаров через советскую территорию (именно транзит, а не посредничество) на Ближний и Дальний Восток. Так, в апреле-декабре 1940 г. через СССР прошло 59 % германского импорта и 49 % экспорта, а в первой половине 1941 г. соответственно 72 % и 64 %[621]. Кто являлся основным деловым партнером Германии в войне против Англии и Франции, на Дальнем Востоке…?

На этот вопрос прямо отвечал госсекретарь США К. Хэлл, в беседе с английским послом Галифаксом, выражавшим беспокойство, «что значительное количество товаров через Россию поступает в Германию», и указавшим, что Лондон собирается просить Соединенные Штаты применить эмбарго против России. На это Хэлл заявил, что американский «экспорт некоторых категорий товаров действительно существенно возрос, но этот рост не вызывает тревогу»[622]. При этом Хэлл предупредил Лондон, «чтобы Великобритания поддерживала возможно лучшие отношения с Россией»[623].

У англичан не оставалось выбора. Они понимали чем это грозит: принцип «свободы морей» — права нейтральных стран на свободную торговлю во время войны был одним из принципиальных, поставленных американцами на Версальской конференции. «Вмешательство англичан в американскую торговлю в случае новой войны, — предупреждал тогда советник президента Э. Хауз, — бросит Соединенные Штаты в объятия врага Великобритании, кто бы он ни был»[624].

Американцы не подписали Версальского договора, а следовательно оставили это право за собой. И англичане полностью осознавали эту угрозу. Примером тому мог служить случай, который приводил М. Хайэм: в мае 1940 г. англичане задержали караван с американской нефтью для немецких потребителей, под французским флагом, в ответ глава Госдепа Хэлл «потребовал у англичан выдачи судна, и те подчинились»[625].

В то же время поставка Советскому Союзу большого количества новейших станков, отмечает В. Сиполс, ослабляла военную экономику Третьего рейха, поскольку свыше половины использовавшихся в немецкой промышленности металлорежущих станков к тому времени устарела, имея срок службы более десяти лет. В Германии, подтверждал историк вермахта ген. Б. Мюллер-Гиллебранда, «положение со станками продолжало оставаться неудовлетворительным. Некоторые станки удалось получить через нейтральные страны (Швейцария, Швеция). В военной промышленности пришлось создать органы, на которые возлагалась задача распределения машинного оборудования»[626]. И в тоже время за 1940–1941 гг. СССР получил из Германии 6430 металлорежущих станков; для сравнения в 1939 г. из всех стран — 3458 станков. Причем многие из этих станков были уникальными, которые в Советском Союзе не производились[627].

Но даже не станки, указывал Мюллер-Гиллебранд, являлись основной проблемой: прежде всего «ощущалась хроническая нехватка рабочей силы, особенно квалифицированных рабочих, для военной промышленности. 13 сентября 1939 г. ОКВ… отдало распоряжение о возвращении из Вооружённых сил в военную промышленность квалифицированных рабочих… 27 сентября… изда(н)о положение об освобождении рабочих от призыва в армию в случае незаменимости их на производстве… В конце 1939 г. последовал приказ… об увольнении из армии военнослужащих рождения 1900 г. и старше, владевших дефицитными профессиями»[628]. В этих условиях весомая часть рабочих была отвлечена на изготовление техники по советским заказам.

Для советской экономики поставки сырья были не слишком обременительны. За 1940 г. Германия получила 657 тыс. т. нефтепродуктов, в то время как добыча нефти в СССР в том году составила 31,1 млн. т. Зерна в Германию в 1940 г. было поставлено чуть меньше 1 млн. т., а заготовлено 95,6 млн. т.[629].

Таб. 2. Баланс торгово-экономических отношениймежду СССР и Германией, млн. марок[630]

Остается вопрос: почему Гитлер, уже подписавший план «Барбаросса», продолжал поставлять в СССР новейшие технологии?

По мнению наркома авиационной промышленности А. Шахурина, «зная, что война с нами не за горами, фашистское руководство, видимо, считало, что мы уже ничего не успеем сделать. Во всяком случае, подобное тому, что у них есть»[631]. «Для Гитлера, по-видимому, решающими оказались стратегические доводы, — подтверждал историк Х. Штрандман, — В противном случае трудно было бы понять, почему он согласился снабжать Советский Союз самой последней военной технологией, зная, что он собирается напасть на него в не очень далёком будущем. И, кроме того, у него было довольно низкое мнение о технических возможностях России — предубеждение, подтверждённое во время войны с Финляндией. Он также допускал, что произойдёт некоторая задержка, прежде чем Россия сможет использовать технологическое преимущество от получения немецкого оружия»[632].

— В-третьих, Пакт обеспечил СССР выигрыш времени в 2 года:

Время работало на СССР, экономический потенциал Советской России рос невиданными темпами. Еще несколько лет у России не было бы экономических конкурентов на континенте. Рос и военно-технический потенциал: за 1939–1940 гг. были созданы все основные виды новых вооружений: танки Т-34, КВ; самолеты МИГ, ЛАГГ, Як-1, Ил-2, Пе-2; самозарядные винтовки СВТ-40 (их образцы, попавшие к немецким специалистам «вызывали удивление»[633]); автоматы ППШ–41, реактивные минометы «Катюша», первые радиолокационные станции «Редут» и РУС-1, и т. д. Кроме этого, с 1 сентября 1939 г. по 22 июня 1941 г. численность Красной Армии была увеличена более чем в 2,8 раза, до — 5,4 млн. человек[634]. Была проведена мобилизация экономики, расходы на оборону выросли с 16,5 % бюджета в 1937 г., до 32,6 % в 1940 г.

Правда была и другая сторона медали: никто в Кремле не предполагал, что Гитлер сможет достичь такого грандиозного успеха в Европе. Да, что Москва: «экономические последствия побед Германии на Западе и Юго-Восточной Европе, — по словам Некрича, — не могли быть предусмотрены даже самыми смелыми расчетами руководства германской военной экономики. В руки Германии попала высокоразвитая промышленность европейских стран, таких, как Франция, Бельгия, Голландия, Люксембург… Захват Польши, а затем победы на западе позволили гитлеровскому руководству получить даровую рабочую силу… Только в сельском хозяйстве Германии было использовано свыше 1 млн. человек, главным образом польских военнопленных. Таким образом, высвобождалось значительное число немцев, в которых так нуждалась германская армия»[635].

Уже к концу 1940 г. «хозяйственное пространство» Германии составляло 4 млн. кв. км с населением 333 млн. человек. Теперь даже валовый экономический и промышленный потенциал «объединенной немецкой Европы» превосходил показатели СССР. Только в одной Бельгии германские вооруженные силы обслуживала половина рабочих и служащих, или более 900 тыс. человек[636].

— В-четвертых, Пакт отодвинул границы СССР:

Присоединение украинских и белорусских территорий Польши, Прибалтики и пограничных с Ленинградом земель Финляндии осуществлялось на основании духа секретного протокола, подписанного вместе с пактом. Секретный протокол после Второй мировой войны стал основанием для новых обвинений в адрес СССР: «Сухие формулировки (протокола), — по словам историка Феста, — обнажали империалистический по своей сути характер соглашения и неопровержимо свидетельствовали о его взаимосвязи с запланированной войной… Ни один из этих аргументов не может заставить забыть о Секретном дополнительном протоколе, который превращал пакт о ненападении в пакт о нападении»[637].

Когда штык приставлен к груди, не до юридических споров — речь шла о прямой и непосредственной угрозе безопасности государства. Надеяться на помощь или благоразумие Англии, Франции, Польши или Прибалтики, в тех условиях, мог только тот, кому надоело собственное существование.

Территории Прибалтики и Польши были отторгнуты у России путем вооруженной агрессии, сначала Германией, а затем, как указывал на этот факт Черчилль, за счет интервенции «союзных» Англии, Франции, США, Польши…[638]. Последовавший Версальский передел Европы, по словам Ллойд Джорджа (1923 г.), создавал уже непосредственную угрозу миру тем, что «перестраивал центральную (и восточную) Европу на основах национальностей и свободного самоопределения народов, вместо основ стратегических и военной необходимости»[639].

И именно стратегическая и военная необходимость вынудила Советский Союз отодвинуть, за счет присоединения территорий Польши и Прибалтики, свои границы на 100–400 км от ключевых экономических центров страны: «Россия проводит холодную и взвешенную политику собственных интересов…, — отмечал Черчилль, — для защиты России от нацистской угрозы явно было необходимо, чтобы русские армии стояли на этой линии…»[640].

«Советы не забыли опасностей, которым подвергся Ленинград в 1919 году, — пояснял Черчилль, — Даже белогвардейское правительство Колчака уведомило мирную конференцию в Париже, что базы в Прибалтийских государствах и Финляндии были необходимой защитой для русской столицы…, естественные опасения этих малых государств (в 1939 г.) служили препятствием англо-французскому союзу с Россией и проложили путь соглашению Молотов — Риббентропа»[641].

Ни Польша, ни тем более Прибалтийские страны не могли самостоятельно противостоять Германии. Положение этих стран, в марте 1939 г. наглядно характеризовал литовский посланник Шкирпа, в беседе с советским полпредом в Германии Мерекаловым: «Литовцы во всех требованиях немцев идут на уступки, и усиление немецкого влияния в Мемеле и Каунасе сильно растет. Посланник сказал, что мы (литовцы), чтобы устранить всякий повод к недовольству немцев, пошли им навстречу во всем и даже больше»[642]. Особую угрозу представляла возможность серии новых «Мюнхенских сговоров», которые превращали страны Прибалтики в беспрепятственный проход для немецких армий к жизненным центрам Северо-Запада России.

На недееспособность этих стран перед германской угрозой указывала и инструкция данная Лондоном британской делегации на переговорах в Москве 2 августа 1939 г.: «Какова бы ни была точка зрения Польши и Румынии, вторжение Германии в одну из этих двух стран быстро изменило бы их позицию. Кроме того, России было бы весьма невыгодно, если бы Германия могла непосредственно достигнуть русской границы или получить доступ к Черному морю, не встретив серьезного сопротивления. Следовательно, в интересах России иметь заранее выработанные планы с тем, чтобы прийти на помощь одновременно Польше и Румынии в случае, если бы эти две страны подверглись вторжению»[643].

То же самое касалось и Прибалтийских стран, и Балтийского моря, поэтому продвижение Советского Союза, с точки зрения обеспечения своей безопасности, было совершенно оправданным, приходил к выводу Черчилль: «Таким образом, южный путь на Ленинград и половина береговой линии Финского залива оказались в кратчайший срок блокированными советскими вооруженными силами на случай немецких поползновений. Оставались открытыми подступы только через Финляндию»[644].

Возврат Прибалтийских республик был осуществлен мирным, демократическим путем, при активной поддержке местного населения. «Единодушное решение о присоединении к Советской России отражает не давление со стороны Москвы, — подтверждала этот факт лондонская «Таймс» 26 июля 1940 г., — а искреннее признание того, что такой выход является лучшей альтернативой, чем включение в новую нацистскую Европу»[645].

Что касается удара в спину польской армии, то Красная Армия вошла в Польшу только 17 сентября, когда польского государства фактически уже не существовало[646], и когда Польшу бросили на произвол судьбы ее британские и французские гаранты. Остатки польской армии спасались, отступая по захваченным Польшей в 1920-х гг. белорусским и украинским землям, где Красная Армия уже не громила, а спасала поляков. «Местное украинское население относилось к нам весьма враждебно, — вспоминал адъютант Андерса, — Его приходилось избегать. Только присутствию Красной Армии мы обязаны тем, что в это время не дошло до крупных погромов или массовой резни поляков»[647].

— В-пятых, Пакт предотвращал для СССР войну на два фронта:

Положение на Восточных границах СССР было не менее напряженным, чем Западных, — там уже шла война. «Демократические страны должны спасти Китай, если они не хотят поставить себя перед серьезной опасностью…, — отмечал в 1937 г. американский посол Додд, — современная цивилизация находится, по-видимому, на грани катастрофы…, если Соединенные Штаты и Англия не остановят Японию»[648]. Китайский посол обратился к американскому с надеждой, «что Соединенные Штаты и Англия заставят Японию прекратить истребление его народа, и умоляет об этом»[649].

«Если Франция и Англия поддержат Соединенные Штаты в блокаде Японии, — отвечал американский посол, — то война против Китая будет приостановлена в течение двух месяцев…»[650]. Но на Востоке, так же как и на Западе господствующей, среди «демократических» стран, являлась политика «умиротворения». Англия, Франция и США не только не ответили на призыв Китая, а наоборот, продолжили свои торговые поставки Японии. К 1940 г. доля поставок США в импорте Японии составляла по нефти и нефтепродуктам 67 %, по стали и лому, меди — 90 %, по самолетам и запчастям к ним — 77 % и по металлическим сплавам — 99 %.

Единственной страной, пришедшей на помощь Китаю, был Советский союз: в 1937–1938 гг. он поставил вооружений и техники на 300 млн. рублей, в том числе 361 самолет с летчиками[651]. Прямое вмешательство СССР сдерживалось тем, что как предупреждал французский посол в Германии, прямое «вступление России в войну на стороне Китая вызовет европейскую войну»[652]. Политические установки советского правительства в Китае соответствовали новой европейской политике Кремля, использованной в Испании: единый фронт, создание правительства национальной обороны и единой антияпонской армии, переименование советской рабоче-крестьянской республики (которую провозгласили коммунисты на контролируемых ими территориях) в советскую народную республику[653].

Первое столкновение между советской и японской армиями произошло в июне 1938 г., в районе озера Хасан, японские войска были отброшены с большим трудом. Токио из этого сделал вывод о слабой боеспособности Красной армии. И в мае 1939 г. Япония крупными силами напала на Монголию в районе реки Халхин-Гол, с целью перерезать советские коммуникации с Китаем. В то время как делегации британского и французского правительств устраивали «переговорный спектакль» в Кремле, на восточных границах СССР уже шла война, которую японские историки расценивают, как «вторую русско-японскую войну», первая — предшествовала Первой мировой.

До «15 сентября 1939 года на территории МНР происходили ожесточенные столкновения между советско-монгольскими и японо-маньчжурскими войсками»[654]. Однако, несмотря на то, что японские войска были разгромлены, угроза войны на два фронта не исчезла[655]. Еще в январе 1936 г. американский посол Додд говорил о своем «подозрении, что существует неписаный договор, по которому эти две страны (Япония и Германия) начнут войну против России, когда наступит подходящий момент»[656]. Действительно 21 октября 1936 г. Геббельс записывал в дневнике: «Фюрер подписал договор с Японией. Союз против большевизма»[657]. В ноябре 1936 г. между Германией и Японией был подписан Антикоминтерновский пакт, направленный против СССР.

Переломным в германо-японских отношениях стал Пакт Молотова — Риббентропа. «Известие о заключении пакта о ненападении между СССР и Германией произвело здесь, — сообщал временный поверенный в делах СССР в Японии Н. Генералов, — ошеломляющее впечатление, приведя в явную растерянность особенно военщину и фашистский лагерь»[658]. Подписание пакта, подтверждал британский посол в Токио Р. Крейги, «было для японцев тяжёлым ударом»[659]. Япония заявила Германии протест, указав, что советско-германский договор противоречит Антикоминтерновскому пакту, в соответствии с которым, подписавшие его стороны обязались «без взаимного согласия не заключать с СССР каких-либо политических договоров»[660].

Японский кабинет министров во главе с К. Хиранума, являвшимся сторонником совместной японо-германской войны против СССР, был вынужден 28 августа 1939 г. подать в отставку[661]. А 13 апреля 1941 г., несмотря на то, что Япония была одним из инициаторов Антикоминтерновского пакта, СССР и Япония подписали пакт о нейтралитете, что исключило для СССР войну на два фронта.

Против пакта яростно выступили Соединенные Штаты: американский посол в СССР Штейнгардт утверждал, что этот договор был направлен против Соединенных Штатов[662]. Это соглашение, по словам американского историка Данна, «подготовило почву для продвижения Японии на юг, к широким запасам сырья…, и к конфликту с Соединенными Штатами»[663]. Подписание пакта действительно срывало планы многих влиятельных кругов США:

Первая холодная

В тот день, когда борьбу с Советским Союзом мы поставим в нашу программу, на нашей стороне будут изоляционистские силы Америки…

А. Гитлер[664]

За месяц до нападения Германии на СССР, в мае 1941 г. произошло неожиданное резкое обострение советско-американских отношений: «Американское правительство за последнее время, — докладывал замнаркома иностранных дел С. Лозовский 13 июня, — провело ряд враждебных мероприятий против Советского Союза. Помимо почти полного прекращения лицензий на вывоз оборудования, американское правительство запретило советским инженерам посещение заводов, провело мероприятия дискриминационного характера, ограничив свободу передвижения советских дипломатов…, потребовало отъезда помощников военного атташе…, организовало суд над служащими «Буккниги» для того, чтобы доказать причастность Советского Союза к пропаганде в Соединенных Штатах и т. д. Сейчас вся американская пресса ведет бешеную пропаганду против СССР…»[665].

Грустное предостережение

Поймите сейчас, пока еще не поздно. Мои соотечественники так же любопытны, как дети, и так же нетерпимы, как испанские инквизиторы.

М. Геррик, американский посол во Франции, 1919 г.[666]

«Большинство историков ассоциируют Холодную войну с периодом после 1945 года… Всем известными составляющими послевоенной Холодной войны стали красная угроза и красные, сдерживание, мирное сосуществование, предвыборные кампании под знаком антикоммунизма и нагнетание страха. Но ведь в этих бросающихся в глаза чертах Холодной войны не было ничего нового, — замечает современный канадский историк М. Карлей, — Они были обычны и популярны уже в период между войнами и самым фундаментальным образом влияли на формирование европейской внешней политики»[667].

Неслучайно целая когорта англо-американских историков относит начало «Холодной войны» к 1917–1918 г., среди них: Д. Флеминг — к 1917 г.[668]; В. Хиксон: «Своими истоками первая Холодная война восходит к президентству Вудро Вильсона»[669]; В. Уильямс: Холодная война стала «частью американской политики еще с 31 января 1918 года»[670]; И. Берге: «этот конфликт начался с возникновением Советского Союза в 1917 г.»[671]; «в результате Русской революции конфликт наций, — пояснял С. Хантингтон, — уступил место конфликту идеологий, который и породил «Холодную войну»[672].

Первая фаза «Первой Холодной войны», как ее назвали американские историки Д. Дэвис и Ю. Трани, началась с Интервенции в Советскую Россию Англии, Франции, США, Польши, Чехословакии, Японии…, всего 14 государств. «Союзникам, — провозглашал ее цели французский дипломат в России Л. Робиен, — необходимо отправить в Архангельск несколько полков для того, чтобы японская экспедиция не выглядела больше такой изолированной, перестала быть «желтым нашествием» и вошла в рамки крестового похода союзников во имя освобождения русского народа, угнетаемого большевиками»[673].

18 января 1918 г. Генеральный штаб главного командования Антанты принял резолюцию «О необходимости интервенции союзников в Россию»: «Большевистский режим несовместим с установлением прочного мира. Для держав Антанты жизненной необходимостью является уничтожить его как можно скорее…»[674].

Вместе с тем, как отмечают Дэвис и Трани, на этом этапе «враждебные отношения между США и Советской Россией не были неизбежны»[675]. Действительно, президент В. Вильсон считал большевистскую революцию прогрессивным явлением: «Самым волнующим и убедительным среди голосов, которыми наполнен охваченный беспокойством мир, является голос русского народа…»[676]. Президент пошел на интервенцию только под давлением Лондона и Парижа, а так же влиятельных американских кругов.

При этом свою официальную декларацию Вильсон начинал словами: «Интервенция скорее принесет России вред, нежели помощь в ее тяжелом положении… вмешательство в дела России для нанесения удара Германии может скорее всего явиться способом использования России, нежели оказанием ей помощи. Состояние русского народа будет употреблено на содержание иностранных армий, а не на реконструкцию ее армии и прокормление народа»[677].

И именно благодаря позиции американского президента, интервенция не приняла масштабных размеров. Французский посол в России Ж. Нуланс в этой связи вообще приходил к выводу, что «он (большевизм) был спасен благодаря уловкам правительств союзников, большей частью обязанных досадному вмешательству президента Вильсона…, президент обеспечил выживание режима…»[678]. Большевиков, подтверждал Черчилль, спасло прежде всего «личное нежелание президента Вильсона» осуществлять «вмешательство союзников в дела России…»[679].

Против политики американского президента выступали не только представители интервенционистских сил европейских «союзников», но и влиятельные круги в собственной стане. Их настроения отражал госсекретарь США Р. Лансинг, который уже через три недели после большевистской революции он заявил, что большевики являются «опасными радикальными социалистами-революционерами, угрожающими Америке и мировому порядку…»[680]. Провал интервенции, приводил Лансинга, в конце 1919 г., к выводу, что «большевиков никогда не удастся свергнуть силой, они лишь по прошествии продолжительного времени уступят место новым лидерам»[681].

Именно эта точка зрения, по словам Дэвиса и Трани, легла в основу американской политики непризнания, указывая, в этой связи, что, на роль инициатора «Первой Холодной войной», «вполне справедливо мог претендовать Лансинг»[682]. Президент Вильсон приходил к выводу, что «Лансинг подрывал и расшатывал моральные устои…»[683].

Новый госсекретарь Б. Колби, пришедший на смену Лансингу, не без участия британского посла О. Гейдса, занял еще более радикальную антибольшевистскую политику[684]. 9 августа 1920 г. появилась знаменитая нота Б. Колби, в которой в частности говорилось: «Большевики захватили власть «силой и коварством», а правят методом «жестокого подавления». У их власти, скорее иная основа «Существующий в России режим основывается на пренебрежении принципов чести и добросовестности, обычаев и условий, на которых покоится международное право; короче говоря, на пренебрежении любых норм, на которых можно строить гармоничные и доверительные отношения государствами и людьми»»[685].

Нота Колби завершалась требованием отозвать иностранные войска из России: «Только таким образом большевистский режим может быть лишен должного, но действенного призыва к русскому национализму»…»[686]. Дэвис и Трани назвали ноту Колби «Документом, оформившим первую «Холодную войну»… Соединенные Штаты… официально заняли позицию непризнания советской власти и возложили на себя миссию противодействия мировой революции»[687]. Ведущий американский политический обозреватель того времени У. Липпман предложил вариант изоляции СССР, который англичане стали именовать «кольцевым ограждением», «санитарным кордоном». Липпман также ввел в широкое обращение термин «Холодная война»[688].

Республиканцы, пришедшие на смену демократу Вильсону, отражали самые радикальные антисоветские настроения. В марте 1921 г. новый госсекретарь Ч. Хьюз указал на невозможность даже торговых отношений между обеими странами: «Было бы тщетно ожидать возобновления торговли, пока экономические основы производства прочно не установлены. Производство обусловлено безопасностью жизни, признанием твердой гарантии частной собственности, святости договоров и права свободного труда». Ставший министром торговли Г. Гувер, в свою очередь заявлял, что «вопрос о торговле с Россией скорее политический, чем экономический, пока Россия находится под контролем большевиков»[689].

Вице-президент Американской федерации труда М. Уолл в середине 1920-х, призвал к «Крестовому походу», против СССР[690]. Эту инициативу активно поддержал Черчилль, который в 1926 г. выступил с программой экономической интервенции и блокады Советского Союза. В 1927 г. Англия разорвала отношения с Советской Россией. А министр иностранных дел Франции А. Бриан в 1929 г. выдвинул проект создания «Пан-Европы», предусматривавший установление «федеральных связей» между европейскими странами для решения проблем экономического сотрудничества и совместной борьбы против СССР[691].

* * * * *

Несмотря на то, что начало «Первой Холодной войны» берет свой отсчет с большевистской революции, ее объективные предпосылки появились задолго до прихода большевиков к власти. Обращая внимание на этот факт, американский историк Р. Поваски указывает, что «корни соперничества супердержав уходя в глубь столетий, восходя к младенчеству Американской нации…, это соперничество двух наций было неизбежным, поскольку им обеим судьбой было предназначено расширять свое политическое, культурное и экономическое влияние»[692].

Неизбежность этого соперничества одним из первых увидел А. де Токвиль, выпустивший в 1835 г. свой классический труд «О демократии в Америке». Завершая первую часть своей книги, Токвиль отмечал: «Сегодня две великие нации земли могут продвигаться вперед к одной и той же судьбе, предначертанию, из различных стартовых точек: русские и англо-американцы». При этом он указывает на драматический контраст, существующий между ними:

Американцы, опираясь на «свободу как главный способ действия», принцип эгоизма и здравый смысл, завоевывают и цивилизуют свой огромный континент, преодолевая естественные преграды в построении сильной американской демократии. Русские с «рабской покорностью», как главным способом действия могут использовать «меч воина» под командованием «одного человека» для покорения цивилизации. И далее он предупреждал, что хотя «точки старта и пути различаются, но каждый из них ведом некоторым тайным провиденциальным замыслом — взять когда-то в будущем в свои руки судьбы половины мира»[693].

Во второй половине XIX в. в Нью-Йорке, Филадельфии, Питсбурге, Бостоне и т. д. было организовано «Общество друзей свободы России», через которые шла поддержка различных революционных групп[694].

Первое столкновение интересов этих двух стран произошло во время участия русской армии в подавлении боксерского восстания в Китае. Америка расценила этот шаг, как попытку раздела Китая на сферы влияния, что представляло угрозу ее собственной программе проникновения в Поднебесную, посредством политики «открытых дверей».

Характеризуя отношение США к России, популярный американский пастор Дж. Стронг в 1900-м году заявлял: «последняя смертельная борьба между абсолютизмом и свободой» будет между «славянами с одной стороны и англосаксами — с другой»[695]. Самыми жизненно важными славянскими людьми, по мнению Стронга, были Русские[696]. Видный историк, потомок двух президентов США Г. Адамс после посещения России в 1901 г. отмечал, что «разрыв между нею и Европой, казалось, представляет бездну», как противостоять «русской инерции — инерции расы»? — «непреодолимость русской инерции, — приходил к выводу Адамс, — означала провал идеи американского лидерства»[697].

Тенденции, которые набирали силу в правящих и интеллектуальных кругах Америки, становились настолько очевидными, что в феврале 1909 г. обращали на себя внимание русского военно-морского агента в Вашингтоне: «Странным фактом является то, что ровно год прошел после того, как Англия сняла с нас двухвековой антагонизм, и вместо Англии новым таким же искусным застрельщиком явилась Америка и именно в тот момент, когда она почувствовала свою военную и торговую мощность. Не есть ли это грустное предостережение того, что в ближайшем будущем Америка сделается действительно нашим заклятым врагом — на это что-то похоже»[698].

Конечные цели американской политики в отношении России были сформулированы в работах А. Мэхема, сенаторов А. Бевериджа, Дж. Стронга и т. д., которые, приходил к выводу накануне Первой мировой войны сотрудник Генерального штаба Русской армии А. Вандам, теоретически разработали план борьбы, «которая к середине ХХ столетия должна будет закончиться торжеством англосаксонской расы на всем земном шаре». План был доведен до сведения американского народа посредством сотен тысяч экземпляров их сочинений. В соответствии с их представлением «главным противником англосаксов на пути к мировому господству является русский народ». План включал уничтожение торгового и военного флота России, оттеснение ее от морей, на север, что приведет русский народ по законам природы к умиранию: «наглухо запертый в своих северных широтах русский народ не избегнет своей участи»[699].

* * * * *

Вторая фаза «Первой Холодной войны» развернется с началом Индустриализации в СССР. «Особенным цинизмом отличаются за последнее время ее (зарубежной прессы) выступления против Советского Союза, — сообщал в 1930 г. нарком иностранных дел М. Литвинов Сталину, — Далеко ли то время, когда образование единого антисоветского фронта, подготовка блокады интервенции, антисоветской войны объявлялись продуктом нашей чрезмерной мнительности и подозрительности. В настоящее время призывами к антисоветской войне не только пестрят газеты почти всех буржуазных стран, но ими полны выступления влиятельных политических деятелей и представителей делового мира. Об этом говорят не только в таких империалистических странах, как Англия и Франция, но и в только что допущенной в приличное империалистическое общество — Германии. Те самые люди и органы печати, которые недавно еще считали необходимым лицемерно провозглашать право народов Советского Союза на установление любой социально-политической системы, лишь бы они не пытались переносить эту систему в другие страны, теперь открыто кричат о том, что наша внутренняя политика, наши планы индустриализации и коллективизации являются достаточными причинами для нападения на нас, для войны с нами…»[700].

С началом Великой Депрессии и приходом Ф. Рузвельта ветер «Холодной войны» подул с еще большей силой, причина этого заключается в том, сообщал советский полпред в США А. Трояновский, что «обострение внутреннего положения, стачечная волна… говорят о полевении рабочих масс, но с другой стороны, вызывают жгучую ненависть к коммунизму и Советскому Союзу не только со стороны крупной буржуазии, но так же и средней и в значительной части даже мелкой… «Эксперимент» Рузвельта уподобляется советскому «эксперименту», и в связи с этим рассказываются всякие ужасы о Советском Союзе. Сторонники Рузвельта, защищаясь против этих нападок, стараются от нас отмежеваться и тоже лягают нас…»[701].

«Холодная война» велась одновременно по всем направлением, она была сущностью отношений стран Запада к Советской России. Внешние проявления этой войны разбивались на отдельные многочисленные фронты, на каждом из которых шло свое бескомпромиссное сражение:

На фронтах Первой Холодной войны

Советская республика, окруженная капиталистическими странами, — это такая недопустимая вещь для капитализма, что они ухватятся за всякую возможность возобновления войны.

В. Ленин[702]

Дипломатический фронт

На дипломатическом фронте главным стоял вопрос — признания. Несмотря на то, что СССР установил дипломатические отношения практически со всеми странами мира, в том числе с Францией, Англией и др., несмотря на неоднократные обращения Москвы к Вашингтону, последний упорно отказывался признать СССР. На политических картах мира в американских школах на месте Советского Союза зияло белое пятно, учителям не разрешали ничего говорить о нем, и «все потому, что под ним подразумевался Советский Союз».

Американское правительство последовательно держалось позиции, своего посла в России Д. Фрэнсиса, который уже в первые дни Русской революции 1917 г. рекомендовал госдепартаменту, установление лишь неофициальных отношений с советским правительством. Сам Фрэнсис, более чем послы других союзников, избегал всякого контакта с советскими властями, который хоть как то мог быть истолкован как признание[703].

Отношение США к СССР определялось тем, поясняет американский историк Д. Данн, «что советское правительство поддерживало мировую революцию и задачу свержения американского правительства посредством Коммунистического Интернационала, или Коминтерна, подвергало открытому преследованию религию, конфисковало американскую собственность в России без компенсации, уклонялось от выплаты взятых прежними правительствами долгов у Соединенных Штатов и в целом проявляло недружелюбие, ксенофобию и скрытность»[704].

Правда с приближением Великой Депрессии настроения постепенно стали меняться, и тому были вполне прагматические причины. Пример тому давал в 1929 г. сенатор Бора, который в очередной раз внес резолюцию о признании СССР, его «главный аргумент… в пользу признания, совпадает с общей политикой администрации Гувера: необходимость усиленного расширения внешних рынков для продуктов США. Бора подчеркивает колоссальные возможности советского рынка и целесообразность для Соединенных Штатов сближения с СССР…»[705]

Подавляющее большинство посетивших Советских Союз американцев сразу же выступало за его признание. Сенатор Барклей, после возвращение из Союза заявлял: «Я считаю, что правительству США придется вскоре подумать над тем, как долго оно может откладывать возобновление формальных отношений с нацией, рынки которой столь искушающи для нашей промышленности. Естественно, имеются многие трудные проблемы, которые должны быть разрешены, прежде чем возможно будет подписать договор о признании. Но я считаю, что ни одна из них не является неразрешимой. Приходится прибегнуть к большому умственному акробатическому трюку, чтобы возможно было представить себе, что этой страны не существует в дипломатическом смысле, поскольку дело касается США…»[706].

Сенатор Фей, после пребывания в Москве, пришел к выводу, что «темпераменту и нравам русского народа отвечает советский строй, который вполне его удовлетворяет и который дал превосходные результаты в области и экономических, и культурных, и политических отношений; но этот строй ни в коей мере не подходит к характеру американского народа, преуспевающего, благоденствующего и прогрессирующего в нынешних условиях. Вывод: каждый из народов установил у себя режим, отвечающий его особенностям, но это отнюдь не является препятствием для увязки нормальных отношений; напротив, для этого имеются все предпосылки; было бы величайшей ошибкой, если бы одна из сторон старалась искусственно навязать другой стороне свой строй; такая ошибка имела бы роковые последствия»[707].

Формальный лидер в палате представителей, лидер демократов, конгрессмен Рейни 4 января 1931 г. в своем выступлении по радио говорил: «Я провел значительную часть прошлого лета в России. Вы не можете советизировать СШ, и вы не можете американизировать русских. Они сейчас имеют лучшее правительство, чем когда бы то ни было. Такое правительство не подходяще для нас. Но они сейчас перестраивают свою страну. Сейчас больше строят в одной России, чем во всем остальном мире, взятом вместе. Они строят 5000 миль железнодорожного пути, в то время как мы разбираем свои. Перестройка России продлится по меньшей мере 25 лет. В течение этого времени Россия будет лучшим рынком для мира. Европейские страны подписывают торговые соглашения с Россией. Наша политика изоляции держит нас вне этих торговых соглашений. Я повторяю, что я заинтересован в том, чтобы снова открылись наши фабрики. Я заинтересован в предоставлении работы нашим семи или восьми миллионам безработных. Если этой зимой в наших больших городах будут происходить коммунистические демонстрации, причиной будут закрытые фабрики. Лучшим путем борьбы с коммунизмом [является] открытие фабрик. Достичь же этого можно лишь путем получения рынков за границей; а Россия является самым большим и лучшим рынком. Мне кажется, что патриотические организации, церкви должны были бы поддержать предложение, которое даст работу и зарплату и предупредит этим путем бунты и беспорядки этой зимой в наших городах»… «непризнание СССР, — утверждал Рейни, — является экономическим преступлением»[708].

В декабре 1931 г. за признание высказался бывший министр финансов, в кабинете Вильсона, МакАду…[709] и даже пресс-атташе «Стандард ойл» А. Ли (советник Рокфеллера): «Ленин, Троцкий и их приспешники в ранний период существования советского режима провозгласили, что отказ от старых обязательств представляет собою принцип, оправдываемый, как акт борьбы… В то же время, однако, правительство и его ответственные институты придерживались политики точного выполнения принятых ими на себя обязательств. Я не сомневаюсь в том, что отдельные члены правительства и его институты считают обязательства священными…, чем больше делегаций влиятельных деловых кругов или частных посетителей, тем лучше. Я тоже полагаю, что недавнее заявление Литвинова о том, что свыше 90 % наших деловых людей, посетивших Россию, возвращаются с благоприятным впечатлением, — правильно»[710].

«В связи с 13-ой годовщиной [Октябрьской] революции «Нью-Йорк телеграмм» (и остальные 20 газет Скриппс-Говарда…) иронизирует над американским правительством, которое еще не успело «открыть официально, что старая Россия мертва, похоронена и забыта. Госдепартамент все еще включает в свой официальный дипломатический лист иностранных представителей в Вашингтоне агента русского правительства, прекратившего свое существование 13 лет тому назад». Дальше передовица хвалит книгу Луи Фишера, дающую сведения об интервенции, в частности американской в Советской России. С каждым годом Россия крепла как нация и как мировая держава… Факт, что русские покупки в 145.000.000 долл. в прошлом году были одним из немногих спасающих теперешнее положение факторов в атмосфере депрессии. Факт, что Россия не вмешивалась в наши внутренние дела. Факт, что Россия является единственной большой страной, предложившей действительное международное разоружение. Нравится ли нам правительство или нет, оно существует. Нам приходится жить с ним в одном и том же мире. Когда-нибудь мы признаем Советскую Россию. Но если мы будем ждать слишком долго, мы вызовем лишь отвращение, которое пробудит ее перенести свою ценную торговлю из переживающей депрессию страны в Великобританию и Германию»[711].

Успех первой пятилетки делал СССР более независимым в политическом плане, что не осталось не замеченным американскими сенаторами и нашло отражение в их беседе с советским дипломатом: «По словам Ш. Эдди, в настоящее время СССР кажется менее заинтересованным в признании, чем несколько лет тому назад. Тов. Карахан ответил, что теперь СССР ставит вопрос не о признании, а о восстановлении нормальных сношений. Ранее мы меньше верили в свои силы, и признание казалось нам весьма важным. Теперь мы видим, что можем справиться без, скажем, иностранных займов. Но благодаря наличию торговли мы заинтересованы в нормальных сношениях…»[712].

В самих США тем временем экономическая ситуация продолжала ухудшаться, а вместе с тем менялись и политические настроения. В конце 1932 г. корреспондент «Юнайтед пресс» Ф. Ку отмечал весьма симптоматичные сдвиги: «Все охвачены одним определенным чувством — «Что-то гнило в датском королевстве», что-то неладно в нынешней капиталистической системе, но что именно неладно — подавляющее большинство американцев не понимает. Отсюда общее беспокойство и тревога, сомнение в правильности существующего и большая восприимчивость ко всему новому, в частности к «большевистскому опыту», указывающему выход из нынешнего кризиса»[713].

Постепенно начиналась ощущаться и другая угроза — угроза новой войны. И сенатор Бора осенью 1932 г. снова поднял вопрос о признании СССР: «Мы заключаем мирные пакты, мы проповедуем разоружение, мы хотели бы иметь всеобщий мир, но мы исключаем из своих обсуждений и планов, отстраняем из своего круга и исключаем из нашей великолепной схемы лучшего мира одну шестую земного шара и 160 миллионов людей», «Мы отказываемся сделать то, что ведет к дружбе, миру, разоружению» (т. е. признать СССР)[714].

Многочисленные выступления американцев, в том числе представителей деловых и правительственных кругов, за признание СССР, приводили Литвинова к мнению, что «только… искусственно взвинченным общественным мнением в антисоветском направлении можно объяснить тот факт, что, несмотря на отсутствие сталкивающихся интересов обоих государств, США в течение 15 лет, дольше всех остальных великих держав, чуждались советского государства, избегая контакта с ним. Однако политика непризнания в течение столь долгого времени правительства одного из крупнейших государств мира становилась все более и более очевидной политической нелепостью. Это и осознал президент Рузвельт, решивший по приходе к власти порвать с этой политикой…»[715].

Идеологический фронт

Суть советской идеологической угрозы Америке, передавало заявление журналиста Клотса и дипломата Келли: «Не может быть вопроса о признании до тех пор, пока они… не прекратят пропаганды в САСШ. Мы знаем, что большевики не субсидируют деньгами американскую компартию, а наоборот, американская компартия, имеющая 600.000 долларов ежегодного бюджета, сама посылает членские взносы исполкому Коминтерна в Москве[716]; но не в этом разрушительная деятельность Коминтерна в САСШ. Американская компартия, оставленная на свои собственные идейные ресурсы, не продержалась бы ни одного дня. В ней есть всего 4–5 человек, заслуживающих название коммуниста. Страшнее всего то, что большевики дают инструкции, указания и идейную пищу американским коммунистам, и, помимо того, берут лучших из нашей молодежи к себе в Москву, и там их воспитывают в специальной школе в качестве пропагандистов для того, чтобы разрушить нашу систему… Коминтерн контролирует наших американских коммунистов»[717].

Против подобных панических настроения выступило около сотни «радикальных и либеральных писателей, художников и просвещенцев, которые вынесли протест против запугивания «красной опасностью»»[718]. «Русские, как в Амторге[719], так и в других организациях в Америке — писал известный по Днепрострою инженер Купер, — вели себя за последнее время совершенно безупречно… Никто из них не может быть заподозрен, что они участвовали в какой-нибудь политической компании или поддерживали связь с американскими коммунистами…»[720]. «Советской угрозы более не существует», — подтверждал американский посол в Германии Додд, указывая «что в Соединенных Штатах в 1932 году коммунисты на выборах собрали лишь незначительное количество голосов»[721].

На практике максимум, на что шли американские коммунисты в кризисные годы, была организация, наравне с советами безработных, католическими священниками, ветеранскими организациями, профсоюзами и т. д., демонстраций голодных и безработных. Мнимая большевистская (коминтерновская) угроза совершенно сознательно использовалась американскими правящими кругами в качестве жупела, для борьбы против, вызванного Великой Депрессией, подъёма социального движения:

«Ввиду экономического кризиса и предстоящего принятия непомерно высокого тарифа необходимо создать центр пропаганды для отвлечения общественного мнения от этих вопросов…, — отмечал этот факт советский дипагент в США Б. Сквирский, — «Безработица все еще сильна, и, вероятно, каждый безработный может быть изображен, если нужно, как большевистский заговорщик». В качестве запугивателей населения можно, конечно вполне рассчитывать на Дочерей американской революции, Американский легион, Охранителей Америки (Ки мэн оф Америка), Часовых республики, Ку Клукс Клан и Национальную гражданскую федерацию. Для целого ряда республиканцев, выступающих на «сухой» платформе и не имеющих вообще чего сказать своим избирателям, возможность выступления в качестве спасителей страны от «красных»» является якорем спасения…»[722].

Как и в других странах в Америке существенную помощь в этой борьбе оказывали белогвардейские эмигранты. «Белогвардейская контора в Нью-Йорке…, — сообщал Сквирский, — распространяет циркулярные письма среди сенаторов, конгрессменов и деловых кругов, в которых призывает к борьбе с «советской пропагандой»[723]. Наличие этой пропаганды подтверждалось рядом соответствующих документов, предоставленных белогвардейцами американской администрации.

В ответ сенатор Рид, председатель комиссии по обследованию «документов», говорящих «о связи сенаторов Бора и Норриса с совпра… и получении ими денег… за пропаганду…, объявил, что он, как и вся комиссия пришли к заключению о несомненной подложности документов…»[724]. Месяц спустя немецкая политическая полиция арестовала группу русских эмигрантов, занимавшуюся составлением антисоветских фальшивок, в том числе таких как «письмо Зиновьева» и «документов о покупке» американских сенаторов Бора и Норриса советским правительством. «В результате демаршей советской стороны дело было передано в уголовную полицию. В ходе процесса… суд признал подложность документов…»[725]. Подобная судьба ожидала все сообщения о связи Амторга с «революционной пропагандой», которые оказались вымыслом[726]. Тем не менее, полицейский комиссар Нью-Йорка Уэйлен опубликовал их[727].

Настроения здравомыслящей части американского населения отражало выступление Алисы Рузвельт — дочери президента Т. Рузвельта и вдовы спикера Н. Лонгворта: «Мы судим о Советском Союзе слишком в большой степени по словам русских эмигрантов, вращающихся здесь в Обществе, полных горечи по отношению к новому строю в России и не понимающих того, что там происходит. Нас пугает так же пропаганда, но если бы было верно, что наша страна не может выдержать допущения чужих идей из-за границы, то пришлось бы сказать, что такая страна никуда не годится. Иностранные идеи Америке ничего не сделают, ибо Америка будет идти своим путем, и если придет к фашизму, то придет к фашизму по-американски»[728].

Свою лепту в обострение идеологической борьбы вносили экономические успехи Советского Союза: «травля советского режима в американской печати, — пояснял советский дипломат Файлин, — является естественным последствием того, что в Америке интересы страны регулируются интересами собственников, которые видят в каждом успехе советского строя большую опасность…»[729]. «Целый ряд конгрессменов выступал с речами об опасности, грозящей Америке от осуществления пятилетки…»[730].

Напряжение было столь велико, что представители СССР были вынуждены выступать с успокоительными заявлениями. Так, Келлок (из бюро Сквирского) «указал, что одни неправильно считают ее (пятилетку) утопией, а другие так же неосновательно полагают, что при выполнении ее СССР станет гегемоном в мировой экономике. Пятилетка лишь начало экономического развития СССР, который будет нуждаться в экономических отношениях с иностранными государствами и по выполнении пятилетки»[731].

«Демократы и прогрессисты обвиняют Гувера в отсутствии «плана». Он на это отвечает им, что они заразились от советской пятилетки по части «планов»; он выдвигает идею «американского плана»…, — сообщал советский полпред в США, — Влиятельная республиканская «Нью-Йорк ивнинг пост» заявляет, что Гувер выдвинул своим лозунгом: «Индивидуализм против коллективизма», что равносильно «капитализм против коммунизма», или «американизм против большевизма». Это, по мнению газеты, американский ответ России. «Это будет боевым кличем 1932 г.», «Мы не можем лечь и пассивно встречать зверские атаки советской экономики… Мы не можем не поддержать президентского кандидата, который становится во главе такой битвы. И мы знаем, что самый акт борьбы поможет лучше, чем что-либо иное, рассеять депрессию, окружающую нас»… В середине июня Гражданская федерация разослала письмо с предложением организации съезда деловых людей для выработки десятилетнего плана хозяйственного развитая СШ. Мэтью Уолл, вице-председатель Федерации труда, призывал: «Нам нужно встретить хладнокровный коммунистический пятилетний план теплокровным десятилетним планом демократического идеализма…»[732].

Но некоторые американские политики смотрели на будущее с бóльшим «оптимизмом»: указывая на опасность конкуренции со стороны СССР, конгрессмен Сирович утешал себя и других тем, «что в течение ближайших 10-ти лет будет иметь место мировая революция и война, от которой СССР погибнет…»[733].

* * * * *

В мае 1930 г. Конгрессом была создана Комиссия Фиша (210 за, 18 против, 68 воздержалось). В донесениях советских дипагентов по этому поводу сообщалось, что «Большинство… источников приходит к выводу, что целью комиссии Фиша является создание нового избирательного лозунга «Борьба с красной опасностью»…»[734].

В обоснование создания своей комиссии Фиш заявил, что «хотя документы (о коммунистической пропаганде) Уэйллена оказались фальшивыми, это не помешает комиссии сделать определенные выводы на основании тех доказательств, которые были обнаружены независимо от дела о фальшивых документах»[735]. «Независимые доказательства» начались с показаний — «свидетеля» католического священника Уолша, которому помогал Э. Гувер, глава Розыскного бюро департамента юстиции. Уолш заявил…, что в 1923 г. в Союзе был издан декрет, по которому запрещалось иметь больше 30-ти жен в течение 10 лет…[736], что Москва тренирует негров с целью поднять в будущем восстание…, другой «свидетель» глава Федерации труда Грин заявил, что главная цель коммунистов подготовить революцию в Соед. Штатах. На вопрос комиссии, откуда коммунисты добывают средства для своей работы, он ответил незнанием…»[737]

Доказательств подобным «свидетельствам» явно не хватало, однако это не смутило Э. Гувера. Он объяснил это факт тем, что с 1924 г. департамент юстиции прекратил наблюдение за деятельностью коммунистов ввиду отсутствия средств и недостаточности законов. «Этой стороне дела уделяется особое внимание…, — сообщал Сквирский, — В защиту ассигнования выступил конгрессмен Снелл при содействии, которого была создана комиссия Фиша. Он заявил, что нужно установить факты в отношении деятельности коммунистов в Соед. Штатах и что для этой цели нужно дать столько денег, сколько потребуется»[738].

«С резкой критикой расследования вообще выступил конгрессмен Лагардиа, рекомендовавший истратить деньги в помощь безработным. «Устраните причину недовольства, и не будет никакой опасности от деятельности коммунистов… При наличии безработицы, нужды, страданий, голода никакое расследование конгрессом коммунизма не уничтожит недовольства. Нельзя проповедовать патриотизм человеку, которому в лицо смотрит голод». «Мы действительно в печальном положении, если боимся пропаганды, которая, может быть, имеет место во всем свете…»[739].

Слова консервативно-республиканской «Нью-Йорк гералд трибюн» можно считать компилятивным выражением мнения подавляющего числа американских изданий того времени: «Если мы вообще имеем торговые сношения с Советской Россией, то это должно делаться на основе нормальных правил торговых взаимоотношений, одним из которых является, что если против корпорации предъявляются какие-либо обвинения, дискредитирующие ее, она имеет право требовать доказательств, подтверждающих обвинение, или установление ложности его. Если Амторг действительно нарушает американский закон или занимается тайной пропагандой, направленной к низвержению правительства Соед. Штатов, то пусть комиссия Фиша и ее помощники откроют факты. Нам нужны факты, а не контрпропаганда»[740].

Тем не менее, за 1930–1391 гг. комиссия Фиша провела около полутора десятков актов против «советского демпинга», за бойкот советских товаров и в поддержку антисоветской деятельности[741]. С подачи нью-йоркской полиции заявившей, что представитель Амторга является «вице-президентом Коминтерна» в Мексике, антисоветские круги в США достигли разрыва отношений СССР и Мексики, советский представитель был арестован.

Комиссия Фиша не нашла доказательств какой-либо поддержки СССР коммунистов или революции в США. Однако это не ослабило антисоветской кампании, поскольку, само существование СССР, его экономические и политические успехи «являются революционизирующим фактором…»[742]. Вместе с тем, «желая подчеркнуть свой «либерализм», Фиш стал критиковать и капитализм, указывая, что ему есть кое-чему научиться у коммунизма; капитализм должен сделаться более «гуманным», чтобы выдержать натиск со стороны коммунизма»[743].

Советский полпред в то время докладывал в Москву: «Часть американских инженеров, возвращающихся из СССР, особенно те, с которыми не возобновляются контакты, дают информацию неблагоприятную для Союза. Другая часть, более многочисленная и обычно более серьезная, дает дружественную оценку работы в Союзе. Вообще, как я уже писал, Америке было бы скучно без Союза — так много здесь говорят и пишут о нас»[744].

Двойственное отношение к Советскому Союзу, преобладающее в общественной среде Америки, наглядно отражали слова известного журналиста Лайонса: с одной стороны, в Советском Союзе «иностранные специалисты, инкоры в том числе, изолированы до такой степени, как это возможно без того, чтобы прибегнуть к домашнему аресту. Они находятся под постоянным наблюдением, мало кто из русских склонен, встречаясь с иностранцем, сам стать объектом такого внимания. Старые специалисты работают под открытым или скрытым надзором и говорят о своем социальном положении только шепотом. Автозавод принимает шефство над Безыменским точно так же, как Николай I опекал Пушкина. Разграничения между отдельными трудящимися являются возвращением к средневековью. Самая широкая группа недовольных, помимо стоящих почти, что вне закона кулаков, нэпманов и священников, представлена служащими и вообще умственными работниками. НЭП почти уничтожен, еще больше сужена личная свобода, в том числе и свобода применения личного труда, резко усилилось воздействие цензуры и полиции, сообщения о расстрелах привлекали подчас не больше внимания, чем данные о погоде и т. д. и т. п.»

С другой стороны, отмечал Лайонс: «В Советской России царит строгая нравств енность. Партия привлекла к политической работе миллионы трудящихся, конечно, только в смысле осуществления принятой линии. И в партии, и в руководстве интеллигенты заменены настоящими пролетариями. Советская Россия тщательно разрабатывает программу будущего развития, лидеры заменяют мечты цифрами. Тот, кто знал русских до революции, находится в состоянии постоянного изумления тем, что так много сделано. Создать крупную индустрию в феодальной стране почти без помощи иностранного капитала — это задача, которая испугала бы любое правительство. Но, помимо этого, Советы учат миллионы читать, писать и вести более или менее культурную жизнь…»[745].

На азиатских рубежах

Непосредственных конфликтов между СССР и США за все это время не было. Однако советская политика в Китае, выражавшаяся в отказе Советского Союза от неравноправных договоров, всяких привилегий, от боксерской контрибуции[746] и от некоторых прав на КВЖД, вызвала сильнейшее недовольство американского правительства. Был даже заявлен протест китайскому правительству, в котором высказывалось опасение установления русской сферы влияния в Китае в противоречии с резолюциями Вашингтонской конференции. Американцы, которые до тех пор претендовали на роль единственных друзей Китая, явно опасались, что эта роль будет признана теперь за Советской Россией[747].

О причинах этого беспокойства «белый» ген. Н. Головин писал в эмиграции еще в 1922 г.: «В дальнейшем С.-А. Соединенные Штаты будут все более и более нуждаться в китайском рынке. Все рынки Северной и Южной Америки не могут вместить большей части производства чрезвычайно развитой индустрии Соединенных Штатов… Европейский рынок с окончанием войны закрыт вследствие дороговизны валюты, а в дальнейшем будущем он будет занят самими же европейскими индустриальными странами, которые защищают свои внутренние рынки, применяя систему протекционизма, т. е. тот самый метод, к которому усиленно прибегают сами Соединенные Штаты. Китайский рынок с населением 325 млн., открывает слишком заманчивые перспективы, чтобы Соединенные Штаты легко отказались от него. Прибавьте к этому, что Китай вследствие дешевизны рабочих рук представляет собою так же притягивающее к себе поле деятельности, для капитала, сосредоточение которого после войны произошло в Северной Америке»[748].

«В экономическом и финансовом отношении, — подтверждал японский дипломат К. Иссии, — Китай с четырехсотмиллионным населением предоставлял беспредельные возможности для американских капиталовложений и торговли»[749]. «О будущем значении Китая в балансе мировой торговли капиталистических стран можно судить по тому, — отмечал советский дипломат В. Павлович, — что в 1920 г. иностранная торговля с Китаем составила сумму в 1.303.881.530 долларов. Покупательная способность Дальнего Востока сильно увеличилась за последнее время благодаря поднятию цен на серебро, начиная с мировой войны»[750].

Но в Китае уже находилась Япония.

В 1874 г. в компенсацию за убийство нескольких японцев на островах Риу-Киу, Япония заставляет Китай уступить ей эти острова. В 1895 гг. Япония завоевывает Формозу и Пескадорские острова. В ««концерт» иностранных держав, контролирующих внешние торговые сношения Китая», Япония вошла, участвуя в совместном с европейцами подавлении боксерского восстания в 1900 г. В 1905 гг. Япония опять же вместе с европейцами расширяет свое присутствие в Китае.

«В 1911 г. в Китае произошла революция, свергнувшая императорскую власть и… не приведшая к установлению прочной и единой государственной власти, — описывал события Н. Головин, — Гражданская война со всеми ее последствиями приводит Китай к полному бессилию… Япония широко этим пользуется. Подкупая выдвигающихся к власти авантюристов, она добивается экономических уступок и влияния в политической и административной области. За бесценок, в виде залогов под даваемые ее банками займы, она приобретает монопольные права на железные дороги и на другого рода концессии…

В своей книге «Russia as an American Problem» Дж. Спарго пишет: «повсюду японские агенты составляют детальные списки китайских чиновников, как военных, так и гражданских, с подробным упоминанием их привычек долгов, их финансового положения и т. д. Если китайский чиновник находится в затруднительном материальном положении, он может быть уверен, что к нему обратиться японский агент или лично или через китайского посредника с предложением найти денежные средства… Чаще всего делается предложение чиновникам заключить большой заем в Японии для осуществления тех или иных общественных работ; эти займы гарантируются местными налогами или концессиями. Таким образом, китайские чиновники нажили громадные суммы денег. В результате Китай разоряется благодаря подкупности своих чиновников, а Япония захватывает экономически Китай и подготавливает будущему полную опеку и контроль над китайским национальным хозяйством»[751].

«Большое количество предметов японской промышленности проходит минуя китайские таможни». Япония организует контрабандную доставку опиума, — продолжал Головин, — предоставляет «займы и вооружения различным китайским генералам, выросшим, как грибы на нездоровой почве затянувшейся внутренней смуты, Япония не дает возможности установить единое прочное китайское правительство. Она раздувает вражду, возникшую с начала революции между Югом и Севером Китая»[752]. Во время Первой мировой Япония захватывает немецкие колонии в Китае и предъявляет китайскому правительству «21 требование», секретная часть которых по сути превращала Китай в японский протекторат[753]. США вступая в Первую мировую войну, декларируя принципы неделимости Китая, «открытых дверей», одновременно признали … «специальные права» Японии в Китае. Япония восприняла этот жест, как предоставление ей полной свободы рук.

Но мировая война закончилась и США вернулись в Азию, где оказались на грани войны с Японией. Предотвратить ее должна была Вашингтонская конференция. Цели последней, по мнению Головина, заключалась в ослаблении позиций Японии в Китае[754], однако Вашингтонская конференция ничего не дала: «Драма и комедия мировой истории не изменилась от переноса ее на другую сцену»[755].

Япония уже не могла остановиться. Взрывная индустриализация островного государства почти полностью обеспечивалась за счет экспорта. Всего за 30 лет с 1877 по 1907 гг. объем внешней торговли вырос почти в 20 раз с 50 млн. до 927 млн. йен. Любая приостановка в экспорте-импорте товаров могла привести к катастрофическим последствиям. Но пока Японии везло — Первая мировая война стала для нее манной небесной. Общий объем ее внешней торговли более чем удвоился по сравнению с 1914 г. и достиг в 1919 г. 4 280 млн. йен.

Золотая наличность казначейства с 1914 по 1918 гг. выросла более чем в 5 раз с 300 млн., до 1 600 млн. йен. Капитал, вложенный в развитие промышленности за 1914–1918 гг., достиг 3 млрд йен. Годовые дивиденды в промышленности и на транспорте достигли 60 %. Японские миллионеры раньше считались единицами, к концу войны их количество подходит к десятку тысяч[756]. Однако, замечал Головин, «богатеют казна и капиталисты…, народные массы не только не разбогатели, но обеднели». Прилив золота в страну удорожил стоимость жизни, цены на предметы первой необходимости выросли на 250–300 %, месячная стоимость жизни с 1914 по 1920 гг. выросла более чем в 3 раза. «Между тем зарплата выросла незначительно». Окончание войны и послевоенный кризис 1921 г. привели к резкому сокращению экспорта и всего товарооборота Японии, «число потребных для промышленности рабочих сократилось с 1919 к 1921 г. на 40 %». Резко повысилось напряжение в обществе, начались рабочие беспорядки «чего ранее Япония не знала»[757].

Япония стала быстро терять внешние рынки сбыта: всего за два послевоенных года ее экспорт в Китай и США сократился почти в два раза. Мало того, Европа и США вводят протекционистские таможенные пошлины против дешевых и некачественных «едва терпимого уровня» японских товаров[758]. С другой стороны ударом явилось запрещение США вывоза стали в 1917 г., которое продемонстрировало всю зависимость экономики Японии от импорта. Импорт сырья и продовольствия являлся для Японии уже даже не средством развития, а — выживания.

Говоря о другой проблеме — перенаселении Японии, Головин уподоблял ее «котлу, в котором возрастает внутреннее давление и в котором неминуемо произойдет взрыв…»[759]. Экспансия Японии в южном направлении Тихого океана, для вывоза избыточного населения, по его мнению, становилась неизбежной. В 1924 г. Головин приходил к выводу об объективной неизбежности войны Японии против США, а адмирал А. Бубнов указывал на объект первой атаки «Pearl Harbour»[760]. Но прежде, чем Япония начнет войну с США, она будет вынуждена обеспечить себе сырьевую базу, которую может добыть только в Сибири и русском Дальнем Востоке[761]. Кроме этого отмечает Головин Россия остается открытым тылом Японии, по его мнению, достаточно всего десятка европейских корпусов и Китай поднимется против Японии. Для европейских корпусов, это был слишком длинный путь, были силы и поближе, например в России.

Мало того, Головин приходил к выводу, что «при современной силе и состоянии флотов Америки и Японии, у первой нет никаких шансов на победу в западном бассейне Тихого океана»[762]. «С.-А. Соединенные Штаты могут победить Японию только с помощью России» (выделено в оригинале)… Сильная же, хотя бы и миролюбиво настроенная Россия одним своим присутствием у берегов Тихого океана может явиться помехой для агрессивных планов Японии».

«Стратегия диктует Японии», — приходил к выводу Головин, — предупредить Россию захватить русские железные дороги и пароходство по Амуру[763]. «Наиболее отвечает интересам Японии создание к востоку от Байкала буферного государства». На Вашингтонской конференции Япония уже пустила пробный шар, заявив о своем «мирном проникновении» в Сибирь[764].

По мнению Головина у России было две возможности — мир и дружелюбное соседство с Японией, что гарантировало бы последней тыл и ресурсы, на пути ее расселения в Тихом океане. Либо союз с США против Японии, однако, приходил к выводу Головин «общественное мнение Соединенных Штатов на такую войну с Японией не пойдет»[765]. Но не обязательно воевать самим, белогвардейский генерал Головин считал, что Америка «предполагает использовать СССР в роли мавра, которого, после того, как он исполнит свое дело, можно заставить уйти»[766].

В сентябре 1931 г. Японские войска вторглись в Маньчжурию, и Китай обратился в Лигу Наций, указав на нарушение Японией статьи 11 Лиги, с просьбой о помощи. О реакции США на обращение, в отчете НКИД сообщалось: «Американские правительственные круги считают, что китайцы не обеспечивают порядка в Манчжурии, что роль японцев там благодетельна. В пользу Японии активно действуют крупнейшие капиталистические группы САСШ, в частности фирма Моргана…»[767]. Сама «Япония, — сообщал весной 1932 г. сенатор Роджерс, — полностью находится под контролем милитаристских групп. Ее поведение в точности напоминает образ действий Германии в 1909 и 1912 гг.»[768].

В 1932 г. Япония окончательно аннексировала Маньчжурию и создала там марионеточное государство Маньчжоу Го. «Я все более и более убеждаюсь, — откликнулся на этот шаг посланник США в Китае Джонсон, — что японские действия в Маньчжурии» имеют целью «продвинуть японскую границу дальше на запад в подготовке к столкновению с Советской Россией, которое они считают неизбежным»[769].

Однако Советское правительство вначале практически не отреагировало на этот акт, что дало повод «Нью-Йорк ивнинг пост» утверждать, «что не имеется опасности столкновения между СССР и Японией, ибо СССР поглощен внутренней работой». Однако, отмечала газета, несколько дней спустя: «дело не в СССР. Книга генерала Грейвса об интервенции в Сибири оказалась весьма популярной и своевременной, она цитируется все чаще и чаще…»[770]. Кремль стремился избежать возможности возникновения нового конфликта и повторения интервенции.

Это дало повод начальнику Дальневосточного отдела Госдепа Хорнбеку заявить, что «САСШ не будут принимать мер против вторжения японцев в Сибирь, так как СССР якобы ничего не делает для защиты своих интересов в Манчжурии». Диппредставитель СССР в США Сквирский расценил, это «безусловно враждебное высказывание» Хорнбека, как свидетельство того, «что правительство САСШ не прочь было бы, чтобы СССР ввязался в войну с Японией»[771].

Эти подозрения подтверждали статьи в прессе Скриппса, в которых отмечалось: «Так как мы обращаемся с Россией, точно стоящей вне закона, Япония, по-видимому, думает, что Америка приветствовала бы или, по меньшей мере, не возражала бы против завоевания Японией России… Американская позиция может быть сделана ясной путем восстановления нормальных торговых и дипломатических отношений с Россией. Это должно быть сделано немедленно»…[772]. В своей агитации за нормализацию отношений с СССР газеты указывают, что в случае нападении Японии на СССР часть ответственности может лечь на САСШ[773].

Соединенные Штаты «пытаются вовлечь нас лаской в войну с Японией…», — приходил к выводу летом 1932 г. Сталин, «вопрос о наших отношениях с Америкой, имеет прямое отношение к вопросу о нападении Японии на СССР. Если Япония благодаря нашей излишней сдержанности и грубости к китайцам заполучит в свое распоряжение нанкинцев и создаст единый фронт с ними, а от Америки получит нейтралитет, — нападение Японии на СССР будет ускорено и обеспечено»[774].

В январе 1934 г. нарком Литвинов извещал американского посла Буллита, что он сам и все члены советского правительства «считают нападение весной со стороны Японии столь вероятным, что сейчас необходимо принять все меры для защиты западной границы от нападения». Он, сообщал Буллит, опасается, что «война с Японией будет тянуться годами и через пару лет Германия вместе с Польшей могут напасть на Советский Союз…». Для сдерживания японской угрозы Литвинов предложил заключить пакт о ненападении между США и Советским Союзом, или, как сказал Буллит, «что угодно, только чтобы японцы поверили, что США готовы сотрудничать с Россией, даже если для таких ожиданий оснований нет»[775].

Выраженные Литвиновым опасения по поводу Германии и Японии убедили Буллита, что «нет ничего такого, что бы Советский Союз не отдал бы нам в виде коммерческих соглашений, или любых иных, в ответ на нашу моральную поддержку по сохранению мира»[776].

Советский Союз во избежание военного конфликта пошел на признание марионеточного государства Маньчжоу-Го. Мало того сталинское руководство ради сохранения мира отказалось от стратегической железнодорожной магистрали, связывавшей Россию с Дальним Востоком, и на основании токийского договора 23.03.1935 продало КВЖД Японии. «Нью-Йорк ивнинг пост» замечала в этой связи, «что царское правительство давно бы уже реагировало силой на захваты в Северной Манчжурии; СССР же либо не готов, либо не хочет войны… всеми подчеркивается нежелание СССР втягиваться в конфликт. Бюллетень «Афферс» от 6-го мая говорил: «В госдепартаменте считают, что Москва идет так далеко, как это только возможно, чтобы избежать войны с Японией»».

Главные республиканские газеты в том числе «Нью-Йорк гералд трибюн» в то время писали, что СССР и Япония занимаются взаимными упреками и обвинениями, которые только могут разжечь национальные страсти, что, по их мнению, является результатом соперничества обеих стран в Маньчжурии. Отповедь республиканцам давала пресса Скриппс-Горварда: «Читая заголовки газет, можно подумать, что злостные большевики разрушают мирную политику Гувера на Дальнем Востоке и что европейские правительства поддерживают нас в вопросах мира и разоружения. Факты как раз обратные… Единственным способом правильно судить об обещаниях правительств — это по их делам. Факты показывают, что могущественные французские интересы, включая субсидируемую прессу, поддерживали с самого начала японскую агрессивность. Факты показывают, что правительства Лондона и Парижа спасали Японию от дисциплинарных мер Лиги наций… Япония не нуждается в формальном признании ее завоеваний другими странами; все, что ей нужно, это их молчаливое одобрение и невмешательство. Эта политика, конечно, означает разрушение договора девяти держав, гарантирующего независимость Китая, и пакта Келлога…». «Одна Россия была вместе с США против завоеваний и войны на Дальнем Востоке. Для нас это был лишь вопрос дипломатического мужества. Для русских же это означало возможность японского нашествия на них. Москва пошла на этот риск и держалась целый год в тщетной надежде на сотрудничество с США в деле мира. Признание Америкой России в любое время прошлого года остановило бы, вероятно, японскую агрессию. Но гуверовская администрация отказывалась…»[777].

США признают Советский Союз только с приходом Рузвельта. Буллит подаст его чуть ли не как жест благотворительности: «США признали СССР не из соображений торговли, а из чисто политических соображений — положения на Дальнем Востоке и желания избежать там войны между Японией и СССР было решающим. Признание СССР сыграло в этом отношении большую роль, умерив пыл японцев…»[778]. Советский полпред А. Трояновский был прямо противоположного мнения: признание было жизненно необходимо прежде всего самой Америке: «Отношения с Японией толкали на признание Советского Союза верхушку (США), т. е. правительство… Во всяком случае, у Рузвельта это главное, что толкнуло его на признание»[779].

Отношения между США и Японией, о которых говорил Трояновский, обострялись с каждым днем. Чего стоило только одно заявление Информационного бюро МИД Японии от 17 апреля 1934 г. о том, что отношения между Японией и Китаем являются делом только этих двух государств, что интерпретировалось, как своего рода «азиатская доктрина Монро»[780]. Анализируя отношение между двумя странами, советский генконсул из Сан-Франциско указывал на «сильное ущемление» интересов «Стандарт ойл» в Маньчжурии, на «обострение борьбы вокруг рынков сбыта. Энергичный завоз Японией товаров в 1933–1935 гг. во все страны Латинской Америки и в США вызвал здесь самое сильное негодование…». В результате генконсул приходил к выводу, что «ни характер спорных вопросов, ни соперничество флотов, ни общее настроение политики, как Японии, так и США не дают повода для того, чтобы думать, что отношения между США и Японией будут рассматриваться действительно мирным, дружественным путем. (однако) Несомненно, что обе стороны по причине недостаточной подготовленности будут искать отсрочки от решительной схватки»[781].

При этом, как замечал советский генконсул в Сан-Франциско: «очевидно, что американский флот ставит себе ясно наступательные действия. Это особенно вскрывается последними большими ассигнованиями на флот… Даже для невооруженного военными знаниями взгляда, живя на западном берегу США, становится ясным, что в 1934–1935 гг. усилилась военно-морская подготовка. В марте 1935 г. было решено построить дополнительно несколько воздушных баз на Тихом океане. Одна из них… на острове Оаху…, недалеко от Пирл-Харбора»… «Происходящие сейчас маневры всего американского флота в Тихом океане предусматривают со всей очевидностью только одного врага — Японию»[782].

Признание Рузвельтом СССР «вызвало значительное разочарование в этой стране (США), — отмечал Трояновский, — где многие рассчитывали, что мы будем воевать с Японией, причем Америка продиктует нам условия своей помощи и, таким образом, заработает на нас и вместе с тем потреплет нашими руками Японию. Пока этого не случилось, и это приводит не только к разочарованию, но даже к раздражению»[783].

Антисоветские круги отыграются на том, что под их давлением США откажется от принятия в Тихоокеанском регионе принципов «коллективной безопасности». Настроения этих кругов отражали слова Буллита, который утверждал, что предложения Советского Союза обусловлены его стремлением к «мировой революции»: «Москва лелеяла надежды на развязывание войны между США и Японией на Дальнем Востоке, чтобы затем вступить в войну, захватить Маньчжурию и в конце войны распространить коммунизм на территории Китая»[784].

Одновременно, тот же самый Буллит переходил к открытым военным угрозам: «Если нападение Японии снова представится вероятным или если мы приступим к развитию определенного взаимопонимания с Японией, то советское правительство быстро поймет, что наши требования по долгам очень обоснованы»[785]. Сам Буллит в конце 1936 г. лелеял и подогревал надежды[786], что «Япония вторгнется в Россию… в течение шести месяцев… и захватит всю дальневосточную оконечность России»[787].

Тот же самый Буллит в 1934 г. подталкивал СССР «распубликовать программу-монстр морского строительства на ближайшие годы и тем обеспечить свое участие на конференции[788]»[789]. Литвинов ответил отказом, поскольку «провозглашение новой большой программы может дать повод японским милитаристам ускорить войну с нами»[790].

В конце 1938 г., уже после подписания Мюнхенского соглашения в Европе, медиамагнат Рой Говард снова отмечал, что «симпатии «некоторой части американского народа» были бы на стороне японцев, если бы они для своей экспансии избрали антисоветское направление…»[791]. Столкновения между советскими и японскими войсками произойдут на озере Хасан в 1938 г., а затем на Халкин Голе в 1939 г.

В разгар боев 1939 г. Англия окажет Японии моральную поддержку, признав японские захваты в Китае, а правительство США продлит аннулированный ранее торговый договор с Японией, и затем полностью восстановит его[792]. Это позволит Японии закупить грузовики для Квантунской армии[793], станки для авиазаводов и др. стратегические материалы[794].

На направлении главного удара — экономический фронт

Нас ужасают военные конфликты между государствами. Но экономическая война не менее страшна, чем вооруженное столкновение… Экономическая война — это длительная пытка. И она оставляет после себя опустошение не менее ужасное, чем обычная война…

М. Ганди[795]

Местные бои стратегического значения или Долги против Кредитов

В 1929 г. в СССР началась индустриализация, которая требовала огромных средств, и прежде всего в валюте, для закупки заводов, оборудования, технологий, привлечения иностранных специалистов. Необходимую валюту можно было взять только на внешних рынках, но, как сообщал нарком иностранных дел М. Литвинов, «Благодаря отсутствию нормальных отношений с СШ и наличию к нам претензий мы не имеем доступа к финансовому рынку, т. е. не можем выпускать наших обязательств…».

Положение СССР на американском финансовом рынке передавали донесения советских торговых представителей в США: «Единственный банк, с которым мы работаем, это «Чейз бэнк»… причем почти все так называемые кредиты были обеспечены либо нашими депозитами, либо нашими товарами. В январе 1928 г. банк согласился оперировать с 9 %[796] железнодорожными облигациями Госбанка СССР, но 2 февраля 1928 г. последовало заявление госсекретаря Келлога, что госдепартамент США возражает против финансовых соглашений, которые связаны с распространением советских облигаций в Америке или предоставлением кредитов, усиливающих советский режим…»[797].

«Одновременно госдепартамент опубликовал письмо страховой компании «Нью-Йорк лайф иншуренс К», в котором эта компания протестовала против распространения советского железнодорожного займа, так как является владельцем облигаций царского железнодорожного займа (на 20 млн. долл.), не признанного советским правительством…»[798].

СССР мог оплачивать свои покупки в США, только за счет привлечения фирменных кредитов, которые обходились в несколько раз дороже, чем банковские. Только за первый год пятилетки сумма фирменных кредитов выросла почти в три раза (Таб. 3):

Таб. 3. Американские кредиты СССР, млн. долл.[799]

«Средняя стоимость фирменного кредита, по данным Амторга, равнялась 39 % годовых, иногда доходя даже до 53 %». Амторг в этой связи запрашивал Кремль: «Мы полностью понимаем, конечно, насколько возможность фирменного кредитования важна в настоящий момент. Однако колоссальность этих цифр заставляет поставить с полной определенностью вопрос о том, каков допустимый максимальный предел стоимости кредита?»[800]

«Амторг оценивал среднегодовое количество советских векселей на черной бирже США в 1929/30 гг. 12–15 млн. долл., под 18–36 % годовых и в среднем за год — около 25 %… При этом, прибыль «Caterpillar Tractor», «Сhicago Pneumatics» по советским заказам превышает 40 %, тогда как по другим — 20–25 %». «Что же касается качества поставляемого нам оборудования и добросовестности наших поставщиков по отношению к нам, то дело и здесь, — сообщали представители Амторга, — далеко неудовлетворительно»[801].

Формальные претензии США к СССР, препятствовавшие расширению банковского кредитования, сводились к долгам царского и Временного правительств, а так же национализированной американской собственности. По акту конгресса САСШ от 24 апреля 1917 г. Временному правительству России был предоставлен кредит в размере 450 млн. долл. Фактический отпуск кредитов шел с 6 июля — по 20 ноября 1917 г. выбранная сумма кредита, составила 187 729 750 долл. Задолженность царского правительства американским банкам составляла 86 млн. долл., кроме этого американцы владели царскими государственными облигациями на 11 млн. долл. Претензии за национализированную большевиками собственность оценивались согласно книжке Оля в размере 60,5 млн. долл.[802]. Таким образом, общий пассив составлял — 345 млн. долл. Вместе с процентами за 15 лет это могло составить свыше 500 млн. долл…[803].

Контрпретензии советской стороны включали оставшиеся в Америке после Октября принадлежащие предыдущим правительствам России денежные сумы и материальное имущество в размере — 143 млн. долл., а с учетом инфляции, в период ликвидации имущества, — 161 млн. долл. (не считая реквизированных американцами флотилий Старка, Доброфлота и т. д.)…[804]. Кроме этого контрпретензии включали потери от интервенции, 25 мая 1926 г. они были определены в 1 630 млн. золотых рублей[805]. (В долларовом выражении — примерно в два раза больше, чем все претензии США).

Соединенные Штаты требовали безусловного возврата долгов, а так же компенсаций за национализированную собственность. К 1930 г. США оставались практически единственной страной, с которой Советский Союз так и не смог урегулировать вопроса о долгах прежних правительств. При этом, доля долга США в совокупных внешних обязательствах дооктябрьской России, включая национализированный иностранный капитал, составляла всего около 3 % (0,5 млрд долл.).

Гр. 2. Внешние обязательства Россиина 7 ноября 1917 г., млрд золотых рублей

В свою очередь к середине 1921 г. общий военный долг европейских стран С. Штатам достиг, по словам М. Павловича, «сказочной цифры» 10.141.000.000 долларов. Доля России, в общем долге, составляла менее 2 % (0,2 млрд долл.).

Гр. 3. Распределение военного долгаевропейских стран США, млрд долл.[806]

Требуя безусловного возврата долгов, Соединённые Штаты одновременно категорически отказывались признавать свои обязательства перед СССР, поскольку СССР … не был признан США. Характерен в данном случае пример с Доброфлотом: в апреле 1929 г. специальный суд отклонил иск Доброфлота о возмещении стоимости судов, которые были реквизированы морским ведомством США во время интервенции в Россию. Отклонение иска обосновывалось тем, что США не признали СССР и поэтому истец не имеет право предъявлять иск[807].

«Американское правительство ставит условием восстановления отношений с нами признание займа, заключенного Керенским[808], и готово благожелательно рассмотреть наши контрпретензии. Такая постановка вопроса, — указывал на XVI съезде партии в 1930 г. Сталин, — при прямых переговорах не создала бы затруднений»[809]. Свое завуалированное предложение Сталин повторит спустя полгода в интервью с Дюранти[810]. Кроме этого, «в частных разговорах с различными американскими сенаторами и… туристами, — мы, отмечал в 1933 г. Литвинов, — изъявляли всегда готовность к обсуждению претензий после восстановления отношений»[811].

Однако позиция американского правительства по вопросу долгов оставалась неизменной, ее отражало заявление представителя госдепартамента Келлога, который «указал, что правительство не собирается признавать СССР, и потому уклонился от обсуждения препятствий к признанию…»[812].

Казалось приход к власти Рузвельта и признание СССР приведет к урегулированию проблем: «Из моих многократных бесед с Рузвельтом я, — докладывал в 1933 г. Литвинов, — вынес впечатление, что в случае урегулирования вопроса о долгах и при отсутствии инцидентов с американцами в Союзе у нас могли бы установиться с Рузвельтом весьма дружественные отношения. Общественное мнение тоже сейчас этому благоприятствует»[813].

Несмотря на то, что баланс претензий и контрпретензий складывался в пользу СССР, ради восстановления отношений, Советское правительство пошло на беспрецедентный шаг: оно впервые согласилось на признание военных долгов и на выплату компенсаций за национализированную собственность. Проблема заключалась в том, что по договорам об урегулировании долга с другими странами «мы, — предупреждал Литвинов, — обязаны возмещать им старые претензии, если когда-либо согласимся удовлетворить аналогичные претензии какого либо государства…, конфликт совершенно неизбежен»[814].

«Уступить тут один раз и создать прецедент, значило, — поясняет Кремлев, — подвергать себя опасности обвальных претензий многих стран»[815]. Именно поэтому СССР предложил провести погашение американского долга в обмен на займ, поскольку, комментировал Литвинов, «не всякое другое государство сможет или захочет представить нам займы на тех же условиях, что и Америка. Претензии, например, Франции, Англии и Германии достигают огромных сумм, а если мы потребуем займов в двойном размере, то получаются колоссальные займы…»[816].

В официальном совместном коммюнике, подписанном Литвиновым и Рузвельтом, говорилось, что Советский Союз «соглашается отказаться от всех и любых претензий, какого бы то ни было характера, вытекающих из деятельности вооруженных сил Соединенных Штатов в Сибири, или содействия вооруженным силам в Сибири…, и рассматривать подобные претензии, как окончательно урегулированные и разрешенные настоящим соглашением»[817]. Одновременно Советская сторона заявила, что «уплатит правительству Соединенных Штатов в качестве взноса за счет долга Керенского или прочего сумму не ниже 75 млн. долларов в форме процента сверх обычной процентной нормы на заем, предоставленный СССР правительством США или его гражданами». Президент ответил, «что он с уверенностью считает, что сможет убедить конгресс согласиться на сумму в 150 млн. долл…»[818].

Практические шаги по решению проблемы долгов американская сторона возложила на только, что назначенного первого посла США в СССР У. Буллита, который 15 лет назад выступал перед президентом В. Вильсоном за признание СССР. По приезде в Москву Буллит был искренен в своих симпатиях к СССР, полон оптимизма и самых радужных надежд на установление дружеских советско-американских отношений.

Ничего не предвещало беды. Так, на одной из первых встреч с советскими дипломатами состоявшейся в конце 1933 г. американский посол, указывая на гитлеровцев, говорил: «Эти люди сошли с ума во всех отношениях и самым большим их безумием в политической области являются их планы договориться с Японией и Польшей против СССР»… «Потом он горячо стал говорить о том, что Рузвельт искренне хочет помочь СССР, что Рузвельт не является сторонником старого порядка и что он так же, как сам Буллит, полагает, что САСШ заинтересованы в том, чтобы помочь нашему «эксперименту», что Америка теперь ищет новых путей, что если они не будут иметь успеха, а наш «эксперимент» будет иметь успех, то Америка будет учиться у СССР»[819].

Описывая свой прием в Москве в 1933 г. Буллит приводил ответные слова Сталина обращенные к нему: «Я хочу, чтобы вы поняли: в любое время, днем и ночью, если пожелаете встретиться со мной, дайте знать — я приму вас тотчас же». «Этот жест с его стороны был необычаен, — сообщал Буллит, — до этого он вообще отказывался принимать каких-либо послов»[820].

Однако скоро настроения посла изменились кардинальным образом. Первой задачей Буллита было изучение проблемы долгов в целом, а второй — «различные вопросы, связанные с признанием России»[821]. Главным был вопрос долгов, где Советское правительство придерживалось «джентельменского соглашения» зафиксированного в совместном коммюнике Рузвельта-Литвинова — «долги в обмен на займы»[822]. В ответ Буллит заявил, что «взаимоотношения не начинаются с предоставления займов…, им должна предшествовать выплата иностранных долгов. После решения вопроса о долгах отношения могут развиваться дальше»[823].

Советский Союз не мог пойти на такой шаг, «на другой день после того, как мы заключим соглашения с американцами, — предупреждал замнаркома Н. Крестинский, — все другие страны кредиторы поставят вопрос о своих долгах»[824]. На Буллита подобные аргументы не действовали и он перешел к политике прямого шантажа. В марте он писал госсекретарю Хэллу: «…возможно, лучше всего приостановить все торговые и финансовые отношения, пока ситуация не прояснится»[825]. Буллит рекомендовал Рузвельту «поддерживать по возможности самые дружеские личные отношения с русскими, но они должны дать понять со всей ясностью, что если русские не захотят сделать шаг вперед и взять морковку, то получат дубинкой по заднице»[826].

Буллит угрожал Литвинову, что США примут Закон Джонсона и «закроют свои кредитные рынки для стран, не выплативших долги Соединенным Штатам, что нанесет ущерб Советскому Союзу. Литвинов отвечал, что этот закон не повредит Советскому Союзу, потому что советская сторона сможет удовлетворять свои потребности в других местах и, кроме того, имеется много стран-должников, в том числе Англия, Франция и Италия»[827].

Реакцией США стала организация настоящей финансовой блокады СССР. Например, сообщение корреспондента «Чикаго дейли ньюс» о том, что в Берлине ведутся переговоры о кредите для СССР в 40 млн. долларов для постройки металлургических заводов и что американские банкиры Диллон и Рид, вероятно примут в нем участие, вызвало заявление представителя госдепартамента о том, что он не допустит амеручастия[828]. Другой пример связан с Буллитом. В середине 1930-х он узнал, что Франция и СССР договорились о займе в миллиард франков. Американский посол приложил все свои силы, для того, что бы расстроить сделку. Он убеждал французов: «Россия никогда не вернет этого займа»[829]. Сделка была сорвана.

Провал кредитных соглашений сыграл свою роль и в отношениях с Германией. В феврале 1935 г. президент Рейхсбанка Шахт говорил торгпреду СССР в Германии Канделаки: «ваши неудачи с кредитами во Франции и Америке не могли не сказаться на вашем положении здесь. Благодарите Рузвельта и Эррио или проклинайте их — дело ваше. А мы теперь видим, что получить кредиты вы можете только у нас. Мы их дадим вам, но условия будут, простите, более жесткими»[830].

В этих условиях, полпред СССР в США Трояновский постоянно указывал на необходимость удовлетворения в том или ином виде требований Вашингтона: «Мне кажется, — писал в 1935 г. он в Москву, — что нам важно сохранить дружеские отношения с американцами и с точки зрения влияния этих отношений на международную обстановку, и с точки зрения использования американских возможностей для обороны в войне, которая нам по видимому, в ближайшем будущем будет навязана, и с точки зрения использования передовой американской техники для нашего народного хозяйства…»[831].

«Мы достигли такой степени экономического и технического развития, — пояснял Трояновский, — при котором только Соединенные Штаты могут помочь нам в дальнейшем движении вперед… Надо признать, что Европа имеет по сравнению с Америкой кустарную организацию…»[832].

После перевода Буллита из СССР послом в Париж, на его место был назначен Дж. Дэвис, активный сторонник советско-американского сближения. По мнению М. Литвинова, высказанном на встрече с Дэвисом, «за исключением вопроса о долгах, практически все остальные вопросы тривиальны или уже улажены к удовлетворению Соединенных Штатов»[833]. Проблема долгов к тому времени уже потеряла свою остроту. «Все деятели разных лагерей встревожены тем, что происходит сейчас в Европе, и вкривь, и вкось говорят об опасности войны и обсуждают возможную позицию США, — докладывал Трояновский в 1935 г., — Перед лицом такого положения вещей, разумеется вопрос о наших долгах и кредитах становится весьма маленьким»[834]. В 1936 г. другой советский дипломат сообщал из Вашингтона: «Вопрос о наших долгах никого в США не интересует, за исключением, быть может, официальных лиц. Объясняется это ничтожностью сумм»[835].

Тем не менее, вопрос долгов неизменно стоял первым в ряду всех претензий США к СССР вплоть до начала Второй мировой войны. И в начале 1939 г. госсекретарь Хэлл продолжал жаловаться советскому полпреду Трояновскому, что старые проблемы продолжают отягощать американо-советские отношения, первой он ставил: «нерешенный вопрос о советских долгах и наших исках»[836]. Спустя полгода в разговоре с послом Уманским Рузвельт подчеркивал, что советско-американские отношения связаны с двумя вопросами: «во-первых, снять раз и навсегда вопрос о долгах; во-вторых, предъявить доказательства американскому общественному мнению, что СССР находится на пути к демократии и поэтому его духовное развитие происходит в направлении США»[837].

Вашингтон требовал от Москвы двух взаимоисключающих вещей сразу: демократии и возврата военных долгов. Как доказали еще в 1924 г. американские эксперты Л. Пасвольский и Г. Мултон, Россия закончила Первую мировую полным финансовым банкротом, и СССР не сможет выплатить не только долгов, но даже текущих процентов по ним[838]. Одна только попытка осуществить эти выплаты неизбежно потребовала бы гораздо более радикальной мобилизации страны, чем даже во время Первой мировой.

Военные долги уже подорвали экономику Европы. Едва покрыв пятую их часть, под угрозой обрушения собственных экономик и политических систем, европейские демократии, вслед за Англией в 1932 г., отказались от дальнейших выплат. Эти военные долги, приходил к выводу Д. Кейнс, «не соответствуют человеческой природе и духу эпохи»[839]. Даже американские деловые круги «в особенности банки», по словам американского бизнесмена Купера, уже давно выступали «за самый либеральный пересмотр европейских долговых обязательств»[840].

* * * * *

Но и это еще не конец истории. 14 марта 1934 г. Литвинов писал полпреду в США Трояновскому: «Я теперь основательно изучил дело и пришел к заключению, что по долгу Керенского Америка, в сущности, не вправе требовать от нас ни одного цента. У нас имеются бесспорные документы, доказывающие, что… в распоряжении Бахметьева и Угета (представители бывшей России в США) имелось американских материалов на сумму в 160 млн. долл., из которых в СССР не попало абсолютно ничего»[841]. Литвинов предлагал предъявить документы Буллиту или Рузвельту «или даже одновременно здесь и там». Но, как отмечает Кремлев, их можно было и не предъявлять… документы были у Рузвельта под боком:

«Я откровенно заявляю вам, — указывал в апреле 1934 г. на заседании конгресса США, говоря о долгах Керенского, конгрессмен Мак-Фадден, — что расследование, проведенное мной и другими членами комиссии, показало, что очень мало из 187 миллионов долларов пошло в Россию. Они пошли на погашение контрактов, заключенных русским финансовым агентом в США с коммерческими предприятиями на военное снаряжение… Товары не пошли в Россию, а продавались здесь и подвергались махинациям Бахметьева и С. Угета…»[842].

И это при том, что петроградский агент «Нэшнл Сити банка», через который шли платежи по кредиту, уже на другой день после Октябрьской революции «обратился в свое правительство со срочным предупреждением о невозможности выдавать какие-либо суммы по чекам Бахметьева вследствие утраты его полномочий»[843]. Однако, несмотря на это предупреждение, «государственный департамент подтвердил полномочия Бахметьева, а контроль над его действиями приняло Государственное казначейство…», «путем обязательного визирования им чеков русского посольства в «Нэшнл Сити бэнк»»[844]. Одновременно ввоз имущества закупленного по кредиту Керенского в Советскую Россию «был запрещен американским правительством. Оно же разрешило их вывоз в распоряжение белых…»[845].

О том кому пошли товары, закупленные на кредит Керенского, свидетельствовал меморандум С. Угета[846]: «Из общей массы имущества… продано в США» на 16,5 млн. долл., «передано английскому правительству в погашении кредитов» — на 69,7 млн. долл., «отправлено белым» — на 78 млн. долл… остаток денежной наличности на счету к 1.1.1920 составил 78,7 млн. долл.[847]. Военное снаряжение, «отправленное белым» предназначалось Колчаку, Деникину, Врангелю[848]. «Я не думаю, чтобы президент или, какой бы то ни было здравомыслящий человек, — писал в этой связи М. Литвинов, — мог требовать от нас оплату материалов, отправленных Колчакам и Врангелям для борьбы с нами»[849]. Но Великая Демократия требовала…[850].

Торговая война или экспорт против импорта

Санкции, будь они экономические или иные, вещь опасная. Экономическая блокада сама по себе является уже актом войны… Идея экономической санкции является разновидностью империализма…

Сенатор Бора[851]

В 1909–1913 гг. Россия была одним из крупнейших поставщиков хлеба на мировой рынок, ее доля в среднегодовом мировом производстве четырех главных хлебов достигала 31 %, а в мировом экспорте 37 %. Кроме этого Россия вывозила на мировой рынок живой скот, птицу, мясо, масло, тысячи вагонов яиц и другие продукты сельского хозяйства, нефть, лес… Россия имела устойчивый положительный торговый баланс.

Первая мировая и интервенция привели к тому, что традиционные внешние рынки оказались для России потеряны. Так, если, в 1909–1913 гг. Россия в среднем ежегодно экспортировала 11,6 млн. т. всех хлебов, то в 1928–1929 гг. всего — по 0,2 млн. т. и лишь в 1930–1931 гг. — по 5 млн. т.[852]. Кто стал наследником этих рынков указывал на XII съезде РКП(б) Л. Троцкий: «За время войны и революции Америка на 90 % завладела нашими прежними рынками сельскохозяйственного сбыта…»[853].

Случайно ли США оказались главным инвестором иностранной интервенции в Россию? Отвечая на этот вопрос, Павлович еще в 1921 г. писал: «Представительница интересов крупных аграриев, поставщиков сельскохозяйственных продуктов на мировой рынок, демократическая партия Америки стремится изолировать советскую Россию от всего остального мира, чтобы сохранить за американскими аграриями монополию на международном рынке в области торговли продуктами земледелия»[854]. Инвестиции в «русское наследство» принесли США колоссальные выгоды[855].

Россия же оказалась вытеснена не только с продовольственного, но и с лесного, нефтяного и прочих рынков. Советский Союз так и не смог восстановить показателей внешней торговли, достигнутых царской Россией (Гр. 4).

Гр. 4. Экспорт и внешнеторговый оборот СССР, от России 1913 г. = 100 %[856]

Все попытки Советской России вернуться на международные рынки встречали жесткое противодействие. Например, едва Россия после интервенции стала восстанавливать свои позиции, как в январе 1924 г., по иску белоэмигрантов братьев Бутаньян против «Опторга» был секвестрирован советский груз в Марселе, что привело к разрыву торговых отношений между странами. Правда, спустя несколько месяцев Франция проявила инициативу в восстановлении отношений. В ответ американский госдеп, по сообщению французского посла в Вашингтоне, заявил, что он воспринял «без удовольствия тот факт, что пришел конец союзу, который существовал между его и нашей страной по поводу России, за что нам были весьма признательны»[857].

Другой пример не менее показателен — стоило начать расти советскому экспорту, как в 1927 г. в Великобритании происходит налет полиции на офис и склады советской торговой компании «Аркос»[858]. Официальная причина — подозрение в шпионаже. Эти подозрения, как отмечает С. Кремлев, напоминали откровенную провокацию — «Аркос» по тем временам был самым широким советским торговым «окном в Европу» (общий оборот — более 55 млн. ф. ст.) и невероятно, что бы большевики вдруг бросились подрубать сук, на котором сидели. Тем не менее, 27 мая 1927 г. Англия разорвала дипломатические и торговые отношения с СССР[859].

Но настоящие проблемы начались с наступлением Великой Депрессии, когда США, а вслед за ними и другие страны стали вводить протекционистские барьеры. В том же 1929 г. в СССР началась индустриализация, которая казалось, могла стать спасением, она открывала новый огромный рынок сбыта для Запада. «Англия, Франция и Германия устремили свои взоры на Россию, — отмечал в апреле 1929 г. директор американского Бюро внешней и внутренней торговли Д. Клейн, — Россия имеет большее значение для Германии, чем Южная Америка. Это же относится и к Англии. Они все с нетерпением ждут открытия русского рынка. Сейчас в России находится 100 руководителей английских коммерсантов»[860].

Проблема заключалась в том, что оплата импорта требовала валюты, что вело к необходимости увеличения экспорта. «Ввозить можно только на деньги, вырученные от экспорта, — пояснял в 1928 г. председатель Совета народных комиссаров А. Рыков, — ибо у нас нет ни больших запасов золота, ни заграничных займов. А так как наш экспорт отстает, то мы не удовлетворяем нужд страны в импорте»[861]. «Необходимо добиться большего успеха в вывозе товаров, — призывал Рыков, — кроме хлеба…»[862]. «Поднять экспорт, во что бы то ни стало…, — ставил задачу нарком торговли А. Микоян, — Усиление экспорта должно явиться вопросом большевистской чести…»[863]. А здесь начинались проблемы. Рост российского экспорта, на фоне обвала общемирового, вызвал резкую ответную реакцию Запада.

Во Франции Эрбети уже в декабре 1929 г. пугал своего премьер-министра А. Бриана советской угрозой: «в экономическом отношении СССР готовится расшатать иностранные рынки с помощью непреодолимого демпинга, который породит безработицу и облегчит революционную пропаганду…»[864]. Отношение Франции к Советской России, продемонстрировало дело, об удовлетворении в начале 1930 г. белогвардейского иска, по результатам которого Литвинов заключал, что «в последнее время приходится делать вывод, что во Франции мы фактически поставлены вне закона»[865]. В конце 1930 г. Франция ввела ограничения на советский экспорт[866]. СССР ответил сокращением своих заказов. Франция дрогнула и летом 1931 г. отменила санкции.

В Великобритании СССР, в обмен за увеличение своих заказов, требовал кредиты и расширение экспорта хлеба, леса и рыбных консервов. Но последние, например, вступали в прямую конкуренцию с канадскими товарами. На конференции Британской империи в Оттаве канадцы выставили ультиматум либо Советская Россия, либо Канада. Великобритания естественно выбрала свой доминион, торговое соглашение с Россией было разорвано. Кроме этого Великобритания уже имела отрицательный внешнеторговый баланс, в том числе и с СССР. Так, советский экспорт за 1928–1930 гг. вырос с 21,6 до 34,2 млн. ф. ст. в то время как импорт из Великобритании составлял всего 4,8–9,3 млн. ф. ст. Но даже эти проблемы казались второстепенными по сравнению с потенциальной угрозой, которую усматривал Лондон, в бешеных темпах индустриализации в СССР: «В настоящее время Россия, — заявлял по этому поводу лидер британских консерваторов С. Болдуин в 1931 г., — представляет самую серьезную потенциальную опасность для нашего экономического развития»[867]. В 1933 г. между СССР и Великобританией разразилась настоящая торговая война, которая закончилась в 1934 г. заключением нового торгового соглашения.

Италия Муссолини так же пошла на разрыв торговли с СССР. Хотя еще в начале 20-х Рим заявлял: «Италия нуждается в сырье более чем какая-либо другая страна и должна стараться добиться его всюду, где только возможно. Поэтому она будет продолжать покупать пшеницу в Америке в надежде, что настанет день, когда Россия начнет присылать более дешевый хлеб, но не для одной Италии, а для всей Европы»[868]. Однако уже в летом 1931 г. Политбюро констатировало, что «итальянский рынок фактически закрыт для нашей пшеницы… повышены пошлины на мясопродукты, поднимается кампания против нашего леса…»[869]. Торговый договор с СССР Муссолини разорвал в январе 1933 г.

Гр. 5. Совокупный экспорт пятерки лидеров США, Великобритании, Франции, Германии и Японии, и СССР, в % к 1913 г.[870]

Представление о торговых отношениях с Соединенными Штатами, давало сообщения Сквирского: «Усиливающийся ввоз нашего леса в США начинает вызывать серьезное беспокойство среди лесопромышленников США. Орегонская газета «Портленд телеграм» поместила передовицу под заглавием «Угроза русского леса», с данными по ввозу леса из СССР». Лесопромышленники требовали введения покровительственных таможенных пошлин на лес. Однако приводимые ими цифры оказались «преувеличены», и «коалиция из прогрессивных республиканцев и демократов несколькими голосами провалила предложение о введении таможенной пошлины на лес…»[871].

Новый повод для обсуждения вопроса дала стокгольмская газета «Тиднинген», которая «обвинила СССР в применении принудительного труда на лесозаготовках», вследствие чего «шведская лесная промышленность переживает депрессию и что советская конкуренция является виновницей ее…»[872]. В США немедленно развернулась кампания, против советского демпинга, основанного на использовании принудительного труда и в первую очередь против советского леса и угля.

«Мэтью Уолл и компания (в конце 1930 г.) выступили с объявлением торговой «войны» Союзу. В этом им очень помогла комиссия Фиша, забывшая на время о коммунизме и занявшаяся обследованием Союза в качестве будущего экономического конкурента. Помощник секретаря финансов Лоумен в интервью «Нью-Йорк гералд трибюн» заявил, что СССР, потерпев поражение в своих попытках свергнуть буржуазные правительства путем пропаганды и интриг, пытается добиться своего за счет разорения капиталистов продажей за бесценок своих товаров… Он предложил объявить торговую «блокаду» против Союза на том основании, что Союз хочет своим импортом по дешевым ценам подорвать американский капитализм и американское правительство… Уолл утверждал, что американская безработица вызвана советским демпингом. «Если пятилетка завершится успехом, то это будет означать, что другие страны, в том числе и САСШ, вынуждены будут в интересах самосохранения также принять советскую систему, которая основана на рабстве индивидуальности». Он требовал «полного запрещения советского импорта в Соед. Штаты… так как весь труд, применяемый в СССР, является «принудительным»»[873].

Эта истерия звучала в то время, когда экспорт из США в 3–4 раза превышал встречный Советский импорт! Т. е. советские заказы решали проблему безработицы в США, а не наоборот! СССР фактически являлся спонсором американской экономики (Гр.6). Недаром американских сенаторов на переговорах с советскими представителями, прежде всего, интересовали вопросы: «сократим ли мы свои закупки в Америке, если отношения между странами не будут урегулированы… Другой из членов группы спросил, будем ли мы сознательно сокращать наши закупки для того, чтобы усилить безработицу в САСШ»[874].

Гр. 6. Структура торговли СШАс СССР (Россией), млн. долл.[875]

Таб. 4. Структура импорта СССР из США, в % от экспорта США, (в млн. долл.), место в экспорте США

* В частности, СССР поглотил половину тракторов, вывезенных из СШ в 1930 г.

Решение об ограничении импорта, произведенного принудительным трудом, было принято 1-го января 1932 г. При этом была сделана оговорка, что «оно может быть применено только в отношении тех продуктов, которые производятся в Соед. Штатах в количестве, покрывающем потребности страны». Вследствие этого, например, резина и табак с Суматры, добываемые рабским трудом, могли ввозиться в США беспрепятственно. Для Советской России также иногда делались исключения, например, по мнению некоторых промышленников, арестантский труд применяется в СССР только для производства пиленого леса, а при заготовке балансов, труд заключенных не используется[876].

Госдеп согласился поскольку «жалоб против ввоза балансов из СССР не поступало; (и) что дело лишь в пиленом лесе»[877]. Возможно, правда на Госдеп подействовало и обращение представителей «Дейтон ламбер компани», «Интернешнл пейпер компани» и других бумагоделательных фирм, которые заявили, «что вынуждены будут закрыть свои предприятия, если советская древесина (балансы) не будет разрешена к ввозу. Через 10 часов после этого Лоумен отменил запрещение на ввоз советской древесины…»[878].

Подобные меры применялись и к другим советским товарам: углю, марганцевой руде и т. д.[879] Например, закон против демпинга спичек запрещал ввоз советских спичек 36,05 центов за гросс, несмотря на то, что средняя стоимость ввозимых в Соед. Штаты спичек равна 34,80 центов[880]. «Священную войну» советским товарам объявили патриотические организации, представители, которых (напр., «Дочерей революции») не только агитируют среди покупателей, но начинают прибегать даже к угрозам в магазинах против выставок, например, советских сладостей»[881].

Другой пример давал сенатор МакКеллар, который «вносил резолюцию о необходимости расследования обстоятельств продажи «Шипинг бордом» 29-ти пароходов Советскому Союзу. «Шипинг борд»… ответил, что в продаже пароходов СССР нет ничего необычного, так как и другие пароходы продавались за границу; интересы же американских пароходовладельцев охраняются обязательством новых владельцев проданных пароходов не посылать их в американские порты в течение ряда лет. По сообщению «Джорнал оф коммерс», «Шипинг борд» считает советское правительство своим лучшим клиентом»[882].

Против дискриминации торговли с СССР выступал Бернард из «Бэнк оф Америкен», который отвергал упреки в советском демпинге, «как неосновательные» и «утверждал, что основная задача мирового хозяйства сводится к стабилизации цен на сырье и хлеб, что для СССР жизненная необходимость экспортировать его сырье и зерно для расплат по импорту…, что стабилизация цен без участия СССР невозможна и что поэтому европейские и американские банки должны предоставить СССР необходимые ему кредиты …»[883].

Эти выводы подтверждала, издающая информационный бюллетень для деловых кругов, «Стандарт статистик компани», которая в 1931 г. выпустила специальный номер, посвященный вопросу о «влиянии Союза на внешнюю торговлю»: «В бюллетене указывается, что «демпинг» СССР вынужденный и что долгосрочные кредиты сделали бы возможным для СССР покупать нужные машины без вывоза товаров из СССР по дешевым ценам. «Логическим результатом такой политики было бы процветание мировой торговли»»[884].

Однако влиятельные круги США шли прямо противоположным путем, «далеко не исключена возможность, — пессимистически приходил в 1931 г. Сквирский, — что мы будем поставлены через несколько месяцев в такие условия, при которых торговля даже в ее настоящем неудовлетворительном виде сделается совершенно невозможной…»[885].

Торговая война США против СССР приобретала тот же характер, что и торговая война Германии против России накануне Первой мировой, говоря о которой Дж. Спарго писал: «Хладнокровная, безжалостная манера, с которой Германия осаждала Россию со всех сторон, как в Азии, так и в Европе, систематические усилия по ослаблению своей жертвы, его экономическая эксплуатация вызывает в памяти удушение Лаокоона и его сыновей».

Но теперь Советский Союз осаждала не Германия, а США и весь западный мир. Советская Россия фактически оказалась в той же финансовой и торговой блокаде, организованной на этот раз на антисоветской основе. Профессор Принстонского университета Г. Барнс в этой связи замечал, «что «священная война» против СССР является ничем иным, как «моральным плащом», которым прикрывается социальная и экономическая атака против Союза…»[886]

Ситуация стала меняться в середине 1930-х г., причиной тому, по сообщениям советских дипломатов, стало нарастание в деловых кругах США «разочарования, связанного с недостаточностью торговли с Советским Союзом…»[887]; «в банковских и промышленных кругах резко возрос аппетит к внешней торговле»; они даже предлагали «добровольные отчисления» фирм, желающих торговать с СССР, в «некий фонд для расчетам по старым претензиям к нам»[888].

И в 1935 г. Госдепартамент предложил «СССР распространить на него все тарифные уступки, даваемые другим странам, если он даст заверение, что торговля с Соединенными Штатами будет увеличена»[889]. Торговое соглашение США подписали с СССР июле 1935 г. в обмен на обязательство СССР закупить в США товаров на сумму не менее 30 млн. долл.[890]

Горячий итог

Американские дипломаты в СССР находились на переднем крае той войны. «Они, — по словам американского историка Д. Данна, — смотрели на Сталина с близкого расстояния. Они видели перед собой убийцу, лжеца, злостного противника Соединенных Штатов и плюрализма вообще. В сталинской политике они также усматривали, как черты русского национализма, так и марксизма-ленинизма. Они отказывались принимать логическое противопоставление, предложенное сторонниками концепции Рузвельта, из которого следовало, что, поскольку Сталин — русский националист, он не может быть также идеологом коммунизма. Они не находили у Сталина ни одной черты, которую ему можно было бы извинить, за исключением противостояния чуме нацизма. Они отказывались закрывать глаза на сталинские преступления и требовали, чтобы политика Рузвельта изменилась перед лицом угрозы сталинизма»[891].

Поверенный в делах США в России Л. Гендерсон, в коммюнике госсекретарю Хэллу по случаю третьей годовщины установления американо-советских отношений, утверждал, что основная проблема, состояла «в стремлении советского правительства к «установлению Союза Всемирных Советских Социалистических Республик». Далее, по мере продвижения к этой цели, советские власти надеялись, что Соединенные Штаты и другие государства будут сотрудничать с ними: участвовать в мерах по предотвращению угрозы безопасности их страны, молчаливо поддерживать мировую революцию и оказывать им техническую и финансовую поддержку, чтобы Советский Союз мог стать «самодостаточной мировой державой»»[892].

Американские дипломаты, по словам Данна, «были умные, опытные и профессиональные люди, — но каждый из них пришел к заключению, что американская политика по отношению к Кремлю в 1937 г. была слишком доверчива, слишком оптимистична и слишком наивна. Они были сторонниками уравновешенной, жесткой, морально объективной, взаимно обязывающей и взаимовыгодной политики. Три главные фигуры — Кеннан, Боулен и Гендерсон — пришли к заключению, что Москва стремится к экспансии, в силу природы своей относится к США с подозрением, не доверяет американской дружественной политике, которую воспринимает, как признак двуличности»[893].

Все три американских дипломата «соглашались в одном: надежды на будущее развитие Советского Союза, связанные с концепцией Рузвельта, не подтверждаются. С их точки зрения Советский Союз не был развивающимся демократическим государством, а был тоталитарной империей, которая стремилась к модернизации, чтобы уничтожать демократические страны, такие как США, которые Москва считала угрозой»[894].

Общее настроение американского дипкорпуса в СССР было сформировано еще во времена первого посла У. Буллита, который прибыл в Москву с убеждением, что «отныне открывается эра самого дружеского и активного сотрудничества» между США и СССР[895]. Однако «прошло немного времени, — вспоминал один из сотрудников посольства Ч. Боулен, — прежде чем одно разочарование за другим произвели заметные перемены в позиции посла Буллита, который теперь до конца жизни стал последовательным и подчас неистовым противником Советского Союза»[896].

Первое, с чем пришлось столкнуться посольству Буллита в СССР, — это раздражающие бытовые неудобства и ограничения, непривычные американского дипломата[897], а в профессиональной сфере — «с тяжеловесной неэффективной бюрократией, соответствующие части которой обычно не соединялись»[898]. Но переломным моментом в отношениях, стал отказ Буллита признать «джентельменское соглашение» Рузвельта-Литвинова по долгам и кредитам. Весной-осенью 1934 г., Буллит требовал первоочередной выплаты долгов. Он «предлагал, чтобы Соединенные Штаты перестали проводить «мягкую» политику по отношению к Москве и переходили к «жесткой» до тех пор, пока «атмосфера не станет благоприятной»»[899].

«Наша позиция — это позиция вражеских переговорщиков во враждебном лагере во время войны», характеризовал сложившиеся отношения в ноябре 1934 г. первый секретарь посольства Дж. Кеннан, советское правительство вело себя так, «как будто война уже началась»[900]. Однако политическая атмосфера на протяжении большей части 1934 года, отмечал он, была достаточно «дружественной, приятной и спокойной», все испарилось в одночасье, с убийством 1 декабря 1934 г. Кирова. С этого момента, по словам Дж. Кеннана, началась «одна из главных катастроф русской истории…»[901].

«Террор здесь не прекращался, но сейчас, — писал президенту 1.05.1935 Буллит, — он сделался так интенсивен, что в страхе пребывают и самые ничтожные, и самые могущественные из москвичей»[902]. По словам Кеннана это был «цинизм, бесстыдство, презрение к человечности… Это была великая нация в руках невероятно хитрого, во многих отношения великого, но чудовищно жестокого и циничного человека…»[903]. В своем письме к госсекретарю Хэллу, Буллит приходил к выводу, что коммунисты стараются сблизиться с американскими «демократами, чтобы в дальнейшем поставить этих демократов перед расстрельной командой»»[904].

Окончательно позиция Буллита определилась с проведением в Москве в 1935 г. VII Конгресса Коминтерна, на котором, его генеральный секретарь Г. Димитров призывал американцев к переходу от «обороны к наступлению на капитал…» требовал от них «революционного свержения господства буржуазии»[905]. Буллит требовал у Литвинова информации о датах проведения Конгресса, именах и московских адресах американцев, участвовавших в нем[906].

Поясняя свое отношение к Советской России, Буллит в 1936 г. с восхищением приводил отрывок из заметок американского священника Н. Брауна, посетившего Россию в 1850-х гг.: «Самое первое впечатление американца — ошеломляющая власть полиции. Кажется, будто столица находится в осаде… Россия не может похвастать ни одним изобретением в механике, которое получило бы практическое применение или было бы скопировано и вывезено из страны. Все, что имеют, они позаимствовали в других странах… Они воюют, используя заемный капитал и берут займы для строительства железных дорог. Их лучшие суда построены в Англии и Соединенных Штатах». Со времен Брауна, отмечал Буллит, в России мало что изменилось[907].

После назначения во Францию Буллит «продолжал критиковать политику Рузвельта по отношению к Москве, как тщетную и контрпродуктивную. Советский Союз, — утверждал он, — идеологическое государство, по своей сущности враждебное США, что Советская империя была преемницей Российской империи и как таковая имела тенденции, бросающие вызов американской демократической традиции, и что Сталин — всемогущий диктатор, который не подлежит обычной интерпретации и обращению, исходя из общепринятых человеческих норм»[908].

И для подобных выводов были все основания, внешняя картина, которую рисовали американские послы, была именно такой, какой они ее видели и какой она была на самом деле. Но эта картина была не причиной состояния России, а следствием ее уникальных объективных особенностей и тех условий, в которых она находилась. В этом крылось трагическое противоречие, между внешней картиной и ее внутренним содержанием.

Как ни в одной другой стране, в России огромную роль играл тот факт, что «американские послы, посланники и сотрудники посольств, как правило…, — отмечал американский посол в Германии Додд, — ничего не делают для того, чтобы понять историю народа той страны, где они аккредитованы»[909], «главная их черта — снобизм и стремление к личному благополучию»[910].

Советские дипломаты подтверждали эти выводы, отмечая, что «американское посольство является каким-то не политическим посольством. Ни сам Буллит, ни его сотрудники не проявляют особенного интереса к внешней и внутренней политике Советского Союза, и живут пока больше лично — бытовыми интересами…»[911]. К подобным выводам приходил и строитель Днепрогэса Х. Купер: «деловые круги относятся отрицательно ко всему составу здешнего посольства США. Это неделовые люди, не осведомленные о (советской) экономической жизни… К тому же они настроены враждебно…»[912].

Принципиальным моментом в советско-американских отношениях оставалась все более нарастающая угроза новой мировой войны. На Востоке она шла уже полным ходом. Говоря об угрозе ее распространения, Додд в ноябре 1935 г. указывал Буллиту: «Если бы эти страны (Англия, Франция, США и СССР) заявили протест и пригрозили Японии бойкотом, война была бы остановлена», на что Буллит ответил: «России нечего и пытаться удержать полуостров, выдающийся в Японское море у Владивостока. Его скоро захватят японцы. Я (Додд) спросил: — Вы считаете, что если Германия добьется своего, то Россия с ее 160-миллионным населением должна быть лишена доступа к Тихому океану и оттеснена от Балтики? Он сказал: О, это не имеет никакого значения. Я (Додд) не мог удержаться и сказал: — Вы должны знать, что такое отношение к России на протяжении последних двухсот лет было причиной многих войн»[913].

Вопрос войны к этому времени уже вышел из области теории, разговор был только о сроках. К ней готовились не только в Европе… Рузвельт уже в 1933 г. убеждал советского Наркома иностранных дел: «Вы, господин Литвинов, зажаты между самыми агрессивными странами мира — Германией и Японией… После моих разговоров с Шахтом я уверен, что движение Гитлера на Восток — дело решенное… Ни вам, ни нам не нужны территориальные завоевания. Значит, мы должны вместе встать во главе движения за мир… Предотвратить угрозу, исходящую от них, вы можете только вместе с Америкой… Воевать, правда, Америка не будет, потому что ни один американец не пойдет на это, но моральную поддержку окажем вам всегда… Конечно, вначале надо договориться о ваших долгах… ваша пропаганда… И вы обязаны принять ответственность за Коминтерн! Мы должны обсудить приемлемую формулу. От меня этого требуют противники признания СССР»[914].

В условиях надвигающейся войны вопрос сотрудничества с СССР становился для Рузвельта все более актуальным, и для его разрешения в ноябре 1936 г. он назначил послом в Советскую Россию Дж. Дэвиса. «Желая дистанцироваться от желчности Буллита, при предоставлении своих верительных грамот Калинину Дэвис подчеркнул, что он не профессиональный дипломат, поэтому смотрит на СССР «открытыми глазами». Это хорошие новости, ответил Калинин: «слишком часто профессиональные дипломаты погружены в предрассудки и собственное «превосходство» настолько, что их честные наблюдения начинают страдать от неточности»»[915].

Что касается Рузвельта, то, по мнению хорошо знакомого с ним репортера Saturday Evening Post Ф. Дэвиса, президент считал, что «революционное движение 1917 г.» в России закончилось и что будущее связано с «прогрессом в рамках эволюционного конституционного пути»[916]. Посол Дж. Дэвис полностью разделял эти взгляды и «считал, что коммунистическая идеология не изменит человеческую природу и не создаст новый тип человека. Он также полагал, что русский национализм поднимает голову, что только он является значительной национальной силой»[917]. Дж. Дэвис «проводил параллели между Соединенными Штатами и Советским Союзом, угадывая в последнем сходство с сельской Америкой XIX века, приступающей к индустриальной революции и борющейся за реализацию своих демократических чаяний»[918].

О том, какие практические задачи стояли перед американскими послами в России, говорит инструкция, данная в 1936 г. Дж. Дэвису при назначении его в Москву, Ф. Рузвельтом и С. Уэллесом, новым заместителем госсекретаря: Во-первых, Дж. Дэвису предстояло попытаться развеять натянутую атмосферу, образовавшуюся за время пребывания в Москве Буллита… Во-вторых, он должен был попытаться уладить вопрос о долгах в соответствии с формулой, выработанной в период Соглашения Рузвельта-Литвинова… В-третьих, он должен был договориться о торговом соглашении, которое позволит Советскому Союзу делать закупки в США. В-четвертых, он должен дать оценку военной, экономической силы Советского Союза, определить слабые места. Наконец, он должен определить позицию советских властей по отношению к Гитлеру и его политике в случае войны в Европе»[919].

Что касается Буллита, то он был назначен послом в Париж и уже в декабре 1936 г. заявил о необходимости провалить переговоры о «заключении франко-советского договора о мире…, хотя, как… говорил английский посол, это была лучшая возможность обеспечить мир в Европе»[920]. Одновременно, отмечал редактор и владелец парижской газеты «Ле матен» М. Кнехт, Буллит «добивался заключения франко-германского союза»[921]. Того самого союза, заключения, которого добивался один из идеологов фашизма и «крестового похода» на Россию — вице-канцлер третьего рейха Ф. Папен.

Позиция Буллита очевидно определялась тем, что он «еще до отъезда из Москвы» по свидетельству вашингтонской прессы и очевидцев, «стал приверженцем фашизма». Додд связывал этот факт с тем, что Буллит был «разочарован, убедившись, что русские не выполняют своих обещаний…»[922]. Приверженцами фашизма в те годы становились многие американцы.

«США, — предупреждал об этой опасности в начале 1935 г. советский полпред А. Трояновский, — тоже не застрахованы от реакции, в виде ли фашизма или в каком-либо другом специфически «американском» виде»»[923]. «Наряду с силами, стремящимися к сближению с нами, все более растут силы враждебные нам, — отмечал Трояновский, — Это силы реакционные, которые руководствуются теми же настроениями, которыми руководствуется фашистская Германия… Американский легион, разные патриотические организации собирают сотни тысяч подписей для разрыва дипломатических отношений с нами. Херстовская пресса эту компанию поддерживает и вместе с тем распространяет всевозможные слухи об ужасах в Советском Союзе, явным образом натравливая на нас и поощряя войну с нами. В настоящий серьезный момент эта компания не может не рассматриваться как провокация войны»[924].

В ноябре 1938 г. полпред К. Уманский обращал внимание на «рост культивируемых кругами финансового капитала фашистских настроений в зажиточных кругах мелкой буржуазии, среди которой к тому же «победы» Гитлера в Европе привели к росту профашистских тенденций… Наиболее последовательная часть республиканцев, как это видно из недавней речи Гувера на форуме «Нью-Йорк геральд трибьюн», мечтает о сближении с фашистскими странами и тешит себя иллюзией и надеждой, что европейские агрессоры пойдут против нас»[925].

При этом, истоки американского фашизма, указывал министр внутренних дел США Г. Икерс, надо искать не за океаном, а в собственной стране: в последнее время (июне 1938 г.) он начал «сомневаться в возможности путем законов и увещеваний сделать «биг бизнес» более разумным. Другие же методы Рузвельту недоступны. Застойная безработица и разорение средних слоев создают резервы для фашизма. За последнее время он, Икерс, стал верить в то, что крах нынешней американской системы привел бы «не к коммунизму, а к фашизму», ибо резервы последнего, как ему сейчас начинает казаться, более многочисленны и монополисты ведут сознательно дело к развязыванию фашизма. Ограничение и регулирование монополий законодательным путем — единственная мера, которую он видит. В успехе ее, впрочем, он не уверен… «У нас вершат дело меньшинства («сосредоточившие в своих руках большинство материальных средств воздействия»). Они управляют народным хозяйством, они же в лице католической иерархии воздействуют на нашу внешнюю политику и срывают социальное законодательство, они же мешают проводить законы, в которых заинтересован народ»»[926].

«Обострившиеся внутренние противоречия отражают… более ясное, чем когда-либо раньше в истории США, классовое размежевание политических сил, (которое) приводит к тому, — отмечал Уманский, — что в широком общественном мнении вопросы СССР все больше увязываются с острейшими социальными вопросами внутри страны»[927]. Во внешней политике эти тенденции выражаются в том, пояснял в 1938 г. Литвинов, что «реакционеры в Госдепартаменте стараются искажать политику, предложенную президентом, внося в нее антисоветские, а подчас и профашистские тенденции»[928].

Распространение подобных настроений, вынудило Рузвельта, в условиях приближающейся войны, приступить к … чистке своего госдепартамента. По мнению историка Данна, «…чистки без сомнения были связаны с его (президента) убеждением, что в Госдепартаменте царствуют неисправимые антисталинские чувства, а времена требуют улучшения американо-советских отношений. Проблемой был нацизм, а не коммунизм»[929].

С новой силой волна антисоветизма вспыхнула в 1939 г., с началом советско-финской войны, во время которой консервативный мир американского общества, по словам историка Д. Флеминга, обнаружил, что «после двух десятилетий накопленной горечи они могут эффективно ненавидеть Россию»[930]. Был предпринят целый ряд репрессивных акций против компартии США, ее участие в выборах, во многих штатах было ограничено или вообще запрещено, ее активисты арестовывались, лишались гражданства, им запрещалось поступать на госслужбу и т. д.[931]

В Финляндию на борьбу с «советской агрессией» пошли американские кредиты и вооружение. В основном благодаря США за время войны Финляндия получила 350 самолетов, 1500 артиллерийских орудий, 6000 пулеметов, 100 000 винтовок. США содействовали исключению СССР из Лиги наций и поддержали подготовку Англией и Францией экспедиционного корпуса для войны против Советского Союза. «Расстановка сил в нынешней Европе ещё не приняла окончательной формы», утверждал журнал «Стэйтист» в декабре 1939 г. и призывал Гитлера использовать советско-финскую войну для примирения Германии с «Западом»[932].

«Гитлер теперь становится незначительным раздражителем…, — сообщали газеты Скриппса-Говарда в декабре 1939 г., — вскоре начнется массовый крестовый поход против этого дикаря (Сталина)», причем пруссаки будут в авангарде наряду с англичанами и французами[933]. «С этими людьми следует обращаться только одним способом — «жестким», — призывал американский посол в СССР Штейнгардт в январе 1940 г., — следует прекратить говорить об ответных мерах и действительно начать наказывать их… Поскольку они нуждаются в нас гораздо больше, чем мы в них, и поскольку они понимают только язык силы, я полагаю, что настало время прибегнуть к той единственной доктрине, к которой они относятся с уважением»[934].

В феврале 1940 г. Вашингтон командирует заместителя госсекретаря Уэллеса в Рим, Берлин, Париж и Лондон. По словам германских дипломатов, США предлагают «заключить четырехлетнее перемирие между воюющими сторонами и одновременно вступить в экономические переговоры, в которые будут вовлечены Япония (но не Россия) и Италия»[935]. «С точки зрения империализма доллара, — комментировал «Week» в марте 1940 г., — западноевропейский союз, направленный против Советского Союза и зависимый от США, должен представлять собой высшую цель дипломатии. В этом случае вся Европа выполняла бы для Нью-Йорка и Вашингтона те же обязанности, которые, как предполагалось когда-то, Германия будет выполнять для лондонского Сити, а именно — охранять мир от большевистской опасности…»[936].

Уэллес не успел закончить свою миссию, что, по мнению советских историков, «во многом объяснялось тем, что 12 марта 1940 г. был подписан мирный договор между СССР и Финляндией. Замыслы превратить финляндско-советский конфликт в объединенный поход империалистических держав против Советского Союза стали нереальными… Однако она (миссия Уэллеса) позволила гитлеровскому руководству сделать вывод, что Соединенные Штаты пока не вмешаются в войну в Европе»[937].

* * * * *

«Первая Холодная война» дала все моральные доводы и манящие надежды будущим агрессорам, раскаляя международный мир. Нагнетание антикоммунизма, страха, ксенофобии, отмечает этот факт М. Карлей, «самым фундаментальным образом влияли на формирование европейской внешней политики»[938]. Вторая мировая война, по своей сути, стала неизбежным «горячим» следствием — завершающим этапом «Первой Холодной войны».

Угроза с Востока

Это не война, это — крестовый поход… Это подходящий момент обратиться к британскому послу с просьбой запросить свое правительство, не находит ли оно своевременным прекратить военные действия на Западном фронте и объединить усилия для борьбы с державой, чья политика предусматривает уничтожение западной цивилизации.

Ф. Папен, 22 июня 1941 г.[939]

Превентивная война

Россия изо всех сил стремится к мировой революции

Й. Геббельс, 1937 г.[940]

«На протяжении двух последних десятилетий еврейско-большевистские правители Москвы старались поджечь не только Германию, но и всю Европу…, — напутствовал свои войска 22 июня 1941 г. Гитлер, — еврейско-большевистские правители в Москве неуклонно предпринимали попытки навязать нашему и другим европейским народам свое господство, притом не только духовное, но, прежде всего, военное»[941]. «Советский Союз изготовился всеми своими вооруженными силами напасть на Германию, отражая занесенный над фатерляндом удар, фюрер в последний момент опережая врага, — пояснял Геббельс, — отдал приказ немецким вооруженным силам уничтожить военную силу врага»[942].

«Я убежден, — писал госсекретарю в 1935 г. американский посол У. Буллит, — что решимость советского правительства осуществить мировую революцию нисколько не приуменьшилась»[943]. Это «убеждение» стало безальтернативным мэйнстримом официальной политики Запада при оценке Второй мировой войны. Именно эти взгляды передает немецкий историк Э. Нольте в своей книге «Европейская гражданская война», в которой Вторую мировую он объясняет именно агрессией Советского Союза, который строил свою внешнюю политику на «идеологически обоснованных планах завоевания мира…»[944].

«Большевистская угроза с Востока», — отвечал на это Г. Препарата, — была — с самого начала и до конца — фальшивым призраком, вызванным к жизни исключительно только ложью западных правящих кругов»[945]. Действительно в 1924 г. Сталин, приходит к выводу о возможности построения социализма в одной стране[946]. Троцкий, который, по словам Черчилля, «выступает за ортодоксальную теорию международной мировой революции»[947], и его сторонники были обвинены в левом уклоне. Сам Троцкий был в 1926 г. был выведен из состава Политбюро, а в 1927 г. исключен из партии.

Проблемой оставался Коминтерн: «Компартии относятся, — пояснял в 1927 г. нарком иностранных дел Чичерин, — самым легкомысленным образом к существованию СССР, как будто он им не нужен…»[948]. «Меня, — повторял в 1929 г. письме к Молотову Чичерин, — крайне волнует гибельное руководство Коминтерна…»[949]. «Из наших… «внутренних врагов» первый — Коминтерн, — указывал в 1930 г. Чичерин, — До 1929 г. неприятностей с ним хоть и было много, но удавалось положение улаживать. С 1929 г. положение стало совершенно невыносимым, это смерть внешней политики…»[950]. Сталина, как отмечает эмигрантский историк Некрич, не надо было уговаривать, на то, чтобы ««разменять» Коминтерн ради соглашения с западными государствами»[951].

Поворот в стратегии Коминтерна был закреплен на первом и последнем с 1928 г. конгрессе, собравшемся в 1935 г. Ключевым стал доклад Димитрова «Наступление фашизма и задачи Коммунистического Интернационала в борьбе за единство рабочего класса против фашизма». В нем Димитров заявил, что в новых условиях настала пора коммунистам защищать буржуазную демократию: «Сейчас трудящимся массам в ряде капиталистических стран приходится выбирать не между пролетарской диктатурой и буржуазной демократией, а между буржуазной демократией и фашизмом»[952].

По итогам конгресса, французский поверенный в делах в Москве Ж. Пайяр в своем отчете в 1935 г. приходил к выводу, что советское правительство вовсе не заинтересовано в мировой революции, а Коминтерн находится на последнем издыхании[953]. Подтверждением тому стал опыт гражданской войны в Испании, в которой, по словам Дж. Оруэлла, сражавшегося в троцкистском подразделении ПОУМ, речь «шла о борьбе за власть между Коминтерном и испанскими левыми (троцкистскими) партиями, а также о стремлениях русского правительства не допустить настоящей революции в Испании»[954].

В самом СССР, к этому времени, троцкисты и приверженцы «мировой революции» были почти поголовно репрессированы. «Общество старых большевиков ликвидировано (в 1935 г.), больше половины делегатов XVII партийного съезда арестовано, старые верные ленинцы, — отмечал в 1937 г. нарком юстиции Н. Крыленко, — устраняются с руководящих постов, а многие попадают в категорию врагов народа, ссылаются и расстреливаются»[955].

«Ясно, — приходил к выводу в 1936 г. Черчилль, — что Советская Россия решительным образом отошла от коммунизма. Это крен вправо. Идея мировой революции, которая воодушевляла троцкистов, дала трещину, если не рухнула вообще…», оставшаяся риторика мировой революции, это «по сути дела, не столько средство мировой пропаганды, сколько акт самосохранения сообщества, которое опасается острого германского меча, имея на то все основания»[956].

К концу 1930-х гг. тема «советской угрозы» настолько потеряла свое значение, что даже Гитлер отодвигал ее на второй план: «Сталин претендует на то, чтобы быть провозвестником большевистской революции. На самом же деле он отождествляет себя с Россией царей и просто-напросто возрождает традицию панславизма. Для него большевизм лишь средство, род ловушки, предназначенной для обмана германских и латинских народов»[957].

Московиты

Несмотря на блеск нынешнего государственного положения России, мы все-таки чужие в Европе; она признает и будет признавать наши права настолько лишь, насколько мы действительно сильны. Кто этого не знает?

Ген. Р. Фадеев, 1889 г.[958]

Возникновение «Угрозы с Востока» один из идеологов «крестового похода» против СССР — вице-канцлер III Рейха Ф. Папен начинал с татаромонгольского нашествия, Вильгельм II и Дизраэли — с русско-турецкой войны 1871 г. По словам историка К. Мяло, тема этой угрозы появилась парой тысячелетий раньше — ещё с Геродота: «Ибо именно Геродотом были впервые нарисованы впечатляющие картины варварских скифских пространств… Именно у Геродота… получил пластическое воплощение, оставшись своего рода вечным эталоном, комплекс Европы перед лицом «Азии», как угрожающий самим ее основаниям…»[959].

Наглядное подтверждение своим страхам Европа получила во время татаро-монгольского нашествия. Его описанием пестрят западноевропейские летописи 1241–1242 гг.: «некое племя жесткое бесчисленное, беззаконное и свирепое, вторглось в соседние с нами пределы…», «они превосходят всех людей жадностью злобой, хитростью и бессердечием… они убеждены, что только ради них одних все было создано… В случае поражения они не молят о пощаде, а побежденных не щадят. Они все как один человек настойчиво стремятся и жаждут подчинить весь мир своему господству…», «бесчисленные племена, ненавидимые прочими людьми, по необузданной злобе землю с ревом попирая, от востока до самых границ нашего владения подвергли всю землю полному разорению, города, крепости и даже муниципии разрушая… никого не щадя, всех равно без сострадания предавая смерти… Людей они не поедают, но прямо пожирают… при виде этого племени все народы христианские обращаются в бегство»[960].

«Укрепление мощи московитян, — укажет спустя почти шесть веков — в 1839 г. французский путешественник А. де Кюстин, — принесло цивилизованному миру лишь страх нового вторжения да образец безжалостного и беспримерного деспотизма, подобные которому мы находим разве что в древней истории»[961]. Этот страх сквозил уже в середине XVI в. в словах о русских Р. Чанселлора, первого англичанина, прибывшего в Россию: «что можно будет сделать с этими воинами, если они обучатся и приобретут порядок и знания цивилизованной войны? Если этот государь имеет у себя в стране таких людей…, я полагаю, что два лучших и величайших государя христианского мира будут не в состоянии соперничать с ним, учитывая его мощь, стойкость его народа и тяжелую жизнь… людей…»[962].

Истоки «Угрозы с Востока» Кюстин, видел прежде всего в характере русского государства: «из подобного общественного устройства проистекает столь мощная лихорадка зависти, столь неодолимый зуд честолюбия, что русский народ должен утратить способность ко всему, кроме завоевания мира. Я все время обращаюсь к этому намерению, ибо тот избыток жертв, на какие здесь обрекает общество человека, не может объясняться ничем иным, кроме подобной цели»[963].

«Мне представляется, что главное его предназначение — покарать дурную европейскую цивилизацию посредством нового нашествия; нам непрестанно угрожает извечная восточная тирания…»[964], — восклицал Кюстин, — «В сердце русского народа кипит сильная, необузданная страсть к завоеваниям — одна из тех страстей, что вырастают лишь в душе угнетенных и питаются лишь всенародною бедой. Нация эта, захватническая от природы, алчная от перенесенных лишений, унизительным покорством у себя дома заранее искупает свою мечту о тиранической власти над другими народами; ожидание славы и богатств отвлекает ее от переживаемого ею бесчестья; коленопреклоненный раб грезит о мировом господстве, надеясь смыть с себя позорное клеймо отказа от всякой общественной и личной вольности… Россия видит в Европе свою добычу, которая рано или поздно ей достанется вследствие наших раздоров»[965].

В первой половине XIX в. «тема Русской угрозы обсуждалась на страницах французской печати ничуть не реже, чем необходимость союза с Россией. Россия, — отмечал Меттерних в 1827 г., — имела в Европе репутацию «державы, захватнической по самой своей природе»»[966]. «Россию изображали «Дамокловым мечом, подвешенным над головами всех европейских государей, нацией варваров, готовых покорить и поглотить половину земного шара»»[967].

Призыв «не допустить до Европы дикие орды с Севера… Защитить права европейских народов» звучал в 1830 г. в манифесте польского сейма[968]. В 30–40-е годы XIX века в Европе считали неизбежным «крестовый поход» Запада против «восточного тирана»[969]. Угроза была настолько ощутима, что А. Пушкин в те годы писал:

Бессмысленно прельщает вас

Борьбы отчаянной отвага

И ненавидите вы нас…

Но открытая война с Россией была связана с большим риском, наглядным примером тому служил поход Наполеона, и она не сулила больших дивидендов, поэтому, как отмечал в 1830 г. А. Пушкин, «озлобленная Европа, покамест нападает на Россию не оружием, но ежедневно бешеной клеветой»[970]. Британский историк Ч. Саролеа, назвал это явление «Заговором клеветы против России. Никогда не существовало расы более непрерывно и систематически оклеветанной, чем славяне»[971]. Суть этого заговора поясняли строки Ф. Тютчева 1867 года:

Давно на почве европейской,

Где ложь так пышно разрослась,

Давно наукой фарисейской

Двойная правда создалась:

Для них — закон и равноправность,

Для нас насилье и обман…

И закрепила стародавность

Их, как наследие славян…

В 1888 г. «русская угроза» побудила нового кайзера Фридриха III заявить, что имеет целью начать «крестовый поход против России»[972]. В 1898 г. вышла книга «Основания девятнадцатого столетия» Х. Чемберлена, в которой он утверждал, что вся «наша цивилизация и культура, как любая более ранняя и любая другая, являются плодом определенного, индивидуального человеческого вида…», «сегодня вся наша цивилизация и культура является делом рук определенной расы людей, германцев». Решающим стимулом к расширению европейской цивилизации, «в обозримом времени охватить всю землю», является стремление к тому, чтобы «таким образом не быть подверженной, подобно более ранним цивилизациям, нападениям необузданных варваров»[973].

«Кайзер ожидает войну, думает, она все перевернет, — записывал в 1913 г. канцлер Германии Т. Бетман-Гольвег, — Пока все говорит о том, что будущее принадлежит России, она становится больше и сильнее, нависает над нами как тяжелая туча»[974]. Германская интеллектуальная элита, чье мнение отражал П. Рорбах, откровенно паниковала: даже в мирных условиях, «какое положение займет Германия, по отношению к 300 миллионной русской империи к середине 20-го века?»[975]

Уже сейчас, требовал Рорбах в 1914 г., «Русское колоссальное государство со 170 миллионами населения должно вообще подвергнуться разделу в интересах европейской безопасности»[976]. «Германия вступила в Первую мировую войну, — именно для того, утверждал вице-канцлер III Рейха Папен, — чтобы помочь своему союзнику Австро-Венгрии в борьбе против славянской агрессии»[977]. «Прогерманские защитники неизменно указывают, — отмечал в 1915 г. британский историк Ч. Саролеа, — что Германия ведет только оборонительную войну, что она защищает себя, что она защищает Европу от «славянской опасности», от «русского варварства», от «азиатских орд»»[978].

После Первой мировой страхи европейцев воскресли с еще большей силой: «Россия, — передавал их в 1922 г. экс-премьер Италии Ф. Нитти, — всегда обладала скрытой силой развития; в ней есть внутренняя инерция, эквивалентная таинственной энергии расширения». Она действует подчиняясь «таинственному историческому закону, который определял первобытные миграции народов и древние вторжения»[979]. Этот таинственный закон в 1930-х гг. очистился от покровов «идей мировой революции»: теперь в Кремле, утверждал Э. Нольте, «больше всего в позитивную сторону изменилась оценка завоевательных походов царей, и дело шло к тому, чтобы ту экспансию Московии во все стороны света, в которой Карл Маркс видел опаснейшую угрозу для Европы, признать в качестве парадигмы исторического прогресса»[980].

Какие же цели преследовала эта экспансия? «У русских, — отвечал на этот вопрос, главный идеолог Третьего рейха А. Розенберг, — всегда дремало стремление к безграничному распространению, необузданная воля к разрушению всех форм жизни, ощущаемых лишь как голое ограничение. Смешанная монгольская кровь, даже сильно разбавленная, вскипала еще при всяком потрясении русской жизни и увлекала людей на дела, зачастую непонятные даже самому участнику»[981].

* * * * *

В Европе, тем временем, созревали семена, засеянные почти век назад наиболее могучим выразителем западноевропейского самосознания — Гегелем: «Германский дух есть дух нового мира, цель которого, — провозглашал он в 1820-х гг. в своей «Философии истории», — заключается в осуществлении абсолютной истины, как бесконечного самоопределения свободы… Германцы начали с того, что… покорили одряхлевшие и сгнившие внутри государства цивилизованных народов. Лишь тогда началось их развитие»[982].

Свои выводы Гегель основывал на работах своих предшественников, говоря о которых, Ф. Нойман отмечал, что «вера в германское расовое превосходство имела глубокие корни в истории немецкой мысли. Гердер (конец XVIII в.), первый выдающийся философ истории, писал о народе, который благодаря своей величине и силе, своему трудолюбию, смелости и сохранению военного духа… внес в блага и бедствия этой четверти земного шара больший вклад, чем любая иная раса»[983]. «Это же воззрение поддерживается и большим числом историков, философов и экономистов Германии»[984].

Первым ярко выраженным национал-социалистом, по словам Ноймана, стал Ф. Лист: «Едва ли есть сомнение, что германская раса в силу своей природы и характера, писал он в 1846 г., — была избрана Провидением для решения великой задачи — управлять миром, нести цивилизацию в дикие варварские страны, заселять все необитаемое, так как ни одна из других рас не имеет способности эмигрировать массой и создавать более совершенные общности на чужих землях… и оставаться свободной от влияний варварских и полуварварских аборигенов»[985].

Настроения Запада наглядно передавал в 1849 г. Ф. Энгельс: «Бросит ли Бакунин американцам упрек в «завоевательной войне», которая, хотя и наносит сильный удар его теории, опирающейся на «справедливость и человечность», велась исключительно в интересах цивилизации. И что за беда, если богатая Калифорния вырвана из рук ленивых мексиканцев, которые ничего не сумели с ней сделать?» И что плохого в том, что она достанется энергичным янки. «Конечно «независимость» некоторого числа калифорнийских и техасских испанцев может при этом пострадать; «справедливость» и другие моральные принципы, может быть кое-где будут нарушены; но какое значение имеет это по сравнению с такими всемирно-историческими фактами?»[986]

В споре с Бакуниным, Энгельс приходил к выводу о неспособности славян к цивилизационному развитию: «на сентиментальные фразы о братстве, обращаемые к нам от имени самых контрреволюционных наций Европы, мы отвечаем: ненависть к русским была и продолжает еще быть у немцев их первой революционной страстью; со времени революции к этому прибавилась ненависть к чехам и хорватам…». «Всеобщая война… рассеет этот славянский Зондербунд и сотрет с лица земли даже имя этих упрямых маленьких наций. В ближайшей мировой войне с лица земли исчезнут не только реакционные классы и династии, но и целые реакционные народы. И это тоже будет прогрессом»[987].

Покорение варварских народов, отмечал в 1890-х гг. видный историк Г. фон Трайчке, «никогда не может быть достигнуто без бесконечных страданий для покоренной расы. Наиболее примечательное слияние произошло таким образом в колониях Северо-Восточной Германии. Это было убийство народа; этого нельзя отрицать, но после того, как слияние было завершено, оно стало благословением. Какой вклад могли внести пруссаки в историю?»[988]

«В своей расовой гордости европеец, — пояснял немецкий философ В. Шубарт, — презирает восточную расу. Причисляя себя к разряду господ, он считает славян за рабов (уже звуковое подобие этих слов соблазняет его на это). (По английски Slav — славянин, slave — раб; по немецки Slawe — славянин, Sklave — раб.)[989]. «Поистине знаменательно, — подтверждал в 1916 г. британский историк Ч. Саролеа, — что слово «славянин», которое в родной речи означает «славный и прославленный», в Европе стало синонимом слова «Раб».» Трагический парадокс заключается в том, что тот самый народ, который был единственным оплотом европейской цивилизации против азиатских орд, все еще должен быть осужден как народ варваров»[990].

«Расы и народы являются носителями судеб мира, влияние же окружающей среды, природы, климата, национальной истории, — для Запада, пояснял Шубарт, — не имеет большого значения… Пестрота истории объединяется у них сменой наций, из которых каждая в свой черед берет свое лидерство»… «Расовая теория принуждает к зоологическому пониманию истории, когда на судьбы человеческой культуры смотрят с точки зрения биологического вида»[991].

В 1901 г. германский географ Ф. Ратцель, один из основателей «политической географии», выпустил работу «О законах пространственного роста государств», в которой привел практическое обоснование экспансии развитых государств в менее развитые. Он утверждал, что «Изначальный импульс экспансии приходит извне, так как Государство провоцируется на расширение государством (или территорией) с явно низшей цивилизацией»[992]. «Великие нации быстро поглощают заброшенные места…, — подтверждал один из идеологов американского империализма А. Мэхэн, — Это движение, которое обеспечивает развитие цивилизации и прогресс расы…»[993].

* * * * *

Экономическая и культурная отсталость России ставили ее вне рамок цивилизованного общества. Этот вопрос получил все большую остроту с началом промышленной революции. «Мы ничего не дали миру, ничему не научили его; мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих», — с горечью восклицал в 1828 г. П. Чаадаев[994]. В 1837 г. он, обращаясь к своим соотечественникам, повторял: «Не отталкивайте истины, не воображайте, что вы жили жизнью народов исторических, когда на самом деле, похороненные в вашей необъятной гробнице, вы жили только жизнью ископаемых»[995]; «начиная с самых первых мгновений нашего социального существования, от нас не вышло ничего пригодного для общего блага людей, ни одна полезная мысль не дала ростка на бесплодной почве нашей родины, ни одна великая истина не была выдвинута из нашей среды, мы не дали себе труда ничего создать в области воображения…»[996].

Непосредственно «вслед за этим Достоевский ставил уже, так сказать, практический вопрос, который, — по словам В. Кожинова, — Чаадаева еще не мог по-настоящему волновать: «Мы всего более боимся, что Европа не поймет нас, и по-прежнему, по-всегдашнему встретит нас высокомерием… Основной, главной идеи нашей… она долго, слишком долго еще не поймет. Ей надо фактов теперь понятных, понятных на ее теперешний взгляд. Она спросит нас: «Где ваша цивилизация? Усматривается ли строй экономических сил ваших в том хаосе, который видим мы все у вас?»[997]

«В Европе собирается нечто, как бы уж неминуемое, — приходил к выводу в 1875 г., после посещения Германии, Достоевский, — Вопрос о Востоке растет, подымается, как волны прилива, и действительно, может кончиться тем, что захватит все, так, что уж никакое миролюбие, никакое благоразумие, никакое твердое решение не зажигать войны не устоит против напора обстоятельств»[998]. «Мы все убеждены, — подтверждал просвещенный помещик А. Энгельгардт в 1879 г., — что немец не вытерпит и к нам сунется»[999].

В 1881 г., после посещения Германии, в своей книге «За рубежом», М. Салтыков — Щедрин образно описал свои ощущения в разговоре «мальчика в штанах» (немца) и «мальчика без штанов» (русского). «Мальчик в штанах» говорил: «Мы, немцы, имеем старинную культуру, у нас есть солидная наука, блестящая литература, свободные учреждения, а вы делаете вид, как будто все это вам не в диковину. У вас ничего подобного нет, даже хлеба у вас нет, — а когда я, от имени немцев, предлагаю вам свои услуги, вы отвечаете мне: выкуси! Берегитесь, русский мальчик! Это с вашей стороны высокоумие, которое положительно ничем не оправдывается!

На что «мальчик без штанов» ответствовал: А надоели вы нам, немцы, — вот что! Взяли в полон, да и держите… Только жадность у вас первого сорта, и так как вы эту жадность произвольно смешали с правом, то и думаете, что вам предстоит слопать мир… Все вас боятся, никто от вас ничего не ждет, кроме подвоха. Есть же какая-нибудь этому причина! — Разумеется, от необразованности. (отвечал «мальчик в штанах») Необразованный человек — все равно, что низший организм, а чего же ждать от низших организмов!»[1000]

Экономическая, культурная, цивилизационная отсталость России была настолько велика[1001], что даже самые «белые» из русских у себя в отечестве, — отмечал в 1877 г. Достоевский, — становились в Европе тотчас же «красными»»… (имеется в виду «краснокожими» — американскими индейцами)[1002].

«Русские — это китайцы Запада», — утверждал в конце ХIХ в. пангерманист В. Хен, — их души пропитал «вековой деспотизм», у них «нет ни чести, ни совести, они неблагодарны и любят лишь того, кого боятся… Они не в состоянии сложить два и два… ни один русский не может даже стать паровозным машинистом… Неспособность этого народа поразительна, их умственное развитие не превышает уровня ученика немецкой средней школы. У них нет традиций, корней, культуры, на которую они могли бы опереться. Все, что у них есть, ввезено из-за границы». Поэтому «без всякой потери для человечества их можно исключить из списка цивилизованных народов»[1003].

Слова видного журналиста М. Меньшикова, написанные в 1900 г., звучали для России уже набатным колоколом: «Германия и Англия — вот на рубеже XX века торжествующие народности, не только вожди, но и истребители человечества. Наш славянский мир, как и латинский, позади этих хищных рас… Мы неудержимо отстаем в развитии народной энергии и постепенно втягиваемся в сеть англо-германского захвата. Россия еще страшна своей государственной силой… но видимо на всех мировых поприщах уступает белокурому соседу»[1004].

«Велика и обильна Россия, но ее промышленность находится в зачаточном состоянии, — восклицал в 1917 г. М. Горький, — Несмотря на неисчислимое количество даров природы…, мы не можем жить продуктами своей страны, своего труда. Промышленно развитые страны смотрят на Россию, как на Африку, на колонию, куда можно дорого сбывать разный товар и откуда дешево можно вывозить сырые продукты, которые мы, по невежеству и лени нашей, не умеем обрабатывать сами. Вот почему в глазах Европы мы — дикари, бестолковые люди, грабить которых… не считается зазорным»[1005].

Поражение России в Первой мировой, стало наглядным подтверждением ее отсталости. Война еще не успела закончиться, а уже в 1918 г. вышла книга немецкого проф. В. Дайа, проповедовавшая мир и дружбу с Россией, с какой именно неважно: «Для нас совершенно безразлично — иметь ли дело с Россией большевистской, кадетской или царской…, условия нашего соглашения останутся все те же»: «Развитие до высшего предела эксплуатации европейской России и Сибири… немецким капиталом, промышленностью и организаторским талантом»[1006].

В 1924 г. в Мюнхене выходит первый том «Майн Кампф» Гитлера, а на следующий год в том же Мюнхене — книга британца С. Гэлэхэда, в которой он проповедовал о ничтожестве русского народа: «народ столь же телесно грязный, сколько нравственно и умственно убогий; ничтожный в своей истории, весь сотканный из презренного смирения и отвратительной ярости; народ, лишенный чувства природы и дара к искусству; лишенный такта, прирожденного благородства… Смесь восточного бессмыслия и татарской хитрости. Таковы все они, побирающиеся у западной культуры: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой и больше всех Достоевский… Эти вечно бунтующие рабы без внутренних велений получили от евреев христианство для того, чтобы вонзить его как нож в спину европейской культуры и чужого качества — и потребовали всеобщей любви и всеобщего братства — именно потому, что они сами бесплодны, бездарны…»[1007]. Опыт и наблюдение убедили меня в том, отмечал, приводящий эту цитату, философ И. Ильин, что эта книга «не случайна, а типична»[1008].

В послевоенной Европе англичанин С. Гэлэхэд идеологически претендовал на роль своего прежнего соотечественника Х. Чемберлена, просвещавшего в расовых теориях Вильгельма II. Роль новых антирусских идеологов — «прибалтийского профессора Шимана»[1009], заняли соратники Гитлера: глава «Отдела внешней политики НСДАП», а затем министр по восточным территориям прибалтийский немец А. Розенберг, и его приятель прибалтийский немец М. Шойбнер-Рихтер — ближайший сподвижник Гитлера, один из главных организаторов «Пивного путча», чье «влияние на Гитлера, — по словам историка И. Феста, — было огромным»[1010].

«Мнение, что Россия является отсталой частью Европы, — отмечал Шубарт, — больше всего утверждалось именно балтийцами»[1011]. Гитлер даже шутливо заметит, что фашистский официоз — «Фелькишер Беобахтер», редактором которого в начале 1920-х г. был Розенберг, следовало бы «снабдить подзаголовком «Прибалтийское издание»[1012]. «Розенберг считался в партии специалистом по России». Он защищал свои «мировоззренческие постулаты с прямо-таки религиозной неистовостью»[1013].

Причина пристального внимания к России заключалась в том, пояснял в 1926 г. Геббельс, что «нельзя обойти Россию. Россия альфа и омега любой целенаправленной внешней политики»[1014]. «Самым судьбоносным результатом войны 1914 года, — пояснял Шубарт, — стало не поражение Германии, не падение Габсбургской монархии, не возросшее колониальное могущество Англии или Франции, не экономическое укрепление Северной Америки или Японии, а появление большевизма, с которым старая борьба между Европой и Азией вступает в новую фазу. Эта перемена на Востоке — решающее событие новейшей истории…, вопрос не стоит так: Третий рейх или третий Интернационал, фашизм или большевизм. Нет, речь идет о мировом историческом конфликте между частью света Европой и частью света Россией, между западноевропейским и евразийским континентами…»[1015].

Конечно «Советская Россия, как революционное социалистическое государство, является врагом национал-социалистических сил порядка, но есть и кое-что большее, — указывал Гитлер, — Как великое территориальное образование, Россия является постоянной угрозой Европе… Русская проблема может быть разрешена только в согласии с европейскими, что означает германскими идеями… Не только русские пограничные районы, но и вся Россия должна быть расчленена на составные части»[1016]. Уже в Майн Кампф Гитлер указывал: «Никогда не миритесь с существованием континентальных держав в Европе! В любой попытке на границе Германии создать вторую военную державу или даже только государство, способное впоследствии стать крупной державой, вы должны видеть прямое нападение на Германию»[1017].

Угроза большевизма заключается в том, пояснял Гитлер, что его появление привело к возрождению Российской империи, в новых еще более эффективных формах: «Мы не должны оставаться равнодушными к тому, что происходит в России…, — указывал он в начале 1930-х гг., — Русачество, это славянство в соединении с диктатурой пролетариата, есть опаснейшая сила на свете. Что будет, если осуществится этот симбиоз? Подумайте лишь о том человеческом потенциале и сырьевом богатстве, которым располагает Сталин! Уже сейчас наши публицисты должны бить тревогу. Никогда не была так велика угроза западной цивилизации. Еще до того, как мы придем к власти, мы должны разъяснить англичанам, французам, также американцам и Ватикану, что мы будем рано или поздно вынуждены начать крестовый поход против большевизма. Мы должны безжалостно колонизировать Восток… Мы хотим от Северной Норвегии до Черного моря протянуть защитный вал против русачества, против славянства…»[1018].

«Таким образом, — замечает американский историк Р. Уорт, — даже самую циничную агрессию можно было оправдать под видом осуществления «священного крестового похода» против большевизма»[1019]. И эта агрессия была сущностью не фашисткой, а всей германской политики, определяя которую еще в 1918 г. партии Центра расходились с правыми лишь в акцентах: «Кровавая борьба делает настоятельным, чтобы победа была использована для достижения Германией военного превосходства на континенте на все времена и обеспечила германскому народу мирное развитие, по меньшей мере, на сто лет вперед… Вторая цель — ликвидация британского опекунства при решении вопросов мировой политики, нетерпимого для Германии; третья цель — сокрушение русского колосса»[1020].

Верность фундаментальным целям германской политики, еще до прихода Гитлера, подтверждал тот, кто призовет его к власти — канцлер Папен: «Мы не представляли угрозы кому бы то ни было. Неизменной оставалась только наша европейская миссия, все та же, что и в те времена, когда мы распространяли христианство на восточные провинции и на Прибалтику, — служить плотиной против славянских вожделений и агрессии. Даже если страх перед Германией ослепил союзников в отношении угрозы, исходящей от России, наименьшее, что они могли бы сделать после нашего поражения, — это восстановить европейское равновесие, когда революция посадила в Кремле Ленина»[1021]. «Россия должна быть разложена на составные части…, — подводил итог в мае 1941 г. Геббельс, — на Востоке нельзя терпеть существования такого колоссального государства…»[1022].

«Граница между Европой и Азией проходит не по Уралу, — указывал Гитлер, — а на том месте, где кончаются поселения настоящих германцев… Наша задача состоит в том, чтобы передвинуть эту границу возможно дальше на Восток, если нужно — за Урал… Ядовитое гнездо Петербург, из которого так долго азиатский яд источался в Балтийское море, должно исчезнуть с лица земли… Азиаты и большевики будут изгнаны из Европы, эпизод 250-летней азиатчины закончен…»[1023].

«Сегодня, — конкретизировал Розенберг за два дня до начала войны (20 июня 1941 г.), — мы начинаем «крестовый поход» против большевизма не для того только, чтобы навсегда освободить от него «бедных русских», но и для того, чтобы осуществлять немецкую мировую политику и обеспечить условия существования для германского рейха…»[1024].

В своем выступлении Розенберг ставил задачу отторжения от России западных и южных территорий, с расчленением их на четыре рейхскомиссариата: Великая Финляндия, Прибалтика, Украина и Кавказ. При этом, указывал он, необходимо «придать им определенные государственные формы, то есть органически выкроить из огромной территории Советского Союза государственные образования и восстановить их против Москвы… Обеспечение продовольствием германского народа…, несомненно, будет главнейшим германским требованием на Востоке, южные области и Северный Кавказ должны будут послужить компенсацией в деле обеспечения продовольствием германского народа. Мы не берем на себя никакого обязательства по поводу того, чтобы кормить русский народ продуктами из этих областей изобилия. Мы знаем, что это является жестокой необходимостью, которая выходит за пределы всяких чувств. Но мы не предаемся иллюзиям… Это примитивная страна… Все люди, которые идут в эту страну, должны учесть, что они служат гигантской задаче и что они приняли на себя годы тяжелейшей колонизаторской работы»[1025].

«После столетий хныканья о защите бедных и униженных наступило время, чтобы мы решили защитить сильных против низших, — напутствовал свои армии Гитлер, — Это будет одна из главных задач немецкой государственной деятельности на все время — предупредить всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами дальнейшее увеличение славянской расы. Естественные инстинкты повелевают всем живым существам не только завоевывать своих врагов, но и уничтожать их. В прежние дни прерогативой победителя было уничтожать целые племена, целые народы»[1026].

В решении расового вопроса мы не изобретаем ничего нового, указывал Гитлер, «господа британцы знают, что такое право сильного. В отношении низших рас они вообще наши учителя»[1027]. «Здесь, на востоке, — пояснял Гитлер, — повторится тот же исторический процесс, который происходил при завоевании Америки». «Полноценные» поселенцы вытеснят «неполноценное» коренное население, открыв путь в новую эру экономических возможностей. «Европа — а не Америка — станет землей неограниченных возможностей»[1028].

«Свою концепцию концентрационных лагерей и геноцида, — подтверждает американский биограф Гитлера Дж. Толанд, — Гитлер позаимствовал у англичан и американцев. Он восхищался лагерями для пленных буров в Южной Африке и резервациями для индейцев в Америке и в узком кругу часто хвалил эффективность американской тактики истребления краснокожих дикарей…»[1029].

Согласно плану «Ost» в Польше подлежало устранению до 85 % коренного населения, на Украине — 64 %; в Белоруссии — 75 %, в Чехии — 50 %[1030]. И «именно благодаря срыву «Барбароссы»…, — отмечает А. Туз, — число жертв холокоста составило менее 6 млн. человек, а не 11,3 млн., как замышлял Гейдрих»[1031]. «Страна, населенная чуждой расой, — добавлял руководитель Главного расово-поселенческого управления СС Р. Дарре, — должна стать страной рабов, сельскохозяйственных и промышленных рабочих»[1032].

Fetiales hastam

Люди, которые всегда сеют недоверие и антипатию к людям других рас и стран, должны быть обнаружены, осуждены и преследуемы общим презрением и гневом своих сограждан. Они опаснее поджигателей, подкладывающих случайно огонь под копну сена…

Д. Ллойд Джордж[1033]

Внимательный читатель очевидно заметил двойственность взглядов Европы на Россию: с одной стороны Запад видел в ней угрозу европейской цивилизации, а с другой — тут же считал Россию отсталой и неспособной подняться до ее уровня. Это, на первый взгляд парадоксальное противоречие, объясняет понятие fetiales hastam, которое было введено Автором для объяснения механизма возникновения Первой мировой войне[1034]. Этот механизм включает в себя то непременное условие, что любая агрессия, для того чтобы вообще состояться, должна прежде всего получить легитимность — моральное оправдание в глазах собственного народа и «мировой общественности».

«Хорошо поставленная пропаганда, — пояснял командующий немецкими войсками в Первую мировую Э. Людендорф, — должна далеко опережать развитие политических событий. Она должна расчищать дорогу для политики и подготавливать общественное мнение незаметно для него самого. Прежде чем политические намерения превратятся в действия, надо убедить мир в их необходимости и моральной оправданности»[1035].

Эту необходимость понимали уже в Древнем Риме, где моральным оправданием агрессии занимались специальные жрецы фециалы (fetiales), требовавшие от земли противника удовлетворения «справедливых» требований Рима. Не получив ответа в течение 33 дней, фециалы бросали обагренное кровью копье (hastam) на землю врага, тем самым придавая агрессии Рима сакральный характер. Таким образом, копье фециалов — fetiales hastam, становилось моральным, освященным, в глазах римлян, оправданием агрессии.

Моральное оправдание агрессии строится прежде всего: на демонизации противника — приписывании ему агрессивных, разрушительных планов и на его варваризации — т. е. исключении его из круга цивилизованных народов, снимающей в отношении него все моральные ограничения. И эта пропаганда быстро достигает цели: «Три недели работы прессы, — отмечал Нойман, — и истина будет признана всеми»[1036].

Чем объяснить эту «готовность при первом вызове снова устремиться в ту же бездну несчастий, — восклицал в 1920-х гг. Ллойд Джордж, — Единственным ответом служит бесконечная склонность человечества к самообману…»[1037]. «В этой дикой авантюре», отмечал Ллойд Джордж, они (современные жрецы фециалы — поджигатели войны) «играют на самых сильных человеческих чувствах»: «гордость, жадность, тщеславие, упрямство, злоба, национальный антагонизм, но так же и патриотизм, чувство справедливости, ненависть к злу и высокое мужество влияют на ход событий… Они играют с огнем»[1038].

Наглядное понимание сущности fetiales hastam передавало благословление, в 1095 г. папой Урбаном II, франков на крестовый поход: «Народ проклятый, чужеземный, далекий от бога, отродье, сердце и ум которого не верит в господа, напал на земли тех христиан, опустошив их мечами, грабежом и огнем, а жителей отвел к себе в плен или умертвил… церкви же божии или срыл до основания, или обратил на свое богослужение… Кому же может предстоять труд отомстить за то и исхитить из их рук награбленное, как не вам… Вас побуждают и призывают к подвигам предков величие и слава короля Карла Великого… В особенности же к вам должна взывать святая гробница спасителя и господа нашего, которою владеют нынче нечестные народы… Земля, которую вы населяете, сдавлена отовсюду морем и горными хребтами, и вследствие того она сделалась тесною при вашей многочисленности: богатствами она необильна и едва дает хлеб своим обрабатывателям. Отсюда происходит то, что вы друг друга кусаете и пожираете, ведете войны и наносите смертельные раны. Теперь же может прекратиться ваша ненависть, смолкнет вражда, стихнут войны и задремлет междоусобие. Предпримите путь ко гробу святому; исторгните ту землю у нечестного народа и подчините ее себе. Земля та… «течет медом и млеком». Иерусалим — плодоноснейший перл земли, второй рай утех…»[1039].

Чем отличалось это благословление от того, которое давал в 1922 г. экс-премьер Италии Ф. Нитти: «Большевизм нельзя должным образом оценивать по западным понятиям; это не революционное движение народа; это… религиозный фанатизм восточных православных»[1040]. С их приходом «все, что представляло собой работу прошлого, было разрушено… Производительность ее сельскохозяйственной и промышленной работы была убита коммунизмом… Коммунистический режим за короткое время причинил такой ущерб и такие страдания, каких не могла достичь ни одна система угнетения за столетия»[1041]. «В Европе не будет мира до тех пор, пока три прогрессивные страны континента, Германия, Франция и Италия, не найдут способ договориться, который сможет объединить всю их энергию в одну общую силу. Россия вынашивала идею о гегемонии в Европе… Будущее европейской цивилизации требует, чтобы Германия, Франция и Италия после стольких бедствий нашли общий путь для спасения»[1042].

«Если мы не хотим, чтобы завоеватели и побежденные падали один за другим, и общая судьба объединила тех, кто слишком долго ненавидел друг друга и продолжает ненавидеть друг друга, должно быть произнесено торжественное слово мира. Австрия, Германия, Италия, Франция — это не разные явления; это разные фазы одного и того же явления. Вся Европа развалится на куски, если не будут созданы новые условия жизни и не будет восстановлено экономическое равновесие, глубоко поколебленное войной»[1043].

Это равновесие может быть достигнуто за счет России, пояснял Нитти: «Россия была огромным хранилищем сырья; она была неизведанным сокровищем, к которому можно было идти с уверенностью, что найдешь все…», «Россия — один из величайших резервов, если не самый большой резерв в мире»[1044]. «Отняв у Германии колонии и ее возможности для экспансии за рубеж, мы теперь должны направить ее в Россию, где только она может найти выход, необходимый для ее огромного населения и долга, который она должна нести». «Простая и фундаментальная истина заключается в следующем: попасть в Москву можно только проехав через Берлин». «Польша, отделяющая Германию от России… отрезает ее от любой возможности расширения и развития на востоке»[1045].

Летом 1936 г. действующий адмирал Стерлинг, говорил уже без околичностей, открыто призывая к крестовому походу против СССР с целью «уничтожить призрак большевизма и открыть плодоносные земли России для перенаселенной и индустриально голодной Европы»[1046]. Ненависть правящих кругов европейских кругов к России, отмечал Нойман, «возбуждала сильная жажда российской пшеницы, нефти, железной руды… и большие возможности, которые открывали необъятные просторы России, для применения европейского капитала»[1047].

Россия вообще становилась вопросом жизни и смерти для наиболее промышленной развитой и лишенной колоний страны Европы — Германии, поскольку даже если Германия получит «контроль над всей Европой, то новый порядок, — согласно подсчетам института Брукинга, — все равно должен будет полагаться на импорт продовольствия, кормов и сырья»[1048]. Единая Европа, отмечал 12 июня 1941 г. министр экономики Германии В. Функ, не способна удовлетворить немецкую промышленность и во внешних рынках сбыта, потребность в которых будет только нарастать[1049].

Борьба Германии за «жизненное пространство», за рынки сырья и сбыта приобретала характер войны за выживание, указывали на кануне Первой мировой в один голос морской министр А. Тирпиц и видный пангерманист П. Рорбах: «Молодая Германская империя стремится к мировому расширению. Население возрастает ежегодно на 800–900 тыс. человек, и для этой новой массы людей должно быть найдено пропитание, или что то же работа. Для того чтобы страна могла кормить возрастающее население, одновременно должен возрастать сбыт наших товаров за границей»[1050].

Связь между промышленным производством и численностью населения определял демографический закон, новой — индустриальной эпохи. Его особенность заключается в том, что «уплотнение населения в капиталистическом производстве совершается в значительной степени за чужой счет; — пояснял в 1900-м г. видный политэкономист С. Булгаков, — если есть страны промышленные с густым населением, то должны быть и страны земледельческие, с редким населением. Плотность населения капиталистического хозяйства в известном смысле паразитарная, чужеядная»[1051].

Размеры рынков сырья и сбыта определяют другую сторону индустриального демографического закона, — они определяют эффективность использования капитала и рабочей силы. Эта эффективность должна поддерживаться на максимальном уровне, в противном случае неизбежно поражение в конкурентной борьбе, что ведет к деиндустриализации и соответственно необходимости сокращения избыточного населения. Борьба за рынки сбыта становится для промышленных стран вопросом борьбы за выживание.

Острота борьбы за внешние рынки определялась именно тем, что их потеря сжимала промышленно развитые страны в тисках, с одной стороны — перепроизводства, а с другой — перенаселения. И в наибольшей степени это касалось самой промышленно-развитой страны Европы, имеющей к тому же самые высокие темпы прироста населения — Германии.

В Европе — в Германии, на Россию смотрели как на ближайшую колонию, которая была обязана поставлять ей дешевое сырье и потреблять европейские промышленные товары. Однако с конца XIX в. в России, темпы прироста населения которой были еще выше, чем в Германии, так же началась индустриализация. О последствиях уже в 1839 г. предупреждал в своей известной книге А. де Кюстин: «Я… предвижу серьезные политические следствия, какие может иметь для Европы желание русского народа перестать зависеть от промышленности других стран»[1052].

Успехи индустриализации в России производили сильное впечатление на современников событий: «Если у больших европейских народов дела пойдут таким же образом между 1912 и 1950 годами, как они шли между 1900 и 1912, то к середине настоящего столетия Россия, — приходил к выводу в 193 г. в своем отчете французский экономист Э. Тэри, — будет доминировать в Европе, как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении»[1053]. «Если Соединенные Штаты и Россия продержатся еще полстолетия, — подтверждал в 1913 г. британский историк Дж. Сили, — то совершенно затмят такие старые государства, как Франция и Германия, и оттеснят их на задний план. То же самое случится с Англией, если она будет считаться только европейскою державою…»[1054].

«Мы уже серьезно страдаем от недостатка колоний, чтобы соответствовать нашим требованиям», — приходил к выводу в 1912 г. в своем бестселлере «Германия и следующая война» ген. Ф. Бернарди[1055]. И в то же самое время, отмечал он, «славяне становятся огромной силой… вопрос о германском или славянском верховенстве будет вновь решен мечом»[1056]. «Наступает схватка германцев против руссо-галов за само существование, — указывал в декабре 1912 г. кайзер, — И это не сможет уладить никакая конференция, так как это вопрос не большой политики, а проблема расы…»[1057]. «В течение 2–3 лет Россия окончит свою программу вооружения, — торопил 3 июня 1914 г. начальник Генерального штаба Германии Х. Мольтке, — Тогда военный перевес наших врагов станет настолько значительным, что он (Мольтке) не знает, как тогда с ним совладать. Теперь мы еще можем с этим как-то справиться. По его мнению, не остается ничего иного, как начать превентивную войну»[1058].

Переломным моментом в отношениях двух стран стал русско-германский торговый договор. Германия, выражал общие взгляды российской деловой среды ее видный представитель А. Бубликов, «начала войну в 1914 г. только потому, что именно к этому сроку Россия проявила недвусмысленное намерение отказаться в 1917 г. от возобновления кабального торгового договора с Германией… При таких условиях Германии оставалось одно из двух: или расстаться навсегда с мечтами о мировом господстве, либо начинать пресловутую превентивную войну, ибо дальше шансы на победу могли только падать»[1059][1060].

Гитлер совершено четко определял причины Первой мировой: «В Германии перед войной самым широким образом была распространена вера в то, что именно через торговую и колониальную политику удастся открыть Германии путь во все страны мира или даже просто завоевать весь мир…», но к 1914 г. идея «мирного экономического проникновения» потерпела поражение, и для Германии оставался только один выход — «приобрести новые земли на Востоке Европы, люди знали, что этого нельзя сделать без борьбы»[1061].

Но целей, поставленных в Первой мировой, достичь не удалось. «Война затянулась. Чем она кончится — неизвестно. Всего вероятнее — вничью, — отмечал в 1918 г. видный представитель либеральной деловой среды Бубликов, — Надо поэтому готовиться к новой войне»[1062]. «Политическая обстановка нисколько не изменилась, — подтверждал «белый» ген. Деникин, — Немцы по-прежнему ведут борьбу против русской государственности…»[1063].

«Вторая мировая выглядела, как повторная атака тех же самых позиций после неудачи первого штурма, — подтверждает В. Шамбаров, — Атака, осуществленная после получения свежих подкреплений, более тщательно продуманная и подготовленная…»[1064]. «Это война — не за трон и не за алтарь; это война за зерно и хлеб, — в очередной раз пояснял Й. Геббельс, — за обильный обеденный стол… война за сырье, за резину, за железо»[1065].

«Ежегодный прирост народонаселения в Германии составляет 900 тысяч человек. Прокормить эту новую армию граждан с каждым годом становится все трудней. Эти трудности неизбежно должны будут когда-нибудь кончиться катастрофой, если мы не сумеем найти путей и средств, чтобы избегнуть опасности голода… Конечно, никто не уступит нам земель добровольно. Тогда вступает в силу право на самосохранение нашей нации… Чего нельзя получить добром, то приходится взять силою кулака, — определял цели своей политики в 1924 г. в Майн Кампф Гитлер, — Если бы наши предки в прошлом выводили свои решения из тех же пацифистских нелепостей, которыми мы руководимся теперь, то наш народ едва ли обладал бы теперь даже третью той территория, какую мы имеем. Тогда немецкой нации в нынешнем смысле слова и вообще не было бы в Европе… Приняв решение раздобыть новые земли в Европе, мы могли получить их в общем и целом только за счет России. В этом случае мы должны были, препоясавши чресла, двинуться по той же дороге, по которой некогда шли рыцари наших орденов…»[1066].

Европейская гражданская война

Если не остановить большевизм, он точно так же коренным образом изменит мир, как когда-то его изменило христианство…

А. Гитлер[1067]

Говоря о причине возникновения войн, американский президент В. Вильсон в 1919 г. указывал: «Найдется ли среди вас здесь хоть один мужчина, хоть одна женщина или даже ребенок, — указывал на существующую закономерность — кто бы ни знал, что семена войны в современном мире порождены промышленным и коммерческим соперничеством?»[1068] Г. Форд, по итогам Первой мировой вообще приходил к выводу, «что войны — это искусственно смоделированное зло и ведутся они по четкой схеме. Военная кампания ведется по тем же правилам, что и любая иная. Сначала обрабатываются люди. Умными байками раздувается людское подозрение по отношению к нации, против которой задумывается война. Затем точно так же обрабатывается другая. Для этого нужны лишь сообразительные посредники без стыда и совести да пресса, интересы которой переплетены с интересами тех, кому война принесет желанную прибыль. Повод же найти не трудно, он отыщется сам собой, если только разжечь обоюдную ненависть наций достаточно сильно… Никто не станет отрицать, что (для ее организаторов) война — весьма доходный бизнес… Война — это денежная оргия...»[1069].

Идеологические мотивы в этом играют свою роль, в оценке которой единодушны даже такие непримиримые антиподы, как апостолы коммунизма и либерализма: К. Маркс и Ф. Хайек, которые чуть ли не в один голос утверждали, что «бытие определяет сознание»: «неэкономические, жизненные задачи определяются экономической деятельностью, которая заставляет нас четко определять свои приоритеты»[1070]. В классовом обществе эти экономические приоритеты для каждого класса различны.

Обострение противоречий между ними вытекало из все более сжимавшихся тисков, с одной стороны, углубляющегося кризиса Капитализма XIX в. и растущего социального неравенства — с другой. Национальные элиты не видели выхода из приближавшегося тупика, кроме перенаправления нарастающего внутреннего взрыва во внешнюю агрессию, подвергающей смертельной угрозе даже их собственное существование[1071].

Однако Первая мировая не разрешила накопившихся проблем, наоборот она довела Европу до революционного взрыва, ответом на который стало начало Реформации Капитализма во всех ведущих странах мира.

Наглядным примером этой Реформации являлось создание Международной организации труда, необходимость которой была вызвана тем, указывал член британской делегации на Версальских переговорах 1919 г. Барнс, что «мы должны учесть, что рабочий и сейчас еще помнит о том, что было до войны, и он твердо решил не возвращаться к довоенным условиям», которые стали «тяжким бременем и огромной опасностью для всего мира… В нынешних условиях массы рабочих обездолены и являются источником постоянной тревоги…, а также источником постоянной угрозы всему миру. С этой точки зрения регулирование и улучшение условий труда должны стать неотъемлемой частью работы Мирной конференции»[1072].

Решающую роль в утверждении этой твердой решимости рабочих во всем мире, указывает американский историк Уорт, сыграла Русская революция: «Во всех странах весть о (русской) революции позволила социалистам всех оттенков с новой уверенностью поднять свой голос»[1073]. «Русская революция — революция всемирная…, — подтверждал А. Франс, — Эхо взрыва, происшедшего в России, отдалось в сознании немецких рабочих… На берегах Невы, Вислы и Волги — вот где решаются ныне судьбы новой Европы и будущего человечества…»[1074].

Создание Международной организации труда стало непосредственным ответом Версальской конференции на создание Лениным в марте 1919 г. в Москве III Интернационала — Коминтерна. Основные положения Международная организация труда предусматривали: «Уплату рабочим жалованья в размерах, необходимых для нормальных условий жизни, сообразно с потребностями страны и эпохи; признание 48 часовой рабочей недели (т. е. 8 часового рабочего дня), как нормы, к которой надо стремиться; Введение еженедельного отдыха по крайней мере в 24 часа, которое включало бы по возможности воскресенье; упразднение детского труда и т. д.[1075].

Большинство участников Версальской конференции отвергло эти предложения и «нам, — отмечал их инициатор Барнс, — пришлось волей неволей отказаться от мысли единообразия, или принудительной унификации и полагаться на добрую волю государств принять или отвернуть наши советы»[1076]. Большинство участников Версальской конференции не только отвергло эти предложения, но и выступило активно против той силы, которая привела к их появлению: «В союзных странах, — указывал на этот факт Ллойд Джордж, — особенно среди имущих классов, давала себя чувствовать неукротимая ненависть, порожденная неподдельным страхом перед большевизмом»[1077].

Советская Россия революционизировала рабочие массы во всем мире одним фактом своего существования. Германское командование 18 февраля 1918 г. разорвала Брест-Литовское перемирие и начало наступление. В приказе, отданном войскам, принц Леопольд, командующий Восточным фронтом, указывал, что цель Германии — не аннексия, а восстановление порядка и подавление анархии: «Россия больна и старается заразить нравственной инфекцией все страны мира. Мы должны сражаться против беспорядка, привитого Троцким и защитить поруганную свободу…»[1078].

Генеральный штаб главного командования армиями Антанты 18 января 1918 г. принял резолюцию «О необходимости интервенции союзников в Россию»: «Большевистский режим несовместим с установлением прочного мира. Для держав Антанты жизненной необходимостью является уничтожить его как можно скорее…»[1079].

Интервенция, призывал французский дипломат в России Л. Робиен, должна стать «крестовым походом союзников во имя освобождения русского народа, угнетаемого большевиками»[1080]. «Страх его (коммунизма) уже широко распространился, потому что из-за усталости от войны, неприязни к дисциплине и искусной коммунистической пропаганде, которая вызывала отклик в каждой стране, эта угроза стала вполне реальной»[1081], — отмечал один из британских офицеров добровольцев 1918 года в России Х. Уильямсон: «Я, — указывал на свой выбор Уильямсон, — считал себя причастным к крестовому походу против коммунистов»[1082].

Интервенция привела к тотальной гражданской войне в России, она полностью разорила и радикализовала страну. Однако, из-за упорного сопротивления большевиков и под нажимом общественности своих стран, интервенты были вынуждены отказаться от своих планов[1083].

В поисках новых сил для продолжения интервенции Черчилль в 1919 г. обращал свои взоры на побежденного врага: «теперь для Германии открыта исключительная возможность. Гордый и достойный народ сможет таким образом избежать всякого унижения от постигшего его военного разгрома. Почти незаметно он перейдет от жестокой борьбы к естественному сотрудничеству со всеми нами. Без Германии в Европе ничего нельзя сделать, а с ее помощью все окажется легким… Германию нужно пригласить помочь нам в освобождении России»[1084]. В письме Ллойд Джорджу Черчилль повторял: «Следует накормить Германию и заставить ее бороться против большевизма». Дочери Асквита Черчилль, говорил, что его политика заключается в том, чтобы: «Убивать большевиков и лобызаться с гуннами»[1085].

С новой силой эти настроения вспыхнут с началом Великой Депрессии, которая знаменовала собой наступление очередной волны кризиса Капитализма XIX в., и которая вновь, как и накануне Первой мировой войны, привела радикализации внутренних социальных противоречий. Само существование Советской России в этих условиях становилось революционизирующим фактором. В Европе, отмечал этот факт Дж. Оруэлл, «в последние годы в силу порожденных войной социальных трений, недовольства наглядной неэффективностью капитализма старого образца и восхищения Советской Россией общественное мнение значительно качнулось влево»[1086].

«То, к чему мы идем сейчас, — предупреждал Дж. Оруэлл в 1940 г. — имеет более всего сходства с испанской инквизицией; может, будет и еще хуже — ведь в нашем мире плюс ко всему есть радио, есть тайная полиция. Шанс избежать такого будущего ничтожен, если мы не восстановим доверие к идеалу человеческого братства, значимому и без размышлений о «грядущей жизни». Эти размышления и побуждают… настоятеля Кентерберийского собора, всерьез верить, будто Советская Россия явила образец истинного христианства»[1087].

«Едва ли стоит напоминать, — писал Оруэлл, — что среди интеллигенции сегодня основной формой национализма является коммунизм — если употреблять это слово в очень широком смысле, включая сюда не просто членов коммунистической партии, но и «попутчиков», и вообще русофилов. Коммунистом… я буду называть того, кто смотрит на СССР как на свою отчизну, кто считает своим долгом оправдывать политику русских и любой ценой служить русским интересам»[1088].

Среди этой интеллигенции был и лауреат нобелевской премии по литературе Б. Шоу, который утверждал, что «если эксперимент, который предпринял Ленин в области общественного устройства, не удастся, тогда цивилизация потерпит крах, как потерпели крах многие цивилизации предшествовавшие нашей…»[1089]. И лауреат нобелевской премии по экономике Дж. Кейнс: «В сердцевине Русского Коммунизма таится нечто, в определенной степени касающееся всего человечества»[1090].

И публицист М. Фоллик: «Два великих первооткрывателя мировых реформ… два человека Ленин и Вильсон шли впереди, чтобы установить новые моральные нормы, с холодным суждением людей призванных выполнить долг, к которому они были призваны»[1091]. Р. Роллан в 1933 г. закончил роман «Очарованная душа», в котором «говорит о социализме как средстве освобождения духа. Капитализм такого освобождения обеспечить не может, так, может быть, социализм? Ведь социализм в Европе будет не совсем таким, как в СССР. Привить Европе советскую культуру без коммунистической диктатуры, восточные духовные поиски без азиатской отсталости — это ли не путь к новому обществу свободного духа?»[1092]

«Запад подарил человечеству самые совершенные виды техники, государственности и связи, но лишил его души. Задача России в том, чтобы вернуть душу человеку, — пояснял в 1939 г. немецкий философ В. Шубарт, — Именно Россия обладает теми силами, которые Европа утратила или разрушила в себе…, только Россия способна вдохнуть душу в гибнущий от властолюбия, погрязший в предметной деловитости человеческий род… Быть может, это и слишком смело, но это надо сказать со всей определенностью: Россия — единственная страна, которая способна спасти Европу и спасет ее, поскольку во всей совокупности жизненно важных вопросов придерживается установки, противоположной той, которую занимают европейские народы. Как раз из глубины своих беспримерных страданий она будет черпать столь же глубокое познание людей и смысла жизни, чтобы возвестить о нем народам Земли. Русский обладает для этого теми душевными предпосылками, которых сегодня нет ни у кого из европейских народов»[1093].

Но «никогда прежде, даже во времена римских цезарей, не была Европа столь далека от понимания Востока и его души в прометеевскую эпоху, — отмечал Шубарт, — Противоречие между Востоком и Западом достигло высшей точки своего напряжения…»[1094]. Внешним проявлением выражения этого противоречия на Западе стал фашизм. Фашизм, приходил к выводу Черчилль, «это тень или уродливое дитя коммунизма»[1095]. «Без большевизма его никогда бы не было, — подтверждал Шубарт, — Именно большевизм вызвал его, как акт самозащиты. Фашизм — детище большевизма, его внебрачный ребенок…»[1096].

Именно «страх перед (красной) Москвой…, — приходил к выводу О. Ференбах, — гнал очень многих в ряды нацистов»[1097]. И не только в Германии, — отмечал секретарь Исполкома Коминтерна Д. Мануильский: «во всех капиталистических странах… буржуазная демократия сращивается с фашизмом»[1098]. «В Соединенных Штатах капиталисты толкают страну в сторону фашизма, их поддерживают капиталисты в Англии, — подтверждал американский посол в Германии Додд, — Почти все наши дипломатические работники здесь проявляют подобную склонность. Открыто враждебные нацистскому режиму три года назад, они теперь почти поддерживают его»[1099].

Указывая на людей, которые из страха «поддерживают фашизм или оказали ему свои услуги», Оруэлл поражался, как они несхожи: «Что за конгломерат! Назовите мне иную политическую платформу, которая сплотила бы таких приверженцев, как Гитлер, Петен, М. Норман, Павелич, У. Херст, Стрейчер, Бухман, Э. Паунд, Х. Марч, Кокто, Тиссен, отец Кафлин, муфтий Иерусалимский, А. Ланн, Антонеску, Шпенглер… побудив их всех сесть в одну лодку! Но на самом деле это несложно объяснить. Все они из тех, кому есть что терять, или мечтатели об иерархическом обществе, которые страшатся самой мысли о мире, где люди станут свободны и равны. За всем крикливым пустословием насчет «безбожной» России и вульгарного «материализма», отличающего пролетариат, скрывается очень простое желание людей с деньгами и привилегиями удержать им принадлежащее»[1100].

«Противоречия и ненависть были так глубоки, — отмечал корреспондент «Рейтер» Г. Уотерфилд, — что даже в последние дни независимости Франции… раздавались голоса: «Лучше Гитлер, чем Блюм»[1101]. Действительно, подтверждал в 1940 г. французский журналист Симон, «с первых дней власти Гитлера «200 семейств» (Франции) стали устремлять завистливые взоры на тот берег Рейна. Они приняли Гитлера точно так же, как приняли его германские крупные промышленные круги: как крестоносца и спасителя Европы от большевизма»[1102].

Французский министр иностранных дел Ж. Бонне в 1938 г. подписал франко-германский пакт о ненападении успокаивал «германская политика отныне ориентируется на борьбу против большевизма. Германия проявляет свою волю к экспансии на Восток»[1103]. И эти взгляды и надежды разделяли многие представители национальных элит Запада. «Трудно избавиться от ощущения, — отмечал в 1939 г. глава департамента Форин офиса Л. Коллье, — что настоящий мотив поведения (британского) кабинета… указать Германии путь экспансии на восток, за счет России…»[1104]. В этих целях британский кабинет вел активные переговоры с Берлином[1105]. Подобных настроений придерживался и американский посол в Лондоне Дж. Кеннеди, который был сторонником соглашения с Гитлерам и предлагал дать ему «возможность осуществить свои цели на Востоке»[1106].

«В те довоенные годы, — подтверждал зам. госсекретаря С. Уэллес, — представители крупных финансовых и торговых кругов в западных демократических странах, включая США, были твердо уверены, что война между Советским Союзом и гитлеровской Германией будет только благоприятна для их собственных интересов»[1107]. Для них, отмечал А. Симон, «Гитлер являлся оплотом против большевизма»[1108]. А гитлеровская агрессия против Советского Союза — ничем иным, как вторым изданием Интервенции. «У союзников не было сил подавить революцию, но они, — поясняет Карлей, — никогда с нею не смирились, злоба и страх сохранялись и через много лет после того, как большевики победили»[1109].

Гитлера не надо было уговаривать, он сам пришел к власти на волне борьбы с коммунистами, и война против Советской России являлась органической частью этой борьбы: «так называемый антикоминтерновский германо-японский пакт в действительности, как бы он ни выражался формально, — указывал в палате общин Черчилль в 1936 г., — может быть только военным союзом против России…, горящие взоры Японии и Германии прежде всего обращены на Россию»[1110].

Возможность повторения интервенции замаячила в 1939 г. во время финской войны, когда, по сообщениям советских дипломатов из США, Франции и Англии, правящие круги этих стран, по словам А. Громыко, объединила «звериная ненависть» к СССР и одно общее стремление: «трансформировать конфликт в Европе в крестовый поход против большевиков», «двинутся плечом к плечу с Гитлером на Восток»[1111]. Лондон и Париж уже разработали совместные планы, которые должны были привести к «тотальному краху всего военного потенциала СССР»[1112].

Союз Сталина

Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут.

И. Сталин, 1931 г.[1113]

Пролог

Мы связаны нашим прошлым, которое держит нас в своих тисках и толкает вперед к новым усилиям.

Д. Ллойд Джордж[1114]

Счет за войну

Нельзя забывать, что мы находились в состоянии войны, для которой, как известно, нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги.

Ген. С. Добровольский[1115]

Первая мировая война, была самой дорогой войной за всю предшествующую историю, и уже к 1916 г. она, как отмечал американский посол в Лондоне У. Пэйдж, привела к «потере большей части накопленного капитала Европы…»[1116].

«Несомненно, после войны вопросы экономические приобретут в русской жизни доминирующее значение, — отмечал в декабре 1916 г. С. Прокопович, — Война разорит наше народное хозяйство, а государственное хозяйство приведет в состояние, граничащее с банкротством. Поэтому экономическая проблема после войны станет самой неотложной. Перед нею померкнут все остальные задачи нашей национальной жизни»[1117]. Даже самая блестящая победа в этой войне, приходил к выводу С. Прокопович, с экономической точки зрения, будет Пирровой победой[1118].

Финансирование войны в любом случае осуществляется за счет расходования «реального национального капитала», и во всех случаях, предупреждал в 1917 г. профессор финансов З. Каценеленбаум, он «будет непроизводительно израсходован… «Будущим поколениям» Росси будет труднее жить потому, что нынешнее поколение умудрилось уничтожить значительную часть накопленного веками реального богатства…, «будущее поколения» будут вынуждены нести бремя прошлой войны»[1119].

Оценка потерь Капитала связана с той трудностью, что, несмотря на их ключевое значение, единой и общепризнанной методики их расчета не существует. Оценки потери национального дохода (НД) или валового внутреннего продукта (ВВП) в результате войны не дают здесь сколь-либо значимых результатов, поскольку НД и ВВП являются работой — т. е. производной от использования Капитала. Когда Капитал используется производительно, происходит его накопление, а когда непроизводительно, как например, во время войны, то работа совершается за счет его потребления. В результате НД и ВВП, во время войны, могут даже расти — за счет исчерпания национального Капитала.

Мерилом могло бы выступить Национальное богатство, однако его оценки носят крайне противоречивый характер. Например, согласно расчётам одного из наиболее известных специалистов по финансовым итогам Перовой мировой американского экономиста Х. Фиска, стоимость войны составила огромную величину, по отношению Национальному богатству (Таб. 5). При этом он указывал, что «относительная стоимость войны для ведущих комбатантов» (при оценке в ценах 1913 г.) тяжелее всего легла на британский народ и в наименьшей на русских[1120].

Таб. 5. H. Fisk, стоимость войны/к Национальному богатству в 1913 г.,%[1121]

И тут же Фиск указывает, что размеры Национального богатства, за время войны, у ведущих комбатантов не изменились, единственной страной, из союзников по Антанте, у которой произошло снижение Национального богатства, оказалась Россия, на которую, по Фиску, относительная стоимость войны легла в наименьшей мере. Прямо противоположные оценки приводил в 1923 г. представитель Военной академии РКК И. Троицкий, согласно им Россия за время войны потеряла почти 2/3 своего Национального богатства. (Таб. 6)

Различия в методиках определения потерь Национального богатства во время войны связаны и с тем, что они по-разному учитывают ту — основную часть военных расходов, которая покрывается за счет займов, т. е. за счет будущего вновь создаваемого Национального богатства. «Война не оплачивается в военное время, — пояснял эту особенность один из отцов основателей США Б. Франклин, — счет приходит позже».

Таб. 6. Национальное богатство в 1919 г. по отношению к уровню 1914 г., в ценах 1913 г., в %[1122]

Во время войны этот счет накапливается в виде «будущих налоговых обязательств» (future tax liability)[1123] или «отсроченной инфляции»[1124]. Оценивая тяжесть этого долга для России в середине 1917 г., один из ведущих финансистов страны З. Каценеленбаум замечал: что по окончанию войны, «однихъ только процентовъ придется платить до 3 милліардовъ рублей въ годъ, т.-е. приблизительно столько же, сколько составлялъ весь нашъ довоенный расходный бюджет»[1125].

Сравнительной оценке военного долга и платежеспособности должников был посвящен целый ряд профессиональных работ, среди которых наиболее популярными являются подсчеты Х. Фиска[1126]. Согласно его выводам, величина военного долга России, по отношению к Национальному богатству, была ниже, или находилась на уровне других стран. К прямо противоположным выводам, относительно России, за 4 года до Фиска, в 1920 г. приходил Л. Готтлиб (Bankers Trust Company, 1920). Согласно его подсчетам Национальный долг России на конец 1918 г., в текущих ценах, составлял 90,7 % ее Национального богатства 1913 года (Таб. 7). И эта оценка была гораздо ближе к действительности, чем подсчеты Фиска.

Таб. 7. Национальный долг в 1919 г. /к национальному богатству в 1913 г., %[1127]

Разница между оценками в постоянных и текущих ценах определяется уровнем инфляции. В этом и заключалось принципиальное отличие финансового положения России, во время войны. Указывая на него, 25 января 1917 г. министр финансов П. Барк, сообщил, что цены в России поднялись в 4–5 раз, намного больше, чем в других воюющих странах, и что если курс рубля не будет поддержан, то «возможна катастрофа, как во время французской революции»[1128].

Рост цен указывает на потерю национального Капитала, вследствие эмиссионно-инфляционного финансирования экономики. Предъявленная к погашению, эта эмиссионно-инфляционная потеря Капитала становится государственным долгом. Примером такого предъявления мог служить манифест Александра I от 2 февраля 1810 г., которым ассигнационный, по сути эмиссионно-инфляционный, долг был признан действительным государственным долгом[1129].

Подобного признания, по крайней мере частичного, З. Каценеленбаум в середине 1917 г. ожидал и по итогам Первой мировой: «Придется, быть-можетъ, «отвердить» часть безпроцентнаго бумажноденежнаго долга… При всѣхъ этихъ условіяхъ мы можемъ выйти изъ войны и революціи съ государственнымъ долгомъ въ 65–70 милліардовъ рублей»[1130], что уже составляло ~60 % Национального богатства 1913 г. После этой оценки мировая война продолжалась еще год.

Для оплаты этого счета, т. е. на ликвидацию последствий войны, будет необходимо, предупреждал в декабре 1916 г. С. Прокопович, «обложение народного дохода приблизительно в 50 %. Государство должно будет взять у народа около половины его годового дохода»[1131]. Для России это означало увеличение довоенной налоговой нагрузки, почти в 5 раз! (Таб. 8)

Таб. 8. Налоги к народному доходу, %[1132]

* Прогноз С. Прокоповича, 12.1916.

Современная попытка оценки величины потерь Национального Капитала во время Первой мировой войны была сделана популярным французским экономистом Т. Пикетти (Гр. 7). Поскольку Пикетти не приводит оценки потери капитала для России, эта оценка, на основании имеющихся данных, была сделана автором[1133].

Гр. 7. «Эвтаназия рантье» по итогам Первой мировой: стоимость частного капитала в % к национальному доходу[1134]

Дать более точные оценки национального Капитала, в виду отсутствия соответствующих методик не представляется возможным. Но можно привести основные признаки, указывающие на его истощение: при наличии золотого стандарта, это, прежде всего, падение золотого покрытия национальной валюты (для рубля, например, с 95,5 % в 1913 г. до 7 % в Октябре 1917 г.); другим признаком, при прочих равных условиях, является рост инфляции: к концу 1917 г. в России она была выше, чем у союзников почти в 5 раз; связанным с этим признаком является падение курса национальной валюты, во время войны курс рубля поддерживался искусственно, но, тем не менее, к Октябрю 1917 г. он упал в 2–3 раза по отношению к основным валютам. После окончания войны курс должен был упасть еще больше, до своего реального значения[1135].

Как бы ни были приблизительны эти оценки, они, тем не менее, указывают на то, что Россия, к Октябрю 1917 г. не только потеряла почти весь свой национальный Капитал, но и еще осталась должна сопоставимые суммы. Уже в декабре 1915 г. на заседании правительства министр финансов П. Барк, указав на быстрый рост во время войны государственного долга России», подчеркивал, что «само собою разумеется, что никакими налогами нам невозможно будет покрыть эти новые расходы Государственного Казначейства»[1136]. В этих условиях, указывал министр финансов, «необходимо выработать и установить не один только финансовый план, но и общеэкономический, чтобы выявить к жизни неисчислимые естественные богатства страны»[1137].

16 февраля 1916 г. с трибуны Государственной Думы П. Барк вновь предупреждал: «Подсчеты с несомненностью указывают на одно неизбежное последствие войны, а именно, на то, что имеющиеся теперь в нашем распоряжении Доходные ресурсы окажутся недостаточными для покрытия предстоящих расходов… По-видимому, бюджетные дефициты будут, неизбежны для всех стран, участвовавших, в войне. Но богатые страны с развитой промышленностью быстро от них оправятся. Мы, как страна бедная, находимся в положении несравненно более худшем, чем наши Союзники»[1138].[1139]

Оценивая состояние России к концу войны, американские эксперты Л. Пасвольский и Г. Моультон, на основании тщательного исследования платежеспособности России, приходили к выводу, что она не сможет не только покрыть свои военные долги, но и «не будет иметь возможности платить процентов ни по военным, ни по довоенным государственным долгам, ни по процентам, ни по дивидендам, причитающихся иностранным держателям русских промышленных ценных бумаг»[1140].

Но после того как доведенная до банкротства Россия в октябре 1917 г. вышла из войны, война для нее не закончилась, ее продолжила интервенция и вызванная ею тотальная гражданская война, окончательно разорившая страну. «Как мы постигли в 1919 г., — отмечал этот факт Ллойд Джордж, говоря об интервенции в Россию, — нельзя поддерживать войны против правительства, находящегося в данный момент у власти, не опустошая страны и не разоряя ее народ»[1141]. Согласно претензии, предъявленной советской делегацией на переговорах по урегулированию долгов, только интервенция и вызванная ею гражданская война, нанесли России ущерб в размере «до 1/з ее национального богатства…»[1142].

В результате интервенции, война для России продолжалась на 2 года дольше, чем для участников Первой мировой. Непрерывная шестилетняя тотальная война на истощения привела к тому эффекту, о котором писал один из ведущих экономистов ХХ в. У. Ростоу: «Если возможность войны и небольшие военные предприятия способствовали модернизации общества, то большие и длительные войны требовали ресурсов больше, чем общество могло производить, что давало толчок, саморазвивающемуся процессу экономического, политического и социального упадка»[1143].

Предательство «тыла»

Капиталы, капиталы, капиталы — вот те волшебные силы, которые и самую дикую пустыню превращают в рай.

Дух журналов, 1820 г.[1144]

«Чем же остается крыть дефицит, если всякие нормальные здоровые методы его покрытия недоступны?», — задавался в 1918 г. вопросом член IV Государственной Думы, видный представитель либеральной деловой элиты А. Бубликов, сыгравший одну из ведущих ролей в свершении Февральской революции. Традиционный, для прежних высших сословий России, «единственный мыслимый способ… при наличных условиях», — отвечал он, — это «проедать не доходы, а самое имущество… с полной нищетой и рабством в перспективе»[1145].

Действительно, подтверждал американский историк С. Беккер, в прежние годы дворянство предпочитало «извлекать из земли все, что можно, при наименьших затратах времени, сил и денег»», и просто проедать полученный результат[1146]. Основная проблема, отмечал еще в 1897 г. министр юстиции Б. Чичерин, крылась в вырождении со временем поместного дворянства, в паразитирующий, рептильный слой помещиков[1147].

«Большинство дворянства, — подтверждал С. Витте, — в смысле государственном представляет собой кучку дегенератов, которые кроме своих личных интересов и удовлетворения своих похотей ничего не признают, а потому и направляют все свои усилия относительно получения тех или других милостей за счет народных денег, взыскиваемых с обедневшего русского народа для государственного блага…»[1148]. Высшие сословия, по выражению И. Солоневича, стояли «на так сказать национально-кастовой платформе» и ставили интересы «касты выше национальных интересов России»[1149].

О масштабах этого явления говорили оценки известного просветителя начала века Н. Рубакина: с учетом продажи земли, закладных и аренд, к 1905 г. «в руки первенствующего сословия после 1861 г. перешло не менее 10 млрд. рублей, не считая того, что получили, закладывая свои имения, другие частные землевладельцы»[1150]. На эти капиталы можно было не только построить все железные дороги России без привлечения иностранных займов, но еще и удвоить, утроить ее промышленный потенциал[1151].

Но эти «деньги, — как отмечал известный смоленский помещик А. Энгельгардт, — прошли для хозяйства бесследно»[1152]. «Судя по всему, эти деньги были выброшены на ветер», — подтверждал в 1905 г. видный немецкий политэкономист М. Вебер[1153]. «Наши бывшие помещики гуляют за границей, по всем городам и водам Европы, набивая цены в ресторанах, таская за собой, как богачи, гувернанток и бонн при своих детях…, — описывал свои наблюдения Ф. Достоевский, — А Европа смотрит на все это и дивится: «Вот ведь сколько там богатых людей и главное, столь образованных, столь жаждущих европейского просвещения. Это ведь только из-за деспотизма им до сих пор не выдавали заграничных паспортов, и вдруг столько у них оказалось землевладетелей и капиталистов и удалившихся от дел рантьеров, — да больше, чем даже во Франции, где столько рантьеров!» И расскажите Европе, растолкуйте ей, что это чисто русское явление, что никакого тут нет рантьерства, а напротив пожирание основных фондов, сжигание свечки с обоих концов, то Европа, конечно, не поверит этому, невозможному у ней, явлению, да и не поймет его вовсе»[1154].

Роскошь на Западе была следствием излишка богатства, а в России сочетанием наследия «азиатчины», как определял ее Н. Чернышевский[1155], и стремления к «подражанию» западному образу жизни. «Мы глаз не сводим с Запада, мы им заворожены, нам хочется жить именно так и ничуть не хуже, чем живут «порядочные» люди в Европе, — отмечал в 1902 г. М. Меньшиков, — Под страхом самого искреннего, острого страдания, под гнетом чувствуемой неотложности нам нужно обставлять себя той же роскошью, какая доступна западному обществу»[1156].

«Если русское образованное общество, состоящее из землевладельцев и чиновников, все доходы с имений и жалованья передает за границу, то этим оно содержит как бы неприятельскую армию, целое сословие рабочих и промышленников чужой страны, — пояснял М. Меньшиков, — Свои же собственные рабочие, сплошною, многомиллионной массой, сидят праздно», в результате мы «рискуем навеки остаться в положении простонародья на всемирном рынке: от нас всегда будут требовать много работы, и всегда будут бросать за это гроши»[1157].

«Составление капитала, т. е. сбережение, основано на одной из сильнейших пружин человеческой природы — желании улучшить собственное свое положение, обеспечить старость и будущность семейства. Для этой цели большая часть людей готова работать всю жизнь, а цель эта была бы недостижима в обществе, ежегодно проживающим более чем оно производит, — предупреждал в 1866 г. министр финансов М. Рейтерн Александра II, — Такое общество, задолго еще до действительного поглощения всего народного капитала, должно сделаться жертвой социальной революции, ибо оно имело бы против себя не только так называемые революционные элементы…, но и элементы самые консервативные, т. е. людей, желающих трудом своим обеспечить будущность свою и семейства своего»[1158].

Казалось бы, пришедший на смену полуфеодальным дворянам-помещикам предприимчивый торгово-промышленный класс должен был принести новое отношение к накоплению капитала. Однако этого не произошло, российская буржуазия унаследовала от прежнего высшего сословия его привычки и особенности. Одна из причин этого крылась в том, отмечал М. Вебер, что капитализм был принесен в Россию извне, в результате «из истории России оказались исключены все те стадии развития», которые прошел современный Запад[1159].

И прежде всего, Россия не прошла той школы Реформации, которая стала моральной основой капитализма на Западе. Необходимость Реформации диктуется тем, пояснял в 1901 г. А. Бернс, что «религия народа… есть только зеркало его физической и духовной жизни, с изменением которой обязательно должна меняться и сама религия»[1160]. Идеи Ренессанса и Реформации легли в основу того, почти утилитарного индивидуализма, который, как указывал один из апостолов либерализма Ф. Хайек, дал «начало той целостности, которую мы называем теперь западной цивилизацией»[1161].

В России этого изменения не произошло, идея накопления Капитала не стала для нее религиозной догмой. В результате, западном понимании, «у нас не было буржуазии вообще», подводил итог видный экономист М. Туган-Барановский, «конечно, у нас был свой старинный капиталистический класс в виде торговцев. Но это было нечто совершенно особое и отнюдь непохожее на промышленную буржуазию Запада…»[1162].

Особенности России предопределили и отсутствие у нее того скрепляющего разрозненные индивидуализмы на Западе фактора, который стал для него, с появлением первых признаков капитализма, новой религиозной объединительной идеей. Этот фактор, новая религиозная вера заключалась в идее национализма. Ее материалистическое понимание звучало в словах Дж. Кейнса: «Общество живет не для мелких повседневных удовольствий, а для процветания и будущего своей нации, т. е. для обеспечения прогресса»[1163].

В многонациональной России идеи национализма не могли получить широкого распространения, поскольку неизбежно вели к развалу страны[1164]. А «без идейной санкции невозможна никакая творческая роль, — отмечал Н. Бердяев, — Спаять класс и внушить ему чувство достоинства может лишь идея. Буржуазия в России была распылена исключительным господством интересов…»[1165].

Одним из следствий этого явления был тот факт, что «крупные барыши предпринимателей, — отмечал в 1907 г. автор фундаментального труда «Русский государственный кредит», член совета министерства финансов П. Мигулин, «целиком почти проживаются заграницей или идут на покупку предметов иностранной индустрии»[1166]. Причем проедалась не только прибыль, но и основной капитал, а если точнее: «фиктивные, за счет отстутствия амортизации основного капитала, барыши»[1167]. Эти Капиталы, пояснял Мигулин, «проживались самым бессмысленным образом, развивая в обществе расточительность и поощряя иностранную промышленность»[1168].

«Нет другой такой страны, — отмечал еще в 1874 г. Ф. Энгельс, — в которой, при всей первобытной дикости буржуазного общества, был бы так развит капиталистический паразитизм, как именно в России, где вся страна, вся народная масса придавлена и опутана его сетями. И все эти кровопийцы, сосущие крестьян, все они нисколько не заинтересованы в существовании русского государства, законы и суды которого охраняют их ловкие и прибыльные делишки»[1169].

«В сущности всей русской буржуазии, — подтверждал выпускник элитной военно-юридической академии полковник царской армии П. Раупах, — ни до чего, кроме личного благополучия, никакого дела не было. Дикий… эгоизм, непонимание общественной пользы и совершенное безразличие к национальной чести у этой общественности были те же, что и у костромского крестьянина»[1170].

«Мы, образованные русские, как сомнамбулы следим за Западом, бессознательно подымая уровень своих потребностей, — писал в 1902 г. М. Меньшиков, — Чтобы удовлетворить последние, мы предъявляем к народу все более строгие требования. С каждым годом нам становится мало прежних средств к жизни. Пусть имения дают теперь втрое больший доход, чем при наших дедах, — мы кричим о разорении, потому что наши потребности возросли вшестеро…», мы не задумываясь «ставим на карту имущество народа, его человеческое достоинство, его независимость»[1171].

Угроза, о которой писал Меньшиков, со всей очевидность проявилась во время русско-японской войны и революции 1905 г. И уже в 1907 г. видный экономист, народный-монархист В. Шарапов издает книгу «Диктатор», в которой он словами своего героя указывал: «Иронию всякую в сторону и будем говорить совершенно серьезно. Вся эта мерзость так разрослась, так усилилась, что без террора не обойтись. Только страхом еще и можно что-нибудь сделать. Но страху нужно нагнать на этих господ такого, чтобы каждый из них, ложась спать, благодарил Бога, что он не повешен и не сослан в Восточную Сибирь… Петербург представлялся ему огромным тифозным или холерным бараком, где и стены, и сама почва были пропитаны бактериями разврата, самовластия и хищений. Оздоровить эту почву не было никакой возможности… Дезинфекция должна быть сделана. Ведь вы же понимаете, что с этим персоналом ни о каком обновлении России, ни о каких реформах и думать нечего…»[1172]

Экзаменом, подведшим итог правящим сословиям и имущим классам России, стала Первая мировая война. Любая война имеет два фронта: внешний и внутренний. На внешнем — судьба страны решается на поле боя, на внутреннем, при прочих равных условиях, — она определяется состоянием ее Капитала.

Значение Капитала во время войны объясняется тем, указывал в 1915 г. М. Туган-Барановский, что военные расходы покрываются «путем соответствующего вычета из народного богатства…»[1173]. «Практически важным для войны экономическим моментом, — подтверждал в 1912 г. П. Струве, — является только богатство страны, т. е. степень накопления в ней Капитала в вещественной и денежной форме…»[1174].

Значительная часть этих Капиталов была «проедена» высшими сословиями и имущими классами России еще до войны, что наглядно проявились в ее технической и экономической отсталости: «Настоящая общеевропейская война оказывается далеко превосходящей наши средства…»[1175], — отмечал в декабре 1916 г. видный экономист С. Прокопович, — «теперь уже совершенно несомненно, что европейская война была нам не по средствам. Мы платим теперь за недостаточное внимательное отношение к развитию производительных сил в прошлом»[1176].

Значение финансового Капитала во время войны определяется тем, что государство может вести войну только до того времени, пока оно имеет деньги или кредит[1177]. Финансовое банкротство государства равносильно тем же последствиям, что и военное поражение на поле боя. Консолидация национального Капитала во время войны осуществляется за счет его мобилизации в виде займов, повышения или введения новых налогов.

Российское правительство здесь не являлось исключением: «Реформа фискальной системы, проводившаяся правительством с 1914 г. затронула, — как отмечает историк С. Беляев, — практически все формы налогообложения. Можно сказать, что по своему охвату это была наиболее радикальная налоговая реформа за весь период существования Российской империи…»[1178].

Однако, как вспоминал министр финансов П. Барк, «Государственная дума, за все время войны, не удосужилась рассмотреть ни одного из моих налоговых мероприятий, проведенных в порядке ст. 87 Основных законов, несмотря на то, что я… в июле 1915 г. внес немедленно в Думу все соответственные законопроекты… при всяком удобном и неудобном случае, с трибуны Государственной думы раздавались упреки по адресу министра финансов»[1179]. «Со всех сторон посыпались на меня нападки за проведенные мною налоги…, — вспоминал П. Барк, — Платить никто не любит, в особенности же в России, где так мало развито чувство долга»[1180].

Результаты налоговой реформы П. Барка, звучали в его всеподданнейшем докладе Николаю II в октябре 1916 г.: доля прямых налогов в обыкновенных доходах Госбюджета за 1916 г., не смотря на повышение и введение новых налогов, составила всего 6,8 % (что было меньше чем в 1913 г. — 7,9 %); косвенных (включая таможенный доход) — 27 % (в 1913 г. — 21 %), ж/д пошлин — 14,6 %[1181].

Комментарием к этим результатам, могло служить выступление в Государственной Думе летом 1915 г. депутата от Енисейской губ. С. Востротина, который отмечал, что по всем законам изданным правительством по 87 ст. «все предметы первой необходимости оно обложило в наибольших размерах, а предметы роскоши оставило совершенно без обложения»[1182].

Одной из причин этого явления был тот факт, что Россия оказалась единственной из Великих Держав, которая вступила в войну без прогрессивного подоходного налога, последней его приняла Франция буквально накануне войны в июне 1914 г. Только под давлением Николая II закон о подоходном налоге был принят Думой в 1916 г., однако из-за начавшейся Февральской революции, он фактически так и не вступил в действие[1183].

Попытка привлечения займов, закончилась таким же сокрушительным провалом: «владельцы свободных денег не хотят помещать их в эти (государственные) займы, — отмечал в декабре 1916 г. С. Прокопович, — Явление это свидетельствует о плохой финансовой мобилизации страны…, и имеет своим следствием чрезвычайное увеличение денежного обращения в стране. При наблюдающемся отношении к государственным займам, выпуски кредитных билетов, для покрытия военных расходов, неизбежны. Эти непрерывные выпуски, обесценивают рубль, увеличивают расходы Государственного казначейства на военные надобности… Раз ступивши на этот путь государственные финансы неудержимо затем катятся вниз по наклонной плоскости. Очевидно, нам необходима финансовая мобилизация страны… иначе мы утонем»[1184].

Окончательный удар по финансовой системе страны наносил стремительный рост спекуляций и разно рода мошенничеств: «Когда сидишь в Ставке, видишь, что армия воюет, как умеет и может; когда бываешь в Петрограде, в Москве, вообще в тылу, видишь, что вся страна… ворует, — фиксировал в своем дневнике 1916 г. военный корреспондент М. Лемке, — Все воруют, все грабят, все хищничают. И не надо очень глубоко вдумываться, что бы понять еще больший ужас: страна ворует именно потому, что армия воюет; а армия воюет потому, что страна в лице своих буржуазных правителей, предпочитает воровать… Бешеные цены, которые платит казна за все, создает у всех на глазах молниеносных миллионеров, иногда в несколько часов… Лицемерный крик «Все для войны!» искренен только у несмышленых или наивных единиц; массы грабителей и воров держат его искусственно на высоких нотах патриотизма. В этой стране нет понимания ее собственных интересов, потому, что у массы нет понимания самой страны. Россия, как таковая, всем чужда; она трактуется, как отвлеченная категория. Все казенное и народное это мешок, из которого каждый черпает, сколько может захватить… «Черт с ними со всеми, лишь бы сейчас урвать» — вот девиз нашего массового государственного и народного вора…». Россия это «страна где каждый видит в другом источник материальной эксплуатации, где никто не может заставить власть быть сколько-нибудь честной…»[1185].

Едва придя к власти в феврале 1917 г., лидеры буржуазно-демократической революции отменили даже те мобилизационные меры, которые были предприняты монархией, как слишком социалистические. Результатом стал полный финансовый крах. Февральская «революция нанесла окончательный удар российским финансам, — констатировал этот факт ген. А. Деникин, — «Она, — как говорил министр финансов Шингарев, — вызвала у всех сильное стремление к расширению своих прав и притупила сознание обязанностей. Все требовали повышения оплаты своего труда, но никто не думал вносить в казну налоги, поставив тем финансы в положение, близкое к катастрофе». «Началась настоящая вакханалия, соединившая всех в безудержном стремлении под флагом демократизации брать, рвать, хватать, сколько возможно из государственной казны, словно боясь упустить время безвластия и не встречая противодействия со стороны правительства»[1186].

Россия оказалась единственной из всех Великих держав страной, которая не смогла мобилизовать свою финансовую систему во время мировой войны, и покрывала свои расходы в основном за счет денежной эмиссии: «Главным источником покрытия военных расходов, — констатировал этот факт С. Прокопович, — был выпуск бумажных денег»[1187]. Инфляционное финансирование и спекуляции, вызывая рост цен, тем самым увеличивало бремя расходов государственного бюджета России, что в совокупности с ее экономической отсталостью и бедностью Капиталами привело страну к банкротству. Россия, констатировал этот факт А. Керенский уже в начале 1917 г., «разорена дотла»[1188]. «Россия вышла из рядов потому только, — подтверждал в 1918 г. видный представитель либеральной деловой среды А. Бубликов, — что она обнищала вконец…»[1189].

«Конечно, были и честные и добросовестные люди, исполнявшие долг в своей ограбленной и обманутой родине, но они, — отмечал, говоря о царской и временной России, Ллойд Джордж, — были бессильны в потоке всеобщей продажности»[1190].

«Ничто не может сравниться с жесткостью преданного народа, — указывал на объективную закономерность русской революции Ллойд Джордж, — раз он убедился, что преданностью этой все время играли. В таких случаях возмездие бывает беспощадно во всех его проявлениях…»[1191]; «человеческое возмездие, раз оно началось, неудержимо, и не поддается контролю, как степной пожар. Пламя пожирает как пшеницу, так и плевелы. Адский огонь, поддерживаемый рукой человека, сжигает невинного равно, как и виновного»[1192].

Опирающаяся на иностранную интервенцию попытка прежних правящих сословий и имущих классов подавить большевистскую революцию в гражданской войне, закончилась тем же самым, чем закончили царский и временный режимы: на всех без исключения «белых» фронтах, происходило одно и то же явление, о котором писал член Северо-западного правительства (Юденича) Г. Гроссен: «вакханалия злоупотреблений, хищничества и третирования отчетности царила всюду, начиная с высших центральных управлений и штабов и кончая ротными штабами и мастерскими. Спекуляция расцвела пышным цветом. Игра шла на страданиях несчастной армии, и в ней принимали участие все темные элементы, независимо от чинов и званий»[1193].

И так было, и у Деникина на Юге, и у Миллера на Севере, и у Колчака в Сибири: «Кругом грубое хищничество и отсутствие элементарной честности. Нет никакого одухотворения и подъема…, — отмечал в своем дневнике колчаковский плк. И. Ильин, — Шкурные вопросы доминируют, личные интересы царствуют надо всем. Таково в общих чертах наше положение на территории диктатуры адмирала Колчака»[1194]. «В анналах российской истории, на памятнике сибирской Вандее, — подводил итог плк. Р. Раупах, — будет красоваться надпись: «Погибла от собственной внутренней гнили»»[1195]. Именно в этой «гнили», находил основную причину поражения белых армий последний главнокомандующий Восточной (колчаковской) армией ген. К. Сахаров, который посвятил этой теме отдельную главу своих воспоминаний, назвав ее «Предательство тыла»[1196][1197].

Именно «предательство тыла» предопределило падение Российской империи и ее поражение в мировой войне, а затем и поражение «белых» в гражданской войне. Для возрождения страны требовалось найти новые пути развития.

Выбор пути

Мы вступили в новую эпоху — эпоху строительства. Эта эпоха выдвигает ряд новых вопросов, которые, конечно, нельзя разрешить без обсуждений, без споров.

Рыков, 1925 г.

XIV съезд ВКП(б)[1198]

Окончание интервенции и гражданской войны ставило вопрос, о путях восстановления, и дальнейшего развития страны, самым прямым и непосредственным образом. Для решения этой задачи были выдвинуты три основных варианта:

Первым был либеральный

В его обоснование группа исследователей, возглавляемая одним из гуру либеральной экономической мысли России — ректором Российской экономической школы С. Гуриевым, под эгидой американского Бюро экономических исследований, в 2013 г. провела сравнительное моделирование экономик царской и советской России: «мы собрали все имеющиеся на сегодня данные об экономическом развитии России и Советского Союза и использовали только недавно появившиеся методы макроэкономического моделирования структурных трансформаций. Именно сочетание новых данных и новых методов исследования позволило нам количественно оценить различные сценарии «альтернативной истории» и сравнить их с тем, что произошло на самом деле». Гуриев со своими коллегами пришел к однозначному выводу: если бы не Октябрьская революция 1917 г., то «российская экономика существенно превзошла бы сталинскую …»[1199].

Гуриев был не первым, кто пришел к подобным выводам, еще ранее видный американский экономист П. Грегори, на основании своих расчетов национального дохода, констатировал: «С моей точки зрения, если бы Россия после войны удержалась на пути рыночной модели развития, показатели роста её экономики были бы никак не меньшими, чем до войны. В этом случае темпы её развития опережали бы среднеевропейские. Есть, однако, все основания считать, что за счет преодоления многих институциональных препятствий (путем завершения аграрной реформы, улучшения системы законодательства в сфере регулирования бизнеса) темпы роста послевоенной России превысили бы довоенные показатели»[1200].

К подобным выводам приходил и видный либеральный экономист перестроечной эпохи 1990-х гг., как В. Данилов-Данильян: «Если попытаться назвать эту альтернативу (советскому строю) одним словом, то самое подходящее — Рынок, — утверждал он, — Да, движение в таком направлении можно было осуществить только в условиях рынка — развивающегося, расширяющегося, обеспечивающего постепенное укрепление хозяйства и используемого государством для решения долгосрочных задач через применение налоговых, финансово-кредитных и других экономических мер»[1201].

Одним из первых этот путь предложил видный экономист, министр торговли и промышленности Временного правительства С. Прокопович, который еще в 1926 г. отмечал, что «проблема привлечения новых капиталов в промышленность становится центральной проблемой хозяйственной политики советской власти»[1202]. Советской власти, — указывал Прокопович, — придется «пойти на дальнейшие уступки, которые способны были бы привлечь иностранные капиталы: дать простор частнохозяйственной инициативе, утвердить право частной собственности, заменить ряженых капиталистов настоящими и т. д.»[1203].

Еще в 1918 году проект Всероссийского союза инженеров констатировал, что «та власть, которая в Октябре взяла на свои плечи все хозяйственное строительство, бессильна в этом строительстве, что Советы не слушаются распоряжений власти, что ВСНХ не имеет никакой деловой программы, что вся проектировка национализации промышленности построена на песке, что она подрывает предприимчивость, лишает возможности притока иностранного капитала… Под этим документом подписаны имена, которые являются историческими…, здесь есть подписи профессоров Кирша и Гриневецкого, а ведь мы имеем в Москве громадный Теплотехнический институт имени Гриневецкого и Кирша»[1204].

Либеральный путь развития в 1918 г. предложил один из лидеров либеральной деловой среды и февральской революции А. Бубликов, который приходил к выводу, что «вне помощи какого-то иностранного капитала для России спасения нет»[1205]. «Привлечение иностранного капитала, — подтверждал в августе 1918 г. В. Гриневецкий, — должно стать основной задачей экономического возрождения и развития России»[1206].

Причина этого заключается в том, пояснял Гриневецкий, что при послевоенном восстановлении экономики, «по весьма скромным расчетам, общая потребность вливания капиталов в добычу сырье, в промышленность и в транспорт, не может быть оценена ниже 15–20 млрд рублей золотом в период 10–12 лет. Между тем в последние довоенные годы капиталообразующая способность всей России оценивалась около 1 млрд в год, а ныне… после военно-революционной разрухи она должна быть значительно, вдвое или вторе понижена»[1207]. Как следствие, вновь и вновь повторял Гриневецкий: «необходимым условием экономического возрождения России и восстановления ее промышленности является громадный приток иностранного капитала»[1208].

Единственный «здоровый» способ получения необходимого капитала Бубликов находил в немедленной продаже союзникам «всего имущества России, которое только может быть ею продано, как то банков, фабрик, заводов, залежей ископаемых, земель, поддающихся ирригации, лесов. Этим способом Россия на чисто коммерческих, а, следовательно, здоровых и прочных основаниях получит валюту…»[1209].

Правда полученная валюта большей частью должна была сразу уйти к тем же союзникам, на покрытие внешнего долга России. В виду падения курса рубля российские активы достались бы иностранным покупателям за бесценок, (даже по курсу сентября-октября 1917 г. в 2–3 раза, а начала 1918 г. в 4–5 раз дешевле), чем до войны[1210].

«Если считать рубль обесцененным наполовину, — пояснял З. Каценеленбаум в начале осени 1917 г., — то долг, по которому нам придется платить в иностранной валюте, надо оценивать в 24 млрд рублей»[1211]. Стоимость внешнего долга России, по текущему курсу конца 1917 — начала 1918 гг., в 2–3 раза превышала: величину капиталов вложенных во всю русскую промышленность и торговлю, в акционерной форме (5 млрд. руб.) + стоимость основных капиталов всех русских банков вместе взятых (1 млрд. руб.) + стоимость всей русской железнодорожной сети (9 млрд. рублей)[1212].

То, что вырученных от распродажи всего материального национального богатства страны средств, даже при абсолютной честности и пуританском аскетизме правящих и деловых классов России, на восстановление и развитие все равно не хватит, понимал и сам Бубликов, и поэтому предлагал продавать даром не только национальные активы, но и труд: после войны «безработица неизбежна колоссальная… и понижение цен на рабочие руки…», что создает условия для привлечения иностранного капитала. «Я уже слышу, — восклицал Бубликов, — возражение, так значит распродажа России иностранцам? — Пора бы в двадцатом столетии бросить это затасканное словечко из ультранационалистического лексикона»[1213]. Наши англо-американские и французские союзники, успокаивали в один голос Бубликов и Гриневецкий, «являются естественными друзьями развития наших производительных сил и нашей промышленности»[1214].

Освоение природных богатств России Гриневецкий предлагал осуществлять за счет широкого привлечения иностранного капитала в концессионной форме, что «встретит… много широких предложений»[1215]. Однако при концессионной форме, предупреждал Гриневецкий, «государство должно обладать большой устойчивостью, чтобы сохранить свои права… Чрезмерная поспешность в раздаче таких концессий… была бы преступлением со стороны всякого правительства России, в каких бы трудных условиях оно не находилось»[1216].

Российская либеральная интеллигенция предлагала самые передовые и прогрессивные идеи спасения России, но как их реализовать на практике? — Она об этом даже не задумывалась. Яркий представитель этих кругов И. Бунин объяснял причины этого, общего для всего российского либерального движения явления, какой-то старой русской болезнью: «это томление, эта скука, эта разбалованность — вечная надежда, что придет какая-то лягушка с волшебным кольцом и все за тебя сделает…»[1217]. Видный политэкономист С. Булгаков объяснял неспособность либеральной интеллигенции к практической деятельности ее «примитивной некультурностью, отсутствием воспитания в культуре понимаемой, как трудовой созидательный процесс»[1218].

О том, что ожидало Россию в случае реализации либеральных идей, предупреждал сам Гриневецкий, который указывал на «влияние коренных изменений внешних торговых отношений, в которых обессиленной России суждено быть не столько субъектом, сколько объектом направляемой извне политики»[1219]; а во внутренней жизни, при существующем «политическом и экономическом ослаблении государства придется примириться с господствующим влиянием иностранного капитала»[1220]. Какой устойчивостью, для сохранения своих прав, могло обладать Российское государство в этих условиях… Сам Гриневецкий признавал, что здесь возникает прямая «опасность экономического, а затем и политического закабаления страны»[1221].

«Если они (либералы) будут допущены к власти или к участию во власти, — приходил к выводу П. Солоневич, — они повторят то же, что они делали в 1916–1917 или в 1918–1920 гг.: поставят интересы и психологию слоя и касты выше национальных интересов России и продадут и нас, и Россию, — точно так же, как они делали это раньше»[1222].

Окончательный итог подводила огромная внешняя задолженность России: «Мы не должны делать себе иллюзий», — предупреждали в 1924 г. американские исследователи Л. Пасвольский и Г. Моультон, попытка взыскания внешнего долга, или даже одних процентов по нему, приведет к разделу России на «отдельные сферы влияния, протектораты и, наконец, в скрытые колонии соперничающих друг с другом иностранных государств и капиталистических объединений…»[1223]. Либеральный план «спасения России», из-за большевиков, тогда реализовать не удалось…

Второй проект исходил из идиллии НЭПа

Он основывался на традиционном для России аграрном пути развития, который успешно зарекомендовал себя во время Новой экономической политики (НЭПа): «в 1927 году мы имеем, — подводил ее итоги, И. Кондурушкин, — 1) восстановленную промышленность с довоенным размером производства; 2) восстановленный транспорт, работающий без перебоя; 3) твердую валюту; восстановленный и организованный рабочий класс (на 300 тысяч больше, чем в 1922 году)… 5) восстановленную посевную площадь и сельское хозяйство»[1224].

Действительно НЭП показал впечатляющие результаты: с 1921 по 1926 гг. производство сельскохозяйственной продукции выросло в 2 раза и на 18 % превысило уровень 1913 г.; объем промышленного производства возрос более чем в 3 раза и практически приблизился к уровню 1913 г. А в следующем 1927 г. объем промышленной продукции превысил довоенный на 24 %. В 1927 и 1928 гг. прирост промышленного производства составил соответственно 13 и 19 %[1225]. Средний темп прироста национального дохода в целом за 1921–1928 гг. составил 18 %. К 1928 г. по отношению к 1913 г. национальный доход на душу населения вырос на 10 %[1226].

Это «экономическое восстановление было феноменальным, — отмечали, посетившие в 1926 г. Россию, представители американской делегации, — Промышленное производство увеличивалось скачками и прыжками со следовавшим за ним производством сельскохозяйственным, и из состояния полнейшего развала и разгрома экономическая структура дошла до нормы за шесть лет. Этому достижению история насчитывает мало параллелей; для Запада это было бы изумительным, для Востока — это чудо»[1227].

Но мало того, «за последние годы в ряде производственных отраслей, в первую очередь промышленных, мы — указывал в 1928 г. Н. Бухарин, — уже подошли к серьезным техническим сдвигам: наша нефтяная промышленность… пережила настоящую техническую революцию и почти переоборудована на американский лад; наше… сельскохозяйственное машиностроение, втрое превысил цифры довоенного уровня…; заложен фундамент нашей химической промышленности, и впервые на нашей территории мы приступаем к добыче азота из воздуха; электрификация, постройка электростанций неуклонно завоевывают все новые и новые позиции; хозяйственно-техническая революция выбрасывает свои щупальца и в деревню; мощно поддерживая и развивая кооперативные объединения крестьян, она уже выслала около 30 000 тракторов в поля и степи нашей страны…»[1228].

В 1926–1927 гг. начинается строительство 16 крупных электростанций, в том числе Днепрогэса. В 1926-м закладываются 7 новых угольных шахт, в 1927-м — 16. Строятся Керченский металлургический завод, несколько медеплавильных заводов, Риддеровский (будущий Лениногорский) полиметаллический комбинат, Мариупольский трубный завод, Ростовский завод сельскохозяйственных машин и т. д. Были заложены Сталинградский тракторный и Кузнецкий металлургический заводы[1229], Туркестано-Сибирская железная дорога, автомобильный завод АМО (ЗИС).

Активно развивалось сотрудничество с зарубежными фирмами, которые приобретали концессии, продукция концессионных предприятий с 1924/25 г. по 1926/27 г. выросла в 3 с лишним раза с 20 до 70 млн. руб.[1230]. Концессионеры поставляли новую технику и оборудование, принимали у себя советских инженеров-стажеров: в 1925/1926 гг. стажировку прошли 320 инженеров, в 1927/1928 гг. — более 400, а в 1928/1929 гг. — более 500 человек. В 1926/1927 гг. концессионные предприятия давали всего около 1 % промышленной продукции, но они и смешанные акционерные общества, поставили более 60 % добытого свинца и серебра, почти 85 % марганцевой руды, 30 % золота, 22 % одежды и галантереи.

Неслучайно программа развития в рамках нэповской модели получила широкое распространение. Идеи экономического автора НЭПа — министра финансов Г. Сокольникова, были поддержаны в высших партийных кругах Троцким, Зиновьевым и Каменевым… Теория Аграрной модели была изложена в многочисленных статьях и книгах Бухарина, например, «Экономика переходного периода», она заключалась в курсе «на развитие земледелия, кооперировании сельского хозяйства во всех трех формах: производственной, торговой и сбытовой. Одинаковое и равномерное развитие всех тех форм при решительном отказе от административного принуждения….. Широкая государственная поддержка — кредитование и субсидии… Всемерное поощрение — снижение налогов, снижение оптовых цен, кредит… повышение цен на сельхозпродукцию и снижение на промтовары…, словом бросить в крестьянскую Россию лозунг — «обогащайтесь»»[1231].

Третий проект носил прямо противоположный характер

Он предполагал мобилизацию экономики для ее ускоренной индустриализации. Страстным сторонником это пути был С. Витте со своей командой. Обосновывая необходимость его реализации, директор Департамента торговли и мануфактур, товарищ министра финансов В. Ковалевский в 1893 г. указывал: «Страны, исключительно земледельческие, в конечном своем результате обречены на бедность и политическое бессилие. Мириться с положением колоний и житниц можно лишь под давлением жестокой необходимости. Поэтому исключительная земледельческая идеология должна быть, под углом зрения народного хозяйства, отвергнута, как сулящая нам печальное будущее»[1232].

Метрополии, пояснял в 1899 г. Витте, «смотрят на свои колонии, как на выгодный рынок, куда они могут свободно сбывать произведения своего труда, своей промышленности и откуда могут властной рукой вычерпывать необходимое для них сырье. На этом зиждут свое экономическое могущество государства Западной Европы… Россия являлась и поныне, в некоторой степени, является такой гостеприимной колонией для всех промышленно развитых государств, щедро снабжая их дешевыми произведениями своей земли и дорого расплачиваясь за произведения их труда»[1233]. Но «вообще, — отмечал Витте, — вопрос о значении промышленности в России еще не оценен и не понят»[1234].

Именно техническая и цивилизационная отсталость России привела ее к поражению в Первой мировой. «Запад бил нас нашею отсталостью, а мы, — отмечал философ И. Ильин, — считали, что наша отсталость — есть нечто правоверное, православное и священно-обязательное…»[1235]. Германия, подтверждал летом 1917 г. Горький, била Россию своей «культурой и прекрасной организацией»[1236].

Итог Первой мировой для России был подведен еще до ее начала — в мае 1914 г. на VIII съезде представителей промышленности и торговли в Петербурге, на котором один из крупнейших промышленников России П. Рябушинский призывал «к скорейшей индустриализации народной жизни, ибо иначе Россия отстанет от мировых держав»[1237]. «Каковы бы ни были духовные качества и стремления русского народа, — подтверждал в июле 1915 г. «Вестник Европы», — они не заменят собой тех материальных средств и орудий, которые необходимы для одоления германских вооруженных сил»[1238].

«Обстоятельства войны, — повторял осенью 1916 г. Рябушинский, — думаю бесповоротно утвердили во всей стране, начиная от бывшей фритредерской интеллигенции и кончая необразованными массами, сознание необходимости собственной промышленности»[1239]. «Война, — подтверждал Н. Бердяев, — остро обнаружила всю важность промышленного развития для России, для ее безопасности и охраны, и всю недостаточность, всю убогость нашей промышленности… Наша индустриальная отсталость оказалась для нас роковой»[1240].

Отсталость России объяснялась прежде всего крайне суровыми климатическо-географическими и историческими условиями ее естественного развития. Они предопределяли крайне ограниченные возможности накопления Капитала в стране[1241].

Именно поэтому ее индустриализация до 1913 г. осуществлялась в основном на иностранные Капиталы, которые концентрировались в тяжелых и высокотехнологичных отраслях промышленности, привлекаемые государственными гарантиями, завышенным курсом золотого рубля и протекционистскими таможенными барьерами. Именно этими иностранными Капиталами, как отмечал в 1905 г. М. Вебер, «нынешний зрелый капитализм», был буквально «импортирован в Россию»[1242].

«Внешний блеск русских финансов, которым до сих пор правительство ослепляло лиц малосведущих, покоился, — подтверждал в 1906 г. статский советник императорского статистического ведомства Германии Р. Мартин, — на двух причинах, а именно: на наплыве иностранных капиталов и на абсолютизме. Двенадцать миллиардов марок (5,5 млрд руб.), которые иностранные государства дали взаймы России, и четыре миллиарда марок (1,8 млрд руб.), которые иностранцы вложили в промышленные предприятия России, придали бедной России богатый вид. Они дали возможность России ввести золотое обращение, платить проценты по долгам и вести мировую политику»[1243].

На эти иностранные Капиталы Россия к началу ХХ века удалось создать зачатки развитой промышленности, но тут она столкнулась с другой проблемой — отсутствием платежеспособного рынка сбыта для ее продукции. «Можно создать искусственно подогретую промышленность, — сообщали с мест в 1902 г. корреспонденты «комиссии по оскудению центра», — но нельзя создать искусственно рынок; все искусственное, не соответствующее естественным условиям, обречено на погибель»[1244].

Мы «создали как бы насос, выкачивающий средства из мужицких карманов…, но ничего не возвращали деревне…», — пояснял в 1905 г. видный экономист И. Озеров[1245], — «Мы на сельскохозяйственной России создали промышленную Россию, живущую на занятые капиталы, поддерживаемую в настоящее время значительно искусственными мерами… Выращивание этой промышленной России еще более высосало сельскохозяйственную Россию»[1246].

В своей нашумевшей книге «Судьбы капитализма в России», видный экономист народник В. Воронцов уже в 1882 г. приходил к выводу об объективной, экономической «невозможности развития капитализма в России»[1247]. В 1907 г. Воронцов, вновь вернувшись к теме, добавлял: «задача нашей общественной мысли заключается, поэтому, в устранении этого посредствующего звена (рынка спроса) в процессе удовлетворения народных нужд и в изыскании форм изыскании форм планомерной организации производства в прямой связи с потреблением»[1248].

К подобным выводам приходили многие профессиональные экономисты того времени. Пример тому в 1907 г., в своем фундаментальном труде «Русский государственный кредит», давал доктор финансового права, член совета министра финансов П. Мигулин: «Откуда взять средства для сооружения путей, школ, для организации сельскохозяйственного и переселенческого кредита?… по нашим условиям вмешательство государства окажется, конечно необходимым, без проведения принципов государственного социализма мы не обойдемся»[1249]. К подобным выводам в 1910 г. приходил и известный экономист западник И. Янжул, который будучи «равнодушен к вопросам политики, придавая гораздо большее значение экономическому моменту», «склонялся к так называемому государственному социализму»[1250][1251]

* * * * *

Пример широкого распространения «государственного социализма» дала Первая мировая война: «Благодаря войне немцы ближе, чем когда-либо, подошли к социализму. Социализм, как общественная организация, — пояснял в 1915 г. своей книге «Война и народное хозяйство» проф. Пленге, — является сознательной организацией в целях обеспечения наибольшей силы и здоровья страны. Социализм, как мировоззрение приводит отдельную личность к сознанию, что она является маленьким звеном большого целого». «Хозяйственная служба, как служба государственная и народная, — таково моральное основание нового строя», — пояснял в 1915 г. в книге «Народное хозяйство и война» мюнхенский экономист Э. Яффе[1252]. Война, против превосходящих, по совокупной экономической мощи, противников, вынудила Германию задействовать более жесткие формы мобилизации, получившие название «военного социализма».

И Германия здесь была не исключением: британское правительство во время Первой мировой зашло так далеко по пути государственного регулирования, что, по словам министра продовольствия Е. Ллойда, в конечном счете «приблизилось к государственному социализму»[1253]. «Мы теперь сознали, что не можем уже вернуться к старому необузданному индивидуализму, к работе каждого только на себя, без заботы о том, что будет с другими, — пояснял в 1917 г. британский «The Economist», — Принудительная кооперация под опекой государства показала нам, что может быть достигнуто при таком сотрудничестве. Мы увидели за время войны, как велики производительные силы нашей страны и что до регулирования они оставались наполовину неиспользованными»[1254].

Пример «государственного социализма» продемонстрировали даже Соединенные Штаты, отделенные от фронтов мировой войны океаном и вступившие в войну только на ее заключительном этапе. Закон о национальной обороне был принят в июне 1916 г., т. е. более чем за полгода до того, как США просто продекларировали свое вступление в войну. Но уже с этого времени началось, по словам американского экономиста Р. Хиггса, «грандиозное по масштабам и абсолютно беспрецедентное вторжение федеральных органов власти в экономическую жизнь страны…, оно активно искажало работу рынков или полностью вытеснило их, создав то, что некоторые современники прозвали «военным социализмом»»[1255].

Советский социализм лишь придавал идеологические формы мобилизационной политике, направленной на выживание и развитие государства, находящегося в крайне неблагоприятных условиях, не позволявших естественными мерами осуществить накопление необходимого Капитала. «Рынок, — постулировал существующую закономерность М. Покровский, — является следствием по отношению к капиталистическому хозяйству, но Капитал является его причиной»[1256]. Бедность Капиталами и ограниченность возможностей его накопления, не оставляли России шансов на повторение примера развития либерального рыночного капитализма на Западе.

* * * * *

К выводу о невозможности восстановления страны чисто рыночными методами, в августе 1918 г. в своей книге «Послевоенные перспективы русской промышленности» приходил В. Гриневецкий: оказавшись перед трудностями, «граничащими с практической невозможностью, с одной стороны, и перед повелительной необходимостью…, с другой. Русская техника, промышленность и государственная власть должны проявить много творчества, чтобы вывести страну из экономического тупика… Строительство должно направляться ясным, глубоко продуманным экономическим планом, преследующим общее развитие производительных сил страны, а не местными и частными интересами, с какой бы энергией они не проводились»[1257].

Задача восстановления и развития страны, на основе общехозяйственного плана, была впервые поставлена В. Лениным в конце 1919 г. — в тот момент, когда едва только наметился перелом в гражданской войне[1258]. Гражданская война еще шла, но уже 6.02.1920 ВЦИК ставит вопрос о плане электрификации: «… для Советской России впервые представилась возможность перехода к более планомерному хозяйственному строительству, к научной выработке и последовательному проведению в жизнь государственного плана для всего народного хозяйства»[1259].

Для реализации плана ГОЭЛРО в 1921 г. был создан Госплан. И уже на следующий год после введения НЭПа: в марте 1922 г., на XI съезде партии, Ленин заявил, что отступление кончено, и выдвинул лозунг: «Подготовка наступления на частнохозяйственный капитал». «Мы год отступали. Мы должны теперь сказать от имени партии — достаточно! Та цель, которую отступление преследовало, достигнута. Этот период кончается, или кончился. Теперь цель выдвигается другая — перегруппировка сил»[1260].

* * * * *

Переломным, по словам Троцкого, стал 1923 г.: с этого времени все более «обостряются наметившиеся уже раньше в правящей партии разногласия по вопросу о взаимоотношении между промышленностью и сельским хозяйством»[1261]. Успехи НЭПа вообще ставили вопрос о том, в каком направлении движется страна: вперед к социализму или наоборот откатывается назад к капитализму. Знаковой в этом отношении работой являлась брошюра Троцкого 1925 года «К социализму или к капитализму?»: «выиграть время в этом вопросе значит выиграть все. Поскольку мы имеем в нашей экономике борьбу капиталистических и социалистических тенденций…, — пояснял Троцкий, — можно сказать, что исход борьбы определяется темпом развития обеих тенденций»[1262].

Аграрная революция

Созидательное разрушение — главная движущая сила экономического прогресса, нескончаемая буря, разрушающая бизнес и человеческие жизни, но по ходу этого создающая более продуктивную экономику. За редким исключением, единственный способ повысить выработку на единицу времени — направить ресурсы общества в те области, которые дают наивысшую отдачу на вложения, или говоря более формально, направить валовые накопления населения… на финансирование самых современных технологий и организаций.

А. Гринспен, А. Вулдридж[1263]

Сила этой бури определяется степенью отсталости общества: чем более отсталым, по сравнению с конкурентами, оно является — тем, более глубоким и масштабным будет разрушение, и тем более мучительным процесс созидания.

Коллективизация

Переход от мелкого индивидуального крестьянского хозяйства к крупному общественному хозяйству в деревне. Это и есть отныне наша основная практическая задача.

В. Молотов, XV съезд ВКП(б), 12. 1927[1264]

С окончанием гражданской войны и введения в 1921 г. НЭПа производство хлебов быстро восстанавливалось. В те годы «руководители, — вспоминал Троцкий, — успокоительно твердили, что товарный голод изживается, что предстоят «спокойные темпы хозяйственного развития», что хлебозаготовки будут впредь протекать более «равномерно»…»[1265]. Проблемой оставалась крайне низкая товарность мелких полунатуральных крестьянских хозяйств.

«Актуальнейшим вопросом настоящего времени, — указывал в этой связи в 1925 г. предсовнаркома А. Рыков, — является развитие производительных сил деревни, изживание «военно-коммунистических» методов руководства крестьянской массой…»[1266]. «Восстановление сельского хозяйства неизбежно связывается с увеличением батрачества в деревне и развитием аренды земли…, — пояснял он, — Если мы хотим обеспечить дальнейший экономический рост деревни, нужно создать условия для вполне легального найма батраков и облегчить аренду земли… При предоставлении условий для свободного накопления в кулацких хозяйствах увеличивается темп накопления во всем хозяйстве, быстрее возрастает общенациональный доход»[1267].

Переход же от «натуральных докапиталистических и частично — капиталистических форм хозяйствования к социалистическим», может быть достигнут, указывал Рыков, только на основе кооперации, но здесь «основной путь лежит через сферу обращения, задача кооперирования крестьянства заключается в организации и объединении его, как товаропроизводителя (на базе развития потребительской и кредитной кооперации). Противоположная точка зрения, выставляющая главнейшей задачей непосредственное обобществление процессов сельскохозяйственного производства (обработка земли, совместное владение скотом, инвентарем и т. п.), представляется менее правильной»[1268].

Первый удар по этим идеям нанес кризис хлебозаготовок 1925 г. Для выполнения плана пришлось применять меры «военного коммунизма»: «За недоимки срывали крыши с хат, взламывали двери погребов, заливали печи водой, чтобы их нельзя было топить в морозные дни, забивали окна досками, лишая людей света, их не допускали к колодцам за водой, отказывали в приеме молока на молокозаводах, лишали медицинской помощи, исключали из школы детей, чьи родители подвергались бойкоту и т. д.»[1269].

«Ошибочность планов хлебозаготовок, ошибочность экспортно-импортных планов, теперь уже привела к сокращению кредитных планов и к пересмотру плана развертывания нашей промышленности в очень значительных размерах… — отчего все это произошло? Это произошло оттого, что мы, — приходил к выводу в декабре 1925 г. наркомфин Г. Сокольников, — переоценили наличные возможности твердого планового руководства, что мы переоценили значение своих планов, что мы хотели продиктовать такие планы хозяйства, которые благодаря огромным силам элементов товарно-анархических, элементов мелкобуржуазного характера оказались невыполнимыми»[1270].

«Рост кулака далеко обогнал общий рост сельского хозяйства, — отмечал этот факт Троцкий, — Политика правительства, под лозунгом: «лицом к деревне» фактически повернулась лицом к кулакам»[1271]. При этом, «совершенно ясно выкристаллизуется психология, идеология того крестьянства, которое, — отмечал Л. Каменев, — не хочет давать нам хлеб в том размере, который нам нужен для развития социализма, не хочет давать хлеб по той цене, по которой нам, как рабочему государству, было бы выгодно, да и им в конце концов было бы выгодно…»[1272].

«Рост кулачества испугал видных участников правящей группы, Зиновьева и Каменева, не случайно бывших председателями советов двух важнейших пролетарских центров: Ленинграда и Москвы». В результате Зиновьев и Каменев со своими сторонниками примкнули к оппозиции 1923 года («троцкисты»). Против выступили правые (Рыков, Томский, Бухарин), которые наоборот «требовали предоставить больше простора капиталистическим тенденциям деревни, повысив цены на хлеб, хотя бы за счет снижения темпов промышленности». В этой оппозиционной борьбе, отмечал Троцкий, сталинский «курс на крепкого фермера одержал победу»[1273].

Поясняя свою позицию и подводя итог дебатам, развернувшимся на XIV съезде партии, Сталин приходил к выводу, что «в связи с вопросом о крестьянстве у нас наметились в партии два уклона. Уклон в сторону преуменьшения кулацкой опасности и уклон в сторону ее преувеличения…». Опасны оба уклона, но второй опаснее — «уклон — в сторону переоценки кулацкой опасности… Странное дело! Люди вводили нэп, зная, что нэп есть оживление капитализма, оживление кулака, что кулак обязательно подымет голову. И вот стоило показаться кулаку, как стали кричать «караул», потеряли голову… На деле этот уклон ведет к разжиганию классовой борьбы в деревне, к возврату к комбедовской политике раскулачивания, к провозглашению, стало быть, гражданской войны в нашей стране…». «Партия всего больше подготовлена к лозунгу: бей кулака. Дай только, — и мигом разденут кулака»[1274].

«Мы должны всячески умерять» борьбу с кулаком, «регулируя её в порядке соглашений и взаимных уступок и ни в коем случае не доводя её до резких форм, до столкновений…, — призывал Сталин в июне 1925 г., — Мы не заинтересованы в разжигании классовой борьбы. Мы вполне можем и должны обойтись здесь без разжигания борьбы и связанных с ней осложнений»[1275].

«Борьба против кулачества, — постановлял XIV съезд, — должна идти, как путем организации бедноты против кулака, так и путем укрепления союза пролетариата и бедноты с середняком на предмет отрыва середняка от кулачества, в целях изоляции кулака» и развития «кооперации, как основной организационной форме движения деревни к социализму»[1276]. При этом о ликвидации НЭПа речи не шло: «крестьянство не может жить при данных условиях без товарооборота, — пояснял в своем заключительном слове Сталин, — без допущения некоторого оживления капитализма»[1277].

Второй удар последовал в декабре 1927 г., когда плановые заготовки хлеба упали на 42 %, по сравнению с тем же периодом предыдущего года[1278]. Причину кризиса Троцкий находил в том, что «окрепший кулак повёл за собой середняка и подверг города голодной блокаде. В январе 1928 года рабочий класс остался лицом к лицу с призраком надвигающегося голода»[1279]. И тот самый Бухарин, который еще в апреле 1925 г. бросал в крестьянскую среду лозунг «Обогащайтесь», теперь призывал: «Можно и нужно перейти к более форсированному наступлению на капиталистические элементы, в первую очередь, на кулачество»[1280].

«Умиротворение деревни…, — отвечал на эти призывы Сталин, — есть одно из основных условий для строительства социализма»[1281]. «Вести политику разлада с большинством крестьянства — значит открыть гражданскую войну в деревне…, — пояснял он, — значит сорвать всю нашу строительную работу, сорвать весь наш план индустриализации страны»[1282].

И на прошедшем в декабре 1927 г. XV съезде, как отмечает биограф Троцкого В. Роговин, «ничто не предвещало… коренного изменения политики партии по отношению к кулаку»[1283]. Трудности с хлебозаготовками были признаны временными, вызванными одновременно сошедшимися факторами: «военной угрозой» 1927 г.[1284], капитальными затратами большого масштаба, большими сырьевыми заготовками, нехваткой и дороговизной промтоваров, и главное — фактическим снижением заготовительных цен[1285].

Подводя итог, глава правительства Рыков только указал, что «опасность, связанную с неудовлетворительным ходом хлебозаготовок, опасность, нужно ликвидировать возможно скорее», если эти явления «разовьются, они могут нанести громадный удар по всему народному хозяйству и сорвать осуществление всего пятилетнего плана хозяйственного развития»[1286]. Резолюция XV съезда требовала «более решительного наступления на кулака», при этом основной задачей в деревне, в отличие от XIV съезда, уже ставилось развитие не потребительской и кредитной кооперации, а производственной: «в настоящий период задача объединения и преобразования мелких индивидуальных крестьянских хозяйств в крупные коллективы должна быть поставлена в качестве основной задачи партии в деревне»[1287].

Что касается решения о «наступлении на кулака», то «не правы те товарищи, — пояснял на съезде Сталин, — которые думают, что можно и нужно покончить с кулачеством в порядке административных мер, через ГПУ… Кулака надо взять мерами экономического порядка, на основе революционной законности»[1288].

Однако всего через несколько дней настроения Сталина изменились на прямо противоположные: «Лишь столкнувшись с острым кризисом хлебозаготовок, Сталин буквально в считанные дни превратился из «умиротворителя» деревни в самого жестокого её «усмирителя», — отмечает этот разворот Роговин, — причем с помощью таких методов, какие до тех пор не предлагались никем в партии»[1289].

Разосланные 14 и 24 декабря 1927 г. секретные директивы ЦК требовали немедленного увеличения объём хлебозаготовок. При этом «предлагалось использовать ещё сравнительно мягкие меры: изымать денежные накопления в деревне путём максимального ускорения всех платежей крестьян по налогам, страхованию, ссудам, организации сбора авансов под промышленные товары и сельскохозяйственные машины и т. д. Поскольку эти директивы «не возымели действия», ЦК направил 6 января 1928 года третью директиву, по словам самого Сталина, «совершенно исключительную как по своему тону, так и по своим требованиям»[1290].

В середине января Сталин выехал в Сибирь, где он потребовал «немедленно сдачи кулаками «всех излишков по государственным ценам», в случае отказа привлекать кулаков по 107 статье УК, устанавливавшую уголовную ответственность (с полной или частичной конфискацией имущества) за «злостное повышение цен на товары путём скупки, сокрытия или невыпуска таковых на рынок». «Что касается ваших прокурорских и судебных властей, то всех негодных, — указывал Сталин, — снять и заменить честными и добросовестными»[1291]. Сибкрайком принял решение о расследовании таких дел (по 107 статье) в 24 часа и рассмотрении их выездными сессиями судов в течение трёх суток без участия защиты[1292].

Отношение Сталина к кулаку в январе 1928 г. поменялось самым радикальным образом: «Нет гарантий того, что саботаж хлебозаготовок не повториться в будущем году, — приходил он к выводу, — Более того можно с уверенностью сказать, что пока существуют кулаки, будет существовать и саботаж хлебозаготовок…»[1293]. В вопросе о кулаке, Сталин в 1928 году оказался левее Бухарина, и даже Каменева, и Троцкого 1925 года. Группа Сталина в Политбюро оказалась в меньшинстве — в положении левой оппозиции по отношению к большинству Политбюро.

«Наряду с… успехами в практике осуществления директив имеется целый ряд… искажений и перегибов…», — указывалось, имея в виду Сталина, на заседании Политбюро в феврале 1928 г., в том числе: «злоупотребления арестами, незаконной конфискацией излишков хлеба и т. д.»[1294]. За этими решениями последовали: секретный циркуляр Наркомюста РСФСР от 25 марта 1928 г. и «О судебной практике по делам о хлебозаготовках», согласно которому штраф «ни в коем случае не должен вести к разрушению хозяйства»; циркуляр ОГПУ (от 31 марта), «О принятии мер в связи со случаями извращения классовой линии советским аппаратом при проведении массовых кампаний в деревне»[1295].

«В основе этих (хлебных) затруднений, — указывала резолюция апрельского 1928 г. Пленума ЦК, — лежало резкое нарушение рыночного равновесия, причем обострение диспропорции в рыночных отношениях (платежеспособный деревенский спрос, с одной стороны, предложение промышленных товаров — с другой) объясняется повышением доходности деревни, в особенности ее зажиточных и кулацких слоев»… «Для того чтобы парализовать угрозу общехозяйственного кризиса и обеспечить не только снабжение хлебом городов, но и отстоять взятый партией темп индустриализации страны, ЦК должен был принять ряд мер, в том числе и экстраординарного порядка»[1296].

Вместе с тем, резолюция апрельского 1928 г. Пленума ЦК, повторенная на июльском, указывала, что «извращения и перегибы, допущенные местами со стороны партийных и советских органов, подлежат самой категорической отмене, и партия обязана объявить им самую решительную борьбу, ибо они грозят дать длительный отрицательный как экономический, так и политический результат»[1297]. «Лозунг XV съезда партии «развивать дальше наступление на кулачество» осуществим лишь на основе «новой экономической политики»…, — поясняла резолюция Пленума, — «новая экономическая политика» есть именно тот путь, по которому твердо идет партия и через который только и возможно социалистическое преобразование хозяйства страны»[1298].

Сталин был вынужден оправдываться: «Не подлежало сомнению, что при таком состоянии зернового хозяйства армия и города СССР, должны были очутиться перед лицом хронического голода»[1299], и подтверждать свою приверженность НЭПу: «разговоры о том, что мы будто бы отменяем НЭП, вводим продразверстку, раскулачивание и т. д., являются контрреволюционной болтовней, против которой необходима решительная борьба. НЭП есть основа нашей экономической политики, и остается такой на длительный исторический период…, при условии, что государство оставляет за собой право и возможность регулировать торговлю с точки зрения диктатуры пролетариата»[1300].

НЭП, пояснял в июле 1928 г. Сталин, — политика, направленная «на преодоление капиталистических элементов и построение социалистического хозяйства в порядке использования рынка, через рынок», но выход из продовольственных затруднений, — указывал он, — находится в постепенном переходе «мелких крестьянских хозяйств на рельсы коллективного хозяйства»[1301].

«Колхозы и совхозы являются, как вам известно, — пояснял Сталин, — крупными хозяйствами, способными применять тракторы и машины. Они являются более товарными хозяйствами, чем помещичьи и кулацкие хозяйства. Нужно иметь в виду, что наши города и наша промышленность растут, и будут расти с каждым годом. Это необходимо для индустриализации страны. Следовательно, будет расти с каждым годом спрос на хлеб… Поставить нашу индустрию в зависимость от кулацких капризов мы не можем… Но для того, чтобы добиться этого, нужно развернуть во всю, строительство колхозов и совхозов»[1302].

Постановление СНК СССР «О проведении заготовок хлеба нового урожая» от 19 июля 1928 г. требовало: 1. «Всякое применение чрезвычайных мер воспретить и обязать все органы власти: а) немедленно прекратить все способы принудительного изъятия хлеба у крестьянства»; 2. «Повысить заготовительные цены на хлеб»; 3. «обеспечить своевременное и правильное снабжение крестьянства промышленными товарами…»[1303]. 2 августа президиум ЦИК СССР принял постановление об освобождении осужденных по 107 статье бедняков и середняков и о неприменении чрезвычайных мер при проведении хлебозаготовок в дальнейшем[1304]. Однако реалии хлебозаготовок 1928/29 гг. вызвали необходимость применения еще более суровых мер, чем в 1927/28 гг.

Третий удар по НЭПу нанесли трудности с хлебозаготовками 1928 года, которые оказались еще более значительными, чем в 1927 году. Причина этих трудностей, по словам председателя Госплана Г. Кржижановского, заключалась в том, что «в 1928 г. гибель 7 млн. гектаров озимых, как раз поразила самые товарные, самые благонадежные сельскохозяйственные районы… гигантскую напряженность хлебозаготовок 1928 года, напряженность, которая положила конец установке наших хлебозаготовок на самотек»[1305].

«Только с прошлого года, когда заготовительные затруднения и кризис ударили нас по башке, после этою партия в своей массе убедилась, что да, без совхозов и колхозов дела не будет, — отмечал Сталин в апреле 1929 г., — Нужны были, были необходимы, эти затруднения по хлебозаготовкам. Нужен был кризис, хлебный кризис в прошлом году для того, чтобы партия в своей массе, миллионная партия поняла, что головка партии права, что надо встать окончательно и бесповоротно на путь массового расширения колхозного и совхозного движения»[1306].

В ноябре 1929 г. Сталин охарактеризовал его, как «Год Великого перелома»: в земледелии, за истекший год, произошел решительный перелом, в переходе его «от мелкого и отсталого индивидуального хозяйства к крупному и передовому коллективному земледелию, к совместной обработке земли, к машинно-тракторным станциям, к артелям, колхозам, опирающимся на новую технику, наконец, к гигантам-совхозам, вооружённым сотнями тракторов и комбайнов». При этом, указывал Сталин, создание колхозов осуществлялось не столько директивным путем, сколько отражало «массовое движение самих крестьян», которые пришли к коллективному сознанию «из собственного опыта»[1307].

Движение, подтверждал в ноябре 1929 г. председатель Колхозцентра Г. Каминский, «получает совершенно новые масштабы, которые полтора года назад мы даже и предвидеть не могли: оно стало подлинно массовым. Основное — и это следует со всей силой подчеркнуть — заключается в том, что в колхозы наряду с бедняком пошел и середняк. Колхозное движение стало массовым бедняцко-середняцким движением… в развитии нашего сельского хозяйства величайший перелом»[1308].

Этому движению, — как отмечает А. Малафеев, — способствовал метод контракции зерновых культур, который стал широко применяться с 1928/29 г.: «по контрактам кооперативы брали на себя обязательства насчет объема, качества и цен продаваемой государству сельхозпродукции, а государство брало обязательства по снабжению крестьян промтоварами, ссудами и т. д….»[1309]. О масштабах контракции, говорил тот факт, что если в 1927/28 г., было законтрактовано 1,8 % всех посевов зерновых, то в 1928/29 г. — 19,7 %, 1929/30 — 51,2 %, 1930/31–73,5 %[1310].

При этом, отмечал Молотов, «вокруг колхозного строительства идет жесточайшая классовая борьба. Кулак прибегает к всевозможным попыткам преградить дорогу колхозам, а где это не удается, проникнуть в колхоз и разложить его изнутри. Элементы классовой борьбы в самих колхозах дают себя чувствовать весьма сильно, и притом — на каждом шагу… Относись к кулаку как к злейшему и еще недобитому врагу…, — призывал Молотов, — эти меры будут правильными и необходимыми. Без такого отношения к кулачеству мы не овладеем делом коллективизации»[1311].

3 октября 1929 г. Политбюро приняло специальную директиву ОГПУ и наркоматам юстиции всех союзных республик, которая предписывала «принять решительные и быстрые меры репрессий, вплоть до расстрелов, против кулаков, организующих террористические нападения на совпартработников и другие контрреволюционные выступления…», осуществляя эти меры, «когда требуется особая быстрота… через ГПУ», т. е. во внесудебном порядке…»[1312]

Массовая коллективизация началась с выходом Постановления ЦК ВКП(б) от 5.01.1930 «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству». В постановлении была поставлена задача, в основном завершить коллективизацию к концу пятилетки (1932), при этом в таких важных зерноводческих районах, как Нижняя и Средняя Волга и Северный Кавказ, — уже к осени 1930 или весной 1931 гг.

«Но для массового поворота крестьянства в сторону социализма недостаточно еще провозглашения лозунга. Для поворота, — указывал Сталин, — требуется, по крайней мере, ещё одно обстоятельство, а именно, чтобы сами крестьянские массы убедились в правильности провозглашенного лозунга и приняли его как свой собственный лозунг». Помимо поставки машин и тракторов для сельского хозяйства, это обстоятельство, по словам Сталина, заключалось в решительной борьбе с кулачеством, ставящим «кулацкое хозяйство под контроль бедняцко-середняцких масс»[1313].

Провозглашение Сталиным политики «ликвидации кулачества как класса»[1314], стало своеобразной платой за коллективизацию. «Теперь, — отмечал в декабре 1929 г. Сталин, — раскулачивание производится самими бедняцко-середняцкими массами, осуществляющими сплошную коллективизацию»[1315].

Вся идея крестьян, пояснял М. Вебер еще в 1905 г., сводилась к ««равной» и «справедливой» дележки» земли»[1316]. «Крестьяне, хотят оставить у себя мелкое хозяйство, — подтверждал В. Ленин в 1917 г., — и уравнительно его нормировать… периодически снова уравнивать…»[1317]. Крестьяне хотели делить равнять и снова делить и равнять землю, подтверждал ген. А. Деникин[1318]. Этот своеобразный «архаичный сельский коммунизм», как называл его Вебер, лежал в основе русской общины.

Этот «архаичный коммунизм» крестьян наглядно проявился в их отношении к столыпинским «хуторянам» после февраля 1917 гг.: как только власть правительства на деревне ослабла, выступления общинников против выделенцев, как отмечает исследователь этого вопроса Г. Герасименко, сразу «сливается в единый сплошной фронт крестьянской борьбы»[1319]. Вообще вся «главная внутрикрестьянская борьба, о которой сообщали в 1917 г., — подтверждает Т. Шанин, — была выражением не конфронтации бедных с богатыми, а массовой атакой на «раскольников», т. е. на тех хозяев, которые бросили свои деревни, чтобы уйти на хутора в годы столыпинской реформы»[1320]. В этот период, «чаще, — подтверждал С. Прокопович, — делились купленные зажиточными крестьянами земли, а также отруба и хутора»[1321].

После Октябрьской революции 1917 г. крестьяне, получив землю, повсеместно и по своей инициативе восстановили общину. И за время гражданской войны община поглотила «земли не только помещиков, но и основной массы хуторян и отрубников. Юг, юго-восток, а в значительной части и Земледельческий центр, были охвачены в 1918–1920 гг. широким движением против хуторов и отрубов»[1322].

В 1922 г. сельские общины располагали в среднем 91 % земли, а в 1927 г. — 96 %[1323]. И в 1920-е годы «уравнительное перераспределение, — как отмечает исследователь этого вопроса В. Данилов, — охватило практически все земли и осуществлялось с помощью механизма переделов общинных земель». При этом, «почти неизменно крестьяне высказывались за распределение земли по едокам, как наиболее справедливое»[1324].

В то же время, НЭП привел к тому, что «у нас происходит в деревне будто бы простое восстановление капитализма…, — приходил к выводу Сталин, — в результате такого развития должна непрерывно расти дифференциация в большом масштабе, крайние группы, т.-е. кулаки и бедняки должны усиливаться и возрастать год за годом»[1325]. В итоге «мы, — отмечал Зиновьев, — в первую голову, получали пока не сближение с беднотой, а отчуждение, получали настроение недовольства в бедняцких массах против нас»[1326].

«Мы должны сейчас против кулака поставить все загородки, мы, — взывал Н. Бухарин в 1925 г., — должны сейчас считаться с ростом дифференциации крестьянства, должны считаться с тем, что на ближайший период у нас будет обострение классовой борьбы…, я грешный, в каждом выступлении подчеркиваю и говорю о том, что у нас будет на первых порах обострение классовой борьбы в деревне»[1327].

На практическом опыте в 1925 г. Бухарин, а за ним в 1928 г. Сталин выводили закон обострения «классовой борьбы при социализме»[1328]. Этот вывод вытекает из той объективной закономерности, что появление Капитала, как и создание условий для его накопления, пробуждает и усиливает частнособственнические инстинкты. Параллельно с этим — «рядом с повышением государственного богатства идет, — как отмечал Троцкий, — процесс нового социального расслоения…, на крайних полюсах неравенство принимает характер вопиющих контрастов»[1329].

Ленин в этой связи еще в 1919 г. приходил к выводу, что «классовая борьба, после свержения власти капитала…, не исчезает…, а только меняет свои формы, становясь во многих отношениях еще ожесточеннее»[1330].

В 1926 г. Сталин назвал эти настроения «левым уклоном», который «ведет к разжиганию классовой борьбы в деревне, к возврату к комбедовской политике раскулачивания, к провозглашению, стало быть, гражданской войны в нашей стране»[1331]. Но именно к этой политике сам Сталин обратился в 1929 году.

Раскулачивание и принудительная коллективизация вызвала резкий всплеск крестьянских выступлений и террористические актов: в 1928 г. они составили соответственно — 709 и 1307 случаев, в 1929 г. — 1300 и 3200, в 1930 г. — 13754 и 4000. 2 апреля 1930 г. в закрытом письме ЦК указывалось на повстанческое движение на Украине, Северном Кавказе и в Казахстане, массовые выступления крестьян в ЦЧО, Московской области, Сибири, Закавказье и Средней Азии, «перерастающие в антисоветское движение», ставящее под угрозу «дело коллективизации и социалистического строительства в целом»[1332].

Причина этих выступлений, по мнению центра, крылась в массовых «перегибах» на местах. Так, например, узнав о «перегибах» Средне-Волжского крайкома, Сталин 30.01.1930 отправлял ему телеграмму: «Ваша торопливость в вопросе о кулаке ничего общего с политикой партии не имеет. У вас получается голое раскулачивание в его худшем виде…». На что руководитель крайкома ответил: «Телеграмма принята к строгому руководству». Но: «Арест кулацко-белогвардейского актива приостановить не можем, ибо он почти закончен»… «На местах широко развязалась антикулацкая стихия, которую трудно «загнать в берега…»[1333].

2.03.1930 вышла знаменитая статья Сталина «Головокружение от успехов», в которой он осудил многочисленные перекосы и волюнтаризм при «приеме крестьян в колхозы» и подчеркивал принцип добровольности колхозного строительства[1334]. 15.03 было опубликовано постановление «О борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении», которое требовало: «немедленно прекратить какой бы то ни было форме насильственную коллективизацию. Решительно бороться с применением каких бы то ни было репрессий по отношению к крестьянам…»[1335].

17.03.1930 Политбюро направило в основные зерновые регионы Кагановича, Калинина, Молотова, Орджоникидзе и др., для исправления перегибов в деле коллективизации. И уже 22.03. С. Орджоникидзе сообщал о руководителях Криворожского округа Украины: «Перекручено здесь зверски. Охоты исправлять мало… Все хотят объяснить кулаком, не сознают, что перекрутили, переколлективизировали. Большое желание еще большим нажимом выправить положение, выражают желание расстрелять в округе человек 25–30…»[1336]. 3.04.193 °Cталин публикует статью «Ответ товарищам колхозникам», в которой вновь возвращается к перегибам в коллективизации. Реакция на статью последовала незамедлительно: только в течение марта более 5 млн. крестьян покинули колхозы.

Однако спустя всего 2 месяца на XVI съезде партии настроения партийного руководства изменились на диаметрально противоположные. Причина этого «перелома», объяснял Сталин, заключалась в обострении мирового экономического кризиса, а значит «опасность войны будет нарастать ускоренным темпом», что требует «ускорение темпа развития нашей промышленности»[1337].

«Форсированный характер нового курса, — по мнению Троцкого, — вырос из необходимости спасаться от последствий политики 1923–1928 годов. Hо все же коллективизация могла и должна была иметь более разумные темпы и более планомерные формы. Имея в руках власть и промышленность, бюрократия могла регулировать процесс коллективизации, не доводя страну до грани катастрофы. Можно было и надо было взять темпы, более отвечающие материальным и моральным ресурсам страны»[1338].

Проблема заключается в том, что процесс развития носит не логический, а органический характер, и перековать, любыми благоразумными и планомерными мерами, векового мелкого собственника в деятельного колхозника за 6 лет невозможно. Наоборот процесс шел в прямо противоположном направлении: «в деревне сейчас развитие капиталистических отношений и развитие товарных отношений, — отмечал в 1925 г. Сокольников, — идет еще гораздо более быстрым темпом, чем развитие кооперации»[1339]. Начало любой, даже плановой, умеренной коллективизации с 1923 года, в самом начале Восстановительного периода, означало ничто иное, как объявление войны крестьянству тогда, когда возможности одержать победу в этой войне у правительства не было.

Переход к форсированному темпу коллективизации задавался, прежде всего тем, что начало Великой Депрессии привело к резкому сжатию мирового товарного рынка, что вообще подрывало любые планы индустриализации. С этого времени коллективизация осуществлялась ударными темпами (Гр. 8).

Гр. 8. Количество коллективизированных крестьянских дворов, в млн. и крестьянских выступления, в тыс.[1340]

С 1930 года политика в отношении крестьянства стала носить ярко выраженный жесткий мобилизационный характер: денежная система оплаты труда в колхозах была вообще запрещена, в качестве денежных суррогатов стали использоваться трудодни, за которые полагалась выдача зерна. Но даже при выросшем количестве отработанных трудодней, для многих семей колхозников, их объем был значительно ниже уровня прожиточного минимума.

Кулаки были разделены на три категории: с первой Бухарин призывал «разговаривать языком свинца»[1341]. И количество расстрелов в 1930 году, по отношению к среднему за предшествующее пятилетие, скачкообразно выросло в 10 с лишним раз, достигнув 20 тыс. человек, а в 1931 г. — 10 тыс. человек, что превышало показатели времен гражданской войны[1342]. Для изоляции остальных, с 27 июня 1929 г. началось создание системы лагерей — будущего ГУЛАГа.

Вторая категория — потенциально опасных, подлежала выселению в отдаленные районы: кулацкая ссылка осуществлялась на основании постановления СНК РСФСР от 18 августа 1930 г. «О мероприятиях по проведению спецколонизации в Северном и Сибирских краях и Уральской области»[1343]. С февраля 1930 по декабрь 1931 г. было депортировано более 1 800 000 человек — всего 381 000 семей[1344], т. е. примерно 1,5 % крестьянских семей или около половины тех, кого относили к категории кулаков[1345].

На начальном этапе, отмечалось в официальных документах, наблюдалась высокая «смертность среди с/переселенцев… Имел место ряд самоубийств, увеличилась преступность… Вследствие недостаточного снабжения резко снизилась производительность труда, нормы выработки упали в отдельных ЛПХах до 25 %. Истощенные спецпереселенцы, не в состоянии выработать норму, а в соответствии с этим получают меньшее количество продовольствия и становятся вовсе нетрудоспособными. Отмечены случаи смерти от голода с/переселенцев на производстве и тут же после, возвращения с работ…»[1346].

Около трети всех «кулацких» хозяйств (200–250 тыс. семей) только в 1930–1931 гг. «самораскулачились» (наиболее действенной стал массовый забой скота так только за два месяца 1930 г. было забито почти 14 млн. голов скота или примерно 20 % всего его количества), распродали имущество и скрылись из деревни в города[1347]. Правительство трактовало эту тенденцию, как «массовый исход крестьян организованный врагами советской власти, контрреволюционерами и польскими агентами с целью антиколхозной пропаганды, в частности, и против советской власти вообще»[1348].

К концу 1932 г. количество таких переселенцев приблизилось к 12 млн. чел. Только в Москве и Ленинграде появилось 3,5 млн. мигрантов[1349]. Число «имеющих права» на продуктовую карточку с начала 1930 до конца 1932 гг. увеличилось с 26 до 40 млн. чел. Миграция превращала заводы в огромные становища кочевников. В донесениях властей указывалось, что «новоприбывшие из деревни могут вызвать негативные явления и развалить производство обилием прогульщиков, упадком рабочей дисциплины, хулиганством, увеличением брака, развитием преступности и алкоголизмом»[1350]. И действительно в городах «произошел всплеск уголовной преступности: убийств, разбоев, грабежей и злостного хулиганства»[1351].

И 27.12.1932 в СССР была введена паспортная система, в целях ограничения исхода крестьянства из деревень, «ликвидации социального паразитизма» и остановки «проникновения кулаков в города». Городская прописка определяла преимущества городского жителя: наличие продуктовой карточки, социального страхования, права на жилье.

Введение паспортов в России было не новостью. Еще Петр I в связи с резким увеличением налогового бремени на крестьян в 1724 г. ввел паспортную систему, лишившую возможность их свободного передвижения, без разрешения помещика. При этом крестьяне фактически теряли право искать у государства защиты от притеснений последнего.

Точно так же во времена Николая II «…новый закон о взыскании податей…прошел, но в него были внесены некоторые компромиссы, внесшие специфические черты в отношения к крестьянам, как к лицам, которых нужно третировать особым порядком», в основе его, отмечал С. Витте, лежал «Закон о паспортах, связывающий крестьянство по рукам и ногам…»[1352]

К этому времени «перегибы» на местах привели к началу «раскулачивания» середняков, что вызвало принятие 20.07.1931 постановления Политбюро о прекращении массового выселения кулаков, оставив возможность лишь «выселения в индивидуальном порядке». 25.06.1932 ЦИК СССР принял специальное постановление «О революционной законности» — о прекращении репрессий по «инициативе снизу».

В 1932 г. местным властям было запрещено обобществлять скот, и даже предписано помочь колхозникам в его обзаведении. «Если вы хотите укрепить артель, если вы хотите иметь массовое колхозное движение, которое должно охватить миллионы дворов, а не единицы и сотни, если вы этого хотите добиться, — вы при нынешних условиях, — пояснял Сталин, — должны обязательно учесть, кроме общих интересов колхозников, их личные интересы»[1353].

Голод

Однозначного объяснения причин Голода 1932–1933 гг. историки не могут дать до сих пор: «объективных экономических причин, делавших неизбежной смерть сотен тысяч и миллионов людей от голода, в то время, — отмечают этот факт Л. Гордон и Э. Клопов, — не существовало»[1354]. Действительно по официальным данным 1930-х годов валовый сбор зерновых в 1931 и 1932 гг. снизился, но всего в среднем на 5 % по отношению к 1928–1929 гг., а на душу населения на 7 % — с 470 до 440 кг.[1355], т. е. составил столько же, сколько в среднем за 5 лет дали 1908–1912 гг. ~ 440 кг.[1356]

Однако официальные данные того времени, из-за несовершенства применяемых методик и возможностей их применения, обладали крайне низкой достоверностью. Как признавал в 1927 г. ведущий экономист-аграрник того времени, директор Конъюнктурного института при Наркомате финансов Н. Кондратьев, это просто «фетишизм цифр не только по существу, но хотя бы ещё и по фактическому состоянию наших статистических данных»[1357].

«Наши знания по зерновой продукции весьма условны, — подтверждал в 1928 г. крупный земский статистик, возглавлявший в 1918–1925 гг. ЦСУ, П. Попов, — и совершенно преувеличены… Я повторяю и подчеркиваю, что весь расчет запасов был неверен и преувеличен»[1358]. «Каждый год нам приходится утверждать несостоятельность советской статистики, — подтверждал в 1929 г. нарком торговли А. Микоян, — и ее провал в важнейших хозяйственных кампаниях», в этом году даже пришлось отбросить данные статистики и «строить план хлебозаготовок помимо и независимо от хлебофуражного баланса»[1359].

«Миф о хлебном изобилии, созданный с помощью статистических преувеличений, — по мнению исследователя деревни того времени В. Данилова, — должен был убедить власть в возможности получения такого количества зерна, которое обеспечивало, наконец, решение проблемы средств для проведения ускоренной индустриализации, для укрепления обороны…»[1360].

Особую роль, в данном случае, играла экспертная оценка «невидимых запасов» крестьянских хозяйств «вообще не поддающихся статистическому учету. Это и создавало возможность самых произвольных статистических преувеличений»[1361]. Например, в докладной записке Наркомторга в СТО от 26 ноября 1926 г. сообщалось, что невидимые запасы к началу заготовительного года составляли 198,7 млн. пуд., по завершению заготовок их объем оценивался уже в 423,7 млн., в 1926/27году «невидимые запасы» увеличились до 720,8 млн., а в 1927/28 году — до 896,4 млн. пудов[1362].

Проблема, однако, очевидно крылась не только в искусственных преувеличениях, но и в том, что группой Сталина, в то время, за оценочную базу брались усредненные показатели производства и товарности зерна в довоенный период, до 1913 года[1363]. Средний официальный показатель урожайности за 1924–1931 гг. практически равнялся среднему за 1908–1913 гг.[1364]

Официальные данные урожайности того времени могут быть уточнены на основании некоторых закономерностей, свойственных для России начала ХХ века: одной из них являлась величина стандартного отклонения амплитуды колебаний урожайности, которая составляла для sd1900–1913 = 1,11 и для sd1933–1939=1,17, необъяснимый провал, почти на 40 %, произошел только в 1922–1932 гг. — sd1922–1932 = 0,7[1365]; другая особенность российских условий заключалась в периодически, каждые 4–6 лет, повторяющихся неурожаях, при которых средняя урожайность опускалась ниже 6 ц/Га: 1892, 1897, 1901, 1906, 1911, 1917, 1921 … 1936. В любом случае нет ни одного периода более 6 лет, когда урожайность хотя бы один раз не опускалась ниже 6 ц/Га, опять же за исключением 1922–1932 гг. (Гр. 9)

Еще одной особенностью являлся тот факт, что если голод в деревне начинался осенью — во время сбора урожая, это указывало на то, что урожайность падала ниже 6 ц/Га. Подобная ситуация была, например, в 1917 г., когда, по словам С. Мельгунова, — в начале осени в деревне пошли «голодные бунты», «когда население за полным истощением своих запасов хлеба переходит к потреблению «суррогатов», начинает расхищать общественные магазины и т. д.»[1366]. Во время засухи 1921 г. (которую исследователи, по степени засушливости, сравнивали с 1891 г.) первые признаки голода появились уже в конце июня[1367].

Совокупность этих трех особенностей, говорит о том, что статданные за 1917 г., приводимые на Гр. 9, являются завышенными. Подобная картина, в значительно большей степени, была характерна для 1927–28 гг. и 1931–32 гг. Предопределенная климатическо-географическими условиями и уровнем развития техники начала ХХ в. частотно-амплитудная закономерность урожайности в России[1368] указывает на то, что в эти годы снижение урожайности было гораздо более значительным, чем дают статистические данные того времени: она опустилась существенно ниже 6 ц/Га.

Уже в сентябре 1927 г., управляющий ЦСУ Милютин предупреждал ЦК, «о крайне серьезных затруднениях, которые мы будем иметь на хлебном рынке в нынешнем году»[1369]. В Поволжье хлебозаготовки, докладывал Квиринг на пленуме ЦК в апреле 1928 г., выполнены только 50 %, есть еще более плохие районы, например Оренбургская губ., где выполнено только на 10 %, «но это не потому, что там плохая организация…, но по состоянию урожая»[1370].

Еще более тяжелым был неурожай в следующем — 1928 году: уже в августе Микоян предупреждал Сталина о «гибели или резком ухудшении урожая яровых на юге Украины…»[1371]. «Вне всякого сомнения, трудности которые созданы неурожаем на Украине, колоссальны, — отмечал в апреле 1929 г. председатель СНК Украины Чубарь, — Они отразились на всем хозяйственном положении Союза, они нарушили рыночное равновесие»[1372]. «Кризис, который мы переживаем с хлебом, конечно, — подтверждал Калинин, — зависит от неурожая в значительной степени»[1373]. «Главные моменты наших хлебозаготовительных затруднений», подводил итог Сталин, объясняются «серьезным неурожаем»[1374].

На ряд «необычайно больших катастрофических явлений климатического характера», указывал и ген. секретарь ЦК Украины С. Косиор, а именно «недород 1924, 28, 29 гг., когда имели место «вымерзания озимых», а весенние посевы «погибли от суховея»[1375]. В 1928 г на Украине продовольственного хлеба — на 1 апреля заготовлено было 200 млн. пуд., а в 1929 — 26,2 млн., в ЦЧР соответственно — 140 млн. и — 5 млн. пуд., «потому что заморозки были»[1376].

Подобное циклическое падение урожайности, наряду с резким — 2-х кратным, по сравнению с 1929 г., повышением норм госзакупок в 1931–1932 гг., а так же с последствиями раскулачивания и сплошной коллективизации, которая, как отмечал в январе 1930 г. член ЦК Андреев, «ввергла народное хозяйство в состояние давно небывалой разрухи: точно прокатилась трехлетняя война»[1377], все это вместе привело к голоду 1932 гг. и принудительному изъятию хлеба на деревне.

В 1933 г. 35 сотрудников Наркомзема, который с 1931 г. проводил исчисление валового сбора хлебов[1378], вместе с замом наркома были расстреляны, а методика оценки урожаев — изменена[1379]. Новая методика дала еще более завышенную картину урожайности[1380], она была пересчитана (за 1933–1939 гг.) в 1960-е г., результаты именно этой переоценки и приводятся в официальных справочниках[1381].

Характер карательных экспедиций 1932 г. передавал отчет инструктора ЦИК, прибывшего в один из зерновых районов на Нижней Волге: «Арестовывают и обыскивают все: и члены сельсоветов, и уполномоченные, и члены штурмовых бригад, и вообще всякий комсомолец, кому не лень. За этот год осуждено судами в районе 12 % хозяйств, не считая раскулаченных высланных хозяйств, оштрафованных и т. д. По подсчетам бывшего здесь пом[ощника] краевого прокурора, Васильева, за год репрессировано 15 % взрослого населения[1382].

Гр. 9. Урожайность, ц/Га[1383]

Но, несмотря на эти меры к середине октября 1932 года общий план главных зерновых районов страны был выполнен только на 15 % — 20 %. В течение только одного месяца «борьбы против саботажа» — ноября 1932 года — 5 000 сельских коммунистов, обвиненных в «преступном сочувствии» «подрыву» кампании хлебозаготовок, были арестованы, а вместе с ними — еще 15 000 колхозников Северного Кавказа. В декабре началась массовая депортация не только отдельных кулаков, но и целых сел. На Дону с ноября 1932 по январь 1933 г. были исключены из партии 40 000 чел. На Кубани вычистили более 50 % парторгов в колхозах и 45 % членов партии. На Украине к концу 1932 г. были сняты с должности почти 20 % колхозных председателей[1384]. В 1932/33 г. был впервые введен порядок изымать зерно у колхозов и хранить его на элеваторах.

Показательным стал закон 7.08.1932 о «краже или расхищении колхозной собственности», получивший известность, как «указ о пяти колосках», поскольку по нему, виновный в сборе на колхозных полях оставшихся после уборки колосков, мог быть приговорен к расстрелу или получить до 10 лет тюрьмы. В первой половине 1933 г. по этому закону было приговорено к расстрелу 2100 человек, в 1 тыс. случаев приговор был приведен в исполнение, остальным заменен разными сроками лишения свободы. Применение амнистии по этому указу было запрещено. В целом по СССР по этому закону было осуждено 103 тыс. чел. из них приговорено к высшей мере наказания 6,2 % (более 6 тыс.), а к 10 годам лишения свободы — 33 %. Из общего числа осужденных 62,4 % приходится на колхозников, 9,4 % — на работников совхозов, 5,8 % — на единоличников[1385].

Оценивая настроения крестьян в 1932–1933 гг. итальянский вице-консул в Новороссийске Л. Сиркана в 1933 г. писал: «Боевые порядки все те же: сельские массы, сопротивляющиеся пассивно, но эффективно; партия и правительство, тверже, чем когда-либо, намеренные разрешить ситуацию… Крестьяне не выставляют против армии, решительной и вооруженной до зубов, какую-либо свою армию, даже в виде вооруженных банд и разбойничьих шаек, обычно сопутствующих восстаниям крепостных. Возможно, именно в этом — истинная сила крестьян, или, скажем так, причина неудач их противников. Исключительно мощному и хорошо вооруженному советскому аппарату весьма затруднительно добиться какого-то решения или победы в одной или нескольких открытых стычках: враги не собираются вместе, они рассеяны повсюду, и бесполезно искать боя или пытаться спровоцировать его, все выливается в непрерывный ряд мелких, даже ничтожных операций: несжатое поле здесь, несколько центнеров припрятанного зерна там; тут не работает один трактор, другой трактор сломан, третий, вместо того чтобы работать, куда-то уехал. Далее следует отметить, что амбары, где хранят зерно, разграблены, бухгалтерский учет по всем статьям плохо ведется или фальсифицируется, а председатели колхозов из страха или по небрежности не говорят правды в своих отчетах. И так далее и до бесконечности на этой огромной территории!.. Враг, его ведь надо искать, переходя из дома в дом, из деревни в деревню. А это все равно, что носить воду дырявым черпаком!»[1386]

«Имеются… факты, когда очень многие колхозники и единоличники под влиянием паники хлеб попрятали и в то же время голодают, — подтверждал в марте 1933 г. ген. секретарь ЦК КП(б)У. С. Косиор, — По одной Днепропетровской обл. таких случаев обнаружено больше 50. Основная причина голода — плохое хозяйничание и недопустимое отношение к общественному добру (потери, воровство и растрата хлеба) — в этом году перед массами выступает более выпукло и резко. Ибо в большинстве голодающих районах хлеба по заготовкам было взято ничтожное количество, и сказать, что «хлеб забрали», никак невозможно»[1387].

«Дело в том, — пояснял Сиркана, — что «после того, как кулаки довольно легко были ликвидированы, а их богатство уничтожено (это нельзя назвать экспроприацией по практическим соображениям), антагонизм [в деревне] исчез (не имея дальнейшего raison d’etre (смысла существования)), и Москва оказалась лицом к лицу с единой враждебной крестьянской массой, придерживающейся одинакового образа мыслей и доведенной до одинакового уровня нищеты… Крестьянин ничему не верит, работает так мало и плохо, как только возможно, он ворует, прячет или уничтожает плоды собственного труда, лишь бы не отдавать их»[1388].

Картины голода передавали непосредственные свидетели событий: «Осенью в городе появились первые голодающие. Они неслышно садились семьями вокруг теплых асфальтовых котлов позади их законных хозяев — беспризорников — и молча смотрели в огонь. Глаза у них были одинаковые — у стариков, женщин, грудных детей. Никто не плакал… Сидели неподвижно, обреченно, пока не валились здесь же на новую асфальтовую мостовую. Их место занимали другие… С середины зимы голодающих стало прибавляться, а к весне уже будто вся Украина бросилась к Черному морю. Теперь шли не семьями, а толпами, с черными высохшими лицами, и детей с ними уже не было. Они лежали в подъездах, парадных, на лестницах, прямо на улицах, и глаза у них были открыты»[1389].

Для Украины план хлебозаготовок 1932 г, рядом постановлений был снижен на 30–40 %, в то время как по СССР ~ на 18 %. Кроме этого, наиболее пострадавшим районам оказывалась продовольственная помощь за счет мобрезервов и резкого снижения экспорта зерна с 5,2 млн. т. в 1931 до 1,7 в 1932–33 гг.

По оценкам современных исследователей, общее количество прямых жертв голода 1932–1933 гг. составило 4–7 млн. человек[1390]. «С точки зрения гуманности то, что произошло в нынешнем году, является жутким…», — писал советник германского посольства в Москве в 1933 г., однако в результате голода у крестьян «стимул, заключавшийся в стремлении выручить деньги, сменился стимулом, заключающимся в паническом страхе перед голодной смертью, а это обстоятельство побуждает крестьян работать по уборке урожая из последних сил… Я не разделяю этой оценки в полном масштабе, однако многое в ней является наверняка правильным»[1391].

«В сознании крестьянства произошел решительный перелом, — подтверждал весной 1933 г. председатель Госкомиссии по определению урожайности В. Осинский, — Несмотря на тяжелое продовольственное положение, работают в поле несоизмеримо лучше, чем в прошлом году. Пришли к сознанию, что вольная или невольная плохая работа в колхозах приводит только к вреду для самих колхозников…, подобного самовредительства в нынешнем году уже не повторят»[1392].

Альтернативы Троцкого и Бухарина

«Создание своей собственной промышленности — это есть коренная не только экономическая, но и политическая задача», для России, необходимо прежде всего ускорить темпы «индустриализации».

С. Витте[1393]

Поиски альтернатив начались сразу после смерти Сталина. С конца 1950-х гг. «молодые историки, перед которыми внезапно открылись архивы, до сих пор хранившиеся под замком, — по словам И. Дейчера, — жадно искали ответ в незнакомых записях о большевизме»[1394]. В качестве реальной альтернативы, британские советологи И. Дейчер и Э. Карр сошлись на Троцком, который «затмил Сталина почти во всем» и проиграл ему только в результате отсутствия политического чутья[1395].

Следующая, более мощная волна поднялась в 1970–1980 гг.[1396] В ее основе лежала идея «бухаринской альтернативы» американского историка С. Коэна: «идеи и политика Бухарина в 20-х гг., отстаивавшие более мирное, постепенное движение в направлении модернизации и социализма, были реальной альтернативой сталинизму»[1397].

Третья волна была вызвана крахом СССР, выдвинувшим настоятельную потребность в поиске каких-то новых идей. И в начале 1990-х гг. видный историк советской деревни В. Данилов поддержал тезис о «бухаринской альтернативе»[1398]. «Внутри большевизма, — доказывал в свою очередь в 1992 г. биограф Троцкого, имея его в виду, В. Роговин, — существовало сильное течение, выдвигавшее реальную альтернативу сталинизму»[1399]. Американские экономисты Г. Хантер и Я. Ширмер, в свою очередь, на основе математического моделирования в 1992 г. пришли к выводу, что если бы «советское сельское хозяйство в том виде, в каком оно сложилось к 1928 году, продолжало развиваться следующие 12 лет, то его уровень был бы значительно выше фактического»[1400].

* * * * *

Лозунг «сверхиндустриализации» был выдвинут Л. Троцким в 1925 г. Преимущества социализма, пояснял Троцкий, позволят на основе планового хозяйства «уже в ближайшие годы поднять коэффициент промышленного роста не только в два, но и в три раза выше довоенных 6 %, а, может быть, и более того»[1401].

При этом «оппозиция никогда не бралась «в кратчайший срок догнать и перегнать» капиталистический мир. Мы, — подчеркивал Троцкий, — требовали ускорения индустриализации… Но мы никогда не считали ресурсы индустриализации безграничными, и темп ее — зависящим только от кнута бюрократии… Коллективизацию мы всегда ставили в зависимость от индустриализации. Социалистическую перестройку крестьянских хозяйств мы мыслили не иначе, как в перспективе десятилетий. Мы никогда, поэтому, не требовали ликвидации классов в рамках пятилетки Сталина — Кржижановского. Мы требовали ограничения эксплуататорских тенденций кулака и планомерного урезывания его накоплений в интересах индустриализации»[1402].

В 1930-м году Троцкий и его сторонники требовали снижения темпов индустриализации и коллективизации: «Надо прекратить призовые скачки индустриализации, пересмотреть темпы на основе опыта и теоретического предвиденья, согласовать коллективизацию с техническими и прочими ресурсами, подчинить политику по отношению к кулаку реальным возможностям»[1403].

Троцкисты выступали: за продолжение политики НЭПа; за сохранение рыночных — «восстановительных» цен на сельхозпродукты[1404]; за расширение концессии для иностранцев[1405]; за оплату долгов царского правительства, ради привлечения иностранных инвестиций[1406]; за закрытие крупных заводов таких, как Путиловский, Брянский и т. д., как не приносящих прибыли; за сохранение монополии внешней торговли; за сохранение золотого стандарта рубля, поскольку без «золотой базы денежная система СССР…, имеет по необходимости замкнутый характер». «Платформа оппозиции (1927 г.) требовала: «Обеспечить безусловную устойчивость денежной единицы». Это требование проходит лейтмотивом через дальнейшие годы. «Железной рукой приостановить процесс инфляции — писал заграничный орган оппозиции в 1932 г. — и восстановить твердую денежную единицу», хотя бы ценою «смелого сокращения капиталовложений»»[1407].

«Бухаринская альтернатива» основывалась на проведении сбалансированной индустриализации[1408], с опорой на кулака, «крепкого крестьянина» и форсированное аграрное развитие. Свою программу Бухарин опубликовал в сентябре 1928 г. в статье «Заметки экономиста»: «Неправильно исходить из требования максимальной перекачки средств из сферы крестьянского хозяйства в сферу индустрии, — пояснял он, — ибо это требование означает не только политический разрыв с крестьянством, но и… нарушение равновесия всей народнохозяйственной системы»[1409]. Правая оппозиция выступала против сталинского понятия дани, которую город берет с деревни в целях индустриализации[1410].

«Форма рыночной связи, — пояснял в 1929 г. основы своей программы Бухарин, — будет у нас существовать еще долгие и долгие годы… (она) будет решающей формой экономической связи. Решающей… Отсюда вытекает вот что если развитие социализма идет через рыночную связь, через рыночный товарооборот между городом и деревней, значит наша ведущая экономическая роль должна идти через рыночные отношения, то есть через развертывание товарооборота»[1411].

Правая оппозиция в лице Бухарина, предсовнаркома А. Рыкова и пред. ВЦСПС (профсоюзов) М. Томского, выступала против ускоренной коллективизации. «Недостаток хлеба будет обостряться, если все успехи нашей политики в деревне в ближайшие годы мы свяжем только исключительно с успехами колхозного движения, — поясняли они, — Простой арифметический расчет показывает нам, что в ближайшие годы они (совхозы и колхозы) не смогут быть основными источниками хлеба»[1412].

В 1929 г. Бухарин в статье о «Политическом завещании Ленина» решительно критиковал сталинский план коллективизации и противопоставлял ему план Ленина о добровольном и постепенном коллективизации[1413]. «Надо прямо сказать, — замечал в этой связи председатель ЦК Союза сельскохозяйственных рабочих Н. Анцелович, — что крупнейшим препятствием в развертывании колхозного и совхозного строительства, являлась идеология и практика правого уклона, идеология и практика оппортунизма»[1414].

«Бухаринская альтернатива» требовала отмены монополии внешней торговли, для того, чтобы за счет сельскохозяйственного экспорта, увеличить импорт «для утоления товарного голода страны»[1415]. Именно монополия внешней торговли является основной причиной высоких цен на промышленные товары, пояснял видный левый социалист и экономист В. Базаров, поскольку, именно она закрыла внутренний рынок для ввоза иностранных товаров[1416].

И левая и правая оппозиция выступали против автаркии. Строительство экономики на принципах автаркии, пояснял Базаров, ведет к тому, что отечественные производители будут изготавливать «продукцию очень высокой себестоимости и очень низкого качества»[1417]. Автаркия приведет к нарастающему отставанию Советского Союза от стран Запада, предупреждал Троцкий, «оставаясь и далее изолированным, пролетарское государство в конце концов должно было бы пасть жертвой этих противоречий»[1418].

«Переход власти из рук царизма и буржуазии в руки пролетариата не отменяет ни процессов, ни законов мирового хозяйства…, — пояснял Троцкий, — Мировое разделение труда и сверхнациональный характер современных производительных сил не только сохраняют, но будут удваивать и удесятерять свое значение для Советского Союза по мере его экономического подъема»[1419]

«Острые кризисы советского хозяйства являются напоминанием о том, — указывал Троцкий, — что производительные силы, созданные капитализмом, не приурочены к национальным рынкам и могут быть социалистически согласованы и гармонизированы только в международном масштабе. Другими словами, кризисы советского хозяйства являются не только недомоганиями роста, своего рода детскими болезнями, но и чем-то неизмеримо более значительным — именно, суровыми одергиваниями со стороны международного рынка»[1420].

Основные противоречия между альтернативами Троцкого и Бухарина сводились к определению темпов индустриализации и возможности построения социализма в одной стране. Бухарин был ярым сторонником этой возможности, указывая в декабре 1925 г., «что мы можем строить социализм даже на этой нищенской технической базе, что этот рост социализма будет во много раз медленнее, что мы будем плестись черепашьим шагом, но что всё-таки мы социализм строим и что мы его построим»[1421]. «Черепашьим шагом, — отвечал Троцкий, — мы социализма не построим никогда, ибо нас всё строже контролирует мировой рынок»[1422].

Но ключевая проблема заключается даже не в этом, указывал Троцкий, а в том, что «победа социализма в СССР вообще невозможна, ввиду его технико-экономической отсталости»[1423]. «Мы вообще погибнем от технико-экономической отсталости, — утверждали в декабре 1925 г. Зиновьев и Каменев, — если не будет международной революции»[1424]. «Мы можем победить, — повторял в 1927 г. Троцкий, — только, как составная часть мировой революции. Нам необходимо дотянуть до международной революции», а пока в рамках НЭПа «продвинемся по социалистическому пути вперед и достигнем того, что нас возьмет на большой исторический буксир международная революция»[1425]. Именно в этом заключалась экономическая основа идеи «перманентной революции».

О каких темпах шла речь? Троцкий, ссылаясь на Ленина, оценивал возможность реализации «бухаринской альтернативы» в «30–50 лет, как минимум»[1426]. В то же время мировой революционный пролетариат, при условии помощи со стороны Советской России, «имеет, — указывал Троцкий, — никак не меньше шансов завоевать власть в течение 10–20–30 лет». Т. е. мы, пояснял Троцкий, по сравнению с бухаринцами, имеем «никак не меньше, а больше шансов!»[1427].

Столыпин просил 20 лет мира, и тогда «вы не узнаете России», «мировой рынок» отвел его реформам, до начала Первой мировой, всего 8 лет.

Полагаться на мировую революцию бессмысленно, отвечал на это еще в 1918 г. Сталин: «Революционного движения на Западе нет, нет в наличие фактов революционного движения, а есть только потенция, ну а мы в своей практике не можем полагаться на одну лишь потенцию»[1428]. Вместе с тем, в мае 1924 г. в своей брошюре «Об основах ленинизма», Сталин утверждал, что «добиться окончательной победы социализма в одной стране, без совместных усилий пролетариев нескольких передовых стран… невозможно…»[1429]. Однако спустя всего полгода — в декабре 1924 г. Сталин уже указывал, что «теория невозможности победы социализма в одной стране, — оказалась искусственной, нежизнеспособной теорией», «победа социализма в одной стране… вполне возможна и вероятна»[1430]. В 1925 г., построение социализма в одной стране, было одобрено единодушным решением Политбюро[1431]. Курс «новой оппозиции» на мировую революцию, как на основу построения социализма в СССР, был осужден в 1926 г. XV партконференцией[1432].

Подобную эволюцию проделали и мысли Сталина относительно темпов индустриализации: «Можно было бы положить вдвое больше ассигновок на развертывание промышленности, но это, — отмечал Сталин в 1925 г., — был бы такой быстрый темп развития промышленности, которого мы не выдержали бы ввиду большого недостатка свободных капиталов, и на почве которого мы наверняка сорвались бы, не говоря уже о том, что не хватило бы резерва для кредитования сельского хозяйства»[1433]. «Нельзя развивать промышленность на пустом месте, — добавлял Сталин в 1926 г., — нельзя развивать индустрию если нет сырья, нет продовольствия для рабочих, нет сколько-нибудь развитого сельского хозяйства, представляющего основной рынок сбыта для нашей индустрии»[1434].

«Первый официальный набросок пятилетнего плана, изготовленный, наконец, в 1927 году, — по словам Троцкого, — был полностью проникнут духом крохоборчества. Прирост промышленной продукции намечался с убывающей из года в год скоростью, от 9 до 4 %. Личное потребление должно было за 5 лет возрасти всего на 12 %. Невероятная робость замысла ярче всего выступает из того факта, что государственный бюджет должен был составить к концу пятилетки всего 16 % народного дохода, тогда как бюджет царской России, не собиравшейся строить социалистическое общество, поглощал до 18 %»[1435].

Коренной перелом произошел в конце 1928 года. Финансовый план правительства на 1929/30 гг. подскочил до 50 % народного дохода. «Это, товарищи, — подчеркивал председатель Госплана Г. Кржижановский, — в жизни других стран бывает только тогда, когда имеет место наличие военной боевой обстановки»[1436].

«Вопрос о быстром темпе развития индустрии не стоял бы у нас так остро, как стоит он теперь, если бы мы имели такую же развитую промышленность и такую же развитую технику, как, скажем, в Германии, если бы удельный вес индустрии во всем народном хозяйстве стоял у нас также высоко…, мы…, — пояснял в ноябре 1928 г. Сталин, — окружены капиталистическими странами, многие из которых стоят далеко впереди нас в технико-экономическом отношении… Таковы внешние условия, диктующие нам быстрый темп развития нашей индустрии…»[1437].

О каких темпах шла речь? «Мы, — отвечал Кржижановский, — хотим наметить для нашего хозяйства в пять лет такой подъем, который Америка сделала в 20 лет»[1438]. Высший Совет Народного хозяйства (ВСНХ) разработал свой вариант пятилетнего плана, в котором темпы индустриализации более чем в два раза превышали намеченные Госпланом[1439].

Наша программа индустриализации «является, — пояснял председатель ВСНХ В. Куйбышев, — более напряженной, чем какая бы то ни было из всех программ… И это совершенно правильно… Мы должны пойти темпами предельными, теми, которые возможны для пролетарского государства при мобилизации абсолютно всей энергии, всей воли рабочего класса. Что только можно, мы должны сделать…»[1440].

«Отказываться от того, чтобы дальше тем же темпом вести вперед наше индустриальное строительство, мы ни в коем случае недолжны, — отозвался в 1928 г. на эти планы Бухарин, — но конечно, если бы какие-нибудь сумасшедшие люди предложили сейчас строить вдвое больше, чем мы это делаем, то это означало бы именно политику сумасшедших», поскольку привело бы хлебному голоду[1441].

Причину коренного изменения позиции Сталина, в вопросе о темпах индустриализации, исследователь истории советского ВПК Н. Симонов связывает с «военной тревогой» 1927 г.[1442], угроза которой обострялась тем, что «ни Красная Армия, ни страна, — как докладывал зам. военного наркома М. Тухачевский (12.1926), — к войне не готовы»[1443]. Именно осознание удручающего состояния оборонной промышленности, выявившегося в ходе «военной тревоги» 1927 года, считает Симонов, самым существенным образом повлияло на направленность первого пятилетнего плана[1444]. В августе 1927 г. в диалоге с Зиновьевым, Сталин утверждал, что война стала уже не возможной, а неизбежной[1445].

Об этой неизбежности предупреждал еще в 1916 г. начальник главного артиллерийского управления ген. А. Маниковский: «не подлежит никакому сомнению, что тотчас же по окончании войны начнется общая экономическая борьба и эта борьба будет беспощадна. Если мы не будем готовы к ней, то могучая техника и наших друзей, и наших врагов раздавит нашу все еще слабую технику. И к новой войне Россия окажется отставшей от своих будущих противников еще в большей степени, чем теперь… Здесь, более чем где-либо, полезно помнить, что утрата времени — смерти подобна»[1446].

«Война затянулась. Чем она кончится — неизвестно. Всего вероятнее — вничью. Надо поэтому, — подтверждал эти выводы в 1918 г. видный представитель либеральной деловой среды А. Бубликов, — готовиться к новой войне»[1447].

Очевидно, что «военная угроза» сыграла свою роль, но переломным моментом стал кризис самого НЭПа, который наглядно проявился во время продовольственного кризиса 1927–1929 гг. «Мы и сами недостаточно осознали ещё всю новизну условий реконструктивного периода, — писал в сентябре 1928 г. Бухарин, — Именно поэтому мы так «запаздывали»: проблему… совхозов и колхозов сдвинули практически с места после хлебозаготовительного кризиса и связанных с ним потрясений и т. д.»[1448].

Проблема заключалась в том, что, как ни старайся, с деревянной сохой, ни социалистической, ни коллективной организации крестьян не добьёшься, отмечал еще в 1925 г. Рыков, только «машина, — хотя бы трактор, — теперь может произвести полную революцию в деревне», «трактор в настоящее время революционизирует сельскохозяйственный производственный процесс в гораздо большей степени, чем тысяча агитаторов, но «у советского же государства, к сожалению, нет еще средств для обеспечения такого подъема сельского хозяйства»[1449].

Решение задачи подъёма сельского хозяйства упиралось в развитие индустрии: «без трактора, химического удобрения, электрификации сельское хозяйство обречено топтаться на месте…, именно индустрия есть рычаг радикального переворота в сельском хозяйстве, — пояснял в 1928 г. Бухарин, — без ведущей роли индустрии невозможно уничтожение деревенской узости, отсталости, варварства и нищеты»[1450]. Получался замкнутый и все более сужающийся круг: на отсталом сельском хозяйстве нельзя построить развитой индустрии, а без развитой индустрии нельзя поднять сельское хозяйство.

Этот круг разорвал в 1927–1928 гг. кризис хлебозаготовок, который уже не оставлял выбора: «недостаточное развитие промышленности является решающим фактором, задерживающим развитие сельского хозяйства, — пояснял в июле 1928 г. нарком земледелия Я. Яковлев, — Именно в форсированном развитии промышленности мы имеем основную гарантию того, что в конечном счете мы сможем изжить те трудности, перед которыми нас ставит в настоящий момент сельское хозяйство»[1451].

НЭП не мог разрешить этой задачи, о чем наглядно говорило все более ухудшающееся положение с оснащением народного хозяйства тракторами: собственное производство не выходило за рамки штучного и мелкосерийного производства, при котором производство путиловского Фордзона обходилось вдвое дороже американского (4000 руб. против 2100 руб., с 1925 г. разница покрывалась за счет правительства)[1452]. В то же время импорт стремительно падал (Таб. 9)

Для сравнения, в США к 1930 г. годовое производство тракторов выросло почти до 200 тыс. шт., к концу 1930 года, только в сельском хозяйстве США, работало около 1 млн. тракторов, заменивших, по сравнению с 1916 г., почти 10 млн. лошадей[1453].

Таб. 9. Импорт и производство тракторов, тыс. шт.;общий объем Экспорта, млн. долл.[1454]

Данные по количеству тракторов в СССР далеко не передавали всего трагизма ситуации. У нас, пояснял в 1929 г. первый секретарь СреднеВолжского крайкома М. Хатаевич, «по краю около 25 % всего тракторного парка совхозов и 40 % колхозных тракторов стояло в самое горячее время из-за отсутствия запасных частей»[1455]. И это было не локальное и временное, а общее и прогрессирующее явление, отмечал в 1929 г. секретарь СевероКавказского крайкома А. Андреев. Последние три года, указывал он, «голод на запасные части к тракторам становится все острее и острее»[1456].

Ситуация коренным образом изменилась только с началом Первой пятилетки, с переходом к форсированной индустриализации: с началом масштабного строительства металлургических, химических, тракторостроительных и др. заводов. «Мировой рынок» отвел на ее стартовый начальный этап даже не 5 лет, как планировал Кржижановский, а всего три года: в 1929 г. началась Великая Депрессия, которая привела к обрушению мирового экспортного рынка.

Стоимость советского экспорта, за счет которого в основном и осуществлялась индустриализация, упала вслед за мировым. (Таб. 9) В результате советский экспорт за три первых года Первой пятилетки (1929–1931 гг.) практически равнялся его стоимости за следующие 7 лет 1932–1938 гг. Советский Союз едва успел вскочить в последний вагон индустриализации: если бы с выполнением Первой пятилетки затянули еще на пару лет, или снизили ее темпы, то совершить индустриализацию было бы уже невозможно в принципе, на это просто бы не хватило валюты.

Темпы экономического роста, заложенные в план Первой пятилетки, превзошли даже проектные цифры левой (троцкистской) оппозиции 1925 года. «Ускорение темпа (сталинской — В.Г.) индустриализации происходило эмпирически, под толчками извне, — пояснял причину этого Троцкий, — с грубой ломкой всех расчетов на ходу и с чрезвычайным повышением накладных расходов»[1457].

Но это было даже не началом, а завершением того процесса, который привел к концу НЭПа:

Конец НЭПа

Мы должны понять, что мы теперь вошли в полосу великого строительства, что мы работаем в обстановке, во многих отношениях радикально отличающейся от прежней.

Г. Зиновьев,

XIV съезд ВКП(б), 1925 г.[1458]

Непримиримые противоречия, похоронившие НЭП, проявились уже в первый год его существования, когда разоренная мировой и гражданской войнами деревня не смогла обеспечить даже минимального спроса для развития промышленности. В результате промышленность, в поисках оборотных средств, была вынуждена распродавать свою продукцию ниже себестоимости, что привело, как отмечал А. Вайнштейн, к «проеданию основного капитала»: «рыночные цены на промышленные товары в течение 1921 г. и первого полугодия 1922 г. не обеспечивали не только расширенного, но и простого воспроизводства. Этот период можно охарактеризовать как период перекачки средств из государственной промышленности и города в сельское хозяйство»[1459].

Выход из тупика, по словам С. Струмилина, предложил Троцкий, который в январе 1923 г. на XII съезде партии призвал «пройти через стадию первоначального социалистического накопления», за счет повышения цен промышленную продукцию и снижения на сельскохозяйственную[1460]. Результатом стало резкое увеличение раствора «ножниц цен» между ними: с 1.10.1922 по 1.10.1923 индекс цен на промышленную продукцию, по отношению к сельскохозяйственной, увеличился с 27 до 120 %, относительно нулевого уровня 1913 года (Гр. 10)[1461].

Гр. 10. Индекс розничных цен в совзнаках, %, и тренд превышения промышленного индекса ценнад сельскохозяйственными, %[1462]

Одновременно (в апреле — сентябре), для кредитования промышленности и потребительского спроса, была резко увеличена эмиссия совзнака, что привело к всплеску инфляции (Гр. 10)[1463]. Последняя, по словам Вайнштейна, ударила, прежде всего, по деревне: в «1923 г. реальные хлебные заготовительные цены оказались значительно ниже (почти вдвое) осенних 1922 г., в противоположность предшествующим годам и довоенному времени»[1464]. В результате, в октябре 1923 г. «неожиданно разразился кризис сбыта» промышленных товаров и правительство было вынуждено пойти на общее снижение цен на них[1465]. Ответной реакцией рынка стало сокращение раствора «ножниц цен» к 1.04.1924 до 29 %[1466]. А правительство для покрытия расходов на индустриализацию, вновь было вынуждено обратиться к услугам печатного станка, что привело к новому всплеску инфляции.

Другая проблема, «со всей остротой выдвинутая движением цен в 1924 г.», состояла, по выражению Вайнштейна, в «рваческом» характере частной торговли[1467], которая привела к образованию еще одних «ножниц цен» — «оптово-розничных»[1468]. «Особенно сильна была роль частника в деревенской торговле, где он иногда вообще не имел конкурентов в лице государственной и кооперативной торговли»[1469]. О масштабах проблемы говорил тот факт, что в конце 1922 г. частник контролировал 64 % всего товарооборота, в то время как в оптовой торговле его доля была всего 14 %, а 77 % приходилось на государство. Частник выигрывал за счет розницы, где его доля составляла 83 %, а государства всего — 7 %[1470].

В наиболее ярком виде размах этих «ножниц» демонстрировала норма прибыли, которая в государственных предприятиях, по данным ЦСУ, составляла 3,5 %, в кооперативных — 15,8 %, капиталистических — 27,8 %, концессионных — 45,8 %, а в арендованных капиталистами — 64 %[1471]. Основная причина этих различий заключалась не только в том, что «целый ряд аппаратов буржуазных, — отмечал в 1925 г. Сталин, — лучше и экономнее работает, чем наш пролетарский государственный аппарат…»[1472], но и в том, что частный капитал извлекал прибыль не только из сферы производства, но и из сферы потребления — за счет завышения розничных цен.

По данным Центросоюза, на 1 октября 1925 г. в деревне, в сельских кооперативах наценка составляла 47 % над оптовой ценой на промышленные товары, а у частных розничных сельских торговцев она составляла не менее 100 %, а иногда и выше. Именно в этом «выражается участие нашей буржуазии в распределении национального дохода», вопрос о розничной торговле, приходил к выводу Ю. Ларин, является «основным звеном наших затруднений»[1473].

Другая причина «высокой эффективности» частных предприятий крылась в широко распространившейся с началом НЭПа коррупции. Ф. Дзержинский уже в 1923 г. указывал на «неслыханное, бесстыдное взяточничество, хищения, нерадения, вопиющая бесхозяйственность, характеризующая наш так называемый «хозрасчет», преступления, перекачивающие госимущество в частные карманы»[1474].

«Первым… методом нелегальной деятельности по созданию частного капитала, — подтверждал, исследовавший в 1927 г. источники накопления первоначального капитала в период НЭПа, Ларин, — было наличие его соучастников и агентов в государственном аппарате…, из частных предпринимателей, дела которых слушались судом в 1924–1926 гг., состояло на государственной службе до 1921 г. — ни много, ни мало — 90 %»[1475].

Внешним ограничителем внутренних цен выступал мировой рынок, который характеризовался тем, что сельскохозяйственные цены на нем были выше, чем в России, а промышленные — ниже (Таб. 10). Именно эта разница в ценах, обеспечивала российским сельхозтоварам конкурентоспособность на мировом рынке и позволяла получать необходимые валютные ресурсы для индустриализации.

С особой отчетливостью этот внешний ограничитель проявился в 1925 г., когда в связи с неблагоприятными погодными условиями и большим размахом «ножниц цен», крестьяне подняли цены на свою продукцию. В результате разница в ценах с внешним рынком «оказывается настолько небольшой, что экспорт советских сельскохозяйственных товаров при сохранении довоенного паритета рубля становится невозможным»[1476].

Таб. 10. Средний индекс цен по: Англии, Германии, Франции и США, по отношению к СССР = 100 [1477]

Рост цен на сельхозпродукцию сузил размах «ножниц цен», что вынудило правительство вновь вернуться к эмиссионному (кредитному) финансированию экономики «Количество денег в обращении с 1 июня по 1 декабря 1925 г. увеличилось на 63 %»[1478]. Для предотвращения раскручивания инфляции, вслед за установлением директивных цен на промышленную продукцию в 1923 г., в сентябре 1925 г. были установлены директивные цены — на сельскохозяйственную. «В конце концов развитие рыночных отношений уничтожает самое себя, — отмечал Бухарин, — и сам рынок рано или поздно отомрёт, ибо всё заменится государственно-кооперативным распределением производимых продуктов»[1479].

«Я вынес твердое убеждение о банкротстве нашей системы управления…, — приходил к выводу председатель ВСНХ Ф. Дзержинский летом 1926 г., — Эту систему надо отбросить, она обречена»[1480]; в случае «не принятия реальных мер со стороны правительства для кредитования промышленности и снижения розничных цен…, я снимаю всякую ответственность за состояние нашей промышленности и ВСНХ и ввиду этого прошу Вас возбудить вопрос… о моей отставке»[1481]. Действительно, предвестник очередного кризиса проявился уже в июле-сентябре 1926 г., когда дефицит товаров составил 277 млн. рублей, через год за те же месяцы он достиг — 558 млн. руб.[1482]

Продовольственный кризис 1927 гг. непосредственно выразился в нежелании крестьян поставлять хлеб по низким закупочным ценам, в условиях высоких цен на промышленные товары. В конце 1927 г. крестьяне резко сокращают поставки продовольствия, в декабре недостача по хлебозаготовкам приняла катастрофические размеры. «Московская осень 1927 года, — вспоминал югославский коммунист А. Чилига, — была отмечена новым для меня явлением: в магазинах не было масла, сыра, молока. Потом начались перебои в продаже хлеба»[1483].

Причина кризиса, по словам Ларина (1927 г.), заключалась в том, что «высокие цены на внутреннем рынке повели к сокращению суммы и массы товарооборота в стране вообще и тем самым — к падению курса червонца на внутреннем рынке, что создало…, «угрозу устойчивости червонного рубля»», что повлекло за собой «сжатие кредитов, а оно, в свою очередь, ударило по дальнейшему расширению промышленности и сельского хозяйства. Вся эта цепь хозяйственных затруднений началась, таким образом, если брать в хронологическом порядке, с факта слишком высоких цен на нашем внутреннем рынке на предметы нашего сельскохозяйственного вывоза за границу, т. е. на предметы крестьянского производства. Цены эти, в свою очередь, явились, как известно, ответом на высокие розничные цены изделий промышленности, которые город доставлял в деревню»[1484].

Для поддержания экспорта, правительство было вынуждено пойти на его субсидирование: «По подсчётам Наркомторга, из всего вывоза, какой мы производим в 1926/27 г., приходится на прибыльный 448 млн. руб. и на убыточный 345 млн. руб., в том числе сильно убыточный около 235 млн. руб. Одних только премий по покрытию убытков, по подсчёту Госплана, требуется в 1926/27 г. около 50 млн. руб… Нерентабельность экспорта повела у нас к сжатию импорта сырья и оборудования, к необходимости замедлять темп расширения текущего производства сравнительно с технически возможным (опыт 1925/26 г.) и сдерживать программу нового промышленного строительства»[1485].

«Основная линия, по которой должна пойти наша индустрия, основная линия, которая должна определить все ее дальнейшие шаги, — определял в марте 1927 г. задачу момента Сталин, — это есть линия систематического снижения себестоимости промышленной продукции, линия систематического снижения отпускных цен на промышленные товары. Это та столбовая дорога, по которой должна идти наша индустрия…»[1486]. Эта основная линия выразилась прежде всего в том, что «начался процесс резкого перераспределения государственных средств в пользу промышленности». Кроме этого, были снижены закупочные цены на некоторые сельхозкультуры; практически удвоен сельхозналог на зажиточных крестьян с 12 до 20–21 % дохода и т. д.[1487].

Ситуацию катализировал неурожай 1927–1928 гг., который привел к тому, что в 1928 г. в городах была введена карточная система. Голод приближался стремительно в 1929 г. рабочий получал 600 гр. хлеба в день, члены семьи по 300; жиров от 200 гр. до литра растительного масла и 1 кг. сахара в месяц[1488]. Уже в конце 1927 г. началась конфискация хлебных «излишков», обыски крестьянских амбаров, установление постов на дорогах, препятствовавших привозу хлеба на городские рынки. В феврале 1928 г. вводится наказание до 3 лет лишения свободы за «злостное повышение цен на товары путем скупки, сокрытия или невыпуска таковых на рынок». В деревню направляются 30 тыс. членов партии и воинские команды для выбивания хлеба.

Виновным в срыве хлебозаготовок был объявлен кулак: «Кулацкие слои деревни придерживали излишки хлеба, в особенности в связи с выявившимся в 1928 г. недостатком в промышленных товарах и ростом цен на них. Все это привело к затруднениям в хлебозаготовках в кампанию 1927/28 г.»[1489]. «Вообще кулак из экономической категории деревни превратился в политического козла отпущения; — приходил к выводу М. Калинин, — где что бы ни стряслось — гадит кулак…, но ведь расслоение деревни есть необходимое следствие её экономического роста»[1490].

Закономерно, что «ограничение возможностей роста крестьянских хозяйств выше среднего уровня повлияло и на поведение основной массы крестьян. Такие меры ориентировали их не на накопление, а на потребление»[1491], и к сокращению посевных площадей (с 94,7 млн. га в 1927 г. до 92,2 млн. га в 1928 г.), «ввиду чего партия и правительство пошли на увеличение заготовительных цен на хлеба»[1492].

Органические причины кризиса крылись в кризисе системы хозяйствования, которая отличалась крайне низкой эффективностью и забюрократизированностью. «Чтобы государство не обанкротилось, — писал Куйбышеву уже в 1923 г. Дзержинский, — необходимо разрешить проблему госаппаратов… Каково настоящее положение… Неудержимое раздутие штатов… чудовищная бюрократизация всякого дела — горы бумаг и сотни тысяч писак: захваты больших зданий и помещений; автомобильная эпидемия; миллионы излишеств. Это легальное кормление и пожирание госимущества этой саранчой»[1493].

О качестве планирования, по сравнению с рыночной торговлей, говорил, например, тот факт, что «если осенью 1913 г. превышение цены на рожь в потребляющих районах, над заготовительными, составляло 30 коп., то в 1925/26 г. оно составило — 55, а в 1926/27 г. — уже 99 коп.»[1494]. Торговля вообще воспринималась, как нечто второстепенное: «не следует забывать, что торговля, — указывал в 1926 г. орган Наркомата торговли «Торговые известия», — не самоцель, что она является фактором производным и служебным…»[1495].

В объяснение Фундаментальных причин кризиса было выдвинуто несколько теорий, наиболее популярной из которых, по словам Ю. Голанда, была концепция, согласно которой в основе всех хозяйственных трудностей лежала диспропорция между развитием сельского хозяйства и промышленности, т. е. недопроизводство промтоваров. Наиболее полно она была обоснована видным экономистом Е. Преображенским в 1925 г., который отмечал, что в результате революции, давшей крестьянам землю и снизившей налоговые, и прочие государственные платежи, благосостояние крестьянства выросло, вследствие чего увеличился его платёжеспособный спрос: «здесь и лежит ключ для объяснения того, почему мы имеем теперь столь упорный товарный голод». Выход Преображенский находил в форсированном развитии промышленности[1496].

«Здоровый рост хозяйства всей страны, — подтверждал зам. председателя ВСНХ Э. Квиринг, — требует ещё большего роста промышленности для полного удовлетворения этих потребностей, и товарный голод, выражающийся в громадном росте розничных цен на промышленные товары, предъявляет нам требование максимального развёртывания нашей промышленности»[1497]. С критикой теории диспропорций выступил видный экономист Н. Кондратьев, который замечал, что она находится в явном противоречии с фактами недостаточного предложения сельскохозяйственной продукции, роста цен на неё, срыва заготовительных планов[1498].

Основной фундаментальной причиной кризиса, приходил к выводу в марте 1926 г. предсовнаркома А. Рыков, «является форсированный рост платёжеспособного спроса, далеко превосходивший предложение товаров, и попытки вызвать такое развитие производительных сил страны, которое выходило за пределы реальных возможностей…»[1499]. Предлагаемый объём капиталовложений, подтверждал, при рассмотрении планов на 1926/27 гг., Ф. Дзержинский, превышает возможности страны и может привести к усилению товарного голода[1500].

«На что мы обращали внимание, — подводила итог в 1926 г. «Финансовая газета», — и что ускользает из поля зрения… руководителей нашей промышленности — это необходимость определённой пропорции между развитием промышленности и реальным накоплением средств в народном хозяйстве. Проще говоря, мы исходим не из того, что нужно, а из того, что можно»[1501]. «Мы обязаны нашими затруднениями недостатку реальных ресурсов…, — конкретизировал крупный экономист начальник управления Наркомата финансов Л. Юровский, — форсирование развития хозяйства при наличии такого недостатка ведёт не к сокращению, а к усилению бестоварья»[1502].

* * * * *

Конвульсии кризиса 1926/1927 гг. стали наглядным свидетельством завершения «восстановительного периода» советской промышленности[1503], который, по словам С. Струмилина, прошел с очевидным успехом, уже к 1926 г. продукция советской промышленности достигла уровня 1913 г.[1504] При этом, отмечал Струмилин, «за указанные годы мы не имели возможности делать сколько-нибудь значительных вложений в основные фонды советской промышленности. И они выросли с 1920 по 1927 г. с 8090 до 9015 млн. руб., всего на 11,4 %. Тем не менее, продукция ее за эти годы увеличилась в 9 раз, а выработка рабочих в 4 раза!..»[1505]

Гр. 11. Индекс промышленного производства, 1913 г. = 100 %[1506]

Эти впечатляющие успехи были достигнуты за счет компенсаторного, «восстановительного» роста (Гр. 11), основывающегося на прежнем уровне развития производительных сил, и не требующего для своего восстановления больших дополнительных вложений. «В наше время, — пояснял в 1925 г. Троцкий, — расширение в гораздо бóльшей степени состоит в использовании старых заводов и загрузке старого оборудования. Отсюда исключительный темп подъема»[1507].

«Надо изучить и учиться использовать, то, что есть, пусть будет оно изношенным, истрепанным, одряхлевшим…, — указывалось в ведомственных инструкциях начала 1920-х гг., — Надо отказаться от требования капитальных затрат на переоборудование, ибо в обстановке нашей бедности эти требования являются пустыми разговорами, фантазиями, химерами. Надо пойти по пути, по пути единственно реальному для нашей обстановки — именно, используя наиболее рациональным образом наличное оборудование наших заводов»[1508].

Достижениям Восстановительного периода способствовала, добавлял Троцкий, национализация промышленности, которая позволила, «несмотря на все ошибки и просчеты», осуществить более рациональное распределение имеющихся ограниченных средств, «чем это происходило бы при стихийно-капиталистическом процессе восстановления. Только благодаря этому мы могли в такой короткий срок подняться до нынешнего уровня без иностранных займов». Кроме этого социализация народного хозяйства обеспечила дополнительную экономию средств, за счет освобождения процесса «восстановления хозяйства от накладных расходов на паразитические классы»[1509].

В подтверждение своих выводов Троцкий приводил тот факт, что «вклады и текущие счета составляли в 1924–25 году в среднем не более 11 % от вкладов 1913 г… Это один из ярких признаков скудости наших накоплений. Но именно тот факт, что мы, при уровне вкладов и текущих счетов всего около 11 % от довоенного, доводим нашу промышленность почти до 3⁄4 довоенной, является лучшим свидетелем того, что рабоче-крестьянское государство несравненно экономнее, планомернее и целесообразнее применяет общественные ресурсы, чем буржуазный режим»[1510].

Мобилизация капитала на этапе Восстановления была достигнута за счет резкого сжатия потребления, причем это сжатие, в условиях плановой экономики, осуществлялось совершенно другими методами, чем в рыночной: если в рыночной экономике сжатие потребления осуществляется, прежде всего, со стороны спроса, то в плановой — предложения.

Именно эта особенность привела к тому, что «угрозы перепроизводства в нашей стране, — как восклицал Струмилин, — оказались совершенно эфемерными. Несмотря на бурные темпы восстановительного процесса, рост покупательной способности в стране обгонял даже эти темпы возрастания продукции, и страна все время испытывала высокую конъюнктуру, которую в терминах капиталистического рынка можно бы назвать «товарным голодом»»[1511].

Потребительский кризис в рыночных условиях создается со стороны спроса и выражается в «перепроизводстве», а в плановых — предложения, что выражается в «товарном голоде» — «недопотреблении» (т. е. в недопроизводстве потребительских товаров, в том числе и по доступным ценам).

Советская модель «это не рыночная экономика, а экономика потребления, — пояснял видный немецкий политэкономист Р. Гильфердинг, — То, что произведено и как произведено, определяется теперь не ценой, но государственной плановой комиссией, которая устанавливает характер и размеры производства. На взгляд извне цены и заработная плата все еще существуют, но их функция полностью изменилась. Они больше не определяют ход производства… Цены и заработная плата теперь только инструменты распределения, определяющего ту долю, которую каждый человек должен получить из общей суммы, которую центральное правительство выделяет всему населению… Цены стали символами распределения, но они больше не являются регуляторами национальной экономики»[1512].

В Учебном пособии для вузов по экономике советской торговли (1934 г.) специально пояснялось, что «категория стоимости совершенно неприменима к экономике СССР»[1513]. «Наши цены являются не выражением закона стоимости…, — подчеркивалось в известном учебники политэкономии Лапидуса и Островитянова, — а орудием планового сознательного руководства»[1514]. «Денежная форма советского товара, — подтверждал Институт экономики АН СССР (1940 г.), — не выражает стоимости»[1515].

«Товарный голод» был признаком не здоровья плановой экономики, как полагал Струмилин, — а следствием целевого сжатия потребления, для извлечения средств на восстановление промышленности. Механизм этого сжатия основывался на оптовых ценах, которые в этот период, как отмечал Вайнштейн, «в сильнейшей степени подвергались мощному регулирующему воздействию государства»[1516].

Механизм действия цен заключается в том, что «крестьянство платит государству не только обычные налоги, прямые и косвенные, — пояснял Сталин, — но оно еще переплачивает на сравнительно высоких ценах на товары от промышленности… и недополучает на ценах на сельскохозяйственные продукты… Это есть добавочный налог на крестьянство… Это есть нечто вроде «дани», нечто вроде сверх налога, который мы вынуждены брать временно для того, чтобы сохранить и развить дальше нынешний темп развития индустрии»[1517].

Завершение «восстановительного» этапа было связано с тем, что возможности взимания этой «дани», выражавшейся в «ножницах цен» между промышленными и сельскохозяйственными товарами, оказались к 1928 г., по словам Вайнштейна, «блестяще» ликвидированы (Таб. 11)[1518]. Таким образом, уже в 1928 г. страна возвращалась к ситуации 1921–1922 г., когда деревня фактически финансировалась за счет перекачки средств из города. «Сжатие «ножниц» (в 1928 г.), — фиксировал этот факт А. Малафеев, — привело к переливу средств из города в деревню»[1519]. В результате, отмечал Кржижановский, в 1928 г. «средний душевой доход крестьянина превысил средний доход пролетариата»[1520].

Таб. 11. «Ножницы цен» между промышленнымии сельскохозяйственными товарами, %[1521]

Возможности дальнейшего сжатия потребления деревни, при существующей хозяйственной модели, оказались практически исчерпаны. Свидетельством тому являлся тот факт, что «повышение плановых цен в 1928 г. оказалось недостаточным для сближения цен разных секторов — базарные цены увеличивались в гораздо большей степени, в результате чего к началу 1929 г…, — отмечал Вайнштейн, — Синтез двух основных начал ценообразования… на сельскохозяйственные продукты сменился наличием двух резко различающихся между собой уровней цен, в дальнейшем более обособляющихся и независимых друг от друга»[1522].

Действительно на 1.01.1929 индекс цен сельскохозяйственных товаров в частной торговле превысил аналогичный индекс обобществленной торговли на 62,5 %, в то время как на начальную дату — 1.10.1924 это превышение составляло только 11 %[1523]. Уже в 1928 г. в отдельных городах стали вводиться карточки, в 1929 г. они были введены повсеместно. Дальнейшее развитие народного хозяйства, приходил к выводу Вайнштейн, уперлось с одной стороны «в необходимость внутрипромышленного накопления…, а с другой, было бесцельно, ибо…(из-за низкой покупательной способности деревни) не дошло бы до потребителя, а осталось в товаропроводящей сети»[1524].

К 1928 году ресурсы бюджета были использованы практически полностью: «государственный кредит в истекшем (1926/27) году покрывал лишь 57,8 % сальдо расходов по финансированию народного хозяйства. В предстоящем (1927/28) году этот процент должен повыситься до 93,7 %. Таким образом, мы, — констатировали спецы, — подходим к такому положению вещей, когда затраты на финансирование народного хозяйства будут покрываться не за счет налоговых поступлений, а за счет неналоговых доходов»[1525]. Эти случаи имели место уже 1928/29 году, когда покрытие бюджетных расходов осуществлялось за «счет Госбанка»[1526].

Этот результат был спрогнозирован С. Прокоповичем, еще в декабре 1916 г.: после краткого оживления экономики после войны (этапа Восстановления), писал он, «затем неизбежно должен последовать промышленный застой, который будет тянуться много лет. Война истребила множество материальных ценностей… Капиталов… После войны, труд человека будет гораздо хуже оборудован средствами производства, чем до войны. И промышленность, и сельское хозяйство будут лишены средств для своего развития. Те крохи, которые можно будет собрать, уйдут на приспособление к задачам мирного времени мобилизованной промышленности»[1527].

Продолжение «восстановительного» этапа уперлось в истощение основного источника Капитала, необходимого, как для развития промышленности, так и одновременного создания платежеспособного рынка сбыта для промышленных товаров, который, в то время, крылся прежде всего в деревне.

К завершению «восстановительного этапа» — к 1927/28 гг., доля промышленности в ЧНП достигла уровня 1913 г. и составила ~ 28 %; доля сельского хозяйства, представлявшего 82 % населения, вернулась на свои ~ 50 %; остальное давали услуги[1528]. Вывести экономику аграрной страны, где в 1926 г. еще 40 % пахотных орудий по-прежнему составляли деревянные сохи[1529], на новый — индустриальный уровень должен был следующий этап развития, который получил название «реконструкции»[1530], и для своего осуществления, он требовал, прежде всего, — Капитала!!!

* * * * *

«Характерным для теперешнего положения нашей промышленности является то, что быстрый темп восстановительного процесса приводит нас к исчерпыванию возможности дальнейшего развития в пределах старого, унаследованного от буржуазно-царской России технического оборудования, — указывал уже в 1925 г. глава правительства Рыков, — Перед нами встает во весь рост задача расширенного воспроизводства основного капитала и переоборудования промышленности для того, чтобы обслуживать полностью растущие потребности внутреннего рынка и поглощать новые массы пролетариата… Осуществление этой задачи целиком и полностью связано с темпом социалистического накопления… Все это создает иную обстановку, чем раньше, для развития сельского хозяйства»[1531].

«До сих пор мы работали на готовом основном капитале, лишь частично пополняя его, — подтверждал в 1925 г. Троцкий, — В дальнейшем нам придется созидать основной капитал заново»[1532]. «Основное в промышленности состоит в том, что она уже подошла к пределу довоенных норм, — подводил итог в 1925 г. на XIV съезде партии Сталин, — дальнейшие шаги в промышленности означают развертывание ее на новой, «технической базе», т.-е. новое переоборудование, новое строительство заводов… Это дело очень трудное…, это требует больших капиталов»[1533].

Цена капитала

Бедность капиталами сдерживает развитие России.

С. Витте[1534]

Россия обладала целым рядом уникальных особенностей, которые предопределяли необходимые размеры и возможности накопления Капитала. Именно они задавали пути и темпы ее экономического и индустриального развития. Первыми из этих особенностей, являлись демографические условия, в которых оказалась страна:

Мальтус раскрыл Дьявола

Мальтус раскрыл Дьявола.

Дж. Кейнс[1535]

Демографический закон опережающего роста численности населения, относительно производительности земли, открытый в 1798 г. Т. Мальтусом, постулировал, что нищета вызвана не структурой общества или политическими институтами, а постоянной тенденцией к уменьшению средств к существованию народонаселения, которая сдерживается только нищетой, ведущей к повышению смертности, и единственным путем к разрешению этой проблемы является принуждение бедноты к сокращению ее численности[1536].

«Перенаселение, вымирание лишнего населения от голодовок, войн и эпидемий, за которыми следует приведение населения в соответствие с емкостью территории, далее опять перенаселение и т. д. — такова, — подтверждал существующую закономерность в 1900 г. видный политэкономист С. Булгаков, — нехитрая, но ужасающая в своей простоте логика натурального крестьянского хозяйства в течение длинного ряда веков»[1537].

Однако со временем закон Мальтуса все чаще стал давать сбои. Причина этого заключалась в переходе от аграрного к индустриальному обществу, с которым менялся сам демографический закон. В своем развитии он прошел три этапа:

Первый этап, нашел наиболее полное выражение в «демографическом переходе», который произошел в развитых странах Европы, и заключался в снижении плодовитости их населения. Причина этого явления заключалась в том, что чрезмерный рост населения, как отмечал Т. Мальтус, носит психологический характер, и объяснялась нуждами бесконечных войн, «народные верования слагались под влиянием этих правил. Во многих странах плодовитость была предметом поклонения и вошла в религиозные каноны»[1538].

Высокий уровень рождаемости вел к распылению капитала, в то время как наступающая эпоха промышленного капитализма, выдвигала на первую роль его накопление, что стало одним из наиболее действенных стимулов снижения рождаемости, в образованных кругах общества. На другой фактор, обеспечивший свершение демографического перехода указывал в 1807 г. Вейланд в своей работе «Законы народонаселения и производства»: разделение труда «может направить в город к нездоровым занятиям такую значительную часть населения, что препятствия к его размножению окажутся слишком сильными, и их нельзя будет парализовать изобилием продовольствия»[1539].

Этот «демографический переход» происходил на протяжении десятилетий и сопровождался ожесточенной борьбой, венчавшейся кровопролитными религиозными, гражданскими и внешними войнами.

«Демографический переход» в Англии начался в XVI в., когда король Генрих VIII повесил 72 тысячи человек, «виновных» лишь в том, что они стали бродягами в результате «огораживаний»[1540]. Основной этап пришелся на английские революции второй половины XVII в., именно тогда в Англии произошел демографический переход. В этот период средний прирост населения Англии, из-за гражданских войн и эмиграции, на протяжении почти 30-ти лет был отрицательным. Процесс продолжался и в XIX в., правда был уже вынесен за пределы Англии. Наиболее известной жертвой стала Ирландия: как только Англии вместо ирландской пшеницы понадобился скот, 5 млн. ирландцев стали «лишними»[1541]. С 1841 по 1901 гг. население Ирландии сократилось почти в 2 раза. Вынесение кризиса за границу, в колонии, стало к тому времени нормой для Великих европейских колониальных держав, там жертв уже никто не считал.

Франция прошла через «демографический переход» в период буржуазной революции начала XIX в. и наполеоновских войн. За это время 3–5 % населения Франции перераспределили в свою пользу почти половину национального богатства. Оставшееся досталось примерно 10–15 % французов — среднему классу. Большинству же не досталось практически ничего. Именно разоренные крестьяне и те, кто не смог «отрезать» свой кусок от «национального пирога» и составили армию Наполеона, который вынес внутренний кризис наружу, под лозунгом права Франции на «естественные границы». С. Рише писал о 3 млн. французских солдат и офицеров, которые стали «жертвой ненасытной гордости Наполеона»[1542] и это всего при 5 млн. взрослого мужского населения страны того времени.

В Америке «демографического перехода» практически не было, новые поселенцы просто истребили почти все коренное население континента, обеспечив тем самым себе невиданные в Европе просторы свободных плодородных земель. По расчетам Д. Стэннарда новыми американцами за 400 лет было уничтожено около 100 млн. коренных жителей Америки[1543]. И даже в начале ХХ века доля культивируемых земель на душу населения в Северной Америке в 3–4 раза превосходила данный показатель для большинства ведущих европейских стран.

В Германии «демографический переход» начался почти одновременно с Англией во время Тридцатилетней войны, первой половины XVII в., тогда было выбито до 80 % немецких мужчин. Однако у Германии этот переход, в отличие от Франции и Англии оказался незавершенным и к началу ХХ века.

На путь «демографического перехода» с отменой крепостного права вступила и Россия, однако к началу ХХ в., относительно промышленных европейских стран, она еще оставалась аграрной страной, Германия занимала промежуточное положение (Гр. 12),

Гр. 12. Коэффициент рождаемости по 50 губерниям Евр. России (в среднем по 4-х летним периодам) и ведущим европейским странам, в ‰[1544]

Второй этап, демографического закона определяла промышленная революция, которая привела к стремительному росту городов, жадно поглощавших избыточное население деревни.

Гр. 13. Доля городского населения в общей численности населения, в начале ХХ века, в %[1545]

В России высокий уровень рождаемости, при низком уровне оттока населения в города, привел к перенаселению деревни. «Резервуар избыточного населения помещается, прежде всего, в деревне…, и является по своему непосредственному выражению, — отмечал этот факт в 1900 г. С. Булгаков, — аграрным перенаселением»[1546]. Согласно данным высочайше утвержденной правительственной «Комиссии о движении населения…» (1903 г.), по 50 губерниям Европейской России количество незанятых работников в деревне составило 23 млн. человек или 52 % трудоспособного населения. А в Малороссии избыток населения поднимается до 67 %[1547].

По подсчетам ректора Московского университета, члена ЦК партии кадетов, видного экономиста А. Мануйлова, из 44,7 млн. крестьян обоего пола рабочего возраста, лишними были 33,4 млн. крестьян[1548]. Как бы ни была приблизительна эта цифра, — отмечал в 1905 г. видный немецкий политэкономист М. Вебер, — вполне очевидно, чем грозит деревне последовательное внедрение капитализма в сельское хозяйство»[1549]. «Центральное население России начинает страдать от малоземелья, а исправить его интенсивностью культуры нельзя, — предупреждал в 1913 г. ген. Н. Михневич, — так как городская жизнь у нас недостаточно еще развита»[1550]. «Развитие нашей обрабатывающей промышленности, — подтверждал в 1913 г. I Всероссийский сельскохозяйственный съезд, — не дает надежды на безболезненное поглощение обезземеливающегося населения»[1551].

Третий этап демографического закона прошел под знаком аграрной революции. Суть этой революции передавал Г. Форд, который, рекламируя свою продукцию, указывал, что «один трактор с трактористом заменяет 32 лошади и 16 человек, при этом себестоимость обработки поля трактором в 3–4 раза ниже, чем лошадьми»[1552]. Темпы аграрной революции в США передавал рост энерговооружённости ферм: с 1880 по 1920 гг. она возросла в 30 раз, с 0,67 млн. до 21,4 млн. л.с.[1553] Катализатором послужила Первая мировая война, к концу которой производство тракторов в США выросло почти в 20 раз.

Проблема России заключается в том, предупреждал в 1905 г. М. Вебер, что «технически оптимальные размеры хозяйства намного превышают среднюю площадь крестьянского надела; на обширных пространствах с производственно-технической точки зрения значительный избыток рабочей силы обнаружится именно тогда, когда произойдет переход к «капиталоемкому» ведению хозяйства»[1554].

Вебер считал, что «на обширных пространствах России в деревне лишь одна пятая рабочей силы может себе найти применение, даже для нормативного обеспечения продовольствием собственных нужд»[1555]. «При данном уровне техники экономически целесообразно использовать 21–23 % наличной рабочей силы, — конкретизировал немецкий экономист, — остальные 4/5, кое-где и больше, остаются невостребованными»[1556]!

* * * * *

К началу ХХ века Россия попала в мальтузианскую ловушку аграрного перенаселения, которую можно наглядно отобразить на модели простейшей производственной функции. В ней выпуск (объем производства) определяется сочетанием трех факторов: труда, капитала и природных ресурсов. При этом общий выпуск определяется объемом лимитирующего фактора.

Для вступавшей в капитализм российской промышленности лимитирующим фактором являлся недостаток Капитала, который предопределял возможные объемы производства, свыше которого все остальные факторы — в том числе и Труд являлись просто «излишними». Эти «лишние руки» концентрировались в деревне, борясь за выживание в рамках своего полунатурального аграрного хозяйства. Лимитирующим фактором в полуфеодальной деревне являлся прежде всего природный ресурс — Земля.

И в деревне мальтузианский закон действовал со своей брутальной непреклонностью и неотвратимостью: «В наших аграрных перенаселенных районах мы имели…, — отмечал директор НИИ сельскохозяйственной экономики и политики А. Чаянов, — дешевый труд, взвинченные цены на землю и пышный расцвет кабальных отношений и докапиталистических форм дифференциации крестьянских хозяйств….»[1557].

Схематично, существовавшую зависимость отражает график (Гр. 14), пропорции графика примерно соответствуют распределению факторов производства в России начала ХХ века.

Гр. 14. Производственная функцияРоссийской империи начала ХХ в.

Q — максимальный объем производства, при доступном объеме лимитирующего фактора: для города — Капитала, для деревни — ресурсов (Земли).

К началу ХХ века накопившийся демографический (крестьянский) навес в России достиг такого размера, что разрешить его безболезненным путем, приходил к выводу в 1905 г. М. Вебер, было уже невозможно: «Из исторического опыта следует, что проведение самой (аграрной) реформы и затем установление новых арендных отношений на такой территории и при таком количестве заинтересованных участников возможно только при условии деспотического правительства и стабильной экономики. Миллионы крестьян, арендующих землю у государства, образуют класс колонов таких масштабов, которые знали разве что Древний Египет и Римская империя. Бюрократическое правительство не может решить эту проблему, потому что неспособно выступать против аристократии и класса земельных собственников. А демократическому правительству будет не хватать «железной» авторитарности и беспощадности в отношении крестьянства»[1558]…

Но даже деспотическое установление новых арендных отношений, неспособно разрешить проблему огромного аграрного перенаселения России, указывал Вебер: сразу после реформы «неизбежен глубокий экономический упадок на 10–20 лет, пока «новая» мелкобуржуазная Россия проникнется духом капитализма, и тут придется выбирать между «материальными» и «этическими» целями»[1559]. «До сих пор сущность и действие закона народонаселения не были поняты, — пояснял сущность этого выбора еще Т. Мальтус, — Когда политическое неудовольствие присоединяется к воплям, вызванным голодом, когда революция производится народом из-за нужды и недостатка пропитания, то следует ожидать постоянных кровопролитий и насилий, которые могут быть остановлены лишь безусловным деспотизмом»[1560].

Остроту этой проблемы наглядно демонстрировал тот факт, что именно требование растущим избыточным крестьянским населением «Земли», привело к революциям 1905 и 1917 гг., и предопределило падение, как царского, так и Временного, и всех последующих «белых» правительств[1561]. «Земельный вопрос, — отмечал этот факт ближайший сподвижник Колчака Г. Гинс, — есть основной вопрос всей русской революции»[1562]. «Необычайные происшествия последних двух лет в России, колоссальное потрясение общества, которое опрокинуло все, что казалось наиболее прочным… являются, — приходил к выводу в 1919 г. Дж. Кейнс, — гораздо более следствием роста населения, нежели деятельности Ленина или заблуждений Николая…»[1563].

Национализация земли и огромные потери населения во время мировой и гражданской войн, лишь отсрочили разрешение проблемы. «Я полагаю, что бедность России до войны вызывалась в значительной мере чрезмерным увеличением населения, чем какой-либо другой причиной. Война и Революция вызвали уменьшение населения. Но теперь…, — предупреждал в 1925 г., в своем выступлении на Пленуме ВСНХ СССР, Кейнс, — опять наблюдается значительное превышение рождаемости над смертностью. Для экономического будущего России — это большая опасность. Одним из важнейших вопросов государственной политики является соответствие между приростом населения и развитием производительных сил страны»[1564].

Численность населения действительно быстро восстанавливалась: с 1923 по 1939 гг. СССР имел самые высокие темпы естественного прироста населения среди всех Великих держав мира: с 1923 по 1929 гг. — 2 % в год, а с 1923 по 1939 гг. — 1,37 %, что было почти в 2 раза выше, чем у Германии — 0,77 %, в 4-ре, чем у Англии — 0,37 %; у Франции — 0,1 %[1565]. К 1939 г. население СССР, по численности, было сопоставимо с населением всей Западной Европы. Один его прирост был сопоставим с населением всей Франции (Гр. 15).

Гр. 15. Естественный прирост населения 1919–1939 гг.(СССР 1923–1939 гг., в границах до 1939 г.), млн. чел.[1566]

На Россию давит «растущая масса людей, оккупировавшая седьмую часть земной поверхности…, — отмечал уже в 1922 г. Кейнс, — Россия нестабильна снизу из-за разбухания населения…»[1567]. Избыточность аграрного населения только по 4 районам СССР, Л. Лубны — Герцык в 1923 г. определял в 7–10 млн. чел. По данным Госплана УССР численность избыточного населения одной Украины в 1925 г. составляла 6–7 млн. чел[1568]. Н. Ограновский исчислял размер аграрного перенаселения СССР в 19,9 млн. чел. По подсчетам А. Чаянова, общее количество «лишних рук» в России уже в 1924 г. достигло предвоенного уровня в 20–30 млн. человек[1569].

«В деревне, — подтверждал в 1925 г. председатель правительства А. Рыков, — наблюдается… аграрное перенаселение, наличие большого количества свободных от производительного применения рабочих рук… Это избыточное население деревни будет давить на город, увеличивая резервную промышленную армию, с другой стороны, порождать нищету в деревне»[1570]. «При прочих равных условиях, — отмечал в 1926 г. видный экономист-аграрник Л. Литошенко, — ни одна культурная нация Европы не вынесла бы той степени перенаселенности, с которой десятилетиями мирился русский народ»[1571].

«Многие катастрофы прошлого, отбросившие развитие человечества на столетия назад, произошли, — подтверждал Кейнс, — по причине внезапного исчезновения (как по естественным причинам, так по вине человека) временно благоприятных условий, обеспечивших рост населения более того уровня, который мог бы быть обеспечен по окончании благоприятного периода»[1572]. Благоприятный период для русских крестьян закончился с разделом последних запасов пахотных Земель[1573].

«Пауперизация, возникающая вследствие роста сельского населения при неизменной площади имеющейся земли, при отсутствии альтернативных источников дохода в городе и селе и/или новых производственных вложений, ведет к замкнутому кругу бедности и порождает экономический спад…, — пояснял видный исследователь деревни Т. Шанин, — Прибавочный продукт при этом почти полностью выкачивается из сельскохозяйственного производственного цикла»[1574].

Деревня пыталась разрешить проблему перенаселения — «лишних рук», своими традиционными способами, и прежде всего, путем деградации производительных сил, а именно: повышением трудоемкости работ за счет снижения их эффективности. Отмечая этот факт, Чаянов указывал, что для русских крестьян была важна не выработка (заработок), а занятость всех членов семьи. Так производство овса на одной десятине в 1924 г. в Волоколамском уезде занимает 22 рабочих дня и дает 46 рублей дохода. Лен требует — 83 дня, дает доход 91 рубль. Тем не менее, крестьяне заменяют овес льном, что позволяет занять всех работников, хотя эффективность труда при этом снижается в два раза[1575].

Другим путем, стала «кустарно-промысловая кооперация, — которая отмечал в 1925 г. Рыков, — имеет огромное значение в смысле поглощения избыточных рабочих рук деревенского населения…, — указывал Рыков, — вопрос о том, как изжить бедность в деревне, где найти работу для безлошадных, связан в значительной своей части с развитием мелкой кустарной промышленности и промыслов»[1576]. Оборотной стороной подобного перераспределения ресурсов из города в деревню, становилось, как назвал этот процесс В. Гриневецкий, «рассасывание города в деревню»[1577].

Крестьянство, пояснял А. Вайнштейн, становилось все более независимыми от города: «многочисленные сообщения и данные говорят о… натурализации крестьянского хозяйства: о домашнем производстве пеньковых, льняных и шерстяных тканей, обуви, мыла; о развитии кустарной переработки кожи, хлопка и т. д… Сельскохозяйственное сырье все в большем количестве оседает внутри самого сельского хозяйства. Одновременно появляется масса мелких кустарных предприятий»[1578]. Степень экономической независимости крестьянина была настолько велика, подтверждает историк В. Ильиных, что он мог длительное время задерживать продажу хлеба или вообще от нее отказаться[1579].

Но главное, «рассасывание городов, — указывал Гриневецкий, — приводит к неизбежному относительному сокращению покупательной способности городского рынка»[1580]. А душевое потребления городов в России и до 1913 г. «было не высоко — от 70 до 80 руб. в год, но все же в 5–6 раз выше, чем для сельского населения, в душевое потребление которого включались еще и средства производства»[1581]. Перераспределение ресурсов из города в деревню, «рассасывание городов» вело к процессу, прямо противоположному тому, который происходил на Западе, а именно — к деиндустриализации страны.

Последней и главной мерой борьбы с аграрным перенаселением стал передел земли, который привел к быстрому увеличению количества крестьянских дворов и соответственно сокращению их размеров. Проблема, с которой столкнулось советское правительство в 1928/1930 гг., была не нова[1582]. Ее суть заключалась в хроническом и все более обостряющемся малоземелье: в результате, например, средняя площадь укрепленной, в рамках столыпинских реформы, на одно хозяйство в личную собственность земли по Европейской России к концу 1913 г. составила всего 7 десятин[1583]. Национализация помещичьей и отрубной, с последующим ее переделом в 1917–1922 гг., нисколько не ослабили этой проблемы, а продолжающийся рост населения лишь усугубил ее.

Наглядное представление о состоянии российского аграрного сектора давало его сравнение с германским, по структуре хозяйств, средним площадям и доле обрабатываемой земли. Как видно из таблицы (Таб. 12) практически все российские крестьянские хозяйства, даже относившиеся к кулакам, по обрабатываемой площади, едва достигали размеров мелких хозяйств Германии.

Таб. 12. Структура аграрного хозяйства, по площади обрабатываемой земли[1584]

Помимо размеров хозяйств следует учитывать и их особенности: во-первых, урожайность в Германии была в 2–3 раза выше, чем в среднем по России[1585]; во-вторых, основными производителями зерна в Германии являлись крупные и средние аграрные хозяйства, мелкие фермы занимались в основном откормом скота и птицы, на покупных кормах[1586]; в-третьих, хозяйства площадью менее 2 Га, в Германии являлись, по сути, подсобными хозяйствами — их владельцы имели сторонние источники дохода[1587].

В связи с ростом населения среднедушевые посевы зерновых в СССР сократились на 9 % и составили в 1928 г. всего 0,75 га. За счет некоторого роста урожайности производство зерна на душу сельского населения выросло до 570 кг. При этом заметно возросло поголовье скота — до 60 голов крупного рогатого скота на 100 га пашни в 1928 г. против 55 в 1913 г. Больше стало и птицы. На их прокорм в 1928 г. расходовалось почти 32 % зерна[1588], в этой связи даже официальные зерновые нормы откорма скота, по сравнению с дореволюционным периодом, были повышены[1589].

Но на этом фоне одновременно происходило и снижение товарного сельхозпроизводства. Данная закономерность, по словам исследователя деревни 1920-х гг. А. Хрящевой, заключалась в том, что: «благодаря особенностям мелкого хозяйства он (хлеб) при неблагоприятных условиях утилизируется в своем хозяйстве в порядке повышения норм потребления, накопления и откорма скота»[1590]. Так и происходило, подтверждал А. Вайнштейн[1591]. Конечно, питание крестьян заметно улучшилось, но при этом товарное производство зерна, по сравнению с 1913 г., отмечал эти тенденции в 1928 г. Сталин, сократилось более чем вдвое[1592].

«Основа наших хлебных затруднений, — приходил к выводу в 1928 г. Сталин, — состоит в прогрессирующей распыленности и раздробленности сельского хозяйства. Это факт, что сельское хозяйство мельчает, особенно зерновое хозяйство, становясь все менее рентабельным и малотоварным. Ежели мы имели до революции около 15–16 млн. крестьянских хозяйств, то теперь мы имеем их до 24–25 млн., причем процесс дробления имеет тенденцию к дальнейшему усилению. Чем мельче хозяйство, тем оно менее рентабельно, тем оно менее товарно, а нам именно нужен товарный хлеб»[1593].

И это не было новостью, еще в 1910 г. видный экономист-аграрник П. Маслов, указывая на основную причину провала столыпинской реформы, отмечал, что «только крупные хуторяне и колонисты получают значительно больший доход с десятины земли, чем общинники, — Средние же и мелкие хуторяне получают меньший доход…, массе малоземельных хуторян предстоит в более или менее близком будущем полная пролетаризация»[1594].

«Появление множества новых земельных собственников-крестьян само по себе не решит аграрную проблему, — предупреждал еще в 1905 г. М. Вебер, — Более того, если это будет единственная мера, то это лишь замедлит «технический прогресс»»[1595]. Например, эффективная площадь поля, для трактора составляла 200–300 десятин[1596], а стоимость трактора в начале 1916 г. — около 10 тыс. руб. Средств на покупку трактора не было даже у зажиточных крестьян, и трактору негде было развернуться на крошечных земельных наделах крестьян[1597].

Единственный выход, уже с 1880-х гг. ведущие экономисты империи, такие как В. Воронцов, М. Туган-Барановский, Н. Карышев и др., видели не в единоличном собственнике, а в кооперации. Общую мысль передавали слова А. Кауфмана: кооперация «одно из важнейших и необходимейших условий прогресса нашего крестьянского земледелия, а вместе с тем и коренного разрешения нашего земельного вопроса»[1598].

Потребительская и кредитная кооперации получили широкое распространение после революции 1905 г. «И это, конечно, знаменательный факт, — отмечал Ч. Саролеа, — что за несколько лет двадцать тысяч сельскохозяйственных кооперативов обновили хозяйственную жизнь страны»[1599]. Но решающее значение, для разрешения аграрной проблемы, будет иметь именно производственная кооперация, предупреждал в 1913 г. Первый сельскохозяйственный съезд в Kиеве: «Единственное, что будет способно спасти мельчайшие хозяйства после развëрстывания — это образование из них добровольных товариществ для совместного использования земли… Главнейшей основой существования названных товариществ должна явиться коллективная обработка»[1600].

К подобным выводам приходили, как будущие лидеры либерально-демократической февральской революции, так и их непримиримые оппоненты из большевистского лагеря: формируя свою аграрную программу, российские либералы в 1915 г. заявляли, что «русское сельское хозяйство может подняться только на плечах кооперации»[1601]. «Мелким хозяйствам, из нужды не выйти»[1602], — подтверждал в 1917–1919 гг. Ленин: «Если мы будем сидеть по-старому в мелких хозяйствах, хотя и вольными гражданами на вольной земле, нам все равно грозит неминуемая гибель»[1603]. «При господстве мелкого производства, — поясняли специалисты, — невозможно увеличение товарной продукции в соответствии с быстро растущими потребностями промышленности»[1604].

«Дальнейший переход неминуемо состоит в том, — приходил к выводу в 1919–1921 гг. Ленин, — чтобы наименее выгодное отсталое, мелкое обособленное крестьянское хозяйство, постепенно объединялось, сорганизовало общественное, крупное земледельческое хозяйство»[1605]. «Социализм — это строй цивилизованных кооператоров», но «лишь те объединения ценны, — пояснял Ленин, — которые проведены самими крестьянами по их собственному почину и выгоды коих проверены ими на практике»[1606].

Создание первых коллективных хозяйств началось сразу после окончания гражданской войны. Однако достигнутые успехи были малообнадеживающими. Подводя итог в 1926 г., ЦК партии вновь, как и в 1913 г. сельскохозяйственный съезд, указывал на «невозможность поглощения всего избыточного населения деревни промышленностью, на наличие в деревне значительных слоев маломощного крестьянства, не имеющего возможности в индивидуальном порядке поднять свое хозяйство…»[1607].

Решение о коллективизации сельского хозяйства на основе сельскохозяйственных кооперативов, было принято 2.12.1927 на XV съезде партии. «Мы думаем осуществить коллективизм в сельском хозяйстве постепенно, мерами экономического, финансового и культурно-политического порядка…, — пояснял в ноябре 1927 г. Сталин, — К этому дело идет, но к этому дело еще не пришло и не скоро придет. Почему? Потому, между прочим, что на это нужны громадные финансы, которых нет еще у нашего государства…»[1608].

* * * * *

«Выбрав колхозный путь вместо столыпинского», большевики, — предупреждал представитель Госдепа США Р. Келли, — лишь «отсрочили переселение деревни». Однако через некоторое время «улучшение организации колхозов создаст в них огромные излишки рабочей силы, которую некуда будет девать. Рост производительности труда в промышленности должен создать ту же проблему в городах…»[1609]. Действительно уже в 1934 г. на XVII съезде партии, вице-президент АН УССР А. Шлихтер сообщал, что по колхозам Украины «даже летом… есть излишки труда до 40 %»[1610].

В городах эта проблема возникла еще в 1925 году, когда, по словам Дж. Кейнса, безработными в России были 20–25 % всех промышленных рабочих. Но это было только началом, предупреждал Кейнс, в скором времени из-за массовой миграции крестьян в города «безработица достигнет невиданного уровня»[1611]. И действительно, под давлением обостряющейся нужды «лишние руки» из деревни хлынули в города: число только зарегистрированных на бирже труда безработных с 1922 по 1929 гг. выросло почти в 10 раз![1612]

Ситуацию в городах наглядно передавали примеры, приводившиеся на Пленуме ЦК партии: «19 апреля 1928 г. двухтысячная толпа разгромила биржу труда в Ленинграде, 10 мая около 3 тыс. человек бунтовали на московской бирже, избили милицию, разгромили торговые палатки и т. д. Всего только с 20 мая по 15 июня было зафиксировано 13 конфликтов на биржах труда в разных городах. Наиболее серьезные городские волнения были зафиксированы в Семипалатинске. 15 мая многотысячная толпа устроила демонстрацию и ворвалась в здание горисполкома. В городе громили магазины»[1613].

«На Украине, — указывал в ноябре 1929 г. председатель Всеукраинского ЦИК Г. Петровский, — дело доходило до больших демонстраций, часто мы имели телеграммы об этом из Одессы, Киева. В Харькове у нас безработные подходили к Совнаркому, к ВУЦИКу, вызывали нас всех, больших и малых бюрократов, требовали разрешения того положения, которое создавалось»[1614]. Ситуацию, того времени наглядно передавали требования рабочих: «ты знаешь положение в семействе, когда дети подросли и нельзя никуда их поместить». И это, — по словам Петровского, — было бичом»[1615].

«Эта пролетарская молодежь, не имея возможности учиться не только в учебных заведениях, но и в предприятии, обречена на длительную безработицу и вынужденное безделье…, — подводила итог резолюция XV партконференции, — она морально разлагается и совместно с подрастающими слоями беспризорных образует главные кадры воинствующей «улицы», вырождаясь в антиобщественный элемент, заражающий своей психологией в силу бытовой близости значительную часть работающей молодежи…»[1616].

Но это было только началом, поскольку сокращение возможности применения своего труда в деревне, все с большей силой толкало активные слои крестьянства в города. «Если нэп спас крестьянина от катастрофы, — приходил в этой связи к выводу английский историк Э. Карр, — то он же поставил промышленность и рынок труда на грань хаоса»[1617].

Темпы индустриализации задавала, прежде всего, демографическая угроза: для компенсации одного только естественного прироста населения в 1923–1939 гг. необходимо было создавать в среднем почти 2 млн. рабочих мест ежегодно! В массовом масштабе их могла создать только промышленность и как следствие единственной мерой способной разрешить проблему аграрного перенаселения являлась только ускоренная индустриализация и строительство городов. А для этого, прежде всего, был необходим — Капитал!!!

Уникальные особенности

Результаты накопления капитала будут различны в разных странах в зависимости главным образом от плодородия земли.

Д. Рикардо[1618]

Возможности реализации любых планов индустриализации определялись, в первую очередь, именно наличием необходимых и достаточных Капиталов для их осуществления. Значение Капитала наглядно демонстрировал пример ускоренной индустриализации Соединенных Штатов, которые, как отмечал видный экономист Л. Мендельсон, «обогнали Англию по размерам реального накопления задолго до того, как они догнали ее по размерам промышленного производства. Этот факт иллюстрирует важный закон экономического соревнования…, который заключается в следующем: отставшая страна (если производственный аппарат используется везде в одинаковой степени) может догнать страну, ушедшую вперед по размерам производства, лишь предварительно обогнав ее по размерам реального накопления, по масштабам вложений в основной капитал»[1619].

«Универсальной границей, возможного темпа народно-хозяйственного развития, — поясняла записка Госплана, — границей, определяющей собой все частные лимитирующие (ограничивающие) факторы, надо признать размеры национального накопления в его материальной форме», которые составляют «материальную базу расширенного воспроизводства и реконструкции»[1620].

Накопление необходимого Капитала Бухарин, в своей альтернативе, рассчитывал получить за счет развития сельхозпроизводства: «Наивысший длительно темп получится при таком сочетании, — писал он, — когда индустрия подымается на быстро растущем сельском хозяйстве. Именно тогда и индустрия дает рекордные цифры своего развития… это предполагает возможность быстрого реального накопления в сельском хозяйстве». В качестве примера Бухарин приводил Соединенные Штаты, которые «осуществляют наиболее быстрое в пределах капитализма развитие сельского хозяйства и движение производительных сил в целом»[1621].

Однако объективные условия России кардинально отличались, от тех в которых находились Соединенные Штаты, что не позволяло ей естественным путем накопить необходимые для развития Капиталы. Все говорит о «бедности России Капиталами, — указывал в начале ХХ в. министр финансов С. Витте, — Недостаток капиталов в России свидетельствуется совершенно отчетливо всеми данными»[1622]. «Для того чтобы на почве богатой природы и дешевого труда могла вырасти широкая и могучая промышленность, необходимы деятельные Капиталы, которые предприняли бы трудную устроительную работу, — вновь и вновь повторял в 1900 г. в своем докладе Николаю II Витте, — К несчастью, именно Капиталами, скопленными сбережениями, и не богато наше отечество»[1623].

Причины бедности России Капиталом предопределялись, прежде всего, ее крайне суровым климатом, уже первый англичанин прибывший в Россию (в 1553 г.) Р. Чанселлор писал: «По моему мнению, нет другого такого народа под солнцем, у которого были бы такие же трудные жизненные условия… Я не знаю такого края вокруг нас, где человек и животное выдержали бы все это»[1624].

«За климат…, — подтверждал в 1930-х гг. первый американский посол в Советской России У. Буллит, — русские выплачивают немыслимый ростовщический процент, в виде издержек за зимние погодные условия»[1625]. Американские историки Ф. Хилл Ф. и К. Гэдди попытались посчитать величину этого процента, введя показатель «температуры на душу населения» (ТДН). Для США (1930-го г.) он составил «плюс» +1,1º, для России (1926-го г.) «минус» — 11,6º[1626].

При этом для американской экономики затраты на один добавочный градус холода (дополнительные затраты для экономики, если национальная ТДН понизится на один градус) составляют ~1,0–1,5 % ВВП в год. «Россия, — по мнению Хилла и Гэдди, — платит, по меньшей мере, столько же, а может быть, и значительно больше», поскольку американские оценки практически не касались отрицательных температур[1627]. Таким образом, потери России, относительно США, от «климатического налога» в 1920–1930 гг. составляли не менее 12–15 % ежегодно! И эти оценки являются только началом отсчета…

В качестве примера можно привести сравнение средней урожайности главнейших хлебов по странам мира (Гр. 16). Здесь Россия отставала от США уже почти на 40 %, а от Канады — в 2,4 раза.

Гр. 16. Средняя за 1908–1912 гг. урожайностьглавнейших хлебов, пуд./ дес.[1628]

Но даже показатели урожайности не передают всей глубины картины. Например, в разных климатических зонах Европейской России в 1894–1914 гг. удавалось получать сопоставимые показатели урожайности, проблема заключалась в огромной разнице в затратах на достижение таких результатов. Например, из-за различных показателей всхожести семян, норма высева различалась следующим образом: Север — 11,7 пуд/дес., Центр — 9,1, Юг — 6,5, удобряемость пара 85, 30 и 10 % соответственно и т. д.[1629]

«Если принять затраты украинского хлебороба на 1 ц зерна за 100, — подводил итог в 1930-е годы С. Струмилин, — то уже в Казахстане они возрастут до 224 %, в нечерноземном центре — до 466 %, а на севере страны — даже до 855 % украинской нормы»[1630].

Украина и Северный Кавказ были основными житницами России, однако в то же время они характеризовались крайней рискованностью земледелия. В качестве демонстрации, председатель СНК Украины Чубарь приводил «колебания урожайности за отдельные годы. При засухе крестьяне собирали 25–30 пуд. пшеницы с га, а когда достаточно дождя, когда благоприятные климатические условия, когда посев бывает на черном пару, собирают 120–150 и даже до 200 пудов»[1631].

Неурожаи на Украине и Северном Кавказе повторялись в среднем каждые четыре года: в 1928 г. им оказывалась помощь за счет других регионов страны и даже закупки зерна за рубежом. Подобная помощь оказывалась и в 1932/33 гг. только на этот раз уже не за счет импорта зерна, а за счет государственных и армейских мобрезервов, а так же — 3-х кратного снижения зернового экспорта.

Высокие колебания урожайности приводили к тому, отмечает историк Л. Милов, что «российские крестьяне-земледельцы, веками оставались своего рода заложниками природы, ибо она в первую очередь создавала для крестьянина трагическую ситуацию, когда он не мог ни существенно расширить посев, ни выбрать альтернативу и интенсифицировать обработку земли вложив в нее труд и капитал. Даже при условии тяжкого, надрывного труда в весенне-летний период он чаще всего не мог создать почти никаких гарантий хорошего урожая. Многовековой опыт российского земледелия… убедительно показал практическое отсутствие сколько-нибудь существенной корреляции между степенью трудовых усилий крестьянина и мерой получаемого им урожая»[1632].

«Все сводится к тому, — заключал свой труд, посвященный русскому пахарю, Милов, — что объем совокупного прибавочного продукта общества в Восточной Европе был всегда значительно меньше, а условия его создания значительно хуже, чем в Западной Европе. Это объективная закономерность, отменить, которую человечество пока не в силах»[1633].

«Природа, — отмечал в 1862 г. классик русской исторической мысли С. Соловьев, — для Западной Европы, для ее народов была мать; для Восточной, для народов, которым суждено было здесь действовать, — мачеха»[1634]. «Есть такие страны, как Англия…., где Природа стала доброжелательным и заботливым слугой человека, — подтверждал в 1916 г. британский историк Ч. Саролеа, — Есть и другие страны, например Россия, где именно Природа всегда угрожает поработить человека»[1635].

Климат предопределяет эффективность не только сельскохозяйственного, но и всякого другого производства вообще. «Климат, — указывал на этот факт в 1890-х гг. немецкий историк Г. фон Трайчке, — очень сильно влияет как на экономическую жизнь, так и на жизнь интеллекта. Наша (европейская) современная обрабатывающая промышленность возможна только в умеренном климате»[1636].

Русские, в отличие от западных народов, не столько накапливали Капитал, сколько непрерывно боролись за свое выживание. «Одна из самых поразительных особенностей нашей своеобразной цивилизации заключается, — указывал на этот факт П. Чаадаев в 1830-х гг., — в пренебрежении удобствами и радостями жизни. Мы лишь с грехом пополам боремся с ненастьями разных времен года, и это при климате, о котором можно не в шутку спросить себя, был ли он предназначен для жизни разумных существ»[1637].

Крайняя суровость климата, предопределяла крайне низкие темпы накопления Капитала, что не позволяло России не только повторить успехи Запада, но и вообще когда-либо осуществить свою индустриальную революцию[1638].

* * * * *

Тем не менее, основным источником накопления Капитала в России до 1913 г. являлся хлебный экспорт. При этом, М. Покровский в 1911 г. указывал на ту закономерность, что «накопление туземного капитала в России прямо пропорционально хлебным ценам… Великий чародей новейшей русской истории хлебные цены — делали свое: поднимались они — раздувалась и мощна русского капитализма»[1639]. Падение мировых хлебных цен в 1880-х годах, стало одной из основных причин «реставрации крепостничества» в России. «Низкие хлебные цены, — пояснял Покровский, — были лучшим оплотом крепостного права, нежели всяческие «крепостнические вожделения» людей, власть имеющих»[1640].

Те же самые закономерности действовали и во время Великой Депрессии 1930-х гг., которая привела к резкому падению мировых товарных рынков и цен (Таб. 13), что так же потребовало применения жестких форм мобилизации Труда и Капитала. Переход к ним произошел на XVI съезде партии, который Сталин назвал, съездом «развернутого наступления социализма по всему фронту, ликвидации кулачества, как класса, и проведения в жизнь сплошной коллективизации»[1641].

Таб. 13. Удельный вес экспорта в производстве СССР, в %и индекс мировых цен, 1929=100[1642]

Причина такой, по словам Бухарина, «феодально-крепостнической» реакции государства заключалась в том, что полунатуральные крестьянские хозяйства, при неблагоприятных внешних — рыночных условиях, как бы замыкаются сами в себе и перестают не только быть источниками капитала, но и хлеба. Именно эти особенности характеризовали отличительные черты России до революции.

В 1920-е годы в ней царило такое же «море единоличных полунатуральных крестьянских хозяйств», которое, как отмечал историк Р. Иванов, практически не поддавалось никаким мобилизационным мерам. В ответ на принудительное изъятие хлеба, крестьяне, по словам Иванова, просто прятали зерно и сокращали посевы, «кто и как бы мог получить у этих единоличников хлеб и другие сельскохозяйственные продукты?»[1643], в ответ на повышение налогов крестьяне просто повышали цены на свою продукцию[1644].

С этой проблемой советское государство столкнулось при попытке изъятия из деревни средств уже на этапе Восстановления. Примером мог служить урожайный 1925 г., когда, как отмечал Каменев, «мужичок регульнул нас»: «Мы открыли хозяйственный год планом хлебозаготовок в 780 млн. пудов. А сейчас…, — пояснял он в декабре, — мы стоим перед тем фактом, что удастся ли нам получить 600 млн. пудов. На 200 миллионов пудов нас поправили». В результате вложения в промышленность снизились с 1,1 млрд. руб. до 700–800 млн. — «весь темп пришлось свернуть»[1645].

В 1925/26 гг. процент изъятия сельхозналогом средств из доходов крестьянских семей составлял от 3 до 5 %, в 1926/27 гг. максимальная ставка налога, для крестьян высшей группы доходов, была повышена в среднем до 15 %[1646]. В ответ крестьяне просто повысили цену на свою продукцию, либо вообще отказывались вывозить хлеб на рынок.

В 1928/1929 г. государство попыталось стимулировать хлебозаготовки повышением хлебных цен, в качестве дополнительного источника средств была использована денежная эмиссия[1647]. Однако деревня повысила цены на свою продукцию вместо плановых 5,5 % на целых 17,2 %, таким образом, по словам Струмилина, «враждебные пролетариату социальные группы… урвали из народного дохода больше, чем следовало»: сотни миллионов рублей зарплаты промышленного пролетариата «оказались в карманах кулацкой верхушки»[1648]. «За счет повышения сельскохозяйственных цен кулачество, — подтверждали «Контрольные цифры…», — получило в 1928/29 г. около 400 млн. руб. и середняки 150 млн.», в то время как планировалось перераспределить из города в деревню, через цены, всего 120–150 млн. руб.[1649]

С наступлением НЭПа «время, когда можно было их (крестьян) безгранично эксплуатировать, прошло безвозвратно, — подводил итог в 1926 г. из Праги видный экономист С. Прокопович, — Ни путем реквизиций и обложения, ни путем торговли у них не отберешь продукты их труда»[1650].

Проблема радикально обострилась с наступление этапа Реконструкции, когда потребность в ресурсах для индустриализации и в хлебе для городов возросла в разы. Для их получения, для осуществления индустриального накопления вообще, при любом общественном строе, необходимо, прежде всего, отделение Труда от Капитала и Ресурсов. Коллективизация, в объективных условиях России, как раз и решала эту задачу. Именно благодаря этому отделению Капитала от Труда, «коллективизация сельского хозяйства, — как отмечают В. Мау и И. Стародубовская, — позволила осуществлять практически неограниченное перераспределение средств на нужды индустриализации»[1651].

Первоначальное накопление

Только тогда и будем уверены, что святые эти денежки действительно на настоящее дело пошли, когда вступим, например, на окончательную, на суровую, на угрюмую экономию, на экономию в духе и силе Петра…

Ф. Достоевский, 1881 г.[1652]

«Только одни промышленные районы Вашей империи, — указывал в 1899 г. С. Витте Николаю II, — проявляют действительную способность создавать новые капиталы, которые и находят себе хозяйственное помещение; эти капиталы и являются главным двигателем нашего промышленного прогресса, но так как удельный вес этой промышленности в нашем огромном народном хозяйстве сам по себе невелик, то и этой сберегательной силы оказывается недостаточно для ускорения процесса образования самостоятельной отечественной индустрии. А нет капиталов — нет и знаний, нет и предприимчивости»[1653].

Именно в недостаток этих Капиталов уперся переход к этапу Реконструкции: «при нынешнем уровне развития промышленности, при ее современном удельном весе во всей экономике нашей страны — внутри самой промышленности мы, — указывал в 1928 г. А. Рыков, — не можем найти достаточно средств для того, чтобы обеспечить необходимый темп индустриализации… Поэтому теперь необходимо производить перераспределение общехозяйственных ресурсов в пользу промышленности»[1654].

Для того чтобы промышленность смогла стать источником Капитала необходимо прежде всего ее создать, для чего требуется осуществить первоначальное накопление Капитала. «Политика первоначального накопления», «Закон социалистического накопления» был сформулирован Е. Преображенским в 1924 г. «Закон первоначального социалистического накопления, — указывал он, — есть закон борьбы за существование государственного хозяйства»[1655]. Этот закон основывается на «усилении накопления в нашей промышленности за счёт всего хозяйства страны»[1656].

«Чем более экономически отсталой, мелкобуржуазной, крестьянской является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства, чем менее то наследство, которое получает в фонд своего социалистического накопления пролетариат данной страны в момент социальной революции, — тем больше социалистическое накопление, — пояснял Преображенский, — будет вынуждено опираться на эксплуатацию досоциалистических форм хозяйства…»[1657]. Отношения между промышленностью и крестьянством, указывал Преображенский, в итоге уподобятся отношениям между метрополиями и колониями[1658].

И в этом не было ничего принципиально нового, на том же самом принципе строилось накопление Капитала и в Российской империи. Характеризуя его, еще в 1893 г. Д. Кандауров в «Гражданине» замечал, что особенности развития российской промышленности «обрекали её (аграрную Россию) на роль внутренней колонии для современных секторов экономики»[1659].

Закон Преображенского подвергся сокрушительной критике Сталина: «У нас имеются в партии люди, рассматривающие трудящиеся массы крестьянства как чужеродное тело, как объект эксплуатации для промышленности, как нечто вроде колонии для нашей индустрии, — негодовал Сталин в 1926 г., — Эти люди — опасные люди, товарищи. Крестьянство не может быть для рабочего класса ни объектом эксплуатации, ни колонией… крестьянство, для нас не только рынок. Оно является ещё союзником рабочего класса»[1660]. Теоретическому разгрому закона Преображенского была посвящена работа 1925 года Бухарина, критика которого основывалась на том, что при социализме действуют другие законы, чем при капитализме[1661].

Однако к лету 1928 г. настроения Сталина изменились прямо противоположным образом, он не только практически повторил закон Преображенского, но и дал ему еще более прочное обоснование: «Общий закон можно вывести из хода исторического развития индустриальной страны такой, — постулировал Сталин, — что за счет только своей собственной страны индустрия быстрым темпом почти нигде не развивалась. Либо данная страна, имеющая целью индустриализироваться, грабила систематически другие страны, либо получала серьезнейшие займы и на этот счет изворачивалась. У нас также шла индустриализация при царе… Грабить других мы не можем, не хотим для того, чтобы создать себе серьезный источник для кормления индустрии, займов нам не дают. Что же остается? Обратиться к внутренним силам. Где же эта внутренняя сила? Это крестьянство. Без того, чтобы не брать известную долю, серьезную долю дани, — я буду грубо выражаться, чтобы яснее было, — у крестьянства, мы двигать дальше быстрым темпом индустрию не в силах, не способны, не можем»[1662].

Действительно ни одна страна, не перешла в индустриальную эпоху опираясь только на внутренние источники накопления. Никакое самое доходное сельское хозяйство не могло создать их. Свершение индустриальной революции на Западе стало возможным только благодаря опоре на внешние источники Капитала. И на накопление этих Капиталов у Запада ушли столетия. Говоря о практике получения этих Капиталов, Г. Уэллс писал: «столкновения европейских колонизаторов с местным населением… приводило к ужасающим зверствам. Ни одна европейская страна не сохранила там чистые руки»[1663].

«Варварство и бесстыдные жестокости так называемых христианских рас, совершавшиеся во всех частях света по отношению ко всем народам, которые им удавалось поработить, превосходят все ужасы, — подтверждал в 1838 г. английский историк У. Хауитт, — совершавшиеся в любую историческую эпоху любой расой, какой бы она ни была дикой и невежественной, безжалостной и бесстыдной»[1664].

«Ненасытное стремление европейцев избавиться от бедности», — приводил пример экономический историк А. Туз, привело к тому, что «коренное население Северной Америки, а также большей части Латинской Америки и Австралии подверглось более‐менее целенаправленному геноциду. А для работы на плантациях риса, сахарного тростника и хлопка через Атлантику из Африки было доставлено 30 млн. рабов…»[1665].

На примере Испании, Португалии, Голландии, Франции и Англии, К. Маркс выводил общий закон первоначального накопления Капитала, который отчасти покоится «на грубейшем насилии, пример тому дает колониальная система. Все они пользуются государственной властью, т. е. концентрированным и организованным общественным насилием, чтобы ускорить процесс превращения феодального способа производства в капиталистический и сократить его переходные стадии. Насилие является повивальной бабкой всякого старого общества, когда оно беременно новым. Само насилие есть экономическая потенция»[1666].

У Советской России не было ни колоний, ни веками накопленных капиталов, ни достаточных иностранных кредитов; для получения первоначального Капитала у нее оставался единственный путь — сурового сжатия потребления. Мы должны «с величайшей экономией изгнать из своих общественных отношений всякие следы, каких бы то ни было излишеств, — указывал Ленин, — Мы должны свести наш госаппарат до максимальной экономии… Надо добиться, чтобы «всякое малейшее сбережение сохранить для развития нашей крупной машинной индустрии…»[1667]. «Живя на свои собственные накапливаемые средства, мы должны быть особенно скупыми и сдержанными в деле расходования накопленных средств, — повторял в 1925 г. Сталин, — стараясь каждую копейку вкладывать разумно»[1668].

Решение ЦК ВКП(б) 1926 г. требовало «обеспечить осуществление по всей стране сурового режима бережливости и экономии и беспощадной борьбы со всякими излишними непроизводительными расходами»[1669]. Однако бережливость не обеспечивала необходимых норм накопления капитала, коренной перелом произошел только с переходом к этапу Реконструкции.

С началом индустриализации доля накоплений возросла до 29 %, от национального дохода, в 1930 г., до 40 % — в 1931 г. и 44 % — в 1932 г.[1670] В дальнейшем доля накопления снизилась и до войны оставалась на уровне 25–30 %[1671], но все равно это было в 2,5–3 раза выше, по сравнению с мировыми аналогами начала ХХ века, за исключением периода Великой Депрессии 1930-х гг., когда норма накопления, например, в США падала до 2–5 %. Фактическая норма накопления в индустриальных отраслях СССР в 1930-х гг. была еще выше, за счет ценовой «эксплуатации досоциалистических форм хозяйствования», о которой писал Преображенский, приводившей к перераспределению ресурсов из сельскохозяйственного и потребительского секторов экономики в промышленный.

Всего за 1929–1940 гг. на развитие промышленности средств производства, группа «А», было направлено почти 84 % всех капвложений[1672]. Для сравнения в 1909 г. на группу «А» приходилось всего 34 % всей промышленной продукции[1673]. Относительным, но наглядным индикатором сжатия потребления являлось и распределение импорта по секторам экономики: тяжелой — А, и легкой — Б (Таб. 14)

Таб. 14. Импорт оборудованияпо группам промышленности, в %[1674]

Для предотвращения бегства Капиталов и ввоза иностранных потребительских товаров Декретом от 22 апреля 1918 г. была введена монополия внешней торговли. «Невозможно сделать Россию промышленной страной, — пояснял В. Ленин, — без охраны ее, никоим образом не таможенной политикой, а только исключительно монополией внешней торговли»[1675].

Сама идея была не нова, еще в конце XIX в. ее полушутя предлагал граф Г. Строганов: «Стоит лишь издать указ: сидеть всем дома пять лет и есть щи с кашей, запивая квасом, и тогда финансы правительства и наши придут в цветущее состояние»[1676].

Летом 1918 г. подобные меры уже совершенно серьезно предлагал ввести член IV Государственной Думы, видный представитель либеральных деловых кругов А. Бубликов: «Если бы у нас была сильная власть и честная администрация (выделено в оригинале), то может быть, удалось бы насильственно сократить потребность в заграничном товаре, закрывши все границы…»[1677].

Основным инструментом, обеспечившим накопление, стал налог с оборота, введенный 2 сентября 1930 г. законом «О налоговой реформе». Механизм налога заключался в установлении разницы оптовых и розничных цен на практически все группы товаров, например: в 1932 г. ставка налога с оборота на хлопчатобумажные ткани и изделия из них устанавливалась в размере 75 %. С 1935 г. важнейшим плательщиком налога с оборота стало «Заготзерно», для него, например, отпускная цена на рожь для I-го пояса была установлена в 84 руб./ц., а выручка в — 18 руб./ц. (налог с оборота 78,6 %); за пшеницу для II пояса 104 руб./ц., а выручка — 15 руб./ц. (налог с оборота 85,6 %); на муку пшеничную 216 руб./ц., а выручка 20,5 руб./ц. (налог с оборота 90,5 %)[1678]. В 1940 г. налог с оборота на карманные часы «ЗИМ» составил 60 %. Количество ставок налога с оборота постоянно увеличивалось с 400-т в 1933 г., до 1109 — в 1937 г. а с учетом поясов по продовольственным товарам — до 2444.

Средняя доля налога с оборота в доходах консолидированного бюджета СССР в 1930-е гг. составляла 64 %; вторым источником средств являлись отчисления от прибыли предприятий, размер которых колебался от 10 до 81 % прибыли (в зависимости от планируемых затрат на капстроительство) и в среднем давал 8,3 % доходов бюджета; налоги с предприятий приносили — 1,9 %; налоги и сборы с населения — 5,2 %, госзаймы — 6,9 %, таможенные доходы — 1,1 %, социальное страхование — 7,6 %[1679].

Помимо налоговых, страховых и облигационных мер мобилизации капитала использовалась и денежная эмиссия, о ее динамике и масштабах можно судить по эмиссии банкнот и казначейских билетов (Таб. 15).

Таб. 15. Эмиссия банкнот и казначейских билетов на 1.01, млрд руб.[1680]

Попытка оценки влияния эмиссионного финансирования на процесс накопления, сталкивается с тем, что, с конца 1920-х гг. индекс инфляции не рассчитывался[1681]. «Инфляция категорически отрицалась, как вообще несвойственное советской системе явление»[1682], поскольку, указывал Троцкий, «инфляция означала страшный налог на трудящиеся массы», поэтому «самая осторожная ссылка на инфляцию приравнивалась к государственному преступлению»[1683].

В целях внутреннего учета, в условиях планового хозяйства и регулируемых цен, Госбанком применялась упрощенная система оценки инфляции, основанная на «сравнении роста зарплаты с ростом товарооборота», например: «с 1933 по 1938 год зарплата выросла на 204,7 % при росте розничного товарооборота на 174,2 %»[1684]. Вместе с тем, «до сих пор, — отмечали в 1943 г. представители Госбанка, — денежное обращение и бюджет не были увязаны…», необходимо «изучить устойчивость советских денег, их покупательную способность, как она изменяется, а этот вопрос у нас, к сожалению, нигде не изучался»[1685]. В 1943 г. была организована масштабная теоретическая проработка этого вопроса[1686].

Общую картину размывало введение натуральной оплаты труда по трудодням в колхозах и наличие с 1929 по 1935 гг. карточной системой распределения. По официальным данным, государственные розничные цены с 1928 по 1940 гг. выросли в 6–7 раз[1687]. Официальный курс рубля упал с 1924 по 1935 гг. с 13 до 3 франков, реальный курс рубля в 1935 г., по мнению Троцкого, не превышал 1,5 франка[1688]. Официальный курс доллара в 1934 г. составлял 1,14 рубля, а в 1937 г. — 5,3 рубля[1689]. Однако официальный курс, в данном случае малопоказателен, поскольку в СССР он носил не реальный, а расчетный характер.

Механизм реализации политики ускоренного накопления дополнялся мобилизацией финансового и товарного рынков:

Мобилизация финансового сектора началась в 1927 г., с постановления ЦИК и СНК «О принципах построения кредитной системы», в соответствии с которым Государственный банк получал оперативное управление всей банковской системой. За этим последовало создание в 1928 г. Банка долгосрочного кредитования промышленности и электрохозяйства. И с 1.10.1926 по 1.10.1929 объем долгосрочных кредитных вложений увеличился более чем в 7 раз[1690]. Одновременно «шел процесс вытеснения из хозяйственного оборота коммерческого кредита, основанного на векселях»[1691].

Непосредственно сама кредитная реформа началась с января 1930 г.[1692] «Кредитная реформа, — поясняли ее авторы, — замыкая в одно целое все расчеты обобществленного сектора, охватывая единым кредитным планом, в рамках единого финансового плана, все средства этого сектора, должна положить конец центробежным устремлениям отдельных хозорганов»[1693]. Одним из существенных пунктов кредитной реформы, направленным на ограничение внепланового потребления, стало развитие системы безналичных расчетов.

Развитие и уточнение различных аспектов кредитной реформы продолжалось вплоть до мая 1932 г., когда было принято решение, что всесоюзные специальные банки должны быть подчинены Наркомфину[1694]. О вкладе банковского сектора в мобилизацию капитала дает представление величина задолженности народного хозяйства банковской системе (Таб. 16).

Таб. 16. Задолженность народного хозяйствапо кредитам Госбанка СССР на 1.01, млрд руб.[1695]

Мобилизация товарного рынка была вызвана тем, что без этого невозможно было сбалансировать плановую систему, тем более построенную на ограничении потребления. Уже в 1926 г. председатель ВСНХ Ф. Дзержинский указывал, что «на почве товарного голода НЭП, особенно в Москве, принял характер ничем не прикрытой, для всех бросающейся в глаза спекуляции, обогащения и наглости. Этот дух спекуляции уже перебросился и в государственные, и кооперативные учреждения и втягивает в себя всё большее количество лиц, вплоть до коммунистов»[1696].

Злоупотребления приводили к тому, что «создавались местные кризисы даже по вполне достаточным товарам, таким как соль, спички, керосин». Ситуация отягощалась тем, отмечал А. Малафеев, что «промышленность плохо ориентировалась в ассортименте, фасонах и размерах необходимых товаров, вследствие чего на складах образовывались запасы неходовых товаров… при дефиците на нужные сорта и размеры»[1697].

Во время Восстановительного этапа соотношение частного и государственного секторов экономики характеризовалось следующими цифрами: на начало 1923 г. оптовая торговля на 77 % находилась в руках у государства, на 8 % у кооперации, на 15 % — в частных руках. Розничная — на 83 % принадлежала частному сектору и лишь на 7 % государству. В то же время доля частной промышленности в валовой продукции всей промышленности в 1925 г., по данным Госплана, составляла всего 3,8 %[1698].

Расширенная оценка Ю. Ларина давала общую долю капиталистической промышленности в валовой промышленной продукции СССР в 1925/1926 гг. в 12 %[1699]. При этом доля частной промышленности в сфере производства товаров народного потребления достигала 24 %[1700]. На частную промышленность приходилось 42 % всех рабочих сил страны[1701]. Доля капиталистического капитала, в общем промышленном капитале страны, в 1927 г. составляла 5,7 %, в то время как государства — 85,6 %, остальное приходилось на частников и кооперативы[1702].

Мобилизация товарного рынка началась с борьбы против «оптово-розничных ножниц» цен и создания в 1924 г. Наркомата торговли, с последующим вытеснением частника из розничной торговли (Таб. 17).

Таб. 17. Доля частной и кооперативной торговлив розничном товарообороте, %[1703]

«В 1931 г. легальная частная торговля… была практически сведена к нулю. Но частник не прекратил свою деятельность, он начал уходить в подполье…» — «спекулятивную торговлю через потребительскую кооперацию, кустарно-ремесленные промыслы, местные рынки…»[1704]. Сжатие свободного рынка привело к стремительному росту цен на нем: с 1927/28 по 1932 гг. свободные цены выросли почти в 6 раз; разрыв между государственными и рыночными ценами, который в 1927/1928 г. составлял 1,2 раза, в 1932 г. увеличился до — 4 раз (Таб. 18).

Таб. 18. Индекс цен торговли к 1927/28 гг., %[1705]

* I-ое полугодие

Бухаринцы требовали отказа от регулирования рынка, однако, как отмечал А. Малафеев, в существовавших условиях планового сжатия потребительского рынка, отказ от его нормирования вел не к снижению, а, наоборот, к повышению общего уровня цен: «частный капитал… старался взять реванш на высоких ценах»[1706]. Наглядный пример тому давала Первая мировая война[1707].

В борьбе с ростом цен в 1931 г. местные органы стали нормировать продажу даже недефицитных товаров, что приводило к искусственному замораживанию товарообмена. Проблемой плановых, директивных цен являлся тот факт, добавлял Троцкий, что они являются «не экономической, а административной категорией, чтоб тем лучше служить перераспределению народного дохода», но «как можно «руководить» ценой без знания реальной себестоимости, и как вычислять реальную себестоимость, если все цены выражают волю бюрократии, а не затраты общественно-необходимого труда?»[1708]

Кроме этого, директирование цен приводило к тому, что «на один и тот же товар устанавливались цены разных категорий. В широких щелях между этими категориями, — отмечал Троцкий, — свободно вмещались все виды спекуляции, фаворитизма, паразитизма и прочих пороков, притом скорее как правило, чем как исключение»[1709]. Но главное, директирование цен приводит к снижению значения рубля, а «повышение производительности труда и улучшение качества продукции, совершенно недостижимы без точного измерителя, свободно проникающего во все поры хозяйства, т. е. без твердой денежной единицы»[1710].

В ответ на эти трудности решением СНК и ЦК от 10 мая 1931 была осуществлена реорганизация Центросоюза: созданы оптовые отраслевые всесоюзные объединения, действующие на началах хозрасчета, а в республиках, краях и областях — объединения розничной торговли. Номенклатура бронируемых и нормируемых промтоваров была резко ограничена[1711]. Платой за сохранение товарообмена стало продолжение роста цен на предметы личного потребления в 1933 и 1934 гг. С 1.01.1933 были повышены розничные цены на ряд изделий легкой промышленности и на продовольственные товары, в частности: на мясопродукты — на 66–97 %, на сахарный песок в 2–3 раза и т. д.[1712]

Одновременно с повышением государственных цен, происходило снижение коммерческих, что в результате приводило к их сближению: так в 1931 г. цены на х/б ткани расходились в 3,2–7,7 раза, а в 1934 г. — 1,1–1,8 раза; ржаной хлеб по Москве и Ленинграду — в мае 1933 г. — 2000 %, в январе 1934 г. — 800 %, в декабре — 400 % и т. д.[1713] В результате в декабре 1934 — январе 1935 гг. карточная система по хлебу, муке и крупе была отменена, вместо коммерческих и нормированных цен были введены единые государственные поясные цены[1714].

«Открытая торговля, — поясняет Малафеев, — была необходимым звеном для отмены карточной системы». Карточная система мешала укреплению хозрасчета, порождала иждивенческие настроения и пайковую психологию. Карточная система создавала благоприятную обстановку для злоупотреблений с ценами, разного рода спекулятивных махинаций и комбинаторства, наносивших большой вред. «На спекулятивно-рваческий путь становились не только отдельные торгующие организации, но и целые хозобъединения», вплоть до Наркомлегпрома СССР[1715]. Кроме этого, само содержание карточной системы обходилось недешево, всего по СССР свыше 300 млн. руб. в год[1716].

«Экономические отношения трудящихся города и деревни к государству и друг к другу переводятся на денежный язык, — приветствовал отмену карточной системы Троцкий, — Рубль оказывается орудием воздействия населения на хозяйственные планы, начиная с количества и качества предметов потребления. Никакими другими путями нельзя рационализировать советское хозяйство»[1717].

Однако введение денежных расчетов не изменило самой структуры планового хозяйства и приоритетов ускоренного индустриального развития, что, несмотря на повышение общего уровня благосостояния, сохраняло и временами даже усиливало явления «товарного голода». А неудовлетворенный спрос всегда порождает спекуляцию, поэтому она сохранялась и во второй половине 1930-х годов, претерпев при этом, по словам Е. Осокиной, «качественные изменения» — приобретя организованный характер[1718].

Примером мог служить структурированный «синдикат предпринимателей» в Одесской области. Прибыль отдельных его участников составляла более 30 тыс. рублей в месяц (зарплата наркома в конце 30-х годов не превышала 40 тыс. рублей в год)[1719]. Но настоящими подпольными миллионерами становились не предприниматели-производители, а государственные торговые работники. В 1938 г. растраты и хищения только в торговле Москвы составили 12,5 млн. рублей; а в рамках всей страны за первую половину 1940 г. — 200 млн. рублей[1720]. Борьба со спекуляцией, в существовавших условиях, могла только сдержать ее распространение, но не уничтожить совсем.

* * * * *

Сталинский путь развития, приходят к выводу, подводя итог, представители современной либеральной экономической мысли Мау и Стародубровская, был вызван к жизни «одновременным резким обострением трех групп противоречий: Во-первых, это противоречия, типичные для периода ранней индустриализации, они отражают сложности преобразований в огромной крестьянской стране и диктуют необходимость того или иного, но достаточно радикального, решения аграрного вопроса. Во-вторых, это противоречия догоняющей индустриализации в глубоко отсталой стране, они требуют мобилизации финансовых ресурсов для проведения быстрой модернизации, активного перераспределения ресурсов из традиционных отраслей хозяйства в новые промышленные сектора экономики. Наконец, в-третьих, это противоречия, связанные с тем, что кризис ранней модернизации в России наложился на формирование предпосылок кризиса зрелого индустриального общества (Великой Депрессии)»[1721].

Коренной перелом

Мы нашли пути решения важнейшей проблемы сельского хозяйства — проблемы его товарности, над которой мы бились в индивидуальных хозяйствах без особенно больших успехов.

Г. Каминский, председатель

Колхозцентра, 1929 г.[1722]

Трудности с хлебозаготовками объясняются не «ошибками», приходил к выводу летом 1928 г. Сталин, а «прежде всего и главным образом, изменением строения нашего сельского хозяйства в результате Октябрьской революции, переходом от крупного помещичьего и крупного кулацкого хозяйства, дававшего наибольшее количество товарного хлеба, к мелкому и среднему крестьянскому хозяйству, дающему наименьшее количество товарного хлеба»[1723].

Резкое падение товарности сельского хозяйства произошло еще во время Первой мировой войны: тогда, при наличии рекордных урожаев, гарантировавших избыток хлебов, неожиданно, — отмечал видный экономист Н. Кондратьев, — «количество товарного хлеба резко сокращается» в 1914 г. до 73 %, а в 1915 г. до 49 % от уровня 1913 г.[1724]. В 1916 г. видимые запасы главных хлебов оказались почти в 4 раза ниже показателей 1914 и 1915 гг.[1725], т. е. общая товарность хлебов упала до 8–10 %.

Это падение было вызвано не только сокращением производства помещичьих хозяйств, являвшихся основными поставщиками товарного хлеба, но и полунатуральных крестьянских, которые с ухудшением внешних — рыночных условий просто замкнулись сами в себе. «Деревня, — отмечали этот факт «Известия по продовольственному делу» (печатный орган министерства продовольствия), — отрывается от города, как бы замыкаясь в натуральном хозяйстве»[1726].

Во время Первой мировой «крестьянские хозяйства России, — приходит к выводу британский историк С. Бродберри, — вели себя подобно нейтральным торговым партнером», таким же каким были Нидерланды для Германии»[1727]. По словам другого исследователя — Мейендорфа, в России, во время мировой войны, произошло «отделение русского мужика из экономической ткани нации»[1728]. Именно сокращение товарного хлеба, стало одной из основных причин голода в городе и армии, что в конечном итоге привело к «Хлебному бунту», с которого началась февральская революция 1917 г.[1729]

С отменой мобилизационных мер военной поры и введением НЭПа, производство хлебов достигло довоенного уровня уже в 1924–1925 гг., однако их товарность оставалась в два раза ниже: 14–15 % в 1927–1928 гг.[1730], против 33–34 % в 1910–1913 гг.[1731] Причина этого заключается в том, повторял Сталин, что «мелкое крестьянское хозяйство не в силах принять и освоить новую технику, не в силах поднять в достаточной степени производительность труда, не в силах увеличить в до статочной мере товарность сельского хозяйства»[1732].

«Ход развития сельского хозяйства на примере Украины замечательно ярко иллюстрирует, что при всех хороших условиях, при прекрасной активности бедняцко-середняцких масс деревни все же мы видим, — подтверждал в 1929 г. ген. секретарь ЦК Украины С. Косиор, — что на базе индивидуального хозяйства невозможно поднять сельское хозяйство в отношении товарности на ту высоту, которая была в сельском хозяйстве в довоенное время, при помещичьем и кулацком строе»[1733]. Решение проблемы, указывал Косиор, дают колхозы, которые обеспечивают товарность в среднем в 43–45 %, а «крупные колхозы дают 60 и 70 %», это «уже уровень товарности старого помещичьего хозяйства»[1734].

Переход к этапу индустриализации, был невозможен без резкого увеличения товарности хлебов, что не оставляло выбора: «Решение продовольственной и сырьевой проблемы может быть обеспечено только на базе укрупнения сельского хозяйства, — отмечал в 1929 г. Калинин, — А в наших условиях, какое может быть укрупнение? Только колхозы, совхозы…»[1735]. Единственный выход, подтверждал Сталин, лежал в ускоренной организации колхозов и совхозов, которые в 1927 г. показали в 2 раза более высокую товарность, чем даже кулацкие хозяйства (Таб. 19)[1736].

Таб. 19. Производство хлебов, млн. пуд. и товарность в 1927 г.[1737]

В 1924/1925 гг., по данным ЦСУ, 4 % деревенской верхушки давали 30 % товарного хлеба, 14 % — 61 %; 49 % — 11 %, а 37 % крестьянских хозяйств хлеб не продавали, а покупали[1738]; в 1926 г. на 11 % ведущих хозяйств приходилось уже 76 % всех товарных излишков[1739].

Товарность зерновых, с конца 1920-х по конец 1930-х гг., выросла в 2,7 раза, с ~15 % до ~40 %[1740] (Гр. 17), что выводило норму потребления стремительно растущих городов на уровень 1913 года: при сопоставимой численности населения, в 1913 г. доля городского населения составляла 17,5 % населения страны, а товарность хлебов (без экспорта) ~ 22 %, в 1940 г. доля городского населения составляла ~ 30 %, а товарность (без экспорта) ~ 40 %. Именно благодаря достижению минимальной нормы товарности с 1 января 1935 г. в городах были отменены карточки на хлеб.

Гр. 17. Валовый сбор зерновых, в границах СССР 1925 г., млн. т.и товарный хлеб, в % от валового сбора[1741]

Достижение подобных результатов в рыночных условиях потребовало бы огромных капиталовложений, но в 1930-е годы взять их было просто неоткуда. Задача была решена при помощи сочетания индустриализации с коллективизацией, когда фактически происходил прямой товарообмен между городом и деревней: в ответ на хлеб в деревню поставлялись трактора и другие материально-технические ресурсы.

Под этот тип товарообмена, сочетавшего как рыночные, так и плановые механизмы, с подачи Сталина, была подведена соответствующая теоретическая база в виде «закона стоимости при социализме». На практике он сводился к тому, что доля потребительских товаров сводилась к минимуму в пользу наращивания инвестиционных. Колхозы сыграли в этом ключевую роль, поскольку только на их базе можно было осуществить изъятие из деревни не только прибавочного, но и зачастую необходимого продукта.

Колхозников выручали личные подсобные хозяйства, доля которых, в валовой продукции сельского хозяйства, за 1932–1937 гг. выросла с 14,4 до 21,5 %[1742]. В 1938 г. на них приходилась почти половина крупного рогатого скота, овец и свиней, всего сельскохозяйственного сектора страны[1743].

* * * * *

Создание колхозов разрешало еще одну задачу, актуальность которой подчеркивал один апостолов либерализма Ф. Хайек: «Мы сможем избежать угрожающей нам печальной участи только при условии быстрого экономического роста, способного вывести нас к новым успехам… При этом главным условием развития является готовность приспособиться к происходящим в мире переменам, невзирая ни на какие привычные жизненные стандарты отдельных социальных групп, склонных противиться изменениям, и, принимая в расчет только необходимость использовать трудовые ресурсы там, где они нужнее всего для роста национального богатства…»[1744].

«Производительность — наивысший критерий экономического успеха. Ее степень определяет средний уровень жизни общества…, — поясняют ведущие американские экономисты практики А. Гринспен и А. Вулдридж, — Наиболее распространенная ее мера — производительность труда, которая определяется выработкой, за единицу рабочего времени»[1745].

И в этом идеи капитализма ничем не отличались от тех, на которых основывались классики социализма: «Производительность труда, — указывал Ленин, — это, в последнем счете, самое важное, самое главное для победы нового общественного строя»[1746]. «Сила и устойчивость режимов определяются, — подтверждал Троцкий, — в последнем счете относительной производительностью труда»[1747]. Эту задачу разрешала коллективизация, создававшая условия для перемещения избыточной рабочей силы в индустриальные центры.

Эти условия создавались, прежде всего, за счет повышения производительности труда в самом сельском хозяйстве: согласно расчетам С. Струмилина, затраты живого труда на производство 1 ц. зерна, составлявшие в 1926 г. в единоличных крестьянских хозяйствах 4,4 рабочих дня, снизились в колхозах к концу 1930-х гг. до ~ 2,5 дней, т. е. рост производительности труда составил 1,8 раза[1748]. Эти выводы подтверждают Л. Гордон и Э. Клопов, по данным которых на одного работающего в сельском хозяйстве в 1928–1929 гг. приходилось 1,4 т. зерна, а в 1938–1940 гг. — 2,6 т., таким образом, производительность труда в аграрной сфере за 10 лет выросла ~ 1,8 раза[1749]. Эти выводы подтверждает и доля занятых в сельском хозяйстве, которая за 12 лет сократилась почти в 1,7 раза: с 80 % всего работающего населения в 1928 г. до 56 % в 1937 г., 54 % в 1940 г. и 48 %[1750].

Аграрная революция, связанная с широким внедрением механизации в сельское хозяйство и расширением зернопроизводящих регионов мира, затронула не только Россию. Например, с 1909 по 1929 гг. фермерское население США уменьшилось на 15 %, несмотря на то, что население всей страны увеличилось за это время на 30 %. Комментируя этот факт «Уолл стрит джорнал» указывал, что беспокоиться нечего, ибо промышленность поглотит освобождающуюся рабочую силу[1751]. Во время Великой Депрессии, только с 1929 по 1935 гг., в США принудительной распродаже подверглось около 1,5 млн. или 25 % всех фермерских хозяйств. Сначала, описывал этот процесс Л. Теркел, у фермеров за долги забирали ферму, затем скот, сельскохозяйственную технику и в конце предметы домашнего обихода…[1752].

Что делать, «время мелкого фермерства проходит и единственным выходом из положения, — указывали капитаны американского бизнеса, — является… объединение управления крупной фермой в руках одного опытного администратора на научных основах. Эти фермеры… являются единственными, которые действительно зарабатывают деньги в такие времена…»[1753].

Аграрное перенаселение все с большей силой давило и на Германию, и «даже при самых смелых мерах по «уплотнению» германских земель, — отмечает А. Туз, — их не хватило бы для того», чтобы обеспечить растущему сельскому населению, «уровень жизни, более‐менее сопоставимый с тем, который наблюдался в городах»[1754]. Для спасения от разорения фермерской основы сельского хозяйства Германии, законом о «сословном наследовании» (октябрь 1933 г.), был создан слой привилегированных крестьян, у которых земля переходила к единственному наследнику, ее нельзя было ни разделить, ни заложить в банке. Средний размер этих «наследственных дворов» (~75 % их количества) составлял 10–75 Га., общее число 700 тыс. ~ 20 % общего количества хозяйств, они занимали 37 % всех обрабатываемых земель[1755].

Владельцы этих Erbhöfe были объявлены «штурмовыми отрядами» битвы за хлеб[1756]. С создания осенью 1933 г. «Имперского земельного сословия»: во всех 55 тыс. немецких деревнях ответственность за надзор над повседневной работой нес «местный крестьянский фюрер» (Ortsbauernführer). Они подчинялись 500 «окружным крестьянским фюрерам» (Kreisbauernfuhrer), над которыми, в свою очередь, стояли 19 «земельных крестьянских фюреров» (Landesbauernführer). Начиная от верхушки Рейха и заканчивая окружным уровнем, эта организация была разделена на три функциональных сектора, ответственных: за общую идеологию, за сферу полевых работ и за рыночные вопросы[1757].

Окончательное разрешение земельного вопроса должна была дать внешняя экспансия на Восток: «Немецкий меч, — указывал Гитлер, — должен был бы завоевать землю немецкому плугу и тем обеспечить хлеб насущный немецкой нации»[1758].

* * * * *

Различия в реакции стран на аграрную революцию определялись степенью их продовольственной самодостаточности и наличием возможностей по созданию рабочих мест в промышленности, поглощавшей «лишние» руки. В России эти возможности по сравнению с развитыми странами мира были роковым образом ограничены. Основная причина этого заключалась в, предопределенной суровыми климатическо-географическими и историческими условиями, крайней бедности России Капиталами и жестко ограниченными возможностями их естественного накопления. Ценность Капитала в России, несоизмеримо выше, чем на Западе[1759].

Эти условия усугублялись огромным демографическим навесом, накопившимся в царское время, когда вместо создания рабочих мест, жизненно необходимые, «святые», по Достоевскому[1760], Капиталы в значительной мере просто «проедались» или вывозились за границу высшими сословиями и имущими классами империи. «Всякому обществу, где не существует среднего класса, — предупреждал о последствиях этого явления А. де Кюстин еще в 1839 г., — следовало бы запретить роскошь…», в России «страсть к роскоши перестает быть невинной забавой», здесь «все кругом кажется мне политым кровью…»[1761]

Муки аграрной революции 1930-х годов в России могли бы быть значительно смягчены, если бы эти «проеденные» Капиталы были в свое время вложены в образование и промышленное развитие страны. На эти капиталы можно было удвоить, утроить… промышленный потенциал России 1913 г. «Если бы только половина этой суммы была употреблена производительно, — восклицал в 1866 г. министр финансов М. Рейтерн, — то Россия была бы покрыта сетью железных дорог, имела бы сильную промышленность, деятельную торговлю, богатое народонаселение и цветущие финансы»[1762].

Муки аграрной революции прошли бы гораздо легче, если бы население России имело такой же уровень грамотности, как в Германии или Соединенных Штатах. По уровню образования Россия отставала от них на 3–4 поколения. «Такое поверхностное образование, каким обладал русский новобранец, — отмечал во время Первой мировой британский представитель при русской армии ген. А. Нокс, — никоим образом не расширило его сознание и не сделало из него цивилизованного мыслящего существа»[1763]. Для того, чтобы не отстать совсем, СССР пришлось пойти не только на ускоренную индустриализацию, но и интенсификацию образования. И если в 1927 г. в 5–10 классах училось 1,5 млн. подростков, то в 1940 г. — 13 млн.[1764]

Одновременно со строительством новых школ и созданием новых вузов правительство предпринимало на первый взгляд странные меры, на которые обращал внимание поэт Б. Слуцкий: «пусть экономически нелепо — но книги продаются за гроши, дешевле табака и хлеба»[1765]. Цель этой «странной» политики заключалась в том, что помимо знания, которое дает образование, необходимо еще и понимание жизни. В «области литературы, искусства вообще, — замечают в этой связи Л. Гордон и Э. Клопов, — основной части народа надо было сначала овладеть тем, что создала классика, и лишь затем переходить к вырастающим из нее достижениям XX в.»[1766]

Таб. 20. Образование[1767]

Проблема образованных кадров приобретала совершенно критическое значение с переходом к этапу Реконструкции: «Проблема получения профессионально подготовленных инженеров в России гораздо более серьезна, чем это можно себе представить, — писал в 1929 г. британский The Economist, — Коммунистическая партия нуждается в штате инженеров, составленных из людей, которые обучались в русских школах и политехникумах…», давление этого вопроса «почувствуется только с открытием новых фабрик»[1768]. «Как найдет советская власть достаточно специалистов? — восклицала британская «The Manchester Guardian», — Кажется, что проблема подготовки специалистов является величайшей проблемой, стоящей перед советами, более великой, чем политические проблемы, которые вызывают столь большой шум в мире»[1769].

Культ личности

Так это было: четверть века

Призывом к бою и труду

Звучало имя человека

Со словом Родина в ряду.

А. Твардовский[1770]

«Бонапартизм, — объяснял явление «культа личности» Троцкий, — есть одно из политических орудий капиталистического режима, в его критические периоды. Сталинизм есть разновидность той же системы, но на фундаменте рабочего государства…»[1771]. Какие же критические условия вызвали появление «культа личности» в СССР в 1930-е годы?

Принцип Вождя

И под Москвой, и на Урале —

В труде, лишеньях и борьбе —

Мы этой воле доверяли

Никак не меньше, чем себе.

А. Твардовский[1772]

Обостренная дискуссия о путях развития страны началась еще во времена революции, «к моменту завершения гражданской войны она, — по словам Троцкого, — принимает столь острые формы, что угрожает потрясением государственной власти…»[1773]. Партия раскололась на несколько все более непримиримых, противоборствующих фракций. В январе 1921 г. в своей брошюре, которая так и называлась «Кризис партии», Ленин отмечал: «Партия больна, партию треплет лихорадка»[1774].

И в то же время, предстоящая на мирном фронте «борьба (по восстановлению экономики), — указывал Ленин, — будет более трудной, чем на боевом фронте, но она нас больше интересует, она заставляет нас более близко подходить к нашим настоящим, основным задачам. Она требует максимального напряжения сил, того единства воли, которое мы проявляли раньше и которое мы должны проявить теперь»[1775]. По предложению Ленина, на Х съезде РКП(б) была принята резолюция «О единстве партии». «Запрещение фракций, — по словам Троцкого, — мыслилось как исключительная мера, которая должна отпасть при первом серьезном улучшении обстановки»[1776].

Однако уже в 1922 г. Троцкий выступил лидером фракционного движения: «Диктатура большевистской партии, — пояснял он, — явилась одним из самых могущественных в истории инструментов прогресса. Но… запрещение оппозиционных партий повлекло за собой запрещение фракций; запрещение фракций закончилось запрещением думать иначе, чем непогрешимый вождь. Полицейская монолитность партии повлекла за собою бюрократическую безнаказанность, которая стала источником всех видов распущенности и разложения»[1777].

Критика Троцкого была направлена «против фракции Сталина, которая стала осью партийного аппарата»[1778], и прежде всего против самого Сталина, который «сделавшись генсеком, — предупреждал в 1922 г. Ленин, — сосредоточил в своих руках необъятную власть»[1779]. Однако, по словам трибуна революции, в 1923 г. Сталин еще «оставался в партии совершенно неизвестной величиной»[1780]. Только «обострение социальных противоречий» при НЭПе, привело к тому, что «Сталин стал подниматься над партией. В первый период, — по словам Троцкого, — он сам был застигнут врасплох собственным подъемом. Он ступал неуверенно, озираясь по сторонам, всегда готовый к отступлению. Но его в качестве противовеса мне поддерживали и подталкивали Зиновьев и Каменев, отчасти Рыков, Бухарин, Томский»[1781].

Группа Сталина перешла в наступление сразу после смерти Ленина: в январе 1924 г. был объявлен «ленинский набор» в партию, что к концу мая привело к увеличение численности РКП(б), в основном за счет рабочих, с 485 тыс. до почти 680 тыс. чел.[1782] «Политический замысел («ленинсокого набора»), — утверждал Троцкий, — состоял в том, чтобы растворить революционный авангард в сыром человеческом материале, без опыта, без самостоятельности, но зато со старой привычкой подчиняться начальству»[1783].

Основной целью «ленинского набора», как указывал сам Троцкий, был отход от левых международных идей «мировой революции», и переход к решению национальных задач — построению социализма в отдельной стране[1784]. Победу Сталина подтвердил августовский 1924 года Пленум ЦК, на котором Сталин попросил освободить его от должности Генерального секретаря[1785], но все делегаты единогласно, в том числе Троцкий, Каменев и Зиновьев, выступили за сохранение Сталина на этом посту.

Однако переломным стал 1925 год «наша революция явно собралась перешагнуть через какой-то рубеж, — отмечал тогда Зиновьев, — Почти физически слышны шаги истории. Кончается глава, — начинается новая»[1786]. В тот год вопрос о власти стал основным на XIV съезде партии:

«Я ставлю перед собой вопрос, — говорил на нем делегат от Семипалатинска Голощекин, — и, вероятно, каждый из нас должен поставить его, — с чем мы пойдем на места, что мы скажем о том, чем занимался съезд? Если мы придем и скажем, что мы пять дней обсуждали, что такое госкапитализм, что такое нэп, нам рядовой член партии не поверит, что это серьезно…». Что основное, чем мы занимались? — «Я утверждаю: основное состоит в том, что мы имеем кризис в руководящей части нашей партии, кризис Политбюро. Это — угроза для всей нашей партии. Вот в чем суть и вот почему XIV съезд пять дней посвящает и вынужден посвятить этому вопросу»[1787].

Центральным вопросом съезда стало возвышение Сталина: «тов. Сталин является, — я это утверждаю, — заявлял на съезде Ворошилов, — главным членом Политбюро»[1788]. Сталин стал главным потому, отвечал Сокольников, что он «с одной стороны, является членом Политбюро, а с другой стороны, руководителем Секретариата…», т. е. входит в законодательную и руководит исполнительной ветвями партийной власти, что позволяет ему оказывать давление на принимаемые решения. «В таком положении, любое его разногласие… с Политбюро, — пояснял Сокольников, может получить немедленно то или иное выражение по линии организационных мероприятий»[1789].

«Мы против того, чтобы создавать теорию «вождя», мы против того, чтобы делать «вождя», — заявлял на съезде, прежний союзник Сталина, Каменев, — Мы против того, чтобы Секретариат, фактически объединяя и политику, и организацию, стоял над политическим органом…, я пришел, к убеждению, что тов. Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба…, мы против теории единоличия, мы против того чтобы создавать вождя!»[1790].

Проблема заключается в том, что после смерти «общепризнанного вождя» Ленина, его место занял коллектив вождей сконцентрированный в Политбюро, и «выступление каждого члена Политбюро на месте, — указывал в ответ делегат от Свердловской организации Антипов, — расценивается, как выступление вождя, слова которого принимаются на веру целиком и полностью»[1791].

При этом, этот коллективный орган управления — Политбюро, отмечал делегат съезда Андреев, не имеет единства мнений, по ключевым вопросам определяющим жизнь страны: «Эти дискуссии (между членами Политбюро), которые партии пришлось пережить, имеют отрицательное значение в том смысле, что отрывают партию от работы, — пояснял он, — отрицательное значение в том смысле, что некоторые наши вожди развенчиваются в этих дискуссиях, и дай бог, чтобы этих дискуссий не было у нас, потому что они приносят громадное количество вреда»[1792].

Об опасности этих противоречий предупреждал еще Ленин: «Если не закрывать себе глаза на действительность, то надо признать, что в настоящее время пролетарская политика партии определяется, не ее составом, а громадным, безраздельным авторитетом того тончайшего слоя, который можно назвать старой партийной гвардией. Достаточно небольшой внутренней борьбы в этом слое, и авторитет его будет если не подорван, то, во всяком случае, ослаблен настолько, что решение будет уже зависеть не от него»[1793].

Только единство партии может решить задачу возрождения страны, приходил к выводу в 1926 г. Ф. Дзержинский. И здесь особую опасность, утверждал «железный Феликс», представляют идеи Троцкого, Зиновьева, Пятакова, Шляпникова, на продолжение НЭПа и мировую революцию, которые «наверняка поведут и партию, и страну к гибели»[1794]. «Если не найдем правильной линии в управлении страной и хозяйством — оппозиция наша будет расти, и страна тогда, — предупреждал Дзержинский, — найдет своего диктатора — похоронщика революции, — какие бы красные перья ни были на его костюме. Все почти диктаторы ныне — бывшие красные — Муссолини, Пилсудский…»[1795].

Переломным стал переход к эпохе Реконструкции. Председатель Госплана Г. Кржижановский в 1927 г. подчеркивал ее особенности словами из резолюции IX съезда партии: «осязательные для всех результаты такого планового строительства могут быть осуществлены только путем величайшего напряжения и громадных жертв…, придется рассмотреть все поле народного труда, выделить все важнейшее, на этом важнейшем сосредоточить все усилия и безжалостно этому основному и важнейшему принести в жертву все то, что является второй очередью нашего народно-хозяйственного строительства»[1796].

То, в каких условиях совершался этот переход: между XV съездом (12.1927) и XVI конференцией (04.1929), описывал один из лидеров оппозиции Х. Раковский. Текущая ситуация характеризуется, отмечал он, наступлением «глубокого кризиса, обнаружившегося с необыкновенной быстротой»: «обострение классовой борьбы в деревне с вторичным срывом хлебозаготовок»; «реальное снижение заработной платы»; «возрастающие трудности снабжения городов хлебом и промышленности топливом; введение заборных книжек, хвосты; паника обывательщины»; «растущее недовольство рабочего класса; рост его разрыва с партией»; «официальное признание чудовищного развития бюрократизма, загнивание целых звеньев не только советского и профсоюзного, но и партийного аппаратов». Страна «знала несравненно более трудную международную и внутреннюю обстановку, но она впервые, — заключал Раковский, — перед лицом такого острого кризиса в партии и государстве и перед таким жгучим сознанием создавшегося тупика»[1797].

«Положение в ЦК катастрофическое, — подтверждал в 1929 г. сторонник Троцкого К. Радек, — Правые с центристами готовят друг другу аресты… Хлеба в Москве нет. Растёт недовольство рабочих масс, могущее превратиться в возмущение против Соввласти. Мы накануне крестьянских восстаний[1798]. Теперь «определённо признано, — сообщал Раковский, — что в партии имеется ряд фракционных делений, что партия крошится на многочисленные уклоны»[1799].

Именно в этих условиях происходило утверждение Первого пятилетнего плана. «Трудности на этом пути (его реализации) колоссальны, — предупреждал Кржижановский, — Для того чтобы их преодолеть, нам нужно прежде всего громадное единство воли»[1800]. В апреле 1929 г. утверждается новый вариант пятилетнего плана, предусматривающий увеличение валовой продукции промышленности, по сравнению с предложениями Кржижановского, в 2,8 раза, а группы «А» в 3,3 раза[1801]!

Проведение столь радикальных экономических и социальных преобразований, в столь сжатые сроки, в таких критических условиях, возможно только и исключительно при условии абсолютной политической стабильности и максимальной концентрации власти. Чем более широкие и глубокие интересы затрагивают проводимые реформы, тем большего уровня мобилизации власти они требуют, в своей высшей форме выражаясь в идее вождя.

Именно задачу этой мобилизации власти решал Сталин: в заявлениях Бухарина, Рыкова и Томского от 9 февраля 1929 г. говорилось о «фактическом уничтожении коллективного руководства в ЦК», о «бюрократизации партии», сопровождавшейся «фактической отменой партийных прав, предоставленных членам партии уставом», наконец о том, что «необъятная власть» Сталина как генсека, в которой Ленин видел величайшую опасность, «стала еще более необъятной»[1802].

50-летие Сталина (21 декабря 1929 г.) проходило под восторженный хор газет и посланий, посвященных прославлению «вождя», на следующий день эти материалы вышли отдельной брошюрой. Затем наступило некоторое затишье до 1934 г., когда в первом номере «Правды», вышла огромная статья К. Радека. «Это, — по словам Р. Медведева, — была видимо первая большая статья в нашей печати, специально посвящённая восхвалению Сталина», эта статья вскоре была выпущена отдельной брошюрой тиражом 225 тыс. экземпляров[1803]. Именно с этого времени начался настоящий «культ Сталина», который шел не столько сверху сколько снизу. Настроения того времени наглядно передавал в 1936 г. Б. Пастернак:

За древней каменной стеной

живет не человек, — деянье:

Поступок, ростом с шар земной…

Он — то, что снилось самым смелым,

Но до него никто не смел.

Два примера

Как высоко вознес он Державу,

Мощь советских народов-друзей.

И какую великую славу

Создал он для Отчизны своей.

А. Вертинский[1804]

Лучшему пониманию происходивших в то время процессов может помочь два конкретных примера, характеризующих особенности, как России, так и того периода развития:

Первый пример

Мобилизационный путь индустриализации был не нов, а традиционен для России: «Не подлежит никакому сомнению, — указывал в 1900 г. видный экономист М. Туган-Барановский, — что крупное производство возникло в России под непосредственным влиянием правительства»[1805]. В. Ключевский определил эту политику, как «казенно-парниковое воспитание промышленности»»[1806]. «Два ключевых фактора определяли развитие русского капитализма, — подтверждал американский исследователь М. Корт: — непропорциональная роль иностранцев и прямое вмешательство государства»[1807].

Мобилизационный путь развития предопределялся, прежде всего, крайней бедностью России Капиталами и ограниченными естественными условиями его накопления. Мобилизовать Капитал для строительства капиталоемких производств, можно было только на уровне государства. Даже иностранные капиталы, для своего вступления в Россию, не полагались на российский рынок, а требовали дополнительных гарантий государства.

Вмешательство государства в рыночный процесс настолько деформирует его, что возникает прямая необходимость целенаправленного и последовательного регулирования всей народохозяйственной деятельности. «Страна, которая, так или иначе, воспитывается торгово-промышленной политикой своего правительства, — пояснял С. Витте, — нуждается, прежде всего, в том, чтобы эта политика проводилась по определенному плану, со строгой последовательностью и систематичностью…»[1808].

«Лишь путем строгого и планомерного согласования всех разнообразных способов воздействия на промышленную и торговую предприимчивость с действительно выясняющимися нуждами практической жизни и постоянного наблюдения за тем, насколько усваиваются жизнью эти меры, можно достигнуть осуществления национальной политики на деле…», — пояснял в 1893 г. в своем представлении в Государственный совет директор Департамента торговли и мануфактур, товарищ министра финансов В. Ковалевский[1809].

Однако все попытки правительства наладить согласованную и последовательную работу экономики потерпела полный провал. «Не будет преувеличением сказать, — отмечал этот факт в 1905 г. М. Вебер, — что страна была поделена на департаментские сатрапии. Оспаривая друг у друга сферы влияния, департаменты фактически находились в состоянии войны друг с другом и жили в атмосфере постоянных административных интриг»[1810].

«Правительство в лице чиновников как будто утратило способность подавать народу импульсы, — восклицал в 1908 г. видный публицист М. Меньшиков, — Вместо того чтобы быть центральной вихревой системой, которая захватывала бы все более обширные слои и увлекала бы народную энергию в ураган труда, — наша бюрократия представляет еле движущуюся, бестолково останавливающуюся систему, потуги которой только хаотизируют народ»[1811].

«Каждое ведомство стало работать за свой счет, — подтверждал министр промышленности и торговли (1909–1915 гг.) С. Тимашев, — конкурируя с другими, без общего плана и системы. Ведомственные трения и разногласия являются, по моему мнению, результатом одной особенности нашей русской или, точнее, славянской натуры. Как известно, наш ум скорее критический, разрушительный, чем творческий, созидательный. У нас каждый всех учит, почему не надо делать того, что они делают, но не указывает, что именно и как следует делать. В нашей работе всегда преобладает центробежная сила над центростремительной»[1812].

В критической форме, полная неспособность правительства организовать согласованную работу экономики и промышленности, проявилась во время Первой мировой. Именно эта неспособность стала лежала в основе того, что Россия — была единственной из всех Великих Держав страной, которая не смогла осуществить мобилизацию своей экономики в соответствии с требованиями войны, что в конечном итоге стало одной из основных причин ее поражения[1813].

И едва придя к власти, определяя первоочередные задачи весной 1918 г., Ленин указывал: «Наша задача: учиться государственному капитализму у немцев, всеми силами перенимать его, не жалеть диктаторских приемов для того, чтобы ускорить это перенимание западничества варварской Русью, не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства…»[1814].

Однако окончание гражданской войны, введение НЭПа и быстрое восстановление экономики привело к возрождению и прежних проблем управления: «на том подъеме, который у нас идет более быстрым темпам при более тяжелой нагрузке всего хозяйства, вырастает для нас не только удовлетворение по поводу успехов, гораздо больше вырастает сложность решения всех задач, — указывал в декабре 1925 г. наркомфин Г. Сокольников, — Вместе с тем в каждой отрасли хозяйства, становящейся более полнокровной, создаются свои собственные интересы, которыми она начинает жить. Поэтому разнобой в нашем хозяйственном руководстве усиливается; никогда еще к такой мере, как в последние месяцы, не было таких столкновений, противоречий, когда попеременно та или другая хозяйственная задача выдвигается, где каждая область, каждая отрасль работы пытается толкать хозяйственный руль максимально в свою сторону. И поэтому пред нами становится задача достижения наибольшей твердости в этом хозяйственном руководстве. Это твердое хозяйственное руководство в последние месяцы разбивается тем, что у нас нет в достаточной степени согласованного и твердого партийного руководства»[1815].

О степени противоположности мнений, в руководящих кругах партии, говорили лозунги, которые бросали в массы ее лидеры: Бухарин — «обогащайтесь»; Зиновьев требовал прямо наоборот — «равнять»[1816]; Каменев — «участия рабочих в прибылях»[1817]; Сокольников — «введения довоенной заработной платы»; Преображенский, наоборот — «суровой экономии» и т. д. В те годы, по словам Молотова, «шла открытая, в печати, борьба идейного порядка, борьба пером…»[1818].

Ожесточенная дискуссия развернулась на XIV съезде партии, на котором центральной темой, на которой концентрировали свое внимание практически все выступающие, были вопросы нэпа, госкапитализма и социализма. Непримиримая борьба велась даже за само толкование термина госкапитализм, которому противостоящие группы давали свое, прямо противоположное понимание. Для прояснения вопроса была даже специально издана брошюра «Ленин о госкапитализме»[1819].

«Существующая система — пережиток. У нас сейчас уже есть люди, на которых можно возложить ответственность. Они сейчас утопают в согласованиях, отчетах, бумагах, комиссиях. Капиталисты, каждый из них имел свои средства и был ответственен. У нас сейчас за все отвечает СТО (Совет труда и обороны) Политбюро. Так конкурировать с частником и капитализмом, и с врагами нельзя. У нас не работа, а сплошная мука, — восклицал летом 1926 г. председатель ВСНХ Ф. Дзержинский, — Функциональные комиссариаты с их компетенцией — это паралич жизни и жизнь чиновника-бюрократа. И мы из этого паралича не вырвемся без хирургии, без смелости, без молнии. Все ждут этой хирургии. Это будет то слово и дело, которого все ждут. И для нашего внутреннего, партийного положения это будет возрождение… Сейчас мы в болоте. Недовольства и ожидания кругом, всюду. Наше внешнее положение очень тяжелое. У нас сейчас нет единой линии и твердой власти… Каждый комиссариат, каждый зам. и пом., и член в наркоматах — своя линия. Нет быстроты, своевременности и правильности решений»[1820].

«Из целого ряда колебаний в крупнейшем принципиальном вопросе, вы можете ясно видеть, — подтверждал Зиновьев, — что в ряде случаев твердой политики не было…, это не значит, что мы будем принимать твердые жесты за твердую политику»[1821].

Переломным моментом стал переход от этапа Восстановления к этапу Реконструкции этот момент, по словам Троцкого, ««подводит нас к «старту», с которого начинается наше настоящее экономическое состязание с мировым капитализмом»[1822]. «Несомненно, на этом пути мы встретим еще миллион затруднений, которые, — указывал С. Киров, — потребуют от нашей партии огромного напряжения, не меньшего, чем во время военного коммунизма. В такую полосу мы сейчас, примерно, вступаем»[1823]. «Вот почему, — указывал председатель Госплана Кржижановский, — обсуждение съездом вопросов перспективных планов хозяйства, сосредоточение воли партии на этих вопросах являются решающим началом для всей хозяйственной жизни нашей страны»[1824].

Состояние страны, в момент старта этого нового этапа развития, «Бюллетень оппозиции» в сентябре 1929 г. характеризовал следующим образом: «1) Экономическая инфляция. Нет ни одной пары отраслей народного хозяйства, которые были бы увязаны. Спрос по всем видам товаров больше предложения. 2) Социально-классовая инфляция. Размычка между пролетариатом и крестьянством (в том числе и бедняком). 3) Политическая инфляция. Политикой руководства недоволен ни один класс. Это и есть та тройка, которая мчит нашу страну к кризису»[1825].

Переход к централизованному всеобщему плановому хозяйству сам по себе требовал единства организующей и направляющей воли. Той же твердой воли требовали, для своего разрешения, критические условия, в которых оказалась страна. Твердость воли лидера партии и государства становилась определяющим успех индустриализации фактором. Именно потребность в этом лидере, выдвинула на первый план Сталина, который, по словам историка В. Роговина, «проявлял необычайную, сверхчеловеческую силу воли»[1826].

Бухарин и Троцкий являлись абстрактными революционными теоретиками, один из которых требовал движения «в сторону ленинского государства-коммуны?»[1827], а другой — «мировой революции», для которых средство достижения цели само становилось целью: для нас «всякие пятилетки имеют вес и цену постольку, поскольку, — декларировал Троцкий, — корни их заложены в правильных методах хозяйственного руководства, особенно же политического руководства партии и Коминтерна…», нас интересуют они, «а не «конкретные цифры пятилетки»»[1828].

В отличие от них, Сталин был практиком, который, после долгих колебаний, принимал свои решения исходя из эмпирического опыта и поставленных конкретных конечных целей. Его воля наиболее отчетливо проявлялась именно с того момента, когда он приходил к какому-либо решению, с этого времени он шел к намеченной цели с предельным прагматизмом не останавливаясь ни перед чем.

Второй пример

Помимо критических климатическо-географических условий, Россия обладала еще одной уникальной особенностью, выделявшей ее из всех стран мира. Эта особенность заключалась в ее многонациональности, которая делала практически невозможной осуществление той мобилизационной политики, к которой прибегали мононациональные государства, основывающие ее на культивировании национализма.

Развитие национального самосознания шло рука об руку с развитием капитализма, и Российская империя здесь не была исключением. Центробежные национальные силы еще до Первой мировой стали сотрясать империю, а с началом февральской буржуазно-демократической революции 1917 г., поставили ее на грань развала. И никакие лозунги белого движения «За единую и неделимую» не могли уже возродить прежнего единства. Большевики, исходя из реально складывавшихся условий и своих идеологических предпосылок, пошли прямо противоположным путем, провозгласив право наций на самоопределение[1829].

Единства страны они рассчитывали достичь за счет максимально полного развития всех народов выходивших в Союз. И к этой цели они шли последовательно и неуклонно. «Советский Союз, — приходил в этой связи к выводу американский историк Т. Мартин, — был первой в мире империей положительной деятельности. Новая революционная Россия первой из традиционных европейских многонациональных государств оказала сопротивление поднимающемуся национализму, ответив на него систематическим содействием развитию национального сознания этнических меньшинств»[1830].

Наглядный пример тому давала советская политика украинизации: постановление ЦК ВКП(б) об «обязательной украинизации» вышло в 1923 г., по нему украинский язык делался обязательным к изучению, а с 1925 г. обязательным к использованию в государственном и партийном делопроизводстве. За неуважительное или формальное отношение к украинизации руководители организация обвинялись в «великорусском шовинизме» и подлежали немедленному увольнению или даже «уголовной ответственности». Украинизировались газеты, школы, вузы, театры, учреждения, надписи, вывески и т. д. Было разрешено возвращение на Украину из эмиграции видных националистов, по данным одного из лидеров украинских националистов М. Грушевского, всего около 50 тыс. человек[1831].

Наибольший вклад в создание украинской нации внесли русские большевики, подтверждает один из идеологов незалежной, ее второй президент Л. Кучма: «надо признать, что если бы не проведенная в то время (1920-е гг.), украинизация школы, нашей сегодняшней независимости, возможно, не было бы. Массовая украинская школа, пропустившая через себя десятки миллионов человек, оказалась, как выявило время самым важным и самым неразрушимым элементом украинского начала в Украине»[1832].

В целях укрепления межнациональных связей, национальным республикам были безвозмездно переданы развитые в промышленном плане регионы. Примером здесь могла являться передача в 1919 г. Украине Новороссии (по площади превосходящей Англию, и расположенной в лучшей климатической и географической зоне России).

Но пожалуй наиболее существенную роль играла прямая безвозмездная материальная помощь Центра: уже в 1923 г. был создан Союзно-республиканский дотационный фонд СССР, формирование которого осуществлялось в основном за счет поступлений из РСФСР, но дотациями из него российская экономика никогда не пользовалась, все средства фонда шли на экономическое и социальное развитие национальных республик[1833].

Всего, по данным приводимым В. Чеботаревой, в 1925 г. доля собственных доходов в бюджете Таджикской ССР составляла 8 %, Туркменской ССР — 10, Украинской ССР — менее 40; ЗСФСР — 36, Казахской ССР — 56 %[1834], остальные расходы республиканских бюджетов покрывались за счет РСФСР. «Более богатые части Союза должны помочь им, — отвечал на требования национальных республик в 1925 г. председатель Совнаркома А. Рыков, — но тут, разумеется, есть предел. Теперь же наблюдается такое положение, что в отношении местного бюджета дела значительно хуже в Центрально-земледельческом районе; чем на окраинах. Можно ли идти дальше этого?»[1835].

Например, в 1925 г. из 40 млн. руб., выделенных на металлургию в общесоюзном масштабе, 23 млн. были переданы Казахстану; в 1931–1934 гг. общие капиталовложения в казахстанскую индустрию составили 2137 млн руб.; из этой суммы на долю местного бюджета приходилось 121 млн. руб., а остальные средства — более 2 млрд — поступили из общесоюзного бюджета[1836]. Другой пример приводил Г. Орджоникидзе, который в 1930-х годах откровенно признавал, что «Советская Россия, пополняя наш (Грузинской ССР) бюджет, дает нам в год 24 млн. рублей золотом, и мы, конечно, не платим ей за это никаких процентов… Армения, например, возрождается не за счет труда собственных крестьян, а на средства Советской России»[1837].

И это при том, что в отличие от РСФСР, в бюджетах союзных республик полностью оставался подоходный налог, а так же, на протяжении всей советской истории (с 30-х по 80-е годы) в республиках оставалась и большая часть основного налога — налога с оборота. Одним из первых правительственных решений по данному вопросу было постановление ЦИК и СНК СССР от 27 апреля 1933 г., утвердившее проценты и суммы отчислений от налога с оборота в бюджеты союзных республик: по РСФСР — 5,6 %; УССР — 17,4; БССР — 42,6; ЗСФСР — 38,2; Туркменской ССР — 100; Узбекской ССР — 45; Таджикской ССР — 100 %. Подобные диспропорции в пользу национальных республик существовали и в распределении налога на прибыль, и в расценках на сельхозпродукцию[1838].

Интеллектуальная и кадровая помощь национальным республикам выражалась в том, что над развитием их научного, экономического и промышленного потенциала работали центральные ведомства: от образования, где с 1920-х по 1980-е годы действовала целая система льгот и привилегий для национальных кадров, до научно-технического и промышленного обеспечения национальной индустрии, во что были вовлечены почти все НИИ, тресты и крупные промышленные предприятия столичных (Москва и Ленинград) регионов. Мало того, на протяжении десятков лет, отмечает Чеботарева, кроме чисто денежной дани Россия отдавала союзным республикам «свой самый драгоценный капитал — высококвалифицированных специалистов…»[1839].

Поясняя проблемы, с которыми сталкивается правительство, Рыков в 1925 г. приводил пример «дележа государственных ссуд между различными кооперативами», для такой дележки, по его словам, «был созван чуть ли не целый Коминтерн, конгресс со всех губерний, республик, наций и т. д., заседавший несколько дней», но всех удовлетворить оказалось невозможно, «ибо достаточных средств на это у нас нет…»[1840]. «Когда был т. Ленин, тогда можно было давать одному Москву, другому Ленинград, третьему Донбасс и т. д., — подтверждал член ЦК Н. Комаров, — Но когда нет т. Ленина, если бы по этому же пути пошел наш Центральный Комитет, то это был бы не Центральный Комитет, а была бы Лига Наций. Он бы разбирал трения, конфликты в крупных центрах, но не руководил бы ими»[1841].

Подобные проблемы сопровождали распределение всех государственных ресурсов. Представление об аргументах, которые приводили делегации с мест, давал ноябрьский 1929 г. Пленум ЦК. На нем председатель СНК Украины Чубарь указывал, что «попы у нас не только вообще против советской власти, но они еще разжигают (автокефалисты) националистические настроения… И когда нам приходится отстаивать или трактор, или ассигнования, или то или иное предложение, тут мы волей-неволей должны учитывать это сопротивление, этот тормоз…, ибо если… не будете учитывать, то могут получиться если не красные, то желто-блакитные ножницы»[1842].

«Я мог бы привести целый ряд фактов, — добавлял ген. секретарь ЦК Украины С. Косиор, — показывающих размеры террора, который имеет место со стороны кулака в украинской деревне. Террористические акты выросли по сравнению с 27 годом раза в четыре. Затем наличие контрреволюционных организаций. Мы сейчас буквально вылавливаем их десятками. Я уже не говорю о такой крупной организации, как «Союз вызволения Украины», которая недавно открыта»[1843].

«Эта пятилетка по ЦЧО (центрального черноземного округа), самая мизерная…, — отвечал на это Микоян, — В ЦЧО нужно и можно строить больше промышленных предприятий, чем строится и намечено к строительству по пятилетке. Это вытекает из интересов правильной организации народного хозяйства всего Союза»[1844]. По «Средне-Волжскому краю по пятилетке, — указывал, в свою очередь, первый секретарь Средне-Волжского обкома М. Хатаевич, — предполагалось затратить капитальных вложений 160 млн. рублей. Сумма эта очень недостаточна, обидели нас при составлении пятилетки и ущемили чрезвычайно»[1845].

«Попутно считаю необходимым также остановиться на вопросе о районах постройки крупнейших наших сооружений, — добавлял Хатаевич, — Мне кажется, что соображения обороны не принимаются во внимание, когда в непосредственной близи от границ СССР возводятся колоссальные сооружения, на которые затрачиваются сотни миллионов рублей»[1846]. «Во всем Правобережье, — отвечал на это ген. секретарь ЦК Украины С. Косиор, — мы имеем огромнейшую перенаселенность»[1847].

«В империи положительной деятельности русских, — приходил к выводу Т. Мартин, — отождествляли с государством, им было приказано пожертвовать своими национальными интересами и отказаться от проявления национальной идентичности — и все для того, чтобы сохранить многонациональное государство»[1848]. Некоторыми исследователями такая жертвенность оправдывается искуплением «исторической вины» русских за злодеяния царизма, превратившим Россию в «тюрьму народов».

Однако политика большевиков лишь по форме отличалась от той, которая проводилась и в царское время, и которая носила такой же жертвенный характер в пользу национальных окраин. За счет центральных русских губерний им, так же в том или иной виде безвозмездно передавались материальные и интеллектуальные ресурсы[1849]. «Отношение России к своим окраинам… можно сравнить с матерью, выкармливающей своих детенышей собственною грудью, — писали в 1902 г. корреспонденты «Комиссии по оскудению центра…», — Она отдаёт окраинам все, не связывая их никакими обязательствами…»[1850] «В отдалённом будущем (национальные) окраины, — писали корреспонденты «Комиссии…», — вероятно, вознаградят свою мать-кормилицу за понесённые труды и жертвы…»[1851].

Сохранение единства многонационального государства и осуществление такой жертвенной политики было возможно только и исключительно при наличии твердой, централизованной, верховной власти. Как только эта власть исчезла, Российская империя сразу же распалась по национальному и даже областническому признакам.

«Все скрепы государственного здания бывшей Великой России находились наверху, — отмечал этот факт «белый» ген. Н. Головин, — и с падением Царской власти развал России был неминуем… Старая Россия представляла собой арку, замковым камнем которой была Царская власть. С падением последней выпадал замковый камень, и вся арка разваливалась»[1852]. «Верность идее «батюшки-царя», — подтверждала в 1917 г. американская журналистка Ф. Харпер, — единственная вещь, которая объединяла их вместе и делала из России империю. «Батюшка» исчез. Стоит ли удивляться, что Россия развалилась на части, подобно карточному домику?»[1853]

Консервативная революция

Физическая и экономическая географии России находятся на стороне традиции и консерватизма.

Ч. Саролеа, 1916 г.[1854]

Полный провал попытки перехода к более демократическим формам власти носил не случайный, не политический и даже не личностный характер, а являлся полностью закономерным и неизбежным следствием объективных особенностей России, отягощенных теми критическими условиями, в которых она оказалась в 1920–1930 гг.

Описывая особенности России, видный монархист В. Шульгин в 1921 г. замечал: «Где соберутся три немца, — там они поют квартет… Но где соберутся четыре русских, там они основывают пять политических партий…»[1855]. «Русские реформаторы, — добавлял в 1915 г. британский историк Ч. Саролеа, — слишком склонны верить в рабское подражание английскому парламентскому режиму, в принятие британской партийной системы. Беда в том, что в то время как в британской палате общин всего три партии, в российской Думе двадцать конфликтующих партий…»[1856].

«Русские, — приходил к выводу Саролеа, — несут свободу на грани анархии. Не случайно три наиболее последовательных теоретика анархизма — Бакунин, Кропоткин и Толстой — являются типичными русскими»[1857]. «Анархизм есть, главным образом, создание русских…, — подтверждал Н. Бердяев, — Тема о власти и об оправданности государства очень русская тема. У русских особенное отношение к власти. К. Леонтьев был прав, когда говорил, что русская государственность с сильною властью была создана благодаря татарскому и немецкому элементу. По его мнению, русский народ и вообще славянство ничего, кроме анархии, создать не могли бы»[1858]. ««Мирские устои», «хоровое начало»… и т. д. Все подлые фразы! — восклицал в 1916 г. в отчаянии И. Бунин, — Откуда-то создалось совершенно неверное представление об организаторских способностях русского народа. А между тем нигде в мире нет такой безорганизации! Такой другой страны нет на земном шаре!»[1859]

Эта особенность наглядно проявилась в Государственной Думе: с первых дней ее существования либеральные и консервативные политические партии отстаивали свои радикально противоположные позиции с такой нетерпимостью, что Думу сначала пришлось распускать, а затем, в конечном итоге, так изменить избирательный закон, что он, по словам С. Витте, стал настоящим государственным переворотом, который в сущности, привел к восстановлению «самодержавия наизнанку, т. е. не монарха, а премьера»[1860].

«Русские — приходил к выводу во время Первой мировой французский посол М. Палеолог, — действительно не способны к организации»[1861]. «Неспособность русских к дружной совместной работе даже тогда, когда на карте стоит судьба их родины достигает, — восклицал британский посол Дж. Бьюкенен, — степени почти национального дефекта»[1862][1863]. Причину этого явления Саролеа находил в том, что «в образованном русском много византийского. Подобно средневековому греку, он неуловим и уклончив. Он — сгусток противоречий. Вы никогда не знаете, как получить его реальное мнение, и даже когда у него есть реальное мнение, невозможно заставить его применить его на практике»[1864].

«Блуждать по Российской империи, — пояснял свои выводы Саролеа, — значит не только преодолевать огромные расстояния пространства от скованной льдом равнины на севере до увитых виноградом мельниц на юге, но и блуждать сквозь эпохи, сквозь века, через все стадии человеческого развития»[1865]. В результате «у русского человека множественная личность, потому что он живет и движется в противоречивых мирах. Русский интеллигент живет в Утопическом будущем, в то время как его родители и сестры еще живут во времена крепостного права»[1866].

«Сосуществование противоречивых идеалов должно порождать нерешительность цели. Противоречие между теорией и практикой, хотя оно вполне совместимо с искренностью, должно быть разрушительным для силы воли и фатальным для политического прогресса»[1867].

«Таким образом, — подводил в 1916 г. итог убежденный британский либерал Ч. Саролеа, — Мы снова приходим к тому же политическому выводу: этнография России учит нас точно так же, как физическая и экономическая география, жизненной необходимости сильного правительства. Она показывает опасность, если не сказать невозможность, главной статьи революционной программы — абсолютного парламентского режима… Лекарство может быть хуже болезни; скорее всего, оно убьет пациента. Централизованный парламент, в котором… будут представлены двадцать непримиримых партий, приведет Россию к правовой анархии. А узаконенная анархия всегда была самой худшей из всех форм правления»[1868].

* * * * *

«Верховная власть, — подтверждал П. Столыпин в 1907 г., — является хранительницей идеи русского государства, она олицетворяет собой ее силу и цельность, и если быть России, то лишь при условии всех сынов ее охранять, оберегать эту Власть, сковавшую Россию и оберегающую ее от распада»[1869].

«Я до сих пор держусь того убеждения, — приходил к выводу С. Витте, — что наилучшая форма правления, в особенности в России при инородцах, достигающих 35 % всего населения, есть неограниченная монархия, но при одном условии — когда имеется налицо наследственный самодержец, если не гений, чего, конечно, всегда ожидать невозможно, то лицо с качествами, более нежели обыкновенными. Прежде всего, и более всего от самодержца требуются сильная воля и характер; затем возвышенное благородство чувств и помыслов, далее ум и образование, а также воспитание. По нынешним временам не может быть самодержца, который бы не принес несчастья своей стране и самому себе, если он не имеет крепкой воли и не обладает царским благородством чувств и помыслов. Если же он обладает этими качествами в пропорции ниже средней даже для обыкновенного человека, то страна уподобляется безрульной лодке в бушующем океане…»[1870].

Все здание российской государственности держалось только на монархической идее, только она одна могла объединить разбросанные на огромных труднодоступных пространствах, находящиеся в разных природно-климатических условиях и на разном уровне развития, разнонародные племена, подчинить общей идее непримиримые интересы различных социальных групп, ожесточенно борющихся за власть, за «тощий» кошелек российских финансов, который не смог бы удовлетворить даже самых скромных запросов ни одной из них.

«Царизм, — приходил накануне февральской революции 1917 г. французский посол М. Палеолог, — самая основа России, внутренняя и незаменимая броня русского общества, наконец, единственная связь, объединяющая все разнообразные народы империи. Если бы царизм пал, будьте уверены, он увлек бы в своем падении все русское здание»[1871]. «Я не принадлежал к тем, кто смотрит на Республику как на панацею от всех бед, от которых страдает Россия, — вторил британский посол Дж. Бьюкенен, — До тех пор, пока просвещение не проникнет в русские массы, они не смогут обойтись без сильного правителя…»[1872]

Особенности России привели к тому, что после февральской буржуазно-демократической революции 1917 г. ни один состав Временного правительства не смог удержаться у власти больше 3-х месяцев. «Печальный опыт революции показал, — оправдывал свой контрреволюционный мятеж ген. Л. Корнилов, — полную несостоятельность власти, созданной представителями различных нынешних политических партий»[1873]. «Политические партии, — подтверждал один из лидеров социалистов Н. Чайковский, — уже доказали и в Совете Республики, и в Комитете Спасения Родины и Революции, и в Учредительном Собрании свою неспособность объединиться в единодушное и действенное целое»[1874].

«Совет Российской республики» в дни величайшей внешней опасности и накануне большевистского переворота не нашел ни общего языка, ни общего чувства скорби и боли за судьбу Родины. Поистине, и у людей непредубежденных, — восклицал ген. А. Деникин, — могла явиться волнующая мысль: одно из двух, или «соборный разум» — великое историческое заблуждение, или в дни разгула народной стихии прямым и верным отображением его в демократическом фокусе может быть только «соборное безумие»»[1875].

Описывая ситуацию после революции, секретарь посольства Франции в России в апреле 1918 г. отмечал: «То и дело происходят тайные сборища различных партий оппозиции: кадетов, эсеров и т. д. Пока это только «rasgavors», и вполне вероятно, что люди, неспособные договориться между собой и совместно действовать, так и не смогут ничего добиться. Единственным режимом, могущим установиться в России, остается самодержавие или диктатура…»[1876]. «Только военная диктатура, опирающаяся на поддержку войск, — подтверждал госсекретарь США Р. Лансинг 10 декабря 1917 г., — способна гарантировать стабильность в России»[1877]. «Военная диктатура, — подтверждал в августе 1918 г. А. Колчак, — единственная эффективная система власти»[1878].

Той же высшей сильной власти требовал и народ, столкнувшийся с воцарившей после революции анархией. «Повсеместно крестьяне требуют «своего» царя, — отмечал уже 1918 г. французский дипломат в России, — Это скорее религиозное движение, и оно мне кажется интересным симптомом…»[1879]. Наиболее ярко это движение проявилось в колчаковской Сибири, где «пронеслась волна крестьянских восстаний…», выступавших под лозунгом: «за царя и советскую власть»[1880]. «Один из предводителей повстанцев на Енисее призывал крестьян под свои знамена уверениями, «что на Дальнем Востоке уже выступил вл. кн. Михаил Александрович, и что он назначил Ленина и Троцкого своими первыми министрами…. И осталось только разбить Колчака…»[1881].

* * * * *

Но гражданская война рано или поздно должна закончиться, а с ней казалось бы должны были отмереть и мобилизационные формы власти. Указывая на необходимость крупномасштабного привлечения иностранного капитала, для восстановления России после войны, и на связанную с этим опасность закабаления им страны, последовательный либерал В. Гриневецкий в августе 1918 г. утверждал, что «лишь правительство пользующееся широкой поддержкой, избавленное от доктринерства и веры в собственную непогрешимость, органически расположенное к режиму свободы… способно предохранить ее от закабаления при широком привлечении иностранного капитала»[1882].

Идеи свободы, либеральной демократии конечно имеют свою притягательную основу, но если нет Капитала, они остаются лишь утопией — благими пожеланиями, ведущими в ад. Либеральная демократия, «органически расположенная режиму свободы», может существовать только при наличии крупного национального Капитала, поскольку либеральная демократия является формой выражения его власти. Крайне неблагоприятные природно-климатические условия накопления Капитала в России, делали невозможным реализацию любых либеральных проектов ее спасения, одна только попытка их осуществления вела к неизбежному самоуничтожению государства и всей русской цивилизации.

Без Капитала, без естественных благоприятных условий для его накопления, государство может сохранять свою стабильность только в виде авторитарной, теократической мобилизационной структуры, принудительными мерами, извлекающими необходимый Капитал для своего существования и развития, опираясь на «абсолютизацию» религиозных или идеологических ценностей, а в критических ситуациях и на силу: «чем, в сущности, держалась Российская империя. Не только преимущественно, — отмечал этот факт Витте, — но исключительно своей армией»[1883].

На цену, которую пришлось заплатить России за появление в ней цивилизации, указывал в своей книге о России в 1839 г. А. де Кюстин: «Жизнь этого народа занятна — если не для него самого, то, по крайней мере, для наблюдателя. Изобретательный ум человека сумел победить климат и преодолеть все преграды, которые природа воздвигла в пустыне, начисто лишенной поэзии, дабы сделать ее непригодной для общественной жизни. Противоположность слепого повиновения крепостного народа в политике и решительной и последовательной борьбы того же самого народа против тирании пагубного климата, его дикое непокорство перед лицом природы, всякий миг проглядывающее из-под ярма деспотизма, — неиссякаемые источники занимательных картин и серьезных размышлений»[1884].

Говоря о России необходимо «постоянно помнить о тех физических условиях, которые являются одним из основных факторов политической проблемы, — подчеркивал Саролеа, — Игнорировать эти географические факторы было бы так же бесполезно, как игнорировать интеллектуальные и духовные факторы. Без точного и тщательного исследования окружающей среды так же бесполезно размышлять об относительной силе сил свободы и реакции, как было бы бесполезно размышлять о сопротивлении моста Форт или моста Тей, не исследуя прочность фундаментов, не изучая особых свойств железа и стали, а также общих законов динамики»[1885].

«При конституционной форме правления, — пояснял экономические основы политического строя России статский советник императорского статистического ведомства Германии Р. Мартин в 1906 г. — русское государство не было бы в состоянии провести равновесие бюджета, золотое обращение, переход железных дорог к государству и правильный платеж процентов по долгам. Для таких дел Россия слишком бедна. Только железная рука абсолютизма создала блестящее финансовое положение России за счет народного хозяйства и жизненных сил народа»[1886].

«В русской действительности героические решения может принимать только один человек…», — приходил к выводу в 1921 г. В. Шульгин — «Это будет Ленин?.. или Троцкий?… — Нет… На этих господах висят несбрасываемые гири… социализма…, при помощи которого они перевернули старое и схватили власть. Они должны нести этот мешок на спине до конца… и он их раздавит… Тогда придет Некто, кто возьмет от них их … решимость — принимать на свою ответственность, принимать невероятные решения… Он будет истинно красным по волевой силе и истинно белым по задачам, им преследуемым. Он будет большевик по энергии и националист по убеждениям. У него нижняя челюсть одинокого вепря… И «человеческие глаза». И лоб мыслителя… все, что сейчас происходит, весь этот ужас, который сейчас навис над Россией, — это только страшные, трудные, ужасно мучительные… — Роды… Роды самодержца… Легко ли родить истинного самодержца и еще всероссийского!..»[1887]

Потребность в вожде не спускается сверху, а поднимается снизу, движимая инстинктом коллективного самосохранения, как внутренняя потребность общества в объединяющем и мобилизующем символе. «Во времена национальных волнений и национальных бедствий абсолютная монархия всегда казалась народу, справедливо или нет, высшим прибежищем, — постулировал эту закономерность Саролеа, — Она обязана своим существованием не случайности, а необходимости. И эта необходимость кажется столь очевидной, столь настоятельной каждому русскому, знающему свою историю, что все славянофилы, несмотря на либеральные тенденции, как в случае Аксакова и Юрия Самарина, отстаивали самодержавие, «Самодержавие», как краеугольный камень политического устройства»[1888].

«Не будем забывать, — добавлял Саролеа, — что в жизни народов, диктаторский принцип власти до тех пор, пока он опирается на моральную или духовную основу, может быть столь же необходимым и, следовательно, столь же законным, как и принцип свободы. Не будем забывать, что даже в нашей собственной истории двумя наиболее решающими эпохами были военная диктатура Кромвеля и гражданская диктатура Питта. Не будем забывать, что римляне, то есть нация, которая из всех древних народов была наиболее успешной в практике свободы и самоуправления, никогда не колеблясь обращалась к такой диктатуре всякий раз, когда стране угрожала опасность. Salus populi suprema lex. (Благо народа — высший закон)»[1889].

«В грядущих поколениях, — указывал на закономерный характер этого явления в 1916 г. Саролеа, — крестьянство и духовенство будут видеть в Императоре и в Церкви свое духовное и светское Провидение, патриархальный и благодетельный деспотизм. Одним словом, Политическая реформа в России должна быть консервативной или будет провальной»[1890].

Так и произошло, только на смену императору и средневековой церкви, большевики привели вождя и новую религию — идеологию современного индустриального века, ставшую духовной и моральной основой для диктатуры Сталина. Эта диктатура «во многих отношениях народная диктатура», — приходил к выводу в 1931 г., оставшийся в эмиграции дипломат С. Дмитриевский, это власть, «гораздо более связанная с народными массами, чем любая так называемая демократия»[1891].

Проблема заключалась в том, что фигура императора являлась по своему сакральной фигурой, которая выковывалась и освящалась на протяжении веков законом и «политическим обрядом», основанным на религиозных постулатах, традициях и т. д. Этот «политический обряд» находил выражение: в церковном пении «многие лета» монаршим персонам; в гимне «Боже царя храни»; в лозунге, под которым солдаты шли в бой «За веру, царя и отечество»; в атрибутах государственной власти и во множестве других более мелких, но вездесущих символах, например, монетах с профилем императора, которые окружали простых людей на протяжении веков с момента их рождения.

Неслучайно «с падением царя пала сама идея власти, — отмечал ген. П. Врангель, — в понятии русского народа исчезли все связывающее его обязательства. При этом власть и эти обязательства не могли быть ничем заменены»[1892]. «Родины не стало. Вождя распяли…», — отозвался на падение монархии в феврале 1917 г. ген. А. Деникин[1893]. «Русский солдат сегодняшнего дня не понимает, за что или за кого он воюет, — подтверждал английский посол Дж. Бьюкенен, — Прежде он был готов положить свою жизнь за царя, который в его глазах олицетворяет Россию, но теперь, когда царя нет, Россия для него не означает ничего, кроме его собственной деревни»[1894]. Заменой освященному религией, вековой традицией и «политическим обрядом» абсолютизму, в существовавших условиях, мог только стать и стал «культ личности».

Репрессии

Физические законы и опыт лежат в основе религии и морали, законодательства и политики, наук и искусств, удовольствий и страданий.

П. А. Гольбах[1895]

Репрессии являются одной из наиболее трагичных страниц истории той эпохи. При их рассмотрении, исследователей прежде всего привлекает личность самого Сталина, на особенности которого в 1922 г. указывал Ленин: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и обещаниях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека… Эго обстоятельство может показаться ничтожной мелочью. Но я думаю, что с точки зрения предохранения от раскола и с точки зрения написанного мною выше о взаимоотношении Сталина и Троцкого это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение»[1896]. Всего через 8 месяцев, после избрания Сталина на пост генсека, Ленин предложил заменить его.

Еще более критично оценивали Сталина лидеры оппозиции: в 1923 г. В. Антонов — Овсеенко, имея в виду Сталина, отмечал: «Партию и всю страну вместо серьезного разбора серьезных вопросов кормят личными нападками, заподозреваниями, желчной клеветой, и этот метод возводят в систему, как будто в сем и состоит широко возвещенный новый курс…»[1897]. «Вы думаете, — говорил в 1926 г. Каменев, — что Сталин размышляет сейчас над тем, как возразить вам по поводу вашей критики? Ошибаетесь. Он думает о том, как вас уничтожить, сперва морально, а потом, если можно, и физически. Оклеветать, организовать провокацию, подкинуть военный заговор, подстроить террористический акт»[1898].

«Грубость и нелояльность, о которых писал Ленин, уже не просто личные качества; они стали качествами правящей фракции, её политики, её режима, — указывал Троцкий в 1927 г., — Дело идёт не о внешних приёмах. Основная черта нынешнего курса в том, что он верит во всемогущество насилия — даже по отношению к собственной партии… Руководящая фракция думает, что при помощи насилия можно достигнуть всего»[1899].

Одновременно, тот же Троцкий указывал, что «насилие может играть огромную революционную роль. Но при одном условии: если оно подчинено правильной классовой политике. Насилие большевиков над буржуазией, над меньшевиками, над эсерами дало — при определённых исторических условиях — гигантские результаты»[1900].

Радикализм эпохи гражданской войны не исчез с ее окончанием: так в 1924 г., лидер Коминтерна Г. Зиновьев, во время V его Конгресса, угрожал «переломать кости» оппозиционерам[1901]; «у нас могут существовать другие партии, — указывал в 1927 г. Бухарин, — с той разницей, по сравнению с буржуазными странами, что одна будет правящей, а все другие в тюрьме»[1902]; «не о дружбе, и не о мире надо сегодня говорить…, — заявлял в 1929 г. начальник политуправления РККА Я. Гамарник, — а о беспощадной борьбе с правоуклонистами…, будем бить, и бить свирепо»[1903].

Весь «террор 1937 года, — приходил к выводу историк В. Кожинов, — это порождение не козней каких-либо «злодеев», а всей атмосферы фанатичной беспощадности, создавшейся в условиях революционного катаклизма»[1904]. Сталин просто внес те методы борьбы с политическими противниками, которые декларировали и применяли Троцкий, Зиновьев, Бухарин…, во фракционную борьбу внутри партии.

Вместе с тем субъективный фактор личности Сталина играл свою, и едва ли не решающую, роль. При этом Сталин сам признавал: «Да, товарищи, человек я прямой и грубый, это верно, я этого не отрицаю»[1905]. Однако именно его толкали к власти будущие лидеры оппозиции: «в 1924 году Сталин сильно колебался, — отмечал Троцкий, но — Зиновьев толкал его вперед…»[1906]. И именно Бухарин, приходит к выводу А. Авторханов, обеспечил победу Сталина: без него, «Сталин погиб бы ещё в первой схватке с троцкистами, не говоря уже об объединённом блоке троцкистов и зиновьевцев»[1907]. В 1925 г. за Сталина выступило уже большинство партии.

Причина этого определялась даже не идеологическим противоборством между «певцом мировой революции» и «националистическим бюрократом», а сложностью и радикализмом тех задач, которые должен был разрешить Реконструктивный период:

Переход от аграрного к индустриальному обществу связан, прежде всего, с отделением крестьянина от земли, т. е. с разрушением одного из самых сильных инстинктов — собственнического (который крестьяне пронесли даже через века крепостного права), еще более радикально выраженного у кулаков, у которых он, в связи с появлением прибыли, приобретал уже частно-собственнический характер. И этот переход самым непосредственным образом затрагивал интересы всех этажей общественной иерархии. Поэтому подобные переходы на Западе продолжались столетиями, периодически сопровождаясь ожесточенными реформистскими войнами.

В России этот переход происходил практически мгновенно: еще в 1925 г. Бухарин кидал в крестьянскую среду лозунг «Обогащайтесь», в 1927-м году он уже требовал перейти в наступление на кулака, а в 1930-м призывал — разговаривать с кулаком «языком свинца»[1908]; Сталин в 1925 г. обвинявший Зиновьева и Каменева в левом уклоне, в феврале 1928 г. утверждавший, что «НЭП есть основа нашей экономической политики», летом того же года занял еще более радикальную левую позицию, чем оппозиционеры 1925 года, и призвал вообще ликвидировать НЭП и кулака.

В свою очередь, начало Великой Депрессии, резко ограничившей приток необходимого Капитала и технологий, хоронило все планы и надежды не только на ускоренную, но и вообще на любую индустриализацию. В этих условиях «может быть только такой тупой таран, как Сталин, — отмечал бежавший из Советской России в 1930 г. дипломат С. Дмитриевский, — и сможет пробить для России дверь в будущее?»[1909].

ГУЛАГ

Ни одна страна не была так разорена и истощена целой серией войн, как Советская Россия. Все без исключения капиталистические страны, наиболее пострадавшие от войны, поднимались не иначе, как на помочах иностранного капитала. Только страна Советов, наиболее отсталая в прошлом, наиболее разоренная и истощенная войнами и потрясениями революции, поднималась из полной нищеты собственными силами, при активном противодействии всего капиталистического мира.

Л. Троцкий[1910]

Официальная история ГУЛАГа началась с июля 1934 г., когда постановлением ЦИК было образовано Главное управление исправительно-трудовых лагерей…, в октябре переименованное в Главное управление лагерей (ГУЛАГ). Массовое наполнение лагерей началось с постановления от 1.12.1934, которым на следствие отводилось 10 дней. Поводом для его появления стало убийство Николаевым С. Кирова.

На самом деле, это постановление, по сути, лишь санкционировало применение постановления «Об Особом Совещании при Народном комиссаре внутренних дел СССР» от 5.11.1934, которым НКВД наделялся правом применения внесудебных репрессий к любым заподозренным лицам. «Во всяком случае тот факт, что выстрел Николаева мог вызвать такие непропорционально большие последствия, неоспоримо свидетельствует, — отмечал Троцкий, — что эти «последствия» уже были заложены в политической обстановке и только ждали повода, чтоб прорваться наружу»[1911].

Гр. 18. Доля всех заключенных в общей численности населения, Россия и США 1992–2002 гг. и СССР 1930–1940 гг., в %

В составе заключенных системы ГУЛАГА осужденные за политические и контрреволюционные преступления составляли одну из наиболее крупных социальных групп: в 1934 г. их доля достигала — 26,5 %; в 1936 г. — 12,6 %; в 1937 г. — 12,8 %; в 1938 — 18,6 %; в 1939 — 34,5 % и в 1940 — 33,1 %[1912].

Однако основным населением ГУЛАГА стали спасающиеся от голода, раскулачивания и коллективизации крестьяне, хлынувшие в города. Их массовый приток привел к взрывному росту перенаселенности городов и, как следствие, к всплеску преступности. Для борьбы с этим, приобретшим угрожающим характер явлением, в мае-июне 1935 г. были реанимированы «милицейские тройки», упраздненные в июле 1934 г., в целях ускоренного вынесения приговоров (с наказанием не более 5 лет лишения свободы) уголовникам и «деклассированным» (людям без определенного места жительства, занятий, нарушителям паспортного режима, нищим). Решения тройки утверждались Особым совещанием при НКВД.

Подобное явление наблюдалось и во времена столыпинских реформ, когда продавшие землю крестьяне хлынули в города, которые не успевали поглощать их — создавать необходимое количество рабочих мест. Массовый приток крестьян в города привел к взрывному росту рабочего движения: в 1911 г. бастовало 105 тыс., в 1912 г. — более 1 млн., в первом полугодии 1914 г. — 1337 тыс. рабочих[1913]. В марте 1913 г. советник императора А. Клопов предупреждал Николая II: «Наша современная жизнь стоит на вулкане…»[1914][1915].

Но если в 1909–1913 гг. в России городское население, за счет притока крестьян, увеличилось ~ на 5 млн. чел. (с ~20 до 24,7 млн. чел.), то в 1929–1932 гг., — не менее чем на 11 млн. (с 27,6 до ~38,7 млн.)[1916]. Создание системы ГУЛАГа убирало из городов легковзрывоопасный «материал» и одновременно политическую оппозицию, которая могла воспламенить его.

То, что это движение могло организоваться и получить мощную поддержку снизу, показал голод 1932–1933 гг. «люди думают: «ну вот теперь уж большевикам конец!», — писал тогда в своем дневнике М. Пришвин, «Теперь наступает голод, цены безобразно растут, колхозы разваливаются, рост строительства приостанавливается»[1917].

Наглядным выражением этих оппозиционных настроений стало выступление кандидата в члены ЦК ВКП(б) М. Рютина, который в 1932 г. в рукописи «Сталин и кризис пролетарской диктатуры» писал: «Сталинская политическая ограниченность, тупость и защита его обанкротившейся генеральной линии являются пограничным столбами, за черту которых не смеет переступить ленинизм… Подлинный ленинизм отныне перешел на нелегальное положение, является запрещенным учением… Ошибки Сталина и его клики из ошибок переросли в преступление… Сталин объективно выполняет роль предателя социалистической революции»[1918]. Рютин и его соратники получили от 5 до 10 лет тюрьмы.

Американский посол в СССР У. Буллит в 1934 г. предлагал «излишних людей… миллионами переселять на незаселенные пространства в Сибири»[1919], по примеру царского правительства. Однако, как показал дореволюционный опыт, этот способ борьбы с аграрным перенаселением был обречен на провал[1920]. «Переселение должно быть вычеркнуто из числа средств разумного воздействия на крестьянское землепользование и хозяйство…, — приходил к выводу в 1915 г. видный экономист А. Кауфман, — И, во всяком случае, следует твердо помнить, что переселение не может ни на йоту ослабить переживаемый нашим крестьянством кризис»[1921].

Единственный выход, способный разрешить проблему аграрного перенаселения и одновременно обеспечить высокие темпы развития, давала лишь ускоренная индустриализация. Базой для нее, приходил к выводу в августе 1918 г. видный ученый либерал В. Гриневецкий, может служить только освоение природных богатств Сибири. Однако, «при перенесении предприятий на Восток… Для России, — предупреждал Гриневецкий, — в той или иной степени неизбежны будут весьма непродуктивные общественные работы»[1922].

Общественные работы для России были не в диковинку, они широко применялись в царское время. Для борьбы с голодом и пауперизмом, указывал в 1898 г. известный общественный деятель, издатель «Гражданина» кн. В. Мещерский, «Россия до зарезу нуждается в общественных работах», ибо «только в этом обязательном труде… спасение России»[1923].

Вот как описывал общественные работы во время голода 1911–1912 гг. А. Панкратов: «у насъ въ селѣ прудъ рыли, работало 28 человѣкъ… А къ пруду каждый день подходила толпа въ 500 человѣкъ и просила техника: «Дай, Христа ради, работы! Не умирать же намъ». А работа была такая, что «на весь вѣкъ калѣкой будешь. Проработайка съ 6-ти часовъ утра до 6-ти вечера съ пустымъ брюхомъ и на холодѣ! Безъ спины, безъ рукъ приходишь…»[1924].

Особенно возмущала наблюдателей 1911–1912 гг. спешная, случайная организация этих работ, и, как следствие, их бессмысленность и бесцельность. «Планъ общественныхъ, общеполезныхъ работъ, — приходили они к выводу, — долженъ быть выработанъ значительно ранѣе появленія голода»[1925]. На эту необходимость указывал еще в конце XIX в. кн. В. Мещерский, который предлагал дополнять общественные работы элементами централизованного планирования и развёрстки[1926].

По своей сути, ГУЛАГ представлял собой своеобразный аналог общественных работ, которые в те годы получили широкое распространение в США и Германии. Отличие заключалось в том, что если в эих странах они осуществлялись на добровольно-принудительной основе: в США отказывавшийся от общественных работ практически оставался без средств к существованию, а в Германии — вставал перед воротами концлагеря, то в СССР «общественные работы» изначально носили крайне ожесточенный принудительно-репрессивный характер.

Основные причины этих различий крылись, в цивилизационной и технической отсталости России, в крайней ограниченности ее Капиталов и Времени. «Испытывая острый дефицит в финансовых и материальных ресурсах», отмечает этот факт исследователь ГУЛАГа Н. Упадышев, сталинское руководство «осознанно пошло по пути компенсации недостающих источников за счет сверхэксплуатации, так называемого, «человеческого фактора»»[1927].

«Подобно тому, как в начале войны миллионами солдатских жизней удалось замедлить каток фашистского наступления и дать время эвакуированным заводам запустить на полную мощность производство боевой техники, подобно этому, — поясняют Л. Гордон и Э. Клопов, — на начальных стадиях форсированной индустриализации дешевый труд миллионов доиндустриальных работников — но преимуществу бывших крестьян или «заключенных — рабов» — оказался одним из средств замещения недостающего Капитала и квалификации»[1928].

Эти выводы подтверждает сопоставление динамики экспорта и доли заключенных в общей численности населения (Гр. 19): численность заключенных стала расти только с углублением Великой Депрессии, приведшей к обрушению мирового экспорта, и соответствующему сжатию источников необходимого Капитала. Значение внешней торговли определяется тем, предупреждал еще в 1925 г. Троцкий, что, «чем дальше, тем больше внутреннее хозяйственное равновесие будет поддерживаться работой экспорта и импорта»[1929]. Обрушение мирового экспортного рынка разрушило это равновесие. «Восстановление торговли, жизненного комфорта, простых экономических мотивов, — постулировал существующую закономерность, Дж. Кейнс, — не способствуют экстремистским доктринам насилия и тирании, являющихся детьми войны и отчаяния»[1930].

Гр. 19. Доля всех заключенных в общей численности населенияи экспорт из СССР, 1935 г. = 100[1931]

Заключенные стали основной силой для освоения новых, суровых и отдаленных территории Севера, Сибири и Востока России, куда даже под страхом физического принуждения ехать никто не стремился. В качестве примера немецкая исследовательница С. Шаттенберг приводит строительство Комсомольска на Амуре, которое началось с массового дезертирства добровольцев: С. Герасимов в своем фильме «Комсомольск» (1932 г.) показывает, как «корабль у пристани буквально трещит по швам от натиска желающих покинуть стройку»[1932]. Президиум ВСНХ еще в октябре 1929 г. указывал, на то что «ожесточенное сопротивление» отправке в провинцию стало «массовым явлением» и угрожает планам индустриализации периферийных регионов[1933].

Особенно остро стоял вопрос инженерных кадров. «Мы столкнулись с отказом инженеров ехать на работу…, — отмечал председатель ВСНХ РСФСР С. Лобов, — В частности, когда ставился вопрос о посылке в Северолес 30 человек, они мне прямо заявили: «Хоть из союза выгоняйте, лишайте нас работы, но мы туда не поедем!»»[1934]. «Не хотят инженеры ехать в провинцию, не хотят ехать из Москвы», — подтверждал Каганович, «кончают вуз и не хотят ехать в деревню, не хотят ехать на завод»[1935]. «В Москве, в Ленинграде, в Харькове они, — писал директор Кузнецкстроя о присылаемых к нему специалистах, — расценивали свой «добровольно-принудительный выезд в Сибирь, на Кузнецкстрой, почти как на ссылку»[1936].

«Руководители предприятий не видели никаких ближайших перспектив для создания условий, достаточных для удержания новичков на работе, — подтверждает американский историк Д. Харрис, — Они были склонны видеть решение проблемы в… использовании принудительной рабочей силы на работах в чрезвычайно суровых условиях, где «утечки» были особенно велики. Это и послужило основанием для расширения лагерной системы»[1937].

Основная причина этих «утечек» заключалась в том, что «в плане географических и физико-географических препятствий, — отмечает американский исследователь В. Моут, — на пути ее освоения Сибирь значительно превосходит Канаду и Аляску…»[1938]. Освоение и заселение Сибири, приходят к выводу Ф. Хилл и К. Гэдди «в царской России были просто невозможны, так как затраты на заселение, освоение и содержание такого огромного и холодного региона были слишком обременительны для рыночных сил»[1939].

Подобными климатическими условиями, ссылаясь на трактат Монтескьё «О духе законов», в котором он указывает, что климат — это рок для народов, такие видные апологеты американского либерализма, как А. Гринспен и А. Вулдридж, оправдывают существование рабства в США: «на Юге есть только два сезона — жаркий и дьявольски жаркий. Рабство в некотором смысле было ужасающим, но естественным ответом на особенности местного климата: в такой жаре и влажности заставить свободных людей заниматься трудоемкими сельхозработами невозможно». И именно «рабство [на Юге США], — добавляют они, — было основной — и движущей силой — промышленной революции»[1940].

В этих условиях ГУЛАГ приобрел свое собственное экономическое значение: всего, по подсчетам М. Геллера и А. Некрича, заключенные производили примерно 20 % общих строительных работ страны. В годы первых пятилеток система ГУЛАГ по объему выпускаемой продукции занимал первое место среди всех наркоматов. Предприятия НКВД производили кирпич в Хабаровском крае, на Ухте добывали нефть (план 1941 г. — 250 тыс. т). Заключенные выдавали 40 % общесоюзной добычи хромитовой руды[1941].

Представление о месте НКВД в советской экономике дает план капитальных работ на 1941 год. Их общий объем выражался в сумме 37 650 млн. руб. (без наркомата обороны, военно-морского флота и путей сообщения). Из них на долю НКВД приходилось 6 810 млн. руб. или 18 %, значительно больше, чем на долю любого другого наркомата. Из предназначенных к вводу в действие в 1941 г. объектов общей стоимостью в 31 165 млн. рублей на долю НКВД приходилось 3 860 млн. рублей или более 12 %[1942]. Фактический вклад ГУЛАГа в экономику страны, в виду более низкой стоимости труда заключенных, был значительно выше. Без ГУЛАГа осуществить Индустриализацию страны, в тех условиях, было вообще невозможно.

* * * * *

Всего с 1921 по 1954 гг. репрессиям, по разным оценкам, подверглось 15–20 млн. человек, из них за контрреволюционные преступления — 3,8 млн., в том числе к высшей мере — 642980 человек, к содержанию в лагерях и тюрьмах — 2369220, к ссылке и высылке — 765180 человек[1943]. С 1931 по 1959 гг. во всех местах заключения (лагерях, колониях и тюрьмах) умерло 1 749 489 человек, в том числе за время войны 1941–1945 гг. ~ 1 млн. человек (Гр. 20). Однако трагедия ГУЛАГа измеряется не только количеством умерших, но и условиями содержания заключенных, которые, особенно на Севере, представляли собой настоящую пытку холодом, голодом и побоями.

В первом приближении, представление об этих условиях дает письмо Л. Берии на имя В. Молотова от 17 апреля 1939 г., в котором отмечалось: «Существующая в ГУЛАГе НКВД СССР норма питания в 2000 калорий рассчитана на сидящего в тюрьме и не работающего человека. Практически и эта заниженная норма снабжающими организациями отпускается только на 65–70 %. Поэтому значительный процент лагерной рабочей силы попадает в категории слабосильных и бесполезных на производстве людей. На 1 марта 1939 г. слабосильных в лагерях и колониях было 200000 человек, и поэтому в целом рабочая сила используется не выше 60–65 %»[1944].

Гр. 20. Смертность заключенных, к их среднесписочномусоставу в системе ГУЛАГа, %[1945]

Более глубокое понимание существовавших условий дают свидетельства людей переживших их: «Нет людей, вернувшихся из заключения, которые бы прожили хоть один день, не вспоминая о лагере, об унизительном и страшном лагерном труде. Ни один человек не становится ни лучше, ни сильнее после лагеря, — писал В. Шаламов, — Лагерь — отрицательный опыт, отрицательная школа, растление для всех»[1946].

* * * * *

Представление об условиях и значении труда заключенных давал пример, ставший символом ГУЛАГа — строительство Беломорканала: Его история началась почти за 100 лет, до строительства: «Для того, что бы оживить промышленную и торговую деятельность страны», архангельский губернатор Н. Арандаренко в 1858 г. представил в правительство проект строительства канала по которому, «водяное сообщение Онежского озера с Белым морем, делая огромный шаг в развитии народного богатства, свяжет неразрывной нитью два моря и при них два порта России: Архангельск и Кронштадт. Трудно оценить в настоящее время все выгоды этого сообщения»[1947].

Спустя 20 лет, К. Случевский отмечал, что о строительстве канала: «постоянно ходатайствовали губернаторы, земство, поморы, частные предприниматели. Александр I, Николай I, Александр II были благорасположены к этой мысли, а канала все-таки нет. Геологические изыскания произведены были очень тщательно… Путь для устройства водной системы совершенно возможен; изыскания 1869, 1870, 1874 годов доказали это…»[1948]. Экономическая целесообразность строительства Беломорканала была еще раз подтверждена масштабными исследованиями проведенными по инициативе министерства путей сообщения в 1886–1888 гг. По их результатам Н. Крылов писал: «Знаменательное по своему важному значению сооружение обессмертит выполнителей его и в годину испытаний окажет государству услуги, которые не оценятся миллиардами… Канал, служа делу всей России, будет иметь общегосударственное значение»[1949].

Строительство канала началось 16 ноября 1931 г., когда из состава Соловецкого лагеря особого назначения была выделена отдельная структура, получившая название БелБалтЛаг, с численностью 64 тысячи заключенных. Максимальной численности она достигла к концу строительства в 1932 г. — 108 тыс. человек. Всего, преимущественно ручным трудом, в крайне суровых северных условиях, было проложено 227 километров водного пути: построено 19 шлюзов, 12 водоспусков, 51 дамба, изъято 21 млн. куб.м. грунта. Строительство канала была завершено за 20 месяцев к 2 августа 1933 г.

Согласно официальным данным за время строительства канала умерло: в 1931 г. 1438 заключённых (2,24 % от числа работавших); в 1932 г. — 2010 человек (2,03 %); в 1933 году — 8870 заключённых (10,56 %), из-за голода в стране и аврала перед завершением стройки[1950]. За три дня перевыполнения нормы общий срок сокращался на один день, практически это была работа на износ: из 12 484 досрочно освобожденных, многие умерли в течение года после освобождения. Кроме этого 59 516 чел. получили сокращение сроков, с 500 — сняли судимости.

Гр. 21. Грузооборот Беломоро-Балтийского канала, тыс. тонн[1951]

Стоимость строительства составила 101 316 611 рублей в ценах 1933 г. Путь из Белого моря на Балтику сократился в четыре раза. С 1933 по 1957 гг. по каналу было перевезено 25 млн. тонн грузов. Всего за срок службы — почти 200 млн. тонн. Канал оказал огромный стимулирующий эффект на индустриализацию и экономическое развитие всего прилегающего региона. И буквально через несколько часов после открытия, канал уже был использован в военно-стратегических целях: из Балтийского в Белое море была проведена эскадра кораблей, ставшая основой Северного военно-морского флота[1952].

Валютный цех страны

Если бы мы этого не сделали, то мы не имели бы ни металлургии, ни машиностроения, ни тракторов и автомобилей, ни авиации и танков…

И. Сталин[1953]

Именно большой активный торговый баланс позволял царской России привлекать иностранные Капиталы: с 1885 г. Россия имела устойчивый профицит торгового баланса, а к 1913 г. ее экспорт вырос в 3,2 раза. Одни эти данные, отмечал в своем популярном отчете французский экономист Э. Тэри, объясняют «стабильность обмена и постоянное улучшение внешнего кредита России, ибо средний излишек годового экспорта, который она показывает, достаточно велик, чтобы покрыть тяготы иностранного долга и промышленного дефицита»[1954].

С началом индустриализации 1930-х гг. значение экспорта, в целях получения валюты, возросло многократно, причина этого заключалась, как в ее темпах, так и в том, указывали специалисты, что «80–85 % вложений в активную часть основных производственных фондов, созданных у нас в период индустриализации, т. е. основная часть машин и оборудования предприятий, построенных… в это время, приходится на долю импортированной, ввезенной из-за рубежа техники»[1955].

«Наши заводы, наши шахты, наши фабрики теперь вооружены такой прекрасной техникой, которой ни одна страна не имеет…, — отмечал в 1935 г. нарком тяжелой промышленности С. Орджоникидзе, — Откуда же мы ее взяли? Мы покупали у американцев, у немцев, у французов, у англичан самые усовершенствованные машины, самые последние достижения мировой техники, и этим вооружили свои предприятия»[1956].

Вот один из примеров советской программы заказов: «Трактора и запчасти на — 67 млн. долл. Комбайны на — 15 млн. долл. Специальное оборудование для нефтепромышленности (крэкинги, буровые станки, компрессоры, буровой инструмент) в сумме — 25 млн. долл. Готовые железные конструкции по типу заказанных для Сталинградтракторстроя в сумме — 10 млн. долл. Фасонное железо, специальная сталь, трубы и пр. на — 26 млн. долл. Специальное оборудование для Челябинского и Харьковского тракторных заводов, для Нижегородского автомобильного завода, специальное оборудование для металлургических заводов в Магнитогорске, Запорожье и Кузнецке. Всего на общую сумму — 62 млн. долл. Итого: 200 млн. долл…

Переговоры должны вестись на следующей базе: срок кредита — 4–5-ти летний. Платежи начинаются через 12 месяцев после поставки с равномерным погашением в остальные 4 года. Стоимость кредита установить не выше 7 % годовых»[1957]. Любой иностранный кредит строится на возможности должника покрывать его конвертируемыми ценностями, т. е. экспортом.

Но мировой экспорт, с началом Великой Депрессии, рухнул, вместе с ним упали и, едва начавшиеся восстанавливаться объемы внешней торговли СССР (Таб. 21). Падение мировых цен привело к резкому сокращению доходов от традиционных для России источников валютных ресурсов, что хоронило все надежды не только на ускоренную индустриализацию, но даже на сохранение существующего индустриального уровня. В этих условиях правительство было вынуждено срочно искать новые источники валюты:

Таб. 21. Внешняя торговля России/СССР, в % от среднего за 1909–1913 гг.[1958]

Лесоэкспорт

Трест «Северлес» был создан, по указанию Ленина в августе 1921 г., в целях получения валюты, без которой «восстановить нашу промышленность сколь-либо серьезно мы не сможем»[1959]. Роль лесоэкспорта еще более возросла с началом Первой пятилетки: «Нам нужно именно в эти годы, во что бы то ни стало, двинуть разработку лесов как можно более усиленным темпом», указывал в 1929 г. Куйбышев, «Эта задача крайне трудна» и выполнима только «в том случае, если действительно будет напряжена вся воля и энергия всех организаций»[1960]. В 1936–37 гг., лесоэкспорт давал четверть всей валютной выручки страны, т. е. больше чем вывоз хлеба и нефтепродуктов вместе взятые[1961].

Половина всего лесоэкспорта уже в 1920-х гг. приходилась на Архангельскую область[1962]. На Первую пятилетку была поставлена задача, увеличить экспорт лесопродукции почти в 5 раз! Местные специалисты отвечали, что для заготовки и переработки такого количества леса даже не на всей территории Северного края и даже путем решительного отказа от сколько-нибудь правильного ведения хозяйства… потребуется 145 млн. рублей, но на 1929/1930 годы (половину этого срока) было отпущено только 22 млн. руб. В столь короткий срок нельзя колонизировать край (потребовалось бы, даже при условии интенсивной механизации увеличить привозную рабочую силу более чем в 10 раз, а крестьян с лошадьми еще в большее число раз)[1963].

Представление об отсталости России в вопросе деревообработки наглядно давали объемы экспорта: в середине 1920-х гг. Швеция вывозила на внешний рынок свыше 1,5 млн. стандартов, Финляндия — свыше 1 млн., а Россия — 0,5 млн.[1964] Еще более показательным являлось сопоставление объемов потребления древесины для целлюлозной и писчебумажной промышленности (Гр. 22).

Гр. 22. Потребление древесины для целлюлозной и писчебумажной промышленности на одного жителя в конце 1920-х годов, фунтов[1965]

Тем не менее, в условиях отсутствия средств и фантастических планах, колонизация началась. О ее масштабах говорил тот факт, что к 1934 г., по сравнению с 1913 г., население города Архангельска увеличилось в 5 с лишним раз, с 43,4 до 225,8 тыс. человек[1966]! Что превышало численность населения всех городов мира вместе взятых севернее 64-ой параллели. Во время индустриализации Советская Россия, отмечают американские историки Ф. Хилл Ф. и К. Гэдди, «на самом деле построила города, которые больше и холоднее, чем какие-либо еще в мире»[1967]!

В результате привлечения крестьян из сел северных областей на заготовку леса, строительство огромных лесозаводов (только один из них № 17, запущен в 1932 г., давал столько же пиломатериалов, сколько все 26 лесозаводов дореволюционного Архангельска) и целлюлозно-бумажного комбината, северные деревни оказались без работников. Как следствие, не было заготовлено ни сено, ни другая сельхозпродукция, от бескормицы уже в начале осени был зарезан почти весь скот, а в конце 1932 г. на Севере начался голод: «Больше половины трудоспособной силы нашего колхоза, — сообщал о его причинах председатель А. Паршев, — находилось на лесозаготовках… На зиму остались без сена и хлеба…»[1968].

Картины голода в Северном крае в 1933 г. передавали местные сводки ОГПУ: «Грузчиками лесозавода № 18 вылавливались из воды кухонные отбросы, выброшенные моряками датского парохода «Дана»…, «капитан и штурманы парохода «Ханна Корд» бросили рабочим испорченные орехи, которые последние подбирали под издевательский смех команды парохода и т. д…» При этом многие иностранные моряки делились продуктами с портовыми рабочими[1969].

Вспоминая о Вологде 1933 года, В. Тендряков писал: у «вокзального здания… сквозной березовый скверик. В нем прямо на утоптанных дорожках… валялись те, кого уже не считали людьми… Одни из них — скелеты, обтянутые темной, морщинистой, казалось, шуршащей кожей, скелеты с огромными, кротко горящими глазами… Больше всего походили на людей те, кто уже успел помереть. Эти покойно лежали…»[1970]. Тем не менее, уже в 1934 г. Секретарь Севкрайкома ВКП(б) рапортовал, что план по лесозаготовкам выполнен досрочно.

Одновременно — в 1929–1932 гг. в Архангельске были открыты три института: медицинский, педагогический и лесотехнический. Всего по стране количество студентов индустриальных вузов с 1928 по 1932 гг. выросло с 48,9 до 201,4 тыс. человек, студентов-медиков — с 26,1 до 32,1 тыс.[1971]

Но лес мало было заготовить и распилить, его нужно было еще и продать. И тут возникала еще одна проблема: за время революции и гражданской войны Россия потеряла свои внешние рынки сбыта лесопродукции. Ситуация значительно ухудшилась с резким сжатием, с началом Великой Депрессии, мирового товарного рынка. «Емкость нашего внешнего лесного рынка весьма ограничена, — сообщали архангельские спецы, — а наличие больших конкурентов делает проблему советского лесоэкспорта еще острее».

«Они нас бьют себестоимостью, — поясняли они, — потому что в Швеции и в Финляндии лесозаготовки широко механизируются, а мы работаем по «системе Петра Великого» — топором и лошадью, и дальше не идем»[1972]. Именно для компенсации этого технического отставания стал широко применяться дешевый труд заключенных.

Согласно государственному плану развития народного хозяйства СССР на 1941 г., НКВД обеспечивал 50 % заготовок и вывоза леса на Дальнем Востоке, в Карело-Финской АССР и в Коми АССР, более трети в Архангельской и Мурманской областях, от одной пятой до одной четвертой в Ярославской, Горьковской. Молотовской, Свердловской областях и в Краснодарском крае. НКВД занимался также заготовкой и вывозкой леса еще в 32 областях, автономных и союзных республиках[1973]. И план по лесоэкспорту был выполнен (Гр. 23)

Гр. 23. Тренд экспорта из Северного региона, цены ФОБ в млн. зол. руб. [1974]; грузооборот архангельского и приписанных к нему портов, млн. тонн[1975]

Норильский никель

Норильский Никель практически контролирует месторождение с 35 % разведанных мировых запасов никеля, 10 % меди, 14 % кобальта, 55 % палладия, 20 % платины, с крупными залежами угля и серебра. «Норильский никель» разрабатывал, возможно, самое богатое в мире месторождение руды с исключительно высоким содержанием металла[1976]. Значение Норильского никеля подчеркивал тот факт, что до середины 1930-х гг. никель целиком и полностью импортировался из-за границы, причем с 1930 по 1935 гг. ввоз никеля удвоился[1977].

Историю разработки месторождения можно вести со второй половине XIX века, когда известный купец 1-й гильдии М. Сидоров, основал там первые горнорудные предприятие и направил Александру III, записку о перспективах их освоения. На это канцелярия, в лице ген. Зиновьева ответила, что «проповедовать такие идеи могут только помешанные»[1978]. Проблема освоения Норильского месторождения заключалась в его большой отдаленности и труднодоступности: летом от Красноярска до Дудинки почти 2 000 км. по Енисею, а затем по суше всего 90 км. Но даже эти расстояния меркнут в сравнении с его нахождением — за Полярным кругом, с субарктическим климатом, зимой до — 50ºС.

Разработка месторождений продолжалась промышленниками энтузиастами. Даже во время гражданской войны геологические исследования не прерывались, первая геологическая партия была послана туда советским правительством в 1919 году. Попытки освоения месторождения непрерывно велись с 1924 до 1935 года, но были малоуспешными из-за необходимости колоссальных капиталовложений.

Норильский никель относился к тому типу предприятий, о которых еще в августе 1918 г. писал ученый либерал Гриневецкий: «Совершенно ясно, что эти задачи неразрешимы без широкого привлечения американского и отчасти английского капитала и предоставления им свободного поля деятельности», особенно «на Севере и в Сибири». При этом, дополнял Гриневецкий, «Совершенно ясно, что частный капитал на авантюры в этом направлении не пойдет, а поэтому весь риск предпринимательства будет ложиться на государство…»[1979]. Гриневецкий предлагал концессионный путь разработки подобных месторождений, под государственные гарантии прибылей иностранных инвесторов, вне зависимости от успеха их капиталовложений.

План Гриневецкого напоминал план строительства железных дорог министра финансов М. Рейтерна (1862–1876 гг.). Характеризуя наследие Рейтерна, его приемник на посту министра финансов Н. Бунге, в своем обращении к Александру II писал: «Нельзя допустить, чтобы железные дороги постоянно вели свое хозяйство за счет Государственного казначейства, чтобы казна, давая деньги, позволяла расточать их даже непроизводительно и по всем расходам принимала на себя гарантию процентов и погашения, а затем и убытки, от того происходящие…»[1980].

Насколько отчаянной была ситуация говорило письмо (1886 г.) Бунге товарищу обер-прокурора Святейшего Синода Н. Смирнову: «История всех времен и народов убеждает, что финансовое расстройство всегда и везде имело исходом государственный переворот, если правительство не принимало в предупреждение зла заблаговременно энергических мер…»[1981]. На предотвращение этого исхода была направлена деятельность всех последующих министров финансов империи, затягивавших «податной винт»[1982].

Освоение труднодоступных месторождений Сибири, требовало еще больше капиталов, чем строительство железных дорог. Реализовать проект освоения Норильского никеля за Полярных кругом, даже по мнению авторов «Черной книги коммунизма», можно было только силами заключенных. И история никелевого комбината в Норильске началась только после его передачи в 1935 году в ведомство НКВД. Согласно промфинплану, среднегодовая потребность Норильскстроя в рабочей силе составляла 8800 заключенных и 200 вольнонаемных, преимущественно бойцов ВОХР. Годовая экономия от использования «рабсилы» составляла не менее 45 млн. рублей[1983]. В 1940 году соотношение заключенных и вольнонаемных работников Норильлага составляло 4:1[1984].

Гр. 24. Численность заключенных в Норильлагена 1 января соответствующего года, тыс. человек[1985]

Почти 70 лет, в том числе во время войны, Норильский никель обеспечивал не менее 10–20 % валютной выручки страны… Мало того без продукции Норильского никеля была бы невозможна индустриализация и в самом СССР. В начале 1950-х гг. концлагерь в Норильске насчитывал до 70 000 заключенных, он был закрыт в 1956 году, за 21 год, через него прошли 300 тыс. человек.

Золото Магадана

Уже в 1935 г. СССР занял второе место в мире по добыче золота. Говоря о значении этого факта, Д. Мишустин в 1938 г. писал: «за последние четыре года добыча золота вместе с поступлениями от Торгсина увеличилась в 6 раз. Все это в корне изменило наше валютное положение и вообще положение на внешних рынках»[1986]. «Благодаря накоплению золотых и валютных ресурсов Советский Союз, — поясняет В. Роговин, — перешёл в основном к покупкам товаров за наличные и отказался от кредитов у зарубежных фирм, вызывавших крупные переплаты по импортным заказам»[1987].

И именно золото дало возможность покрывать дефицит торгового баланса в условиях мирового падения экспорта. Одним из источников золота стала столица ГУЛАГа — Магадан. Сначала к нему, силами заключенных через пустынные арктические районы (не больше 10 мелких населенных пунктов), где зимой температура опускается ниже -50ºС, а летом царят тучи комариного гнуса, была проложена 2000 километровая дорога.

А затем началась добыча: «мы боялись золотых забоев»[1988], вспоминал прошедший через них В. Шаламов, «золотой забой из здоровых людей делал инвалидов в три недели: голод, отсутствие сна, многочасовая тяжелая работа, побои…»[1989], но самая главная пытка, по словам Шаламова, — это холод, «золотой забой — это работа, убивающая человека, и притом быстро…»[1990]. С 1932 по 1939 годы добыча золота заключенными повысилась с 276 килограммов до 48 тонн, и составила 35 % всего советского производства этого года[1991].

* * * * *

Эти примеры говорят о том, какой ценой осуществлялась индустриализация, во что обходится отсталость, и сколько стоит Капитал в России!

Большой Террор

В чередовании у власти Мирабо, Бриссо, Робеспьера, Барраса, Бонапарта есть объективная закономерность, которая неизмеримо могущественнее особых примет самих исторических протагонистов.

Л. Троцкий[1992]

Большой террор стал апогеем эпохи Репрессий: всего за 2 года (1937–1938 гг.) было арестовано 3,1 млн. чел., из которых 1,6 млн. за уголовные и 1,3 млн. за политические и контрреволюционные преступления. Из общего количества арестованных 630 тыс. было заключено в лагеря и колонии, 1800 тыс. — отправлено в ссылку и высылку, приговорено к высшей мере — 682 тыс. человек (что составило 74 % общего количества смертных приговоров за 25 лет — с 1928 по 1953 гг.)[1993]. Для сравнения совокупные боевые безвозвратные потери, т. е. количество погибших с оружием в руках, на поле боя, всех вместе взятых — красных, белых и зеленых за 4 года (1918–1921 гг.) ожесточенной гражданской войны, не превысило 700 тыс. человек![1994]

Особое значение Большому террору, придает тот факт, отмечает историк Ю. Емельянов, что «отказ от глубокого анализа острейшего кризиса 1937 года привел тому, что причины, породившие его, не были изжиты…, что в конечном счете обернулось полным и сокрушительным поражением Коммунистической партии и советского строя в 1991 г.»[1995] Действительно Перестройка в СССР началась именно с осуждения, на XIX Всесоюзной конференции КПСС 1988 г. преступлений сталинизма, которые «вызвали глубокие деформации в социалистическом обществе, задержали его развитие на целые десятилетия, привели к огромным человеческим жертвам и неисчислимым нравственным и идейным потерям»[1996].

Причины отказа от анализа кризиса 1937 г. крылись не столько в нежелании его проведения, и даже не в объективной трудности его логического объяснения, сколько в его масштабах и характере, превосходящих их понимание…

Термидор

Один исторический пример должен быть у нас сейчас в центре внимания: это — термидорианский путь развития великой французской революции.

П. Залуцкий, 1925 г.[1997]

В истоках Большого террора, приходит к выводу биограф Троцкого В. Роговин, лежал термидорианский переворот, заключавшийся в «завершении антибольшевистского переворота»[1998]. Троцкий прямо так и назвал одну из глав своей книги «Преданная революция…» — «Советский термидор».

Впервые на угрозу термидора указал секретарь ленинградской партийной организации П. Залуцкий в 1925 г.[1999] К лету 1927 г. эта тема стала настолько актуальна, что Троцкий даже выступил на июньском заседании ЦКК со специальным разъяснением: во время Великой французской революции «французские якобинцы, тогдашние большевики, гильотинировали роялистов и жирондистов… А потом началась во Франции другая глава, когда французские устряловцы и полуустряловцы — термидорианцы и бонапартисты — из правых якобинцев — стали ссылать и расстреливать левых якобинцев — тогдашних большевиков… вы собираетесь нас расстреливать по устряловской, т. е. термидорианской главе»[2000].

Один из идеологов сменовеховства Н. Устрялов стал к тому времени знаковой, нарицательной фигурой. «Враг говорит классовую правду, указывая на ту опасность, которая перед нами стоит…, — пояснял выводы Устрялова Ленин, — Это — основная и действительная опасность. И поэтому на этот вопрос надо обратить главное внимание»[2001].

Свои идеи Устрялов изложил в серии статей 1920–26 гг., в которых обосновывал, сделанный им уже в 1920 г. вывод о неизбежности эволюционного перерождения революционного большевизма, в «национал-большевизм»[2002]. На первые проявления этих тенденций Троцкий обратил внимание уже в 1922–1923 гг.: «национал-социалистические чиновники», — писал он, завладели командными высотами[2003]. На XIV партийном съезде в 1926 г. выводы Устрялова активно критиковались Сталиным, Зиновьевым, Бухариным, Томским и др.[2004]

На августовском 1927 г. пленуме ЦК К. Радек говорил о «термидоре, как центральном вопросе…», «термидорианские тенденции растут, осознают себя, хотя не выступают еще с общей продуманной формулировкой», но характерным являлось уже заявление Сталина на пленуме: «эти кадры могут быть сняты только гражданской войной»[2005]. Эти опасения стали находить подтверждение уже в ближайшее время, когда на октябрьском 1927 г. пленуме ЦК и ЦКК Зиновьев и Троцкий были выведены из ЦК на том основании, что они довели «фракционную борьбу против партии и её единства до степени, граничащей с образованием новой антиленинской партии совместно с буржуазными интеллигентами». Именно тогда оппозиция впервые употребила понятие «термидорианская амальгама»[2006].

В 1929 г. Троцкий отмечал, что оппозиция (в лице Преображенского, Радека и Смилги) «предполагает наличие внутри партии таких могущественных термидорианских сил, которых надо бояться!»[2007] Признаки этих сил, по словам бежавшего из Советской России в 1930-м году дипломата С. Дмитриевского, проявлялись в том, что «люди, которые вначале искренне считали себя только коммунистами, стали сейчас национал-коммунистами, а многие из них стоят уже на пороге чистого русского национализма»[2008].

К подобным выводам приходили многие невозвращенцы сталинской эпохи: «Сталин изменил делу революции», — утверждал один из бывших руководящих деятелей ОГПУ-НКВД А. Орлов, — С горечью следили эти люди за торжествующей реакцией, уничтожавшей одно завоевание революции за другим»[2009]; в СССР теперь осуществляют «ликвидацию революционного интернационализма, — подтверждал другой невозвращенец В. Кривицкий, — большевизма, учения Ленина и всего дела Октябрьской революции»; в СССР произошел «контрреволюционный переворот», — утверждали независимо друг от друга А. Бармин и бывший сотрудник НКВД И. Рейсе, «каины рабочего класса… уничтожают дело революции»[2010]. Россия, констатировал в 1932 г. Дмитриевский, «постепенно все основательнее стряхивает с себя назойливую муху марксизма — и все дальше идет по пути к национальному строю. Победа Сталина была первой ступенью на этом пути, поскольку она сломала хребет основным силам боевого марксизма в нашей стране»[2011].

Однако до конца 1934 г. системного террора, к внутрипартийной оппозиции, не существовало. Например, Бухарин после опалы, в феврале 1934 г., по предложению Сталина был назначен ответственным редактором второй по значимости в стране газеты‐официоза «Известия». Ситуация коренным образом изменилась только после убийства 1 декабря С. Кирова. В убийстве, согласно передовице «Правды», обвинялись: «гнусные, коварные агенты классового врага, подлые подонки бывшей зиновьевской антипартийной группы вырвали из наших рядов тов. Кирова»[2012].

Первые провозвестники террора проявились именно в небывалых по масштабам репрессиях, последовавших за убийством Кирова, которые стали своеобразным Рубиконом. Сталин объяснял причину этих репрессий 4 мая 1935 г., на приеме в Кремле в честь выпускников военных академий: «эти товарищи не всегда ограничивались критикой и пассивным сопротивлением. Они угрожали нам поднятием восстания в партии против Центрального комитета. Более того, они угрожали кое‐кому из нас пулями. Видимо, они рассчитывали запугать нас и заставить нас свернуть с ленинского пути…»[2013].

Однако никаких доказательств существования заговора следствие не нашло. «Нам, — указывал на этот факт возглавлявший следствие Агранов, — не удалось доказать, что «московский центр» знал о подготовке террористического акта против тов. Кирова»[2014]. «Доказательств прямого участия Зиновьева, Каменева, Троцкого в организации этого убийства следствию добыть не удалось…, — подтверждал Н. Ежов, — Равно не было доказано и то, что в убийстве Кирова принимали участие троцкисты»[2015]. Мало того, следствие показало, что арестованные за последние три месяца троцкисты ранее не вызывали никаких «прямых подозрений в том, что они могут вести… контрреволюционную работу»[2016].

Но все же «были ли объективные предпосылки или хотя бы теоретическая возможность существования заговора против Сталина и его группы? — задается вопросом историк Ю. Жуков, — Ответ на этот вопрос может быть только положительным»[2017]. Действительно, проведение радикальных реформ, в столь жестких формах, как коллективизация и индустриализация, не могло не породить, в тех слоях общества, которые они задевали с наибольшей силой, столь же радикального и глубокого отрицания.

Это отрицание приводило к формированию разнообразной и диаметрально противоположной по интересам и убеждениям, разрозненной оппозиционной среды, в которой одни выступали за мировую революцию, другие за продолжения нэпа, третьи за «рабочую партию», четвертые за «демократический централизм», бюрократия в свою очередь вырождалась в некий вид номенклатурной аристократии и т. д. Распространение и усиление этих настроений было страшнее любого заговора, поскольку не только подрывало концентрацию направляющей воли, но и раскалывало общество изнутри.

Любое ослабление власти, в виде кризисов или военных поражений, неизбежно привело бы к кристаллизации подобных настроений. «Опасность заключается в том, — пояснял секретарь партколлегии ЦКК Е. Ярославский, — что тов. Бухарин, Рыков и Томский могут очутиться, сами не желая этого, знаменем для всех подобных групп, для всякого рода уклонистских и раскольнических групп, которые борются против линии партии и Коминтерна. Вот в чем опасность. И чем большую роль они играли в прошлом в нашей партии, тем больше эта опасность»[2018].

Основную опасность для партии представляли правый и левый уклоны:

Основной идеей левого уклона была «мировая революция». «Мы, — заявляли ее сторонники во времена подписания Брестского мира, — заинтересованы в том, как это отразится на международном движении… Сохраняя свою социалистическую республику, мы проигрываем шансы международного движения»[2019]. «Наша марксистская партия при отсутствии мировой революции, — указывал Зиновьев, — держится на честном слове»»[2020]. «Вы должны понять, — пояснял ее значимость в 1935 г. писатель и большевик П. Михаильский американскому послу, — мировая революция — наша религия; и среди нас нет ни одного человека, кто в конечном счете не восстал бы даже против самого Сталина, если мы почувствуем, что он уходит от дела мировой революции»[2021].

Основную идею правого уклона передавала декларация Бухарина, Рыкова, Томского от 9 февраля 1929 г., в которой они обвинили «партию: а) в политике военно-феодальной эксплуатации крестьянства, б) в политике насаждения бюрократизма, в) в политике разложения Коминтерна?»[2022] Политике раскулачивания, Бухарин противопоставил теорию «врастания кулачества в социализм»; принудительным хлебозаготовкам — повышение (освобождение) рыночных цен[2023]. В крестьянской стране подобные призывы вели даже не к крестьянскому бунту, а к новой гражданской войне.

Большой Террор носил превентивный характер — он был направлен на предупреждение этих угроз, в результате, как отмечает Жуков, следствию приходилось использовать явно надуманные, никогда не существовавшие в действительности «заговоры»[2024]. Л. Троцкий назвал этот метод термидорианской «амальгамой»[2025]; бежавший из СССР один из руководящих деятелей ОГПУ-НКВД А. Орлов — «мистическими процессами»[2026]. Нарком внутренних дел Л. Берия выражался более определенно: «следователи-фальсификаторы подсовывали им (арестованным) заблаговременно сфабрикованные «признания» об антисоветской и шпионско-террористической работе»[2027].

«Классовая борьба не затухает, а принимает новые, более сложные формы, — оправдывал в 1935 г. переход к террористическим методам генсекретарь комсомола А. Косарев, — Враг не уступает добровольно своего места. Его можно убрать только насильственно, методами экономического воздействия, методами организационно‐политической изоляции, а когда в этом есть потребность — и методами физического истребления»[2028].

Уже «во время «чистки» в последние месяцы 1935 г. и первой половине 1936 г. исключены были сотни тысяч членов партии, в том числе несколько десятков тысяч «троцкистов». Наиболее активные были немедленно же арестованы, разбросаны по тюрьмам и концентрационным лагерям. В отношении остальных Сталин через «Правду» открыто предписал местным органам не давать им работы. В стране, где единственным работодателем является государство, эта мера, — отмечал Троцкий, — означает медленную голодную смерть»[2029].

С лета 1936 г., когда дело «объединённого троцкистско-зиновьевского центра» было подано на рассмотрение в суд, настроения стали явно приобретать характер нетерпимости свойственный временам гражданской войны. В этих условиях от Троцкого и обвиняемых поспешили отмежеваться даже их самые близкие сподвижники. 21 августа появились статьи «Не должно быть никакой пощады!» Х. Раковского, «Беспощадно уничтожать презренных убийц и предателей» Г. Пятакова, в «Известиях» — «Троцкистско‐зиновьевско‐фашистская банда и ее гетман Троцкий» К. Радека, 24 августа в «Правде» — «За высшую меру измены и подлости — высшую меру наказания» Е. Преображенского[2030] и т. п.

Переломным стало назначение 26 сентября 1936 г. на пост Народного комиссара внутренних дел СССР Председателя комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) Н. Ежова. Не последнюю роль в этом назначении, по мнению Жукова, сыграла подготовленная Ежовым в конце 1935 г. рукопись «От фракционности к открытой контрреволюции», в которой он пытался доказать уже состоявшийся переход всех оппозиционеров к антисоветской деятельности[2031].

Начало Большому террору положило выступление Сталина на мартовском Пленуме 1937 г., в котором он указал, что троцкисты «превратились в беспринципную и безыдейную банду вредителей, диверсантов, шпионов, убийц, работающих по найму у иностранных разведывательных органов…, в борьбе с современным троцкизмом нужны теперь не старые методы дискуссий, а новые методы, методы выкорчевывания и разгрома», но «в этом вопросе, — предупреждал Сталин, — как и во всех других вопросах нужен индивидуальный, дифференцированный подход нельзя стричь всех под одну гребенку»[2032].

* * * * *

Термидорианский характер начавшегося террора, подчеркивали те необычные изменения, которые происходили в СССР. Они начались с восстановления, с сентября 1934 г., исторических факультетов в ведущих университетах страны, в качестве обязательных предметов в школьную программу вводились ранее отсутствовавшие история и география. С этого же времени началась активная работа по созданию новых единых школьных учебников для всего СССР. Особое место уделялось учебнику истории, в котором упор делался на том, чтобы история «Великороссии не отрывалась от истории других народов СССР…, и чтобы история народов СССР не отрывалась от истории общеевропейской и вообще мировой истории»[2033].

С 01.1935 отменялись карточки на хлеб, а с 1 октября — на все продовольственный товары. В ноябре 1935 г. было законодательно восстановлено празднование Нового года с традиционной елкой. В декабре 1935 г. при приеме в вузы и техникумы были отменены все ограничения, связанные с социальным происхождением.

К декабрю 1935 г. завершился роспуск не просто левых, а подчеркнуто революционных, пролетарских объединений: писателей, художников, архитекторов, композиторов. В начале 1936 г., с третьей попытки, была прекращена деятельность Коммунистической академии. И, наоборот, в армии восстанавливались офицерские звания, а в апреле 1936 г. — казачьи войска с их традиционной формой. С помощью организации юбилеев выдающихся писателей, поэтов, композиторов, ученых прежних эпох началось восстановление национальной исторической связи. С особой помпой проводился юбилей Пушкина.

26 июля 1935 г. Политбюро утвердило решение «о снятии судимости с колхозников, осужденных к лишению свободы на сроки не свыше 5 лет…, отбывшим данные им наказания…», в результате к 1 марта 1936 г., с 768 989 человек обрели возможность участия в выборах[2034]. В январе 1936 г. было принято решение о проверке правильности применения указа «Об охране социалистической собственности»: Только за шесть месяцев было рассмотрено 115 тыс. дел, 91 тыс. из них признали «неправильными» и освободили свыше 37 тыс. человек[2035]. В апреле 1936 г. известных инженеров, осужденных на десять лет по делу «Промпартии», не просто помиловали, но и восстановили «во всех политических и гражданских правах»[2036]. Генеральный прокурор А. Вышинский, указывал на резкое снижение количества осужденных в первой половине 1936 г., по сравнению с первой половиной 1933 г., в РСФСР на ~48 %, в БССР ~ на 75 %[2037].

Венцом этих реформ должна была стать Конституция, решение о необходимости внесения в нее изменений Политбюро приняло 30 января 1935 г. В Новой Конституции впервые в мировой истории провозглашались права на труд, отдых, на бесплатное образование и здравоохранение, на социальное обеспечение в старости и на случай болезни. По мысли Сталина, новая Конституция должна была представлять собой «нечто вроде кодекса основных завоеваний рабочих и крестьян…, которая послужит величайшим рычагом для мобилизации народа на борьбу за новые достижения, за новые завоевания…»[2038].

Реставрация, которую проводил Сталин, была настолько очевидна, что на нее обратил внимание даже Гитлер, который в интервью редактору газеты «Лейпцигер нейесте нахрихтен» в начале 1930-х гг. замечал: «Нельзя забывать, что коммунизм Сталина представляет собой новую форму русачества… Сталин — ничто иное, как великоросс, наследник Ивана Великого»[2039]. «Сталин, — подтверждал в 1936 г. У. Черчилль, — к настоящему моменту стал представлять русский национализм…»[2040].

Видный американский социолог Н. Тимашев, назвал происходивший переворот ««Великим отступлением» от чисто коммунистических позиций, которое началось в 1934 году», и посвятил ему отдельную книгу[2041]. «Будучи искренним и нераскаявшимся западником, он (Троцкий), — пояснял причины этого переворота американский историк Э. Карр, — был неуместен в период, когда возвращение к русской национальной традиции хитро сочеталось с достижениями революции. Будучи революционером до кончиков пальцев, он был неуместной фигурой в эпоху, которая, казалось, встала на путь консолидации и стабилизации»[2042].

«Русская революция переживает свой термидор, — подводила итог летом 1936 г. французская «Le Temps», — Сталин познал всю бессодержательность чистой марксистской идеологии и мифа о мировой революции. Хороший социалист, он, прежде всего, патриот и понимает всю опасность, которой избегла страна, отойдя от идеологии этого мифа. Он, вероятно, мечтает о просвещенном деспотизме, о своего рода патернализме, конечно, далеко отошедшем от капитализма, но также весьма далеком от химер коммунизма»[2043].

У Большого террора была своя термидорианская составляющая: Сталин в марте 1937 г. оценивал общее количество троцкистов и зиновьевцев в 30 тыс. человек, из них «уже арестовано 18 тысяч…, значит, 12 тыс. остается»[2044]. Но «какое значение могут иметь 20–30 тысяч оппозиционеров на партию в два миллиона членов? Голое сопоставление цифр не говорит в таком вопросе ничего, — отвечал в 1936 г. Троцкий, — Десятка революционеров на полк достаточно, чтобы в накаленной политической атмосфере увлечь его на сторону народа»[2045].

Однако число этих оппозиционеров вовсе не объясняло количество жертв террора, которых, только расстрелянных, было почти в 40 раз больше.

Кадровая революция

Изжив период голода в области техники, мы вступили в новый период, в период, я бы сказал, голода в области людей, в области кадров, в области работников, умеющих оседлать технику и двинуть ее вперед.

И. Сталин. 05.1935[2046]

«Молодая история Союза отчетливо распадается на две эпохи: эпоху борьбы и эпоху строительства, — отмечал Л. Фейхтвангер, — Между тем хороший борец не всегда является хорошим работником, и вовсе не обязательно, что человек, совершивший великие дела в период Гражданской войны, должен быть пригоден в период строительства…»[2047]. «Мы все — не строители, а критики, разрушители, — подтверждал историк и эмигрант Б. Николаевский, — В прошлом это было хорошо, теперь, когда мы должны заниматься положительным строительством, это безнадежно плохо. С таким человеческим материалом… ничего прочного построить нельзя»[2048].

Но даже эта неспособность меркла, по сравнению с другим, еще более грозным явлением, порожденным переходом от революционной к мирной жизни: «ни физически, ни морально ни рабочий класс, ни партия не представляют из себя того, чем они были лет десять тому назад…, — отмечал в 1928 г. один из лидеров оппозиции Х. Раковский, — люди с богатым революционным прошлым, несомненно честные, лично дававшие многократные примеры революционного самоотвержения, превратились в жалких чиновников»[2049]. «Партия переродилась социально, — подтверждал Троцкий, — став организацией бюрократии»[2050].

«Когда класс захватывает власть, известная часть этого класса превращается в агентов самой власти, — пояснял механизм этого перерождения Раковский, — Таким образом, возникает бюрократия. В пролетарском государстве, где капиталистическое накопление не позволено для членов правящей партии, упомянутая дифференциация является сначала функциональной, но потом превращается в социальную»[2051]. «Базой центризма, — пояснял Раковский, — являются «управленцы» — партийная и советская бюрократия…, стремящаяся к несменяемости…, и к потомственности»[2052].

««Буржуазное государство без буржуазии» оказалось несовместимым с подлинной советской демократией, — приходил к выводу Троцкий, — Двойственность функций государства не могла не сказаться и на его структуре. Опыт показал, чего не сумела с достаточной ясностью предвидеть теория»[2053]. Фактически высшая партийно-государственная бюрократия вырождалась в своеобразную форму номенклатурной аристократии, которая опиралась, по словам Троцкого, на чудовищные прерогативы и преимущества «бесконтрольной бюрократии»[2054].

«Враждебная, ленивая, бездарная и высокомерная чиновничья стихия, — характеризовала ее в 1928 г. «Правда», — в состоянии выгнать всех лучших советских изобретателей за пределы СССР, если мы не ударим по ней в конце концов со всей энергией, решительностью и беспощадностью»[2055].

В том же году один из видных деятелей оппозиции Л. Сосновский указывал на «автомобильно-гаремный» фактор, «играющий немаловажную роль в оформлении идеологии нашей советской партийной бюрократии»[2056].

Бюрократизма «очень и очень много в наших органах», подтверждал в 1929 г. В. Молотов, движение вперед возможно только «при решительной борьбе с бюрократизмом и упорном преодолении бюрократических извращений» на практике[2057]. В целях «заострения борьбы с бюрократизмом», партией были выдвинуты лозунги «самокритики…, чистки советского и партийного аппарата, организации новых хозяйственных кадров и красных специалистов… Эти лозунги, — пояснял в 1929 г. Сталин, — являются самыми необходимыми и актуальными лозунгами партии в данный момент»[2058].

Кризис существующей системы особенно остро ощутился во время голода, который совпал с завершающим годом Первой пятилетки: «О пятилетке нет больше лозунгов: не удалась, — писал летом 1932 г. М. Пришвин, — Общее уныние… все наше строительство провалилось, причина этого будет: 1) в чрезмерном, подавляющем… развитии бюрократии…»[2059].

Действительно, отмечал Троцкий в 1932 г., «советская система чрезвычайно окрепла; но вместе с тем чрезвычайно обострилось противоречие между этой системой и ее бюрократическими тисками…, экономические успехи, которые на первых ступенях укрепляли бюрократию, теперь диалектикой своего развития оказались противопоставлены бюрократии»[2060].

Необходимо изгнать из власти работников двух типов, отвечал на этот вызов в 1934 г., на XVII съезде партии Сталин: «Один тип работников это люди с известными заслугами в прошлом, люди, ставшие вельможами, люди, которые считают, что партийные и советские законы писаны не для них, а для дураков…». Второй тип работников, представляет собой «болтунов…, людей честных преданных Советской власти, но не способных руководить, не способных что-либо организовать»[2061].

«Величайший вред приносят нашему хозяйству и всему делу социалистического строительства канцелярско-бюрократические методы руководства…, — подтверждал на том же съезде партии ген. секретарь ЦК Украины Косиор, — мы начали перестраивать наше руководство, именно под величайшим нажимом ЦК, потому что сопротивление в нашем аппарате — и партийном в том числе — было огромнейшее. Это огромное сопротивление надо было ломать. Оно еще не совсем сломлено и сейчас, — борьбу с канцелярско-бюрократическими методами руководства нам нужно развернуть еще с большей силой»[2062].

Борьба с бюрократизмом велась со времен революции посредством партийных чисток (Таб. 22). И эти чистки имели не узкопартийное, а общегосударственное, общехозяйственное значение. «Было бы смешно думать, — пояснял Сталин, — что можно укрепить наши советско-хозяйственные, профсоюзные и кооперативные организации, можно очистить их от скверны бюрократизма, не отточив самую партию»[2063].

Таб. 22. Партийные чистки 1917–1939 гг., чел.[2064]

Однако, как показал опыт, партийные чистки не только не решали проблемы, но и нередко наоборот усугубляли ее: «Устроить чистку в партии — это опасно очень, начнут чистить лучших», — пояснял Молотов, а те «кто готовы выслуживаться, те сохранят свои позиции»[2065]. «Метод массовых чисток, вводит определённый стандарт…, способствует формальному подходу…, — подтверждал влиятельный член ЦК и Оргбюро А. Жданов, — При массовых чистках имели место многочисленные необоснованные исключения из партии»[2066].

В результате, указывал заведующий отделом руководящих партийных органов Г. Маленков: «первые секретари создают чуть ли не повсеместно своеобразные личные кланы партбюрократии…, потворствуя открытой лести, подхалимажу, зазнайству и самодовольству»[2067]. «Подбирают чаще всего так называемых знакомых, приятелей, земляков, лично преданных людей…, вместо руководящей группы ответственных работников, получается, — подводил итог Сталин, — семейка близких людей, артель, члены которой стараются жить в мире, не обижать друг друга…»[2068].

Перелом наступил в начале 1935 г., к этому времени, отмечал в январе Троцкий, «чрезвычайно обострилось противоречие между бюрократическими методами управления и потребностями хозяйственного и культурного развития в целом». «Уже сейчас можно сказать с полной уверенностью: политический кризис, порождаемый бюрократическим абсолютизмом, представляет для Советского Союза неизмеримо более непосредственную и острую опасность, чем все диспропорции и противоречия переходного хозяйства»[2069].

«Чем сложнее становятся хозяйственные задачи, — пояснял Троцкий, — чем выше требования и интересы населения, тем острее противоречие между бюрократическим режимом и потребностями социалистического развития; тем грубее бюрократия борется за сохранение своих позиций; тем циничнее она прибегает к насилию, обману, подкупу…»[2070]

С мая 1935 г. действительно начинается новый этап развития: «Раньше мы говорили, что «техника решает все». Этот лозунг помог нам в том отношении, что мы ликвидировали голод в области техники и создали широчайшую техническую базу во всех отраслях деятельности для вооружения наших людей первоклассной техникой. Это очень хорошо. Но этого далеко и далеко недостаточно, — указывал Сталин, — Чтобы привести технику в движение и использовать ее до дна, нужны люди, овладевшие техникой, нужны кадры, способные освоить и использовать эту технику по всем правилам искусства. Техника без людей, овладевших техникой, мертва… Вот почему старый лозунг «техника решает все»…, должен быть теперь заменен новым лозунгом, лозунгом о том, что «кадры решают все». В этом теперь главное»[2071].

«Нашу техническую слабость мы ликвидировали тем, что дали лозунг об овладении техникой и воспитали за истекший период десятки и сотни тысяч технически подкованных большевистских кадров…, — отмечал Сталин в марте 1937 г., — теперь, когда мы имеем уже технически подкованные большевистские кадры и когда в роли вредителей выступают не открыто чуждые люди, не имеющие к тому же никаких технических преимуществ в сравнении с нашими людьми, а люди, обладающие партийным билетом и пользующиеся всеми правами членов партии… Теперь узловым вопросом для нас является… ликвидация политической беспечности и политической доверчивости к вредителям, случайно заполучившим партийный билет»[2072].

Прежде всего, подводил итог па Пленуме ЦК в марте 1937 г. Сталин, необходимо «поднять идеологический уровень и политическую закалку руководящих партийных кадров», т. е. 3–4 тыс. партийных руководителей — высшего звена, 30–40 тыс. — среднего и 100–150 тыс. низового, «влить в эти кадры свежие силы, ждущие своего выдвижения»[2073]. Речь идет не только о партийных кадрах, предупреждал Сталин: «нужно дать хозяйственным органам… лучших людей, нужно укомплектовать эти органы новыми лучшими работниками, способными выполнять возложенные на них задачи»[2074].

В выступлении Сталина на Пленуме ЦК речь шла не о терроре, а о переподготовке и повышении политической грамотности «партийных кадров», однако «кадровая революция» на деле завершилась фактическим их истреблением.

«Сама себя реформировать бюрократия не только не хочет, но и не может, — предупреждал о подобном исходе Троцкий еще в 1935 г., — Оздоровить советское государство можно только путем беспощадной чистки бюрократического аппарата, начиная сверху…»[2075]. «Мирного выхода из кризиса нет, — повторял Троцкий в 1936 г., — Hи один дьявол еще не обстригал добровольно своих когтей. Советская бюрократия не сдаст без боя своих позиций. Развитие явно ведет на путь революции…, снять бюрократию можно только революционной силой и, как всегда, с тем меньшими жертвами, чем смелее и решительнее будет наступление»[2076].

Окончательную победу над бюрократизмом, указывал Троцкий, могла принести лишь реализация предложения 500-сот репрессированных оппозиционеров 1929 года, в котором подчеркивалось, что «бюрократизм представляет еще более великую опасность — настоящее национальное бедствие», только при условии активного участия «миллионов рабочих и трудящихся в контроле за действиями государственных и общественных органов, в том числе и партийных… можно будет устранить рвачество и бесхозяйственность, удваивающие и утраивающие стоимость строительства; безответственность, самодурство и произвол аппаратов»[2077]. Оппозиция в 1929 г. выдвинула «лозунг тайного голосования в партии»[2078].

Именно практической реализации идеи этого контроля, должно было послужить принятие Новой Конституции: «Народ проверяет руководителей страны во время выборов в органы власти Советского Союза, — пояснял в марте 1937 г. Сталин, — путём всеобщего, равного, прямого и тайного голосования. Задача состоит в том, чтобы соединить проверку сверху с проверкой снизу»[2079].

Конституция

Уэллс. Кромвель действовал, опираясь на конституцию и от имени конституционного порядка.

Сталин. Во имя конституции он прибегал к насилию, казнил короля, разогнал парламент, арестовывал одних, обезглавливал других!

Беседа И. Сталина с Г. Уэллсом, 1934 г.[2080]

Основная цель Новой Конституции, по словам В. Молотова, заключалась в «демократизации советской избирательной системы», на базе тайных выборов, которые «ударят со всей силой по бюрократическим элементам и будут для них полезной встряской»; а так же в дальнейшем развитии советской системы в виде введения «своего рода советских парламентов в республиках и общесоюзного советского парламента»[2081].

С Новой Конституцией, по мысли Сталина, должен был быть осуществлен переход от системы власти основанной на Советах, революционной эпохи, к классической западноевропейской модели, основанной на двух самостоятельных ветвях власти — законодательной и исполнительной[2082]. В этих целях Сталин поручил перевести, опубликовать и организовать «обстоятельный критический разбор конституций основных буржуазных стран на страницах печати»[2083].

Третьей ветвью власти, по сути, должна была стать судебная, для которой впервые декларировались независимость судей, подчиненность их только закону, открытость разбирательств во всех судах, а также устанавливалось избрание народных судей (низшей судебной инстанции)[2084].

Новая Конституция возвращает нас «к системе буржуазной демократии, базирующейся на так называемом «всеобщем, равном и прямом» голосовании…, дело идет, — приходил к выводу Троцкий, — о юридической ликвидации диктатуры пролетариата»[2085]. В основе новой системы, пояснял Сталин, лежит «расширение базы диктатуры рабочего класса и превращение диктатуры в более гибкую, стало быть, более мощную систему государственного руководства обществом»[2086]. При этом «реформаторы решили по прежнему именовать государство советским. Hо это, — по мнению Троцкого была, — лишь грубая политическая подстановка…»[2087]. Действительно «проект Новой Конституции, — подтверждает историк Жуков, — носил явно деполитизированный характер, например, слово «социалистический» было использовано только в трех статьях»[2088].

Базовые положения Новой конституции вообще вступают в непримиримое противоречие с принципами коммунизма, приходил к выводу Троцкий: уже ее Первый раздел — «Общественное устройство», заканчивается словами: в СССР осуществляется принцип социализма: «от каждого по его способностям, каждому — по его труду». Тем самым, «авторы конституции, — по словам Троцкого, — перерезали целостный коммунистический принцип пополам, отложили вторую половину на неопределенное будущее, объявили первую половину уже осуществленной, механически присоединили к ней капиталистическую норму сдельщины». Но «наибольшее практическое значение в экономической сфере, — считал Троцкий, — получит несомненно статья 10», которая, помимо общественной — социалистической, вводила и закрепляла понятие «личной собственности»[2089].

Основную идею Новой Конституции Сталин пояснял в интервью американскому газетному магнату Р. Говарду: «Вас смущает, что на этих выборах будет выступать только одна партия. Вы не видите, какая может быть в этих условиях избирательная борьба, Очевидно, избирательные списки на выборах будет выставлять не только коммунистическая партия, но и всевозможные общественные беспартийные организации… Наша новая избирательная система подтянет все учреждения и организации, заставит их улучшить свою работу. Всеобщие, равные, прямые и тайные выборы в СССР будут хлыстом в руках населения против плохо работающих органов власти…»[2090]

Эти же надежды отражал в своих дневниках М. Пришвин, который в 1936 г. записывал: «мой враг — бюрократия, и в новой конституции я почерпну себе здоровье, силу, отвагу вместе с народом выйти на борьбу с этим самым страшным врагом…»[2091]. «Все наши работники должны понять, — пояснял председатель комиссии по подготовке нового избирательного закона Я. Яковлев, — что нет людей, которые могли бы претендовать на бесконтрольность в работе, что подконтрольность любого работника вытекает из основ советской власти, что только с помощью контроля снизу, дополняющего контроль и руководство сверху, можно улучшить работу советов»[2092].

Однако именно здесь возникало непримиримое противоречие: всеобщие, равные, прямые и тайные выборы, направленные на оздоровление правящих рядов, неизбежно вели к расплавлению власти, к ослаблению той мобилизующей роли партии, которую она выполняла. Наглядным примером тому могло служить введение в 1905 г. парламентаризма в России. Созданием Государственной Думы, откликнулся на этот акт М. Вебер, самодержавие само роет себе могилу: «Так называемый «просвещенный» деспотизм, — пояснял немецкий политэкономист, — противоречил бы интересам своего же самосохранения… Самодержавие при этом смертельно ранит само себя»[2093].

«Созыв Государственной Думы, избирательная кампания и деятельность Государственной Думы повели к революционизированию таких слоев населения, которые до этого времени, казалось, спали непробудным сном…, — пояснял в 1908 г. видный экономист П. Маслов, — Столкновения в Государственной Думе различных партий между собою и с правительством не только будили мысль широких слоев населения, но и содействовали концентрации общественных сил вокруг борющихся партий…»[2094].

А у правительства не было никаких возможностей, ресурсов не только для того, чтобы удовлетворить хотя бы малую часть всех радикально противоположных требований и интересов борющихся сторон, но и достичь какого-то компромисса. В результате после разгона 2-х первых Дум, Столыпин, по словам П. Милюкова, произвел «революцию сверху», что привело к установлению в России, по выражению Вебера, «псевдоконституционализма», а С. Витте — «quasi-конституции, а, в сущности, скорее — самодержавием наизнанку, т. е. не монарха, а премьера»[2095]. Однако и это не спасло империю во время Первой мировой от революции, во главе которой встал Прогрессивный блок Государственной Думы.

Принятие Новой Конституции 1936 г., в ее первоначальном виде, вело к тем же последствиям, что и принятие «Конституции» 1905 г. Лекарство против «плохо работающих органов власти» грозило оказаться страшнее яда, для самой идеи существующей власти. «Уже не раз случалось, что бюрократическая диктатура, ища спасенья в «либеральных» реформах, только ослабляла себя, — отмечал в 1936 г. этот факт Троцкий, — Обнажая бонапартизм, новая конституция создает, в то же время, полулегальное прикрытие для борьбы с ним. Состязание бюрократических клик на выборах может стать началом более широкой политической борьбы»[2096].

«Нельзя терпеть в своей среде оппортунизм, как нельзя терпеть язву в здоровом организме, — отозвался на эту угрозу Сталин, — Партия есть руководящий отряд рабочего класса, его передовая крепость, его боевой штаб. Нельзя допускать, чтобы в руководящем штабе рабочего класса сидели маловеры, оппортунисты, капитулянты, предатели. Вести смертельную борьбу с буржуазией, имея капитулянтов и предателей в своем собственном штабе, в своей собственной крепости, это значит попасть в положение людей, обстреливаемых и с фронта и с тыла. Не трудно понять, что такая борьба может кончиться лишь поражением. Крепости легче всего берутся изнутри»[2097].

Именно на этой угрозе были сконцентрированы прения, открывшиеся 26 ноября 1936 г., по докладу Сталина на VIII чрезвычайном съезде Советов СССР, утвердившем новую Конституцию. Первым выступил председатель украинского СНК П. Любченко «Враги нашей страны думали, а некоторые еще и сейчас думают, что введение всеобщего, равного, прямого и тайного голосования, дальнейшая демократизация нашей страны должны породить расслабленность нашей воли, ослабить удар по врагам социализма внутри нашей страны — по шпионам и диверсантам… Советский народ считает, что именно потому, что он монолитен, сплочен в своих действиях, что он ценой величайших жертв создал свое социалистическое отечество, он вправе и обязан уничтожить всякого врага — троцкиста, зиновьевца, националиста, меньшевика…, им может быть только один приговор — физически уничтожить»[2098].

Призывами, к уничтожению политической оппозиции, заканчивались выступления практически всех делегатов съезда, примером мог являться председатель СНК БССР Н. Голодед: «Грязные подонки националистической контрреволюции, как и подонки троцкистской контрреволюции, будут беспощадно уничтожаться и стираться с лица земли»[2099]; председатель СНК АзССР У. Рахманов: «Надо со всей большевистской решительностью разгромить остатки контрреволюционных националистических элементов, этих подлых врагов народа»[2100]; 1‐й секретарь ЦК КП(б)У. С. Косиор: «Украинский народ уничтожит как троцкистско‐зиновьевских выродков, так и остатки националистических предателей, ведущих свою подлую подрывную работу… на службе у иностранных капиталистов, на службе у озверелого немецкого и польского фашизма»[2101].

Под подозрение ставились не только прямые политические противники, но и все, кто хоть потенциально мог составить «питательную среду» для распространения оппозиционных или критических настроений. «Бдительность коммунистов необходима на любом участке и во всякой обстановке, — повторял Сталин в марте 1937 г., приводя закрытое письмо ЦК 1936 г., — Неотъемлемым качеством каждого большевика в настоящих условиях должно быть умение распознавать врага партии, как бы хорошо он ни был замаскирован»[2102]. Контролю не поддавалось только тайное голосование, которое давало возможность для проявления оппозиционных настроений.

И именно с этим, по мнению Ю. Жукова, был связан переломный момент, начавшийся с конца июня 1937 г., с записки первого секретаря Западно‐Сибирского крайкома Р. Эйхе, который еще ранее указывал, что «мы встретимся… во время выборной борьбы с остатками врагов, и надо изучить сейчас и ясно уяснить, с какими врагами нам придется встретиться, где эти очаги врагов»[2103]. «Инициативная записка Р. И. Эйхе, — по словам Жукова, — оказалась тем камушком, который вызвал страшную горную лавину. Три дня спустя, 2 июля, последовало решение ПБ, распространившее экстраординарные права, предоставленные поначалу лишь Эйхе, уже на всех без исключения первых секретарей ЦК нацкомпартий, обкомов и крайкомов»[2104].

«Замечено, — констатировалось в этом решении, — что большая часть бывших кулаков и уголовников, высланных одно время из разных областей в северные и сибирские районы, а потом по истечении срока высылки вернувшихся в свои области, являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых отраслях промышленности… ЦК ВКП(б) предлагает в пятидневный срок представить в ЦК состав троек, а также количество подлежащих расстрелу, равно как и количество подлежащих высылке»[2105].

Реакцию на это решение Политбюро передавала резолюция московского актива 4 июля, на котором с докладом выступил Н. Хрущев: «Каждый партийный и непартийный большевик должен помнить, что враги народа, подонки эксплуататорских классов — японо‐германские фашистские агенты, троцкисты, зиновьевцы, правые, эти шпионы, диверсанты и убийцы, будут всячески пытаться использовать выборы для своих вражеских контрреволюционных целей… Разоблачение, выкорчевывание и разгром всех врагов народа являются важнейшим условием успешного проведения выборов в советы, осуществления сталинской конституции и дальнейшего победоносного продвижения нашей страны к коммунизму»[2106]. Столь же агрессивной оказалась и резолюция, принятая ленинградским партактивом[2107].

Подобные выступления и резолюции начала июля 1937 г. ставили задачу превентивного уничтожения любой потенциальной оппозиции, еще до проведения выборов. Сын Троцкого Л. Седов уже в 1936 г. назвал это явление «превентивной гражданской войной»[2108]. Эта война началась с приказа Н. Ежова по НКВД от 30 июля 1937 г. «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», таблица к приказу определила число будущих жертв в ЧЕТВЕРТЬ МИЛЛИОНА ЧЕЛОВЕК». Завершить эту акцию следовало через четыре месяца, к 5‐15 декабря. Именно тогда, когда предполагались выборы в Верховный Совет СССР[2109].

А с мест от первых секретарей обкомов уже шли требования о повышении лимитов: «Мы вскрыли дополнительно десять контрреволюционных организаций». «Мы просим, и будем просить Центральный комитет увеличить нам лимит по первой категории в порядке подготовки к выборам»[2110]… Большой Террор, начатый, по словам биографа Троцкого В. Роговина, как «кадровая революция»[2111], охватил все социальные слои и группы общества от секретарей ЦК, наркомов, директоров крупнейших заводов, высшего командования… до интеллигенции, рядовых крестьян и рабочих.

Большой террор завершил «кадровую революцию», свидетельством тому был тот факт, что разгром политической оппозиции полностью совпал по времени с возобновлением, прекращенного еще в 1932 г., приема новых членов и кандидатов в члены ВКБ(б). «На деле, — это, отмечает Ю. Жуков, — означало всего лишь два способа решения одной и той же задачи: создание принципиально новой партии…»[2112].

И если в 1934 г. на XVII съезде партии 80 % делегатов «вступило в партию в годы подполья и Гражданской войны», которых Ежов назвал «основным, проверенным слоем членов партии», за которым «остается руководящая роль», то в 1939 г. на XVIII съезде с таким стажем осталось всего 19,4 % делегатов. Моложе 35 лет было 49,5 % делегатов, старше 50 лет — 3 %[2113].

Последнюю лазейку для оппозиции оставляла альтернативность выборов, предусмотренная изначальным выборным законом. Она была закрыта 7–12 октября, когда Сталин и Молотов от имени Политбюро приняли постановление, устанавливающее безальтернативность выборов, с одним кандидатом от блока коммунистов и беспартийных[2114]. 11 октября на пленуме Молотов объявил, что параллельные кандидаты на выборах необязательны, а доля беспартийных должна составлять — 20–25 %[2115]. При этом Молотов указал, что «вся работа по выдвижению кандидатов должна быть по‐настоящему под контролем и руководством парторганизаций…»; кроме этого, необходимо обязательно тщательно проверить «состав … избирательных комиссий»[2116].

По мнению историка Жукова, эти события 7–11 октября, по сути, являлись «безоговорочной капитуляцией сталинской группы, ее полным и окончательным отказом от прежних идей и намерений»[2117], поскольку «в атмосфере несомненного массового психоза» выборы в Верховный Совет непременно выродились бы в «охоту на ведьм»[2118].

Однако эта «охота» началась, еще до начала Большого Террора, и Сталин к этому времени обладал всей полнотой абсолютной и непререкаемой власти. Его роль была направляющей и решающей. Уже «на XVII съезде, — как отмечает В. Роговин, — культ Сталина был окончательно возведён в норму партийной жизни. Не было ни одного выступления, в котором не содержалось бы хвалебных слов о Сталине и которое не завершалось бы здравицей в его адрес… Речи членов Политбюро, наркомов, секретарей республиканских и областных партийных организаций буквально пестрели эпитетами «великий», «гениальный», «гениальнейший», никогда ранее не употреблявшимися на партийных съездах. Имя Сталина на съезде прозвучало более 1500 раз»[2119].

К тому же Сталин был жестким прагматиком: тайные равные, альтернативные выборы, в существовавших условиях, неизбежно подрывали мобилизационные основы всей проводимой им политики индустриализации, разрушали её, а вместе с ней и само государство, мог ли он пойти на это? Свою позицию Сталин ясно обозначил еще в марте 1937 г. на пленуме ЦК, на котором призвал «ликвидировать слабость партийно-организационной работы и превратить партию в неприступную крепость, куда не мог бы проникнуть ни один двурушник»[2120].

Но, даже события сопровождавшие принятие Новой Конституции, еще не объясняют масштабов Большого Террора. Для этого должны были существовать еще какие-то могущественные факторы, катализировавшие его:

Угрозы внутренние и внешние

«Одно лишь надлежит отметить, — указывал в 1928 г. Секретарь Исполкома Коминтерна Д. Мануильский, — капиталистический мир с величайшим вниманием сейчас следит за развитием наших внутренних отношений, и если бы сейчас у нас произошли какие-либо осложнения и если бы мы сейчас ввязались в какую-нибудь внутреннюю партийную дискуссию, то не может быть сомнения в том, что капиталистический мир использовал бы это для того, чтобы ускорить наступление на Советский Союз. Это было бы фактором, ускоряющим войну. Это нужно учесть»[2121].

Военная угроза

Вредители обычно приурочивают главную свою вредительскую работу не к периоду мирного времени, а к периоду кануна войны или самой войны.

И. Сталин, март 1937 г.[2122]

«Не видеть приближения новой войны, — отмечал в январе 1935 г. В. Молотов, — значит не видеть и закрывать глаза на главную опасность…»[2123]. Эту угрозу ощущали не только в Советской России: весной 1935 г. Франция увеличила срок воинской службы для призывников до двух лет, а британское правительство объявило о полном пересмотре своей оборонной политики[2124]. Кроме того, Франция в мае 1935 г. подстраховалась, заключив договор о взаимопомощи с Советским Союзом, который подкреплялся аналогичным соглашением между СССР и Чехословакией. К 1936 г. военные расходы увеличили Франция, Великобритания, США и Советский Союз.

Угроза войны была настолько очевидна, отмечает американский историк А. Туз, что к концу 1936 г. главный мировой страховщик — лондонский Lloyds — прекратил страховать собственность на случай войны[2125]. «Вся международная обстановка в настоящий момент, — указывал в мае 1937 г. генеральный секретарь ИККИ Г. Димитров, — находится под знаком лихорадочной подготовки фашизмом нового передела мира путем захватнической войны…»[2126].

Война неизбежно требует мобилизации общества. Она основана на жестких ограничениях частных интересов, подчинения их требованиям безопасности государства. Исключением здесь не являлись и ведущие демократические страны мира:

В Великобритании в 1914 г., через четыре дня после вступления в Первую мировую, был принят Закон о защите королевства (DORA), который в частности постановлял: «Ни одно лицо не должно в устной или письменной форме распространять сообщения, которые могут вызвать недовольство или тревогу среди сил Его Величества или среди гражданского населения».

В США после вступления в войны был принят Закон о шпионаже (Espionage Act of 1917) Обосновывая необходимость его принятия перед Конгрессом, президент В. Вильсон говорил: «я призываю вас сделать не что иное, как сохранить честь и самоуважение нации. Попытки нагнетания страстей, нелояльности и анархии должны быть уничтожены. Их немного, но они бесконечно злобны…»[2127]. В соответствии с законом, передача информации с намерением помешать работе вооруженных сил США или способствование успеху врага, каралось смертью или лишением свободы на срок не более 30 лет. Передача ложных сведений или заявлений, попытка вызвать неподчинение, нелояльность, мятеж, отказ от службы в вооруженных силах, каралось штрафом до 10 тыс. долл. или лишением свободы на срок не более 20 лет.

Закон о шпионаже был дополнен Законом о подстрекательстве (Sedition Act of 1918), который запрещал использование «нелояльных, непристойных, нецензурных или оскорбительных выражений» в отношении правительства Соединенных Штатов, запрещал выражение мнения, которое выставляет правительство или военные действия в негативном свете или препятствует продаже государственных облигаций. Нарушение каралось лишением свободы на срок от 5-ти до 20 лет. Отдельные положения закона о шпионаже действуют до сих пор.

С началом Второй мировой войны в Англии был принят Закон о предательстве (Treachery Act, 1940). Его первый раздел гласил: «Если с намерением помочь врагу какое-либо лицо совершает, пытается или вступает в сговор с любым другим лицом, чтобы совершить какое-либо действие… он должен быть признан виновным в уголовном преступлении и осужден на смерть»[2128].

Эти законы имели ограниченное применение, но связано это было не столько с гуманностью британских или американских властей, сколько с тем, что Великобритания и США во время обоих мировых войн относились к странам «периферии» — на их территории, в отличие от стран «линии фронта»: России, Франции и Германии, боевые действия не велись. Эти акты говорят лишь о готовности их применения, в случае возникновения реальной угрозы государству.

Что касается примера стран «линии фронта», то президент Сената Ж. Жаннене приходил к выводу, что Франция в 1940 г. потерпела почти мгновенное поражение только потому, что на внутреннюю политическую борьбу тратилось больше времени, чем на ведение собственно боевых действий[2129]. В своей статье 1940 года «О тех, кто предал Францию», к подобным выводам приходил А. Симон, который утверждал, что «Франция не была побеждена Гитлером. Она была разрушена изнутри «пятой колонной», обладавшей самыми влиятельными связями в правительстве, в деловых кругах, в государственном аппарате и в армии»[2130].

Для тех стран, на которые направлена агрессия, война начинается еще до ее официального объявления: «Задолго до любого открытого военного акта, агрессия начинается, — отмечал 01.1939 президент США Ф. Рузвельт, — с предварительной пропаганды, субсидированного проникновения, ослабления связей доброй воли, с возбуждения предрассудков и подстрекательства к разобщению»[2131]. О том, что война неизбежна, предупреждал советское руководство в ноябре 1935 г. американский посол в СССР У. Буллит: «все говорят о предстоящей войне, и я лично думаю, что война очень вероятна, и я бы держал пари… за то, что в течение ближайших лет Союз будет вовлечен в серьезную войну…»[2132].

Как должно было отнестись к этой угрозе советское руководство, у которого еще была свежа память о Первой мировой и гражданской войнах, полностью разоривших и радикализовавших страну? Только прямые человеческие потери России за время непрерывной тотальной войны с 1914 по 1921 гг. составили более 10 млн. человек, что превышало потери всех стран, принимавших участие в Первой мировой войне, вместе взятых[2133]. «Ни один народ не может забыть тот опыт, который пережили русские… после 1914 года, — отвечал на этот вопрос американский историк Д. Флеминг, — Ужасные воспоминания такого рода… не могут умереть. Они неизбежно будут доминировать во всем мышлении, поднимаясь даже до невроза безопасности и порождая яростную, постоянную решимость, что такого рода вещи никогда не повторятся»[2134].

«Человеческие общества, как и все живые организмы, руководствуются инстинктом самосохранения, — подтверждал существующую закономерность Черчилль, — Каждое поколение доказывает этот принцип моральным, логическими или сантиментальными аргументами, которые приобретают впоследствии авторитет установленной доктрины. Детей обучают догмам, которые считались полезными их родителями и которые, вероятно были действительно полезны в то время. Поэтому верования продолжают существовать и после того, как нужда в них миновала. Хотя это и не всегда бросается в глаза, тем не менее, мы, в сущности, в любой период нашей жизни продолжаем верить в то оружие и в те уроки, которые дала нам какая-то прошлая война…»[2135].

Для СССР Вторая мировая война началась на полях Испании, и она наглядно продемонстрировала ту угрозу, которая стала основной внутренней причиной поражения республиканцев. Именно на нее в мае 1936 г. указывал в своих сообщениях собственный корреспондент «Правды» Е. Тамарин: «Испанские троцкисты — враги народного фронта». «Испанские троцкисты, — подтверждал в те же дни представитель ИККИ в Испании С. Минев, — представляют собой организованный отряд пятой колонны Франко»[2136].

Формальные успехи испанской революции, по мнению историка Ю. Жукова, вполне могли реанимировать «левацкие настроения внутри СССР и — что было наиболее опасным — вскружить головы радикально настроенным членам партии и комсомола и дать тем страшное оружие широкому руководству против группы Сталина»[2137]. В подтверждение того, что такие опасения существовали, Жуков приводит фразу Сталина: «Хотели из СССР сделать вторую Испанию»[2138].

Сталин, по словам Л. Кагановича, «видел, что, если оставить все, как есть, со всеми этими прячущими голову под крыло, и если война будет, то они во время войны ударят нам в спину»[2139]. Существование этой угрозы подтверждал и сам Троцкий, который в 1936 г. замечал: «Опасность войны и поражения в ней СССР есть реальность. Hо и революция есть реальность. Если революция не помешает войне, то война поможет революции. Вторые роды обычно легче первых. В новой войне не придется целых два с половиной года ждать первого восстания…»[2140].

«Перегибы осуществлялись Сталиным», «Сталин перестраховывал дело», пояснял В. Молотов, «много людей шатающихся в политическом отношении», «трудно провести линию, где правильно, где неправильно, а чекисты на всякий случай забирали… И тут много хороших людей пропало»; «Остановиться мы не могли…, не было никакой возможности откладывать, в некоторых случаях висело дело на волоске…», при этом, вновь повторял Молотов, «неизбежные, хотя и серьезные излишества в репрессиях (были), но у нас другого выхода в тот момент не было»[2141]. «Мы обязаны тридцать седьмому году тем, — указывал он, — что у нас во время войны не было «пятой колонны»»[2142].

Подтверждением этих опасений служили и откровения немецких генералов: Гитлер «исходил из предположения, что ему удастся разгромить Советский Союз в военном отношении в течение одной кампании. Но вообще если это и было возможно, — замечал фельдмаршал вермахта Э. Манштейн, — то только в том случае, если бы удалось одновременно подорвать советскую систему изнутри»[2143]. Свое мнение, о причинах того, почему эта попытка не удалась, бывший посол США в СССР Д. Дэвис высказал после нападения Германии на Советский Союз, когда у него спросили: «А что Вы скажете относительно членов пятой колонны» в России?» Он ответил: «У них нет таковых, они их расстреляли»[2144].

* * * * *

Но одного только внешнего фактора, даже такого, как потенциальная угроза войны, было бы недостаточно, чтобы репрессии приняли настолько ожесточенный характер. Должен был быть еще внутренний фактор, который, вместе с внешним, создавал бы прямую и непосредственную угрозу стабильности государства. Этим фактором стал голод 1936 г.:

Голод 1936 г

В падении Робеспьера и с ним в поражении революционной демократии, «самым решающим фактором являлись продовольственные затруднения, вызванные в большей своей степени двумя неурожайными годами».

Х. Раковский, 1929 г.[2145]

По статистическим данным 1936 года, валовый сбор зерновых составил 82,7 млн. т.[2146], а урожайность ~8 ц/Га, что было в среднем всего на 10 % ниже уровня официальных данных по урожайности за 1933–1936 гг. Но уже «летом 1936 года пришла плохая весть — неурожай зерновых… С ноября-декабря 1936 года в Москву в НКВД из секретно-политических отделов его местных управлений потоком пошли спецсообщения «о продовольственных затруднениях в колхозах»»[2147].

В продовольственном кризисе, приходит к выводу Е. Осокина, «главную роль сыграли заготовки», в результате которых «колхозы остались без хлеба»[2148]. Однако согласно, пересчету данных по урожаям за 1933–1939 гг., сделанному в 1960-х гг., урожай 1936 г. составил всего 55,8 млн. тонн, а урожайность — в 5,4 ц/Га[2149]. Такой уровень урожайности гарантировал — неизбежно влек за собой наступление голода.

Сводки областных УНКВД в феврале 1937 г. сообщали: Куйбышевской обл.: «отмечено 10 случаев смерти на почве голода. Имеют место факты опухания, употребления в пищу мяса павших животных, различных суррогатов и заболевания колхозников от недоедания… растут детская беспризорность и нищенство»; Воронежской обл.: «в связи с продовольственными затруднениями отмечен ряд случаев употребления колхозниками в пищу различных суррогатов. В некоторых селах колхозники, не имея хлеба, убивают продуктивный скот и питаются исключительно мясом. Отдельные колхозники от недоедания опухают»; Ленинградской обл.: на почве нехватки хлеба «имеет место распространение провокационных слухов и антисоветских высказываний…: «Хлеба нет, сидишь голодная. Во всем виноваты Советская власть и Сталин»»[2150].

«В Ивановской области голод…, — записывал М. Пришвин в марте, — если кончается хлеб: все кончается…»[2151]. В Белоруссии «появились очереди за хлебом»[2152]. Чтобы исправить, по словам Ю. Жукова, «близкое к катастрофическому положение», 2 августа Политбюро утвердило постановление «Об оказании помощи колхозному крестьянству Белоруссии»[2153].

Может показаться, что голод, тем более даже далеко не приобретший таких масштабов, как голод 1921 или 1931–1932 гг., не мог оказать существенного влияния на начало Террора, однако в конкретных исторических условиях голод 1936–1937 гг. сыграл свою роль. Подтверждением этих выводов мог служить пример Германии:

В 1935–1936 гг. Германия столкнулась с той же проблемой: неурожай зерновых ощутился уже летом 1935 г., когда начались разговоры о необходимости введения хлебных карточек. Но такой шаг, как отмечает А. Туз, был сочтен политически неприемлемым. Вместо этого была организована программа замещения, в рамках которой хлебопекарная мука разбавлялась кукурузной и даже картофельным крахмалом[2154]. В 1936 г. было импортировано более 1 млн. тонн зерна ~ 5 % от объема его внутреннего потребления в Германии[2155].

Однако все более обостряющиеся проблемы с платежным балансом делали импорт зерна паллиативом, не снимавшим периодически повторяющейся угрозы голода. Разрешение проблемы, один из ведущих идеологов НДСАП, министр продовольствия Р. Дарре в начале 1936 г. видел, только во внешней экспансии: «Естественным регионом для заселения немецким народом является территория к востоку от границ Рейха до Урала, ограниченная с юга Кавказом, Каспийским морем, Черным морем и водоразделом, отделяющим Средиземноморский бассейн от Балтийского и Северного морей. Мы заселим это пространство в соответствии с законом, гласящим, что высшая раса всегда имеет право завоевать и присвоить земли низшей расы»[2156].

Повторение неурожая в СССР в 1937 г. (второй год подряд, что было нередкостью в России), неизбежно вело к повторению голода 1931–1932 гг., что в существовавших условиях ожесточенной внутренней политической борьбы и нарастающей внешней угрозы могло привести к самоуничтожительному политическому кризису. «В 1937 году, — как отмечает Е. Осокина, — руководство страны панически боялось повторного неурожая. Об этом свидетельствуют публикации центральных и местных газет»[2157]. «Крестьянин землю покидает, если год неурожайный — мы пропали», — подтверждал эти опасения в марте 1937 г. М. Пришвин[2158]. Но урожай в 1937 г. оказался рекордным и в августе, он облегченно вздыхал, но «если бы этот год вышел голодный… смута новая, война?»[2159]

* * * * *

Реакция на продовольственный кризис наглядно демонстрировала различие в подходах к разрешению политического кризиса в СССР и Германии 1930-х годов: если в СССР он подавлялся репрессивными методами, то в Германии он выносился наружу в виде внешней агрессии. Этим объяснялось и различие в количестве жертв террора в СССР и Германии 1930-х гг.: в СССР террор носил внутренний характер, в Германии — внешний.

Эпидемия репрессий

Освободив себя от контроля партии, бюрократия сама лишила себя возможности контролировать партию иначе, как через ГПУ.

Л. Троцкий, 1931 г.[2160]

Несмотря на то, что выборы в Верховный Совет уже прошли, а 1937 г. дал рекордный урожай, террор не только продолжился, но и даже усилился в 1938 г. Репрессии, которые задумывались, как локальная 4-х месячная акция против «бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», превратились в Большой Террор, который продлился 15 месяцев.

Одна из причин этого — крылась в продолжавшемся обострении международной обстановки и надвигающейся угрозе мировой войны: в марте 1938 г. Литвинов опубликовал заявление в качестве ноты для МИД Франции, Англии, Чехословакии и США, в котором указывал, что над Чехословакией нависла угроза германской агрессии и призвал к совместным действиям, чтобы остановить ее[2161]. Президент Бенеш 18 мая уверял советского посла Александровского, что Чехословакия будет «драться, пробиваясь на Восток, для соединения с Красной армией»[2162]. В конце лета советское правительство приступило к развертыванию войск западных округов и мобилизации резервистов. В это время, на другом конце страны, нарастающее противоборство с Японией, привело в июле 1938 г. к военному столкновению на озере Хасан.

Cвою роль, по-видимому, сыграло и Постановление от 13 марта 1938 г., вызвавшее угрозу вспышки националистических настроений в элитах национальных республик. Этим Постановлением во всех школах СССР вводилось обязательное изучение русского языка. Необходимость этого шага мотивировалось тем, что он должен послужить «средством связи и общения между народами СССР, способствующим их дальнейшему хозяйственному и культурному росту», «дальнейшему усовершенствованию национальных кадров в области научных и технических познаний», и обеспечить «необходимые условия для успешного несения всеми гражданами СССР воинской службы»[2163].

Но основная причина, очевидно, заключалась в большей инерционности общественно-политических эндогенных процессов, склонных, при благоприятных условиях, к самоусилению. Именно на этот фактор, обращал свое внимание, посвятивший свою работу эпохе сталинского террора, американский историк Р. Терстон, приходивший к выводу, что «террор обладал своей динамикой и почти собственной волей», что органы «сами стали обособленной властью»[2164]. «Меч, однажды отведавший крови, — подтверждал существующую закономерность А. Тойнби, — не может долго оставаться в ножнах»[2165].

На подобную угрозу, еще в 1918 г. в своем циркулярном письме указывало НКВД: опасно «создание особого ведомства (ВЧК) по борьбе с контрреволюцией, которое в силу самого характера своей деятельности, может уклониться и разойтись в своей политике с другими комиссариатами и даже Советом Народных Комиссаров»[2166]. В ответ чекисты отстаивали свое право быть «органом беспощадной диктатуры пролетариата»[2167].

Предвестники Большого Террора появились еще до убийства Кирова: «Мы переживаем необычные времена, — писал Рютин в июне 1934, — Случай больше, чем когда-либо, висит дамокловым мечом над головой каждого. Никто не сможет быть уверен, что будет с ним завтра. Никто не знает, что случится завтра с его близкими»[2168]. Действительно целевая группа, против которой был направлен террор, не имела четких границ: «Организаторами террористической борьбы здесь были Зиновьев и Каменев, — указывал в своем выступлении в июле 1935 г. ген. секретарь ЦК КП(б) Украины Косиор, — Это значит, что мы должны рассматривать как прямого врага не только троцкиста, не только зиновьевца, а каждого — кто бы он ни был, — кто хотя бы в малейшей степени ведет себя двусмысленно, кто играет на руку классовому врагу… Мы должны с ними расправиться беспощадно»[2169].

Подготовка к большому террору началась с «чистки» самих органов внутренних дел: «Считаем абсолютно необходимым и срочным делом, — указывали в своей директиве от 25 сентября 1936 г. Сталин и Жданов, — назначение тов. Ежова на пост Наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско‐зиновьевского блока ОГПУ, опоздал в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей наркомвнудела…»[2170].

Моральное оправдание террору придавали поразительные признательные показания участников трех московских политических процессов 1936–1938 гг.

Эти признания объяснялись не только применением физических мер воздействия и шантажа, в адрес родных и близких, но и словами К. Радека, сказанными им в ответ на резолюцию «О единстве партии», принятую Х съездом РКП(б) (1921 г.). «Голосуя за резолюцию, я, — говорил Радек, — чувствую, что ее можно легко обернуть против нас, и все таки я голосую за нее… Пусть ЦК в момент опасности примет строжайшие меры против лучших членов партии, если сочтет это целесообразным… Пусть даже ЦК совершит ошибку! Она будет менее опасна, чем колебания, которые мы наблюдаем сегодня»[2171].

«Если у тебя не поворачивается язык говорить всё в деталях так, как говорит партия, — повторял этот тезис на XVII съезде Преображенский, — ты всё же должен идти с партией»[2172]. Выступления на этом съезде оппозиционеров, того же Радека, Зиновьева, Каменева и др. практически не отличались по смыслу, кроме может быть еще большего славословия в адрес Сталина. «На нас, — пояснял Каменев, — лежит обязанность, всеми мерами, всеми силами, всей энергией противодействовать малейшему колебанию этого авторитета»[2173].

Эти настроения сыграли свою роль в признаниях оппозиционеров. Моральное воздействие следствия на них сводилось к тому, что «те показания, которые от вас требуются, нужны партии».

Кампания против «врагов народа» приобрела характер настоящего массового психоза. Газеты пестрели выступлениями видных деятелей культуры и науки; резолюциями собрания коллективов институтов, наркоматов, заводов и фабрик: «Никакой пощады врагам», «Уничтожить гадов» и т. п. Тон задавали отзывы знаменитых писателей: 20 августа писатель А. Караваева провозглашала: «Сердца миллионов людей трепещут, кулаки сжимаются от яростной ненависти к злодеям из троцкистско-зиновьевского блока»; писатель И. Катаев: «Пусть гнев народа истребит гнездо убийц и поджигателей», и т. д. 25 августа Вс. Вишневский: «Президиум Союза советских писателей горячо приветствует решение пролетарского суда о расстреле троцкистско-зиновьевских агентов фашизма, террористов и диверсантов»[2174].

«Осмысливая в разведывательном деле дела репрессированных в тридцатые годы, мы пришли к печальному выводу, — вспоминал сотрудник органов госбезопасности тех лет Рыбин, — что в создании этих злосчастных дел участвовали миллионы людей. Психоз буквально охватил всех. Почти каждый усердствовал в поисках врагов народа…»[2175]. Автор детских книжек К. Чуковский писал Сталину, что для перевоспитания детей «необходимо раньше всего основать возможно больше трудколоний с суровым военным режимом… При наличии этих колоний можно произвести тщательную чистку каждой школы: изъять оттуда всех социально-опасных детей»[2176].

Генеральный прокурор А. Вышинский еще в сентябре 1936 г. указывал, что слишком часто следователи НКВД, проводя допросы, демонстрируют непрофессионализм, вопиющую неграмотность, сознательно допускают преступные подтасовки… Наши следственные материалы страдают тем, что мы называем в своем кругу «обвинительным уклоном», это «нарушает инструкцию ЦК от 8 мая 1933 г. направленную на то, «чтобы предостеречь против огульного, неосновательного привлечения людей к ответственности»[2177].

Спустя полгода, на втором московском процессе, в январе 1937 г., тот же Вышинский заявлял: «какие существуют в нашем арсенале доказательства с точки зрения юридических требований?.. где же у вас имеются документы?.. Я беру на себя смелость утверждать, в согласии с основными требованиями науки уголовного процесса, что в делах о заговорах таких требований предъявлять нельзя»[2178].

С этого времени в основе следственного производства стали лежать не просто подтасовки, а прямая фальсификация признательных показаний, подписание которых, по словам Берии, достигалось за счет применения таких изуверских «методов допроса», которые «приводили к тому, что многие из невинно арестованных доводились следователями до состояния упадка физических сил, моральной депрессии, а отдельные из них до потери человеческого облика»[2179].

До 1937 г. пыток не было, в 1933 г. для надзора за следствием была даже создана Прокуратура. 15 сентября 1934 г. на заседании Политбюро были рассмотрены заявления лиц, осуждённых по делу т. н. «Тракторцентра» и жаловавшихся на применение недопустимых приёмов следствия. По предложению Сталина была создана комиссия по проверке работы органов НКВД, перед которой ставились задачи: «освободить невинно пострадавших, если таковые окажутся. Очистить ОГПУ от носителей специфических «следственных приёмов» и наказать последних, невзирая на лица»[2180].

Применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 г., только с разрешения ЦК ВКП(б)[2181]. Однако, как отмечают биографы Ежова Янсен и Петров, они почти сразу же стали применяться бесконтрольно: «Следственные методы были извращены самым вопиющим образом, массовые избиения огульно применялись к заключенным с тем, чтобы получить от них фальшивые показания и «признания»»[2182].

Прямые указания высшего партийного руководства, требовавшего разоблачения «врагов народа», в кратчайшие сроки любыми средствами, и общий психологический фон привели, по словам В. Молотова, к настоящей «эпидемии репрессий». Молотов обвинил в их масштабах НКВД: «чекисты перестарались»[2183]; «органам нужно было показать, что они работают»; контроль за органами «был недостаточный»; «фактически… дело шло на доверии к органам»[2184].

Сыграл свою роль и «партийный карьеризм», добавлял Молотов: «карьеризм имеет громадное значение, все растет, одна из главных наших современных болячек»[2185]. Карьеризм, в существовавших условиях, по сути, стал своеобразной формой коррупции, открывавшей дорогу к новым званиям, чинам, наградам, и всем благам с ними связанным. В конечном итоге, существовавшая система, приходит к выводу Ю. Емельянов, «не могла не привести к их (чекистов) профессиональной, а затем и моральной деградации, «выбивание показаний» стало правилом»[2186].

Применение пыток, за исключением особых случаев, будет запрещено в январе 1939 г.[2187], окончательный запрет последует 4 апреля 1953 г. — через месяц после смерти Сталина, приказом Берии: «О запрещении применения к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия»[2188].

На июньском 1937 г. Пленуме ЦК против продолжения террора, и предоставления Ежову чрезвычайных полномочий, выступил нарком здравоохранения Г. Каминский, который заявил, что «так мы перестреляем всю партию». Каминского поддержал заведующий административно-политическим отделом ЦК О. Пятницкий, который заявил, что в НКВД фабрикуются фальсифицированные дела и применяются незаконные методы следствия, поэтому необходима комплексная проверка деятельности этого наркомата[2189]. Однако этот протест закончился арестом и расстрелом всех его участников.

На октябрьском пленуме 1937 г. среди руководителей партийных комитетов, как отмечает Ю. Жуков, нашелся лишь один, кто отверг необходимость дальнейшего продолжения репрессивной политики, «охоты на ведьм». Им оказался первый секретарь Курского обкома партии Г. С. Пескарев:

«В связи с тем, — заявил он, — что в руководстве областной прокуратуры и облсуда долгое время орудовали мерзавцы, вредители, враги народа, так же, как и в других руководящих областных организациях, то оказалось, что они центр карательной политики перенесли на ни в чем не повинных людей, главным образом на колхозный и сельский актив. Так, за три года со дня организации области было осуждено у нас 87 тысяч человек… Судили по пустякам, судили незаконно, и когда мы, выявив это, поставили вопрос в Центральном комитете, товарищ Сталин и товарищ Молотов крепко нам помогли, направив для пересмотра всех этих дел бригаду из работников Верхсуда и прокуратуры. В результате за три недели работы этой бригады по шестнадцати районам отменено 56 % приговоров как незаконно вынесенных. Больше того, 45 % приговоров оказались без всякого состава преступления…»[2190].

Попытки приостановить «эпидемию репрессий» начались в январе 1938 г., когда на пленуме ЦК по поручению Сталина с докладом выступил Маленков, который в частности указывал, что «замаскированный враг — это злейший провокатор», который «обычно громче всех кричит о бдительности, спешит как можно больше «разоблачить» и все это делает с целью скрыть свои собственные преступления перед партией…»[2191]. 29 апреля 1938 г. был арестован тот, кто первым предложил начать массовые репрессии Р. Эйхе.

Председатель Верховного Совета РСФСР Жданов, сам подписывавший расстрельные списки, оправдывался размахом клеветнической деятельности в 1937–1938 гг. происками карьеристов и тайных врагов: «Враг изменил тактику, уцепился за бдительность и спекулировал на этом…, имея в виду посеять взаимное недоверие, и дезорганизовать наши ряды… Клевета на честных работников под флагом «бдительности» является в настоящее время наиболее распространенным способом прикрытия, маскировки враждебной деятельности. Неразоблаченные осиные гнезда врагов ищите прежде всего среди клеветников»[2192].

Большой террор был остановлен лишь 17 ноября 1938 г. с принятием постановления СНК СССР и ЦК «об арестах и, прокурорском надзоре и ведении следствия», подписанного Молотовым и Сталиным. Постановление открывалось положительной оценкой деятельности НКВД «по разгрому врагов народа», после чего указывалось на «главнейшие недостатки в работе»: «Работники НКВД совершенно забросили агентурно-осведомительную работу, предпочитая действовать более упрощенным способом, путем практики массовых арестов, не заботясь при этом о полноте и высоком качестве расследования…», «глубоко укоренившийся упрощенный порядок расследования, при котором, как правило, следователь ограничивается получением от обвиняемого признания своей вины и совершенно не заботится о подкреплении этого признания необходимыми документальными данными…». «Органы прокуратуры не только не устраняют этих нарушений революционной законности, но фактически узаконивают эти нарушения»[2193].

Первым же пунктом СНК и ЦК постановляло: «запретить органам НКВД и Прокуратуры производство каких-либо массовых операций по аресту и выселению». В соответствии со статьей 127 Конституции аресты проводить только по постановлению суда или с санкции прокурора». Пункт второй постановлял «ликвидировать судебные тройки».

По итогам Большого террора была проведена коренная чистка руководящих органов НКВД: был расстрелян, зачастую вместе с женами, почти весь высший состав НКВД Ежова (так же, как ранее и Ягоды) начиная с наркома, замов и начальников Главных управлений Госбезопасности. За время чистки с 09.1938 по 07.1939 доля руководящих сотрудников НКВД имевших только начальное образование сократилась в 2 раза с 43 до 19 %, а высшее — наоборот увеличилась с 10 до 38 %; доля вступивших в партию во время гражданской войны 1918–1920 гг. сократилась более чем в 3 раза с 49 до 14 %, а доля тех, кто вступил в партию в 1925–1932 гг. — наоборот выросла с 20 до 68 %[2194]. Всего за 1937–1939 гг. было репрессировано около 20 тыс. чекистов.

Свертывание Большого Террора в значительной степени произошло под давлением начавшегося экономического кризиса. «Первый грозный симптом глубокого неблагополучия в финансовой системе появился, — как отмечает Г. Ханин, — при составлении бюджета СССР на IV квартал 1937 года, когда его дефицит первоначально составил… 25 % на квартальном уровне, — колоссальная величина, свидетельствующая о глубочайших диспропорциях в экономике». В 1938 году «разрыв между ростом товарной и денежной массы принял чрезвычайно большие размеры…»[2195]. «Необходимо прекратить инфляцию, — писали в то время корреспонденты с мест, — и ввести золотое обращение»[2196].

Наступление кризиса отметил 25 января 1938 г. в своем дневнике В. Вернадский: «в Москве не хватает продовольствия, тревожное недоумение»[2197]. Еще хуже, отмечает Ханин, обеспечивался в этот период спрос на непродовольственные товары, «дефицит даже простейших из них… стал постоянным явлением и в Москве[2198]. «В 1938 году сводки НКВД и отчеты Наркомвнуторга, — подтверждает Е. Осокина, — сообщали о многотысячных очередях в крупных промышленных центрах, куда стекалось население со всего Советского Союза покупать ширпотреб»[2199].

Объективные причины кризиса были усугублены, как отмечают исследователи, дезорганизацией «вызванной массовыми репрессиями»[2200]. «Чистки» привели к тому, пояснялось в 1938 г. в письме М. Пахомова в ЦК на имя Сталина, что «атмосфера недоверия и излишняя подозрительность… суживают размах работы, тормозят инициативу и энергию работников и чрезвычайно вредно сказываются на всей работе…»[2201]

* * * * *

Репрессии явились объективной и неизбежной оборотной стороной ускоренной индустриализации в стране, которая оказалась зажатой в тисках: С одной стороны, своего прошлого — отсталой, нищей, разоренной и радикализованной мировой и гражданской войнами, полуграмотной, полуфеодальной страны, на которую давил огромный демографический навес; С другой стороны, тиски Репрессии все жестче сжимало настоящее, в виде углубляющейся Великой Депрессии и надвигающейся внешней угрозы, задававшей форсированные темпы происходившей трансформации. «Наш темп таков, — пояснял председатель Колхозцентра Г. Каминский, — что никакая литература не может угнаться за ним. Мы знаем, что для того, чтобы написать хорошую книгу, нужно очень много времени. А что это будет за книга? Пока она написана, она уже устарела. Когда ее отправили в типографию, она уже стала реакционной, а когда ее выпустили в свет, она стала чуть ли не контрреволюционной»[2202].

Осуществление ускоренной индустриализации, в этих сходящихся ограничениях, было возможно только при условии абсолютной политической стабильности, Репрессии, по своей сути, явились расплатой за экономическую и социальную отсталость страны, которая в условиях нарастания внешней угрозы, прямо и непосредственно ставила вопрос о самом существовании русской цивилизации. Вместе с тем Репрессии стали настоящей трагедией для многих миллионов людей и они не прошли бесследно. Масштабы и характер Репрессий показали, как тонка ткань человеческой цивилизации, и в долгосрочном плане привели к сужению возможностей эволюционного развития общества.

Репрессии настолько сильно повлияли на сознание и последующее развитие общества, что поставили под сомнение саму ценность достижений всей сталинской эпохи. Эти настроения наглядно проявились уже на первом послесталинском — ХХ съезде партии (1956 г.), впервые приоткрывшем данные о репрессиях.

Однако в 1930-е годы Репрессии, как отмечает американский историк Р. Терстон, почти не касались большинства населения, которое скорее поддерживало сталинский режим[2203]. Эта поддержка основывалась на невиданных индустриальных достижениях Советского Союза и на его социальной системе, которая дала возможность десяткам миллионов человек впервые почувствовать себя полноценными людьми. Именно в этой «народности» диктатуры, приходил к выводу эмигрировавший С. Дмитриевский, а «не только в штыках сила сталинского строя»[2204].

Поколение созидателей

Коммунистические вожди взялись за осуществление плана, который по своему объему и значению превосходит все, что знала история в области великих и смелых предприятий.

Г. Форд[2205]

«Вполне могло бы случиться так, — отмечал немецкий дипломат Г. Дирксен, — что задача, поставленная пятилетним планом, оказалась на самом деле невыполнимой. Практически все условия, необходимые для претворения в жизнь этого грандиозного плана, отсутствовали. Не было наличного капитала. Квалифицированные рабочие составляли лишь ничтожный процент трудоспособного населения…»[2206]. И в то же время, отмечает немецкая исследовательница С. Шаттенберг, «гидроэлектростанции, металлургические комбинаты, химические и тракторные заводы надлежало построить за время немыслимое даже для развитых западных стран»[2207].

Невозможная индустриализация

Такой темп хозяйственного подъема является совершенно неслыханным не только в летописи нашей истории, но и вообще в летописи мирового труда.

Г. Кржижановский[2208]

Невозможность индустриализации 1930-х гг. предопределялась не только объективными климатическими и географическими условиями России, не позволявшими вообще накопить необходимые для ее осуществления капиталы рыночными мерами; не только ее полным разорением и истощением за годы мировой и гражданской войн, но и тем, что полученные результаты были достигнуты практически без помощи иностранного капитала. Все это делает индустриализацию 1930-х годов в СССР уникальным явлением в мировой истории.

Начало Великой Депрессии казалось, вообще хоронило все надежды на реализацию планов индустриализации: мировой рынок капитала обвалился ~ в 10 раз, товарный — в 2,5–3 раза, и стал на 40 % меньше даже уровня 1913 г.[2209] (Таб. 23)

Таб. 23. Мировой экспорт капитала и товаров, в % к 1925–1928 гг.[2210]

В результате падения цен на мировом товарном рынке, несмотря на рост физического объема экспорта, его стоимость падала (Таб. 24): в 1935 г. стоимость экспорта СССР в ценах 1913 г. составила — 42 % от уровня России 1913 г., а в текущих ценах мирового рынка — всего 24 %[2211].

Таб. 24. Физический объем экспорта из СССРи его стоимость в текущих ценах, 1929 =100 %[2212]

Первая «Холодная война» внесла дополнительный вклад в ограничение доступа СССР мировым рынкам капитала и экспорта. В результате экспорт из СССР, даже на пике — в 1930 г., составлял всего 68 % от уровня 1913 г., в то время как у пятерки стран лидеров (США, Англии, Франции. Германии и Японии), он достиг в 1929 г. — 164 %. В 1930-х годах СССР имел самый низкий уровень экспорта на душу населения из всех рассматриваемых стран (Таб. 25).

Таб. 25. Стоимость экспорта на душунаселения в 1931 и 1934 гг., в герм. марках[2213]

И в этих условиях, «Советская власть, — как отмечает историк Л. Милов, — совершила в феноменально короткие сроки модернизацию страны, сделав гигантский скачок в развитии промышленности и превратив страну в индустриальную державу»[2214]. На фоне других стран достижения Советского Союза, подтверждал американский экономист Р. Аллен: «выглядят впечатляюще», а по сравнению со странами находящемся на экономическом уровне СССР 1928 г., они «были чрезвычайно высокими»[2215].

Это было «взрывообразное развитие Советского Союза», приходит к выводу американский экономический историк А. Туз, подчеркивая то «поразительное превращение, которое претерпела бывшая Российская империя при диктатуре большевиков»[2216]. Своеобразное подтверждение этих достижений звучало в донесении американского посла в России У. Буллита в 1936 г. своему госсекретарю: Советский Союз теперь «является одной из великих держав, и его отношения с Европой, Китаем и Японией так важны, что мы не можем проводить взвешенную внешнюю политику, не зная, что делается в Москве»[2217].

«Можно спорить о том, удалось бы или нет решить стоявшие перед страной задачи без экстремальных мер сталинского периода, сопровождавшихся гигантскими человеческими жертвами. Но в любом случае, — признают даже такие теоретики либеральных реформ, как В. Мау и И. Стародубровская, — нельзя не признать, что индустриальное развитие страны в это время было чрезвычайно успешным. СССР демонстрировал беспрецедентные темпы экономического роста»[2218].

В период индустриализации, по темпам роста ВВП, Советский Союз был мировым лидером (Таб. 26).

Но решающими были достижения СССР в области промышленного производства, неслучайно темпы его роста вызывают наибольшие споры среди специалистов, оценивающих их в пределах от 10 до 17 %[2219]. Но в любом случае даже минимальные из этих оценок, в существовавших условиях, кажутся невероятными. Всего за 10 лет, по данным Лиги Наций, по объемам промышленного производства, СССР вышел на второе место в мире (Таб. 27).

Таб. 26. Прирост валового внутреннего продукта, абсолютного и на душу населения, за 1929–1937 гг., в %[2220]

Таб. 27. Доли стран в мировом промышленном производстве[2221]

* Российская империя в границах СССР 1920-х гг.

Помимо роста валовых показателей промышленного производства, включающих рост добычи и первичной переработки сырья, принципиальное значение имело качественное изменение структуры производства, а именно — осуществление перехода к массовому выпуску высокотехнологичной промышленной продукции, т. е. — перехода от аграрно-сырьевой к индустриальной модели развития (Таб. 28). Царская Россия оказалась неспособна к осуществлению этого перехода: «Мы, — подчеркивал этот факт летом 1917 г. М. Горький, — не умеем строить машин…»[2222]. И именно эта неспособность стала одной из основных причин поражения России в Первой мировой войне и успеха революции.

Таб. 28. Основные показатели промышленного производстваРоссийской империи и индустриализации в СССР[2223]

Наиболее контрастно эти достижения выглядели на фоне Соединенных Штатов, которые в отличие от России, во время Первой мировой войны накопили невиданный ранее капитал, а затем опережающими темпами до 1929 г. развивали свою промышленность. Всего за 10 лет СССР не только сократил свое отставание от США, но и значительно превзошел показатели 1913 года (Таб. 29).

Таб. 29. Объемы производства России/СССР по отношению к США, в %

О темпах, которыми разрешалась проблема аграрного перенаселения, наглядно говорила динамика образования новых городов и увеличения доли городского населения, которое к 1940-му г. выросло в два раза по отношению к дореволюционному уровню (Таб. 30). Основным источником прироста населения городов было крестьянство, оно составляло 40 % вновь прибывших на производство в 1926–1928 гг.; 68 % в 1929–1932 гг.; в 1933–1937 гг. — 54 %[2224].

Еще более показательным, в данном плане, являлось сравнение СССР с развитыми европейскими странами (Таб. 31). Здесь нужно сделать как минимум два существенных уточнения: во-первых: в 1920 г. еще шла гражданская война, резко сократившая численность городского населения СССР, но оно практически полностью восстановилось на довоенном уровне к 1925–26 гг.; во-вторых, по качеству городского жилья СССР конечно находился просто на другом уровне, по сравнению с развитыми европейскими странами, не говоря уже о США.

Таб. 30. Образование новых городовв Европейской России[2225]

Большинство городского населения СССР жило в коммунальных квартирах. Наиболее распространенными были 10–12 комнатные коммуналки барачного типа, с печным отоплением, общей кухней, одним выгребным туалетом на всех, и с водой в колонке на улице. В эти коммуналки, как правило, переносились отношения деревенской общины, с ее уравновешенным и саморегулирующимся характером. Обеспеченность горожан жильем (6,3 м^2 полезной площади) была в 1940 г. примерно на дореволюционном уровне, и ~ в 1,5 раза хуже, чем в середине 20-х годов[2226].

Ускоренная индустриализация поглощала все ресурсы страны, в том числе и за счет строительства жилья, и развития городской инфраструктуры. В 1932 г. Троцкий требовал замедлить темпы индустриализации: дело «не в том, чтобы производить как можно больше, как можно скорее, — пояснял он, — а в том, чтобы… построить недостающие квартиры и столовые, доделать крыши, проложить ассенизационные трубы…», чтобы удовлетворить минимальные «человеческие потребности»[2227].

В планах на Вторую пятилетку темпы индустриализации были снижены[2228], однако промышленный план на 1935 г. был перевыполнен, а в отношении жилищного строительства — выполнен всего на 56 %[2229]. Именно экономия на городском строительстве сыграла не последнюю роль в том, что в СССР особое развитие получили крупные города, способствовавшие концентрации капитала и повышению эффективности его использования. По общему уровню урбанизации за 1920–1940 гг., Россия сократила свой отрыв от развитых стран Европы в среднем ~ в 2 раза (Таб. 31).

Таб. 31. Доля городского населения в городах с численностью, %[2230]

При этом, несмотря на трагичные стороны советской истории того времени: коллективизацию, голод, репрессии, приведшие к гибели и страданиям огромного количества людей, коэффициент смертности населения, в среднем за 1930-е годы, оказался ниже чем за аналогичный период царской России накануне Первой мировой войны (Таб. 32).

Таб. 32. Коэффициенты смертности населения, в ‰[2231]

* * * * *

Проблема индустриализации осложнялась тем, что практически вся активная составляющая строящихся заводов была закуплена за границей. «В обстановке жесточайшего экономического кризиса сталинские эмиссары, — с негодованием пишет М. Солонин, — скупали авиационные, авиамоторные, приборостроительные заводы, скупали и воровали технологические секреты и заманивали баснословными зарплатами ведущих специалистов»… на Западе же нашлись «полезные идиоты», которые в начале 30-х годов… продали Сталину целые заводы и технологические линии…»[2232]. А. Солженицын обвинял западных бизнесменов в том, что они «помогли советским коммунистическим вождям, их неуклюжей, нелепой экономике, которая не могла бы никогда справиться сама со своими трудностями, оказывая непрерывную помощь материалами и технологиями. Крупнейшие стройки первой пятилетки были созданы исключительно при помощи американских технологий и американских материалов»[2233].

Гитлер, по Солонину и Солженицыну, не был «полезным идиотом», когда летом 1932 г. заявлял, «что когда он придет к власти, то он не позволит, чтобы СССР вывозил из Германии машины, а не товары широкого потребления. Поддержка индустриализации СССР, по Гитлеру, должна привести к тому, что СССР через несколько лет начнет конкурировать с германской индустрией…»[2234].

В отличие от царской России, где тяжелая и высокотехнологичная промышленность развивалась не только за счет иностранных технологий, но и в основном на иностранные капиталы[2235], Советскому Союзу приходилось проводить индустриализацию только за свой счет: за золото и твердую валюту. Например, для привлечения специалистов, в 1928 г. СССР провел «Германскую инженерную неделю», после этого более 5 тысяч немецких инженеров приехало в СССР. Инженерам высокого класса в СССР платили от 60 до 80 тыс. золотых марок, в то время как средний инженер в Германии получал от 5 до 8 тыс. марок в год[2236].

«Для привлечения внимания немецких бизнесменов к возможностям СССР в начале 1931 г. советское правительство пригласило представителей крупных немецких фирм в поездку по России. П. Клекнер, владелец литейных заводов, угольных шахт… был избран главой делегации… И здесь русские добились полного успеха. На германских представителей произвели впечатление уже достигнутые результаты в создании тяжелой промышленности… Но более всего их поразили, — отмечал немецкий дипломат, — энергия и неукротимый дух советских руководителей… Германия возглавила список импортеров и экспортеров Советского Союза — на ее долю пришлось почти 50 % сумм экспорта и импорта…», и ««золото из России» потекло в сундуки Reichsbank’a»[2237].

К середине 1930-х гг. перелом был достигнут, то тут возникла новая проблема: «у нас есть уже промышленная база, — указывал на нее Ворошилов, — но у нас пока мало людей — конструкторов»[2238]. «У нас, — подтверждал Сталин, — было слишком мало технически грамотных людей»[2239]. Революция, гражданская война и репрессии 1930-х гг. нанесли существенный удар по научным и инженерным кадрам, сформировавшимся в царский период, но в любом случае их было крайне недостаточно для того, чтобы преодолеть технологическое отставание России от Запада.

Именно поэтому одновременно со строительством заводов, шло создание собственных научных школ. Если в 1913 г. в России было 298 научно-исследовательских учреждений с 11,6 тыс. сотрудников, то в 1929 г. — 438 и 20 тыс. соответственно, а в 1932 г. уже 1028 учреждений, с 98,3 тыс. сотрудников в 1940 г.

* * * * *

Достижения СССР во многом определялись тем, что в отличие от других стран, он имел практически неограниченные собственные природные ресурсы и свой собственный «девственный» внутренний рынок сбыта. Неслучайно «СССР является единственной страной в мире, — замечал в 1938 г. Д. Мишустин, — где экспорт составляет по отношению к производству столь небольшую величину (Таб. 33). В то время как СССР вывозил за границу 2–3 % своей продукции, США вывозили от 7,4 до 16 %, Англия — до 25 %, Германия — до 30 %, Бельгия — до 50 %, а Дания даже — до 54 %»[2240].

Таб. 33. Доля экспорта в валовой продукции СССР, в %[2241]

Строящийся на принципах автаркии, курс на самодостаточное развитие лежал в основах Советского государства: «Мы должны приложить все силы к тому, — указывал Сталин, — чтобы сделать нашу страну экономически самостоятельной, независимой, базирующейся на внутреннем рынке…»[2242]. «В СССР отсутствуют законы капитализма, которые толкают капиталистические страны на торговую экспансию в другие страны, на завоевание внешних рынков, — пояснял в 1938 г. официальную позицию Д. Мишустин, — Хозяйство СССР базируется на внутреннем рынке… СССР имеет неограниченный внутренний рынок»[2243].

Выбор в пользу автаркии, которая критически снижала эффективность советской экономики, по сравнению с западной, объяснялся не только идеологическими установками, но и суровым диктатом внешнеполитических реалий: «Автаркия — пояснял существующую закономерность Ф. Нойман, — это философия крепости, которая готовится к осаде»[2244]. Советский Союз находился в непрерывной, сначала военной, а затем в политической и экономической осаде, с момента своего возникновения. В результате Советская Россия, отмечал британский историк Э. Хобсбаум, «была вынуждена развиваться в изоляции»[2245].

И СССР имел все необходимые ресурсы для своего самостоятельного дальнейшего развития. «С макиавеллиевской точки зрения, как бы то ни было, смена троцкистского военного коммунистического универсализма сталинским локальным коммунистическим национализмом могла считаться определённым и важным шагом на пути к миру во всём мире…, — приходил к выводу в 1935 г. А. Тойнби, — Советский Союз, который не имеет территориальных притязаний и поглощён задачей социалистической реконструкции своей экономики, нуждается в мире, подобно тому, как человек нуждается в воздухе»[2246]. «Если бы Советскому Союзу никто не угрожал…, то в 1941 г. в связи с его гигантской территорией и сырьевыми богатствами он, — подтверждал Э. Нольте, — мог бы решиться на то, чтобы использовать наконец-то завершенную индустриализацию ради подъёма жизненного уровня народа»[2247].

Именно эти цели и были заложены в планах на Вторую пятилетку, в которой преимущество отдавалось ускоренному развитию отраслей группы «Б», производящих предметы потребления, по сравнению с отраслями группы «А», выпускающих средства производства: «Теперь мы имеем возможность ускоренно двинуть вперед и тяжелую и легкую промышленность, добившись особенного ускорения производства предметов ширпотреба», — докладывал в 1934 г. Молотов, «Таким образом, группа «А» и группа «Б» меняются местами»[2248].

Однако эта попытка уперлась — в нарастание внешней угрозы: переломными стал 1936 гг. До 1935 г. Красная Армия насчитывала всего 562 000 человек, с войсками ГПУ — 620 000, при 40 000 офицеров, причем из них 74 % приходилось на территориальные дивизии и лишь 26 % — на казарменные. Но уже в 1936 г. «быстрое приближение военной опасности, — отмечал Троцкий, — побудило советское правительство, наряду с доведением численности вооруженных сил до 1 300 000 человек, радикально изменить структуру Красной Армии»: в настоящее время она заключает в себе 77 % «кадровых» дивизии и только 23 %, территориальных[2249].

Последняя попытка развернуть экономику в сторону повышения жизненного уровня населения произошла в 1937 г., о чем свидетельствовало практическое удвоение в этом году расходов на легкую промышленность, по отношению к тяжелой (Таб. 34).

Таб. 34. Доля расходов на финансированиелегкой промышленности, в % от тяжелой[2250]

Однако надвигающаяся угроза войны вызвала новый виток в форсировании тяжелой индустрии и рост военных расходов, что привело, как отмечает Е. Осокина, «к снижению рыночных фондов, которые государство направляло в торговлю»[2251]. Угроза войны требовала перераспределения ресурсов в пользу оборонных отраслей промышленности (Таб. 35). В результате, в третьей пятилетке «по большинству видов продукции гражданского назначения план по приросту выполнялся в незначительной степени»[2252].

Таб. 35. Основные статьи расходовконсолидированного бюджета СССР, в %[2253]

«С началом финской кампании экономика, — по словам Осокиной, — вошла «в штопор». С декабря 1939 года в магазинах исчезли хлеб и мука, начались перебои с другими продуктами. Взлетели цены на рынке. Из-за дороговизны килограммы и литры, как меры веса, исчезли из рыночной торговли — молоко мерилось стаканчиками, картофель продавался поштучно…»[2254].

«Кругом волнение в связи с недостатком самого необходимого, — отмечал В. Вернадский в конце 1939 — начале 1940 гг., — Чёрный хлеб ухудшился. Трудно доставать белый, дорогой. Всё население занято добычей хлеба…»; «Москва. В городе всюду хвосты, нехватка всего. Население нервничает. Говорят, что в Москве ещё лучше»; «Во всех городах недостаток продуктов… Нет самого необходимого — сыра, хлеба»; «По-видимому, по всей стране не хватает и хлеба, и пищевых продуктов… Люди — тысячи и сотни тысяч — стоят в очередях буквально за куском хлеба»[2255].

Типичные сообщения поступали со всех концов страны: «У нас теперь некогда спать. Люди в 2 часа ночи занимают очередь за хлебом, в 5–6 часов утра — в очереди у магазинов — 600–700-1000 человек…»[2256].. В конце 1939 года Совнарком установил «норму отпуска хлеба в одни руки», составлявшую 2 кг В октябре 1940 года СНК снизил эту норму до 1 кг[2257]. «Наиболее распространенной нормой хлеба было 500 гр. в день на человека, вместо 1 кг по нормам отпуска СНК… Рабочие авиационной промышленности в 1940 году получали на семью в месяц от 300 до 700 г мяса, 1–1,5 кг рыбы, 300 г масла»[2258].

Причина кризиса конца 1939 — начала 1940 гг., приходит к выводу Осокина, крылась в «форсировании индустриализации и росте военных расходов в стране, которая фактически уже вступила в войну»[2259]. Фундаментальная причина кризиса 1939–1940 гг. крылась в том, что СССР перешел к мобилизационной экономике военного типа: те ресурсы и средства, которые должны были пойти на потребление и улучшение жизни населения, пошли на накопление резервов на случай войны и на вооружение: «масло шло в обмен на пушки» (Таб. 36).

Наглядным примером здесь могла служить Англия, где Черчилль уже в 1936 г. призывал: «Отныне надо приложить для перевооружения такие усилия, подобных которым еще не было; этой цели должны быть подчинены все ресурсы нашей страны и вся ее сплоченная мощь»[2260]. «Мы приступили к проведению широкой системы нормирования продовольствия. Это вызвано не тем, что нам грозит голод…, — пояснял в 1940 г. Черчилль, — Мы ограничиваем себя потому, что хотим… увеличить свое производство вооружений… для того, чтобы вся энергия британской нации… до последней капли и крупицы могла быть обращена на выполнение стоящих перед нами задач»[2261].

Таб. 36. Производство и потребление в СССР[2262]

Доля военных расходов в госбюджете СССР с 1932 по 1940 гг. выросла почти в 10 раз с. 3, 4 % до 32,6 %[2263]. Причем расходы на оборону стали стремительно расти только с 1933 г. — прихода к власти Гитлера. На 1941 г. предполагалось потратить на оборону 43,4 % госбюджета[2264]! Если промышленный рост за 1933–1937 годы составил 120 %, то рост выпуска военной продукции — 286 %.

Французский сенатор А. де Жувенель в этой связи заявлял, что советская пятилетка является подготовкой к агрессивной наступательной войне[2265]. Но «разве кто-нибудь скажет, что готовиться к сопротивлению агрессии — значит развязывать войну? — отвечал на это Черчилль в 1938 г., — Я заявляю, что именно в этом — единственная гарантия мира. Мы должны быстро собрать все силы для того, чтобы встретить агрессию не только военную, но и моральную…»[2266]

Принцип социализма

Принцип социализма состоит в том, что в социалистическом обществе каждый работает по своим способностям и получает предметы потребления не по своим потребностям, а по той работе, которую он произвёл для общества.

И. Сталин, 1935 г.[2267]

За счет чего же были достигнуты такие невероятные успехи индустриализации 1930-х годов, в отсутствии частнособственнических и конкурентных стимулов к развитию?

Репрессии обеспечивали только политическую стабильность, но они не могли создать той мотивации к труду, без которой свершение индустриализации было бы просто невозможно. Стимулирование трудовой и деловой активности достигалось за счет применения сочетания трех основных факторов: дисциплинарных; идеологических и экономических.

Трудовая дисциплина

«Повышение качества и интенсификации труда» для России весьма уступающей Западу, «должно стать национальной задачей».

В. Гриневецкий, 1918 г.[2268]

Меры наказания к нарушителям трудовой дисциплины широко применялись и ужесточались на всем протяжении 30-х годов. Причиной тому, указывал еще в августе 1918 г. видный либеральный ученый В. Гриневецкий, является: «Низкий уровень развития русского рабочего, историческая его некультурность… (что представляет) громадное препятствие развитию русской промышленности»[2269]; «Тяжелое будущее нашей промышленности, перспектива ее воссоздания из развалин при невыгодных экономических условиях — делают повышение качества и интенсивности труда, — указывал он, — необходимейшим условием разрешения задачи»[2270].

Ведение плановой системы привело к отсутствию безработицы, что делало увольнение неэффективной мерой наказания, поэтому она была заменена на уголовное — лишение свободы. В 1938 г. была установлена уголовная ответственность за три прогула в месяц. В 1940 г. было предусмотрено (в связи с частыми побегами крестьянской молодежи, мобилизованной в техучилища) тюремное заключение для самовольно покинувших учебное заведение учащихся ремесленных, железнодорожных училищ и школ ФЗО, а также и для нарушителей школьной дисциплины.

Вопросы трудовой дисциплины в то время вообще привлекали к себе особое внимание, поскольку формирование рабочего класса во многом происходило из крестьян, становящихся промышленными рабочими в первом поколении[2271]. Всего за 12 лет численность рабочих выросла с 8–9 млн. в 1928 г. до 23–24 млн. в 1940 г., а число специалистов — с 0,5 до 2,5 млн.[2272] При этом 60 % случаев нарушения дисциплины приходилось на рабочих со стажем до 1-го до 3-х лет[2273].

«Проблема воспитания и переработки в фабрично-заводском котле новых (крестьянских) сырых масс рабочего класса является, — указывал в этой связи председатель ВСНХ В. Куйбышев, — крайне важной и имеющей непосредственное отношение к вопросу о дисциплине и производительности труда»[2274].

Поясняя значение трудовой дисциплины, британский экономический историк Г. Кларк: отмечал, что основной причиной в 3 раза более низкой производительности индийских хлопкопрядильных фабрик, оснащенных английскими станками, в 1920-х гг. было «крайне низкое по эффективности, расточительности и недостатку дисциплины качество рабочей силы в Индии»[2275]. И наоборот «хлопкопрядильные фабрики Англии славились тем, что на них сразу же была введена жесткая система трудовой дисциплины»[2276].

В США производительность труда была еще выше: «в то время как в Индии один рабочий обслуживал один обычный станок, в США один рабочий обслуживал 8 обычных или 20–30 автоматических станков»[2277]. Столь же высокой эффективностью отличалась и немецкая промышленность, за это «воздать должное следует, — указывал в 1930-х гг. Ф. Нойман, — возможно, даже больше, чем любому другому фактору — высокообученному и умелому немецкому рабочему»[2278].

Отсталость в дисциплине труда и осознанному к нему отношению, неизбежно вела к прогрессирующей отсталости от развитых стран мира. «Во избежание перехода в небытие», — предупреждал в 1918 г. В. Гриневецкий, «русскому рабочему классу, русской технике и промышленной организации», придется совместными усилиями преодолеть существующее отставание[2279].

Те же самые требования предъявляла и организация труда в колхозах: «такую же пролетарскую дисциплину нам нужно постепенно вводить в коллективы, — указывал в 1929 г. председатель Всеукраинского ЦИК Г. Петровский, — с тем, чтобы там выработать промышленную пролетарскую дисциплину»[2280]. «Я в своей практике убедился…, — сообщал на том же Пленуме ЦК секретарь Ярославского обкома Быков, — что без рабочих нельзя руководить колхозами. Мы имели случай, когда одного рабочего-машиниста, который захотел ввести дисциплину в колхозе, обвинили в контрреволюции… начали кричать, что это эксплуатация, что он мучает колхозников, и обвинили в контрреволюции»[2281]. Ноябрьский 1929 г. Пленум ЦК принял резолюцию о мобилизации для колхозов 25 тысяч промышленных рабочих[2282].

Проблемы дисциплины, в годы Первой пятилетки, радикализовались крайним сжатием потребительского сектора экономики, что, даже по сообщения официальной прессы, выражалось, прежде всего, в низких зарплатах рабочих; в «необеспеченности сколько-нибудь сносными жилищами»; «безобразном питании», и в результате приводило к «катастрофическому падению труддисциплины», и огромной текучести рабочей силы. Троцкий в 1932 г., в связи с этим, призывал к продуманному плановому отступлению, от высоких темпов индустриализации, для того, чтобы «обеспечить рабочих и их семьи пищей, жильем и одеждой. Какою угодно ценой!»[2283]

Это отступление было заложено в планах на Вторую пятилетку, в которой, в приоритет, за счет снижения темпов индустриализации, был поставлен «подъем благосостояния рабочих и колхозных масс и повышение уровня потребления трудящихся»[2284].

Реформационный энтузиазм

В русском народе и русском обществе, должна пробудиться производящая и созидающая энергия.

Н. Бердяев[2285]

Наказаниями можно добиться лишь механического подчинения, наказание не может дать того энтузиазма, без которого осуществление индустриализации было бы невозможно. «Энтузиазм никогда не рождался из рабства, — подчеркивал этот факт директор английской машиностроительной компании Гартель в 1931 г., — Если бы Советская Россия при осуществлении пятилетки зависела от принудительного труда, она распалась бы на следующий же день»[2286].

Этого энтузиазма не было в царской России, все благополучие дворянско-помещичьей аристократии, которой, отмечал С. Витте, было «связано с бесправием (народа) и лозунг которых «не мы для народа, а народ для нашего чрева»»[2287]. «Лучше сгореть в огне революции, чем медленно гнить в помойной яме монархии, как мы гнили до февраля, — восклицал в декабре 1917 г. М. Горький, — Мы, Русь, очевидно, пришли ко времени, когда все наши люди, возбужденные до глубины души, должны смыть, сбросить с себя веками накопленную грязь нашего быта, убить нашу славянскую лень, пересмотреть все навыки и привычки наши, все оценки явлений жизни, оценки идей, человека, мы должны возбудить в себе все силы и способности и, наконец, войти в общечеловеческую работу устроения планеты нашей, — новыми, смелыми, талантливыми работниками»[2288].

Этот энтузиазм не смог зажечь и тот, кто казалось, был в нем кровно заинтересован — российский промышленный класс, причина этого, по мнению Н. Бердяева заключалась в том, что «инстинкты национальной творческой производительности», еще не возобладали у него «над инстинктами стяжательства и нечистого обогащения», что делает его неготовым к свершению «исторического общенационального дела»[2289].

Еще хуже обстояло дело с правящим — дворянским сословием. М. Салтыков-Щедрин сравнивал его, с получившим за последнюю сотню лет образование Митрофаном[2290], но который по-прежнему «ничего не знает и не хочет знать. Он живет в век открытий и изобретений и думает, что между ними и тою или другою формою жизни нет ничего общего…»[2291].

Капитализм и индустриализация на Западе были следствием прошедшей там Реформации, когда «вместе с экономическими преобразованиями шло множество других; но эти последние находились в служебном отношении к первому…», — пояснял в 1872 г. С. Соловьев. И этим первым, отмечал он, «самым сильным и поражающим своею новизною движением было движение в области мысли, в области науки и литературы, перешедшее немедленно в область религиозную…»[2292]. В России даже предпринимательский класс, за немногими исключениями, почти не выходил за рамки традиционного мировоззрения прежних веков.

Реформационный переворот в России произошел только в Октябре 1917 г.: «Русская революция пробудила и расковала огромные силы русского народа. В этом ее главный смысл»[2293], — пояснял Бердяев, выделяя при этом ключевые черты «русской Реформации»: «Ленин хотел победить русскую лень… Произошла метаморфоза: американизация русских людей…»[2294]. «Не зная, к каким результатам приведет нас, в конце концов, политическая деятельность их, — писал в 1918 г. Горький, — психологически — большевики уже оказали русскому народу огромную услугу, сдвинув всю его массу с мертвой точки и возбудив во всей массе активное отношение к действительности, отношение, без которого наша страна погибла бы. Она не погибнет теперь, ибо народ — ожил, и в нем зреют новые силы…»[2295].

«Я потерял во время революции буквально все, что имел, — писал в 1924 г. один из крупнейших металлургов России В. Грум-Гржимайло, — В войсках Колчака я потерял сына и племянника. Тем не менее, я ни на минуту не сомневаюсь, что победа красных и провал Колчака, Деникина, Юденича, Врангеля и проч., и проч. есть благо. Больна была вся нация, от поденщика до министра, от нищего до миллионера — и, пожалуй, интеллигенция была в большей мере заражена, чем простой народ. Она была распространительницей этой заразы лени и лодырничества». От благополучного разрешения большевистской идеи «зависит, останется ли Россия самодержавным государством или сделается, к восторгу наших «друзей», колонией и цветной расой, навозом для процветания культурных народов»[2296].

«Я дал понять, — отвечал представитель царской фамилии вл. кн. Александр Михайлович критикам сталинской индустриализации, — что я прежде всего русский и лишь потом великий князь. Я… сказал, что не сомневаюсь в успешном выполнении пятилетки…, этот план не просто будет выполнен — за ним должен последовать новый план, возможно, десятилетний или даже пятнадцатилетний. Россия больше никогда не опустится до положения мирового отстойника. Ни один царь никогда не смог бы претворить в жизнь столь грандиозную программу…»[2297].

«Русским раньше очень не хватало деловитости, дисциплины, организации. Сейчас, — подтверждал в 1937 г. Ллойд Джордж, — они этому учатся, и притом с несомненным успехом»[2298]. «В России зарождается новый человеческий тип…, — подтверждал в 1939 г. годы немецкий философ В. Шубарт, — Это поколение горит творческой энергией созидания и воодушевляется грандиозными задачами строительства… Осознание достоинства труда вытесняет, как былое раболепие, так и нигилистические страсти… Это — достижение большевицкой революции. Это она вернула русского к реальности, приучила его к ней, увлекла актуальными задачами времени. Она заставила его относиться к жизни всерьез»[2299].

Пробуждение этого энтузиазма было необходимым условием для перехода от феодально-средневековой к индустриальной эпохе ХХ века. И для этого перехода необходимо было, прежде всего, совершить переворот в сознании, приходил к выводу, в своей книге «Протестантская этика и дух капитализма», М. Вебер, поскольку «хозяйственное мышление, свойственное данной форме хозяйства, — пояснял он, — определяется соответствующей религиозной направленностью»[2300].

На смену иррациональным постулатам средневековых религий, должно было прийти материалистическое мышление эпохи капитализма, которое определяется, прежде всего, рациональным сознанием. На Западе этот переход произошел в период религиозной Реформации. В России первые реформационные идеи появились еще накануне отмены крепостного права, но обрели окончательные черты и свершились только с Октябрьской революцией, которая по своей внутренней сущности была ничем иным, как русским вариантом протестантской Реформации[2301].

На смену фатализму проповедей средневековой, феодальной церкви, пришла жизнеутверждающая большевистская пропаганда индустриальной эпохи. «Мы должны, — указывал В. Ленин, — проникнуться тем трудовым энтузиазмом, той волей к труду, упорством, от которого теперь зависит быстрейшее спасение рабочих и крестьян, спасение народного хозяйства»[2302].

Лозунгом новой эпохи стали строки песни: «Прославил труд страну свою и время» из «Большой жизни», а примером в 1930-х годах мог служить роман В. Катаева «Время вперед», где он дал образ инженера, героя романа: «Время не было для него понятием отвлеченным. Время было числом оборотов барабана и шкива; подъемом ковша; концом и началом смены; прочностью бетона… Между ним и временем уже не было существенной разницы»[2303].

«Энтузиазм и самоотверженность миллионов людей в годы первой пятилетки — не выдумка сталинской пропаганды, — подтверждает биограф Троцкого В. Роговин, — а несомненная реальность того времени»[2304]. В подтверждение своих слов Роговин приводит письмо родителям А. Исаева, будущего ведущего конструктора космических кораблей, который в конце 1930-го года отправился добровольцем на Магнитогорский комбинат: «Я никогда не думал, что рабочий (конечно, постоянный, а не сезонник) выглядит так, как он на самом деле выглядит. Если нужно, рабочий работает не 9, а 12–16 часов, а иногда и 36 часов подряд — только бы не пострадало производство! По всему строительству ежедневно совершаются тысячи случаев подлинного героизма»[2305].

«На каждом шагу, — подтверждали сообщения «Бюллетеня оппозиции», — наталкиваешься на беззаветно преданных рабочих, старых и молодых, отдающих себя целиком тому делу, которое составляет содержание их жизни. Квалифицированные рабочие, особенно коммунисты, работают нередко 10 и 12 часов в день, стремясь заткнуть собою все дыры и выгнать необходимые проценты»[2306].

Наглядным выражением этого энтузиазма являлось стахановское движение, которое имело не только пропагандистский, но и чисто прикладной, практический характер. Оно, как отмечает Роговин, «позволило привести в действие огромные экономические резервы, связанные с освоением новой, современной техники»[2307]. «Стахановское движение было бы немыслимо без новой техники…», пояснял Сталин, цель стахановского движения заключается в «преодолении нынешних технических норм». «Нам нужны такие технические нормы, — указывал Сталин, — которые проходили бы где-нибудь посредине между нынешними техническими нормами и теми нормами, которых добились Стахановы и Бусыгины»[2308].

«Нельзя не заметить, что большевизм сильно культивирует в русских деловитость, — отмечал в 1939 г. Шубарт, — С чисто русским размахом он даже перебирает с этим, как ранее с чисто человеческим»[2309]. «Появилось новое поколение молодежи, — подтверждал Бердяев, — которое оказалось способно с энтузиазмом отдаться осуществлению пятилетнего плана, которое понимает задачу экономического развития не как личный интерес, а как социальное служение»[2310].

У нас, указывал на источник этой созидательной энергии один из строителей Автостроя, «были безграничная вера в правильность того, что делается, великие энтузиазм и дерзание»[2311]. «В России о будущем думают всегда…, — подтверждал Дж. Стейнбек в 1945 г., — Если какой-либо народ и может из надежды извлекать энергию, то это именно русский народ»[2312].

Именно вера в светлое будущее — пусть не свое, так следующих поколений лежала в основе большевистского протестантизма и сталинской индустриализации. Большевистская пропаганда дала народу эту веру и тем самым привела в движение его созидательные силы.

Экономические стимулы

«Уравнительный» характер заработной платы (времен Военного коммунизма), убивая личную заинтересованность, превратился в тормоз развития производительных сил

Л. Троцкий[2313]

Материальное стимулирование труда, основывалась на целой системе взаимосвязанных мер. Одной из них стала реформа заработной платы, проведенная в 1931 г., ликвидировавшая уравниловку и поставившая ее в зависимость от квалификации. В марте 1934 г. постановлением «Об исчислении заработка работников по количеству и качеству выработанной ими продукции» была введена сдельная оплата труда. На принципах сдельной оплаты работали в 1928 г. 57,5 % рабочих, в 1932 г. — 63,7 %, в 1936 г. — 76,1 %[2314]. На основе премий за перевыполнение, возникла практика премирования за рацпредложения, в зависимости от их эффективности.

Высшей формой стимулирования материального интереса стал хозрасчет, элементы которого были введены еще в 1921 г. Постановлением ЦК партии «О реорганизации управления промышленностью» от 5 декабря 1929 г. подчеркивалась эффективность хозрасчета и необходимость его введения на всех предприятиях социалистического сектора. В середине 1931 г. возникли хозрасчетные бригады, с премиями в размере 20–60 % от достигнутой экономии. На 1 января 1932 г. на 1626 предприятиях с 2568 тыс. рабочих было 65 тыс. таких бригад, включавших 31,3 % рабочих этих предприятий; ровно через год уже на 2074 предприятиях имелось 84 тыс. бригад, и из 2694 тыс. рабочих 36,6 % были задействованы в этих бригадах[2315].

В условиях смешанной экономики возникала большая дифференциация в оплате труда, для ее сокращения было введено прогрессивное налогообложение, которое отличалось большим разнообразием и сословной ориентированностью (Таб. 37), превышение установленных максимальных сумм дохода облагалось по дополнительной повышенной ставке. Для рабочих необлагаемый минимум составлял 150 руб., для кустарей — 600 руб.

Уже одно только введение прогрессивного подоходного налога, предполагавшего большую разницу в доходах, говорило об отходе от радикальных идей коммунизма. На этот факт обращал своей внимание, американский посол Д. Дэвис, который в 1938 г. в своем сообщении в Вашингтон подчеркивал, что силы капитализма здесь очень сильны, и «кто бы ни был в правительстве, эти силы отрицать нельзя. Это правительство — не коммунистическое. Оно социалистическое. И социализм этот изменяется, он вынужден все чаще брать на вооружение капиталистические методы и принципы индивидуализма, чтобы заставить этот механизм работать»[2316].

Таб. 37. Годовой доход и ставки налогов

«Нынешняя советская система, — приходил к выводу Дэвис, — это тип капиталистического государственного социализма»[2317]. «СССР представляет, — пояснял в 1936 г. Троцкий, — промежуточное между капитализмом и социализмом противоречивое общество»[2318].

* * * * *

Именно в двойственном характере сталинского государства Троцкий видел основную угрозу его существованию. На двойственный характер переходного государства указывал еще К. Маркс: «буржуазное право…, — постулировал он, — неизбежно в первой фазе коммунистического общества, в том его виде, как оно выходит, после долгих родовых мук, из капиталистического общества. Право никогда не может быть выше, чем экономический строй и обусловленное им культурное развитие общества»[2319].

«Буржуазное право по отношению к распределению продуктов потребления предполагает, конечно, — пояснял Ленин, — неизбежно и буржуазное государство, ибо право есть ничто без аппарата, способного принуждать к соблюдению норм права…, при коммунизме не только остается в течение известного времени буржуазное право, но даже и буржуазное государство без буржуазии!»

«Этот многозначительный вывод…, — приходил к выводу Троцкий, — имеет решающее значение для понимания природы советского государства», «государство получает с самого начала двойственный характер: социалистический, поскольку оно охраняет общественную собственность на средства производства и буржуазный, — поскольку распределение жизненных благ производится при помощи капиталистического мерила ценности»[2320]. Этим мерилом, в переходном обществе, является, прежде всего «заработная плата», разница в величине которой предопределяет распределение жизненных благ.

Сталинское государство было образцом такого переходного общества. «Неравенство в зарплате (здесь) возражений не вызывает. Согласен, это необходимо…, — отмечал в 1937 г. А. Жид, — Однако есть опасения, что неравенство не только не устранится, а станет еще ощутимее. Боюсь, как бы не сформировалась вскоре новая разновидность сытой рабочей буржуазии (и следовательно, консервативной, как ни крути), похожей на нашу мелкую буржуазию. Признаки этого видны повсюду». «Мы видим, как снова общество начинает расслаиваться, снова образуются социальные группы, если уже не целые классы, образуется новая разновидность аристократии. Я говорю не об отличившихся благодаря заслугам или личным достоинствам, а об аристократии всегда правильно думающих конформистов. В следующем поколении эта аристократия станет денежной»[2321].

«Громадные экономические успехи последнего периода, вели не к смягчению, а наоборот к обострению неравенства и вместе с тем к дальнейшему росту бюрократизма»[2322], — подтверждал Троцкий, «рост производительных сил сопровождался крайним развитием всех видов неравенства, привилегий и преимуществ»[2323]. «Чудовищное неравенство существует в коммунистическом государстве…, — подтверждал в 1937 г. Бердяев, — Те, которые в нём властвуют, войдут во вкус властвования…»[2324].

«Действительно, в СССР нет больше классов. Но есть бедные. Их много, слишком много… К этому добавьте, что ни благотворительность, ни даже просто сострадание не в чести и не поощряются»… «в отношении к «нижестоящим» «комплекс превосходства»… проявляется в полной мере. Это, — отмечал А. Жид, — мелкобуржуазное сознание, которое все более и более утверждается там»[2325]. В СССР, пояснял он, «новая складывающаяся буржуазия имеет те же самые недостатки, что и наша. Едва выбившись из нищеты, она уже презирает нищих. Жадная до всех благ, которых она была лишена так долго, она знает, как надо их добиваться, и держится за них из последних сил… Они могут быть членами партии, но ничего коммунистического в их сердцах уже не осталось»[2326].

Именно с этим, по мнению Троцкого, было связано замалчивание принципиального для любого коммуниста факта: «Казалось бы, — пояснял он, — в рабочем государстве данные о реальной заработной плате должны бы особенно тщательно изучаться; да и вся вообще статистика доходов, по категориям населения, должна бы отличаться полной прозрачностью и общедоступностью. Hа самом деле, как раз область затрагивающая наиболее жизненные интересы трудящихся, окутана непроницаемым покровом»[2327].

«По размаху неравенства в оплате труда СССР, — утверждал Троцкий, — не только догнал, но и далеко перегнал капиталистические страны!»[2328]. Слова Троцкого в определенной мере, косвенно подтверждала структура сберегательных вкладов (Таб. 38). Например, в 1935 г. в «беднейшей» группе (до 25 руб.) на 64,4 % от всех сберегательных счетов приходилось всего 5,8 % общей суммы вкладов, в то время, как в «богатейшей» группе (свыше 500 руб.), на 6,4 % всех счетов, приходилось 63,9 % общей сумы вкладов.

Таб. 38. Группировка вкладов по их размеру, в %[2329]

Размах социального неравенства определялся не только разницей в доходах, но и потребления, скрытого в роскошных госквартирах, госдачах, спецраспределителях, номенклатурных пайках, и т. п.[2330]. И даже в разделении городов на «закрытые» и «открытые». «Закрытые» — Москва, Ленинград, Киев, Одесса, Минск, Владивосток, Харьков, Ростов-на-Дону — имели привилегированное положение с точки зрения снабжения[2331]. Население «открытых» городов, особенно Нечерноземного центра, Севера и Севера-Запада, вело полуголодное существование.

Причина этого неравенства заключается не только в экономическом факторе, «диктующим на данной стадии капиталистические методы оплаты труда», — приходил к выводу Троцкий, но и в действующем параллельно политическом факторе, «в лице самой бюрократии. По самой сути своей она является насадительницей и охранительницей неравенства… Кто распределяет блага, тот никогда еще не обделял себя. Так из социальной нужды вырастает орган, который перерастает общественно-необходимую функцию, становится самостоятельным фактором…»[2332]. При этом «подъем благосостояния командующих слоев, — отмечал Троцкий, — начинает далеко обгонять подъем жизненного уровня масс»[2333].

И именно в этом все более углубляющемся неравенстве и бюрократическом вырождении, Троцкий находил «Социальные корни Термидора»: «Революционный террор, который в героический период революции являлся орудием пробуждённых масс против угнетателей…, окончательно уступил своё место холодному и злобному террору бюрократии, которая остервенело борется за свои посты и пайки, за свои бесконтрольность и самовластие»[2334].

«Изнутри советского режима вырастают две противоположные тенденции», пояснял Троцкий: одна из них «развивает производительные силы» и «подготовляет экономический фундамент социализма», а другая «в угоду высшим слоям… доводит до все более крайнего выражения буржуазные нормы распределения, (и тем самым) подготовляет капиталистическую реставрацию. Противоречие между формами собственности и нормами распределения не может нарастать без конца. Либо буржуазные нормы должны будут, в том или ином виде, распространиться и на средства производства, либо, наоборот, нормы распределения должны будут прийти в соответствие с социалистической собственностью»[2335].

При этом основная опасность заключается даже не в самой реставрации капитализма, а в том, предупреждал в 1936 г. Троцкий, что «падение нынешней бюрократической диктатуры, без замены её новой социалистической властью, означало бы возврат к капиталистическим отношениям, при катастрофическом упадке хозяйства и культуры»[2336].

«Русский капитализм во втором издании, — пояснял Троцкий, — отнюдь не был бы простым продолжением и развитием дореволюционного, или, точнее, довоенного капитализма: не только потому, что между ними длительный перерыв, заполненный войной и революцией, но и потому, что мировой капитализм, хозяин русского, претерпел за этот период глубочайшие обвалы и перевороты. Финансовый капитал стал несравненно могущественнее, а мир — неизмеримо теснее. Русский капитализм мог бы быть теперь только кабально-колониальным капитализмом азиатского образца… Реставрация капитализма в России создала бы химически-чистую культуру русского компрадорства… Вывод ясен: помимо открываемых им социалистических перспектив, советский режим есть единственно мыслимый для России в нынешних мировых условиях режим национальной независимости»[2337].

На возможность эволюции, внутреннего перерождения большевизма и перехода его к «обычному буржуазному государству», Ленин указывал, как на «основную и действительную опасность» еще в 1922 г., замечая при этом, что «история знает превращения всяких сортов; полагаться на убежденность, преданность и прочие превосходные душевные качества — это вещь в политике совсем не серьезная»[2338]. «Бытие, — подтверждал эти выводы Троцкий, — определяет сознание»[2339].

Что же в этом случае предлагал сам Троцкий? — Прежде всего, осуществить «новую революцию», а затем «вместе с массами и во главе их», — отвечал он в 1936 г., — произвести «беспощадную чистку государственного аппарата»; ограничить «неравенство в оплате труда жизненно необходимыми потребностями хозяйства и государственного аппарата», и т. д.[2340]

Окончательно все проблемы должна была разрешить «мировая революция», которая оставалась для Троцкого единственной, подлинно революционной целью: «Первая же победа революции в Европе пройдет электризующим током через советские массы, — утверждал он, — выправит их, поднимет дух независимости, пробудит традиции 1905 и 1917 годов, подорвет позиции бонапартистской бюрократии… Только на этом пути первое рабочее государство будет спасено для социалистического будущего»[2341].

Именно эти меры и применил Сталин в 1937–1938 гг. по сути, следуя за предостережениями Троцкого: Термидором он уничтожил возможность свершения «новой революции», а «кадровой революцией» — осуществил ту самую беспощадную чистку партии и аппарата, к которой призывал Троцкий и о которой предупреждал в 1937 г. А. Жид: «Чтобы разом покончить с этим обуржуазиванием, одобряемым и поощряемым сейчас правительством, боюсь, — писал он, — как бы не понадобились в скором времени крутые меры, которые могут оказаться столь же жестокими, как и при ликвидации нэпа»[2342].

По итогам Большого террора, на основании решений XVIII съезда партии, прошедшего в марте 1939 г., в целях рационализации управления экономикой, вмешательство партийных органов в хозяйственную жизнь было ослаблено. Однако всего через полгода — 29 ноября постановление Политбюро ЦК привело к прямому развороту в этом вопросе.

Причина этого разворота, по мнению Г. Ханина, заключалась в том, что «хозяйственные руководители воспользовались устранением партийного контроля для злоупотреблений в различных сферах хозяйственной жизни. Возможно также (в дополнение к первой причине), что у партийного руководства появились опасения политической опасности излишней самостоятельности хозяйственных руководителей, образования мощного замкнутого хозяйственного блока»[2343].

Об этих угрозах еще в 1938 г. предупреждал один из лидеров меньшевиков Ф. Данн: «Похоже на то, что действительным победителем и триумфатором окажется в конце концов то новое, «молодое» поколение советской бюрократии, которому чужды революционные традиции и революционные идеалы, которое хочет лишь одного… закрепить «твёрдыми нормами закона» и обеспечить и за своим потомством наследственное пользование той «весёлой и зажиточною жизнью», до которой оно дорвалось»[2344]. К подобным выводам в 1939 г. приходил и В. Вернадский: «Поражает «наживной» настрой берущих верх (в) массе коммунистов. Хорошо одеваться, есть, жить — и все буржуазные стремления ярко расцветают. Друг друга поддерживают. Это скажется в том реальном строе, который уложится»[2345].

Кровавый экзамен

Бесспорно то, что именно на Восточном фронте Третий рейх был обескровлен и что вермахт был уничтожен главным образом усилиями Красной армии.

А. Туз[2346]

Война является кровавым и беспощадным экзаменом для всей страны, для всего народа и существующего общественного строя, для всех правящих и имущих классов на зрелость и ответственность, на их право на существование. Российская империя в Первой мировой полностью провалила этот экзамен…

Россия потерпела поражение в Первой мировой войне, прежде всего, именно из-за своей технической, экономической и социальной отсталости. Запад не верил в то, что Россия может измениться, и, несмотря на постоянные заклинания о советской угрозе, крайне невысоко оценивали боеспособность Красной Армии. «Красная армия находится в совершенно отчаянном состоянии…, — твердила в 1935 г. «Манчестер гардиан», — Советский Союз не может вести победоносную войну…»[2347].

Аппарат американского военного атташе в Москве указывал на обескровленный «чистками» командный состав, неграмотные «безынициативные солдаты», «возможное массовое дезертирство в Прибалтике и на Кавказе». Но главную слабость военная разведка США видела в «нехватке современного оснащения, вооружения и техники… Трудно представить боеспособную Красную Армию в стране, до сих пор практически неграмотной и технически отсталой»[2348].

«Мнение о том, что Россия обречена на быстрое завоевание, было почти всеобщим, — отмечает американский историк Д. Флеминг, — Наши (американские) разведчики из военного министерства подсчитали, что кампания может продлиться от одного до трех месяцев. Это мнение было широко распространено среди военных офицеров, как в Соединенных Штатах, так и в Великобритании. Все они согласились, что немцы прорежут Россию, как нож масло. Большинство давало «красным» не более четырех — шести недель»[2349].

Эти надежды подогревали итоги советско-финской войны, которые приводили Геббельса к выводу, что: «Русская армия мало чего стоит. Плохо руководима… Фюрер вновь определяет катастрофическое состояние русской армии. Она едва способна к боям. К тому же — упорство финнов. Возможно, что и средний уровень интеллектуальности русских не позволяет производить современное оружие»[2350]. «Фактом является то, что в настоящее время боеспособность русских вооруженных сил незначительна, — отмечал в конце ноября 1939 г. Гитлер, — На ближайшие год или два нынешнее состояние сохранится… Время работает на нашего противника. Сейчас сложилось такое соотношение сил, которое для нас улучшиться не может, а может только ухудшиться»[2351]. Спустя месяц был подписан к разработке план «Барбаросса».

Спешить вынуждали стремительные темпы развития Советского Союза, которые приводили Гитлера к тем же выводам, к которым в 1914 г. приходил Вильгельм II: упредить опережающий рост России — в этом состоял главный вопрос, указывал Геббельс в январе 1937 г.: фюрер «объясняет напряженность, указывает на силу России, рассматривая наши возможности…, надеется, что у нас будет еще 6 лет, но, если подвернется очень хороший случай, мы его не упустим»[2352].

В марте 1940 г. письме Муссолини, Гитлер вновь повторял: «относительно востока наша ситуация могла бы только ухудшиться»[2353]. 13 декабря 1940 г., Гальдер фиксировал: «Решение вопросов о гегемонии в Европе упирается в борьбу против России». «Особенно важен для разгрома России, — констатировал 9 января 1941 г. Гитлер, — вопрос времени»[2354]. Цели этой войны Гитлер указал еще до своего прихода к власти: «Восток будет для Западной Европы рынком сбыта и источником сырья»[2355].

Уверенность в успехе придавало сопоставление с опытом Первой мировой войны: «если бы тогда главные военные силы Германии были направлены на Россию, а не на Францию, — замечает американский историк Р. Уорт, — то в 1914 году она потерпела бы настоящий крах»[2356].

Во время Первой мировой войны против России было выдвинуто 45–50 % всех дивизий Центральных держав[2357]. Но на практике их боевая сила была значительно меньше, поскольку доля немецких дивизий, на Восточном фронте составляла в среднем ~ 60 %, а австро-венгерских ~ 40 %. В Русской армии одну немецкую армию по боеспособности приравнивали к 2–3 австро-венгерским[2358].

О сравнительной боеспособности войск говорило и количество пленных: немецких с начала войны по 1 сентября 1917 г. составило ~ 160 тыс. человек, а австро-венгров в 10 раз больше — более 1 700 тыс. человек[2359]. По оценке участника и историка Первой мировой ген. Н. Головина, в августе 1914 г. против России действовал 21 % реальных «германских сил», а в 1915 г. в среднем — 35 %[2360][2361]

22 июня 1941 г. против СССР было развернуто 87 % всего состава действующей армии Вермахта, без армий союзников[2362]. Но «Советский режим не только не рухнул, подобно царскому, — отмечает А. Туз, — но и оказался способен вынести намного большие потери, чем остальные участники войны»[2363]. Действительно в 1941 г. немецкое вторжение встретила совсем другая армия, чем в 1914 г.: не может быть более показательного «резкого контраста», подчеркивают этот факт британские экономические историки П. Гатрелл и М. Хариссон, чем между имперской и советской Россией в Первой и Второй мировой войне[2364].

И прежде всего это касалось боевого духа армии:

«Разница между Российской императорской армией в годы Первой Мировой войны и Красной Армией даже в самые первые дни германского вторжения была просто колоссальной, — вспоминал генерал вермахта Э. Раус, — Если в прошлой войне русская армия сражалась как более или менее аморфная масса, малоподвижная, лишенная индивидуальностей, то духовный подъем, вызванный идеями коммунизма, начал сказываться уже летом 1941 года. В отличие от ситуации 1914–17 годов, количество неграмотных резко сократилось… Силой, которая вызвала все эти перемены, был коммунизм, или, более точно, духовное пробуждение народа, которым руководило жестко централизованное государство. Русские в основном не проявляли интереса к политике… Русский не был активным коммунистом или политическим фанатиком. Однако мы должны отметить принципиальное изменение — он стал сознательным человеком, который всегда сражался за свою Родину и лишь в редких случаях — во имя политической идеи»[2365].

«Большевизм, безразлично какими средствами, вселил в большую часть русского населения непреклонное упорство, — сообщал начальник полиции безопасности и СД, — Именно нашими солдатами установлено, что такого организованного проявления упорства никогда не встречалось в Первую мировую войну. Вполне вероятно, что люди на востоке сильно отличаются от нас по расово-национальным признакам, однако за боевой мощью врага все же стоят такие качества, как своеобразная любовь к Отечеству, своего рода мужество и товарищество…»[2366].

«Умелая и настойчивая работа коммунистов привела к тому, что с 1917 года Россия изменилась самым удивительным образом, — подтверждал ген. Ф. Меллентин, — Не может быть сомнений, что у русского все больше развивается навык самостоятельных действий, а уровень его образования постоянно растет»[2367]. «Большевизм безусловно переделал русский народ…», — подтверждал уже в августе 1941 г. Геббельс, и в итоге приходил к выводу: «нам не так уж просто выиграть эту войну». «Мы должны постепенно подготовить народ к ведению продолжительной войны. С распространением необоснованных иллюзий нужно покончить»[2368].

Силу удара, которую выдержал Советский Союз, по сравнению с той, которая похоронила царскую Россию, наглядно демонстрирует доля потерь Германии на Восточном фронте: во Второй мировой она была в 4 раза больше, чем в Первой! (Гр. 25). «Победа над гитлеровской Германией была, — замечает в этой связи британский историк Э. Хобсбаум, — несомненно, одержана Красной Армией, которая только одна и могла это сделать»[2369].

Гр. 25. Доля людских потерь немецкой армиина Восточном фронте в двух мировых войнах, %[2370]

Однако Победа Советского Союза была достигнута не только за счет Красной Армии:

Расчеты немцев во многом строились на опыте Первой мировой войны, когда «лишенная тех технических средств, которыми обладали ее враги и союзники, Россия боролась людьми…, — отмечал ближайший сподвижник Колчака Г. Гинс, — отвагой и выносливостью солдата искупались технические несовершенства»[2371]. Британский военный представитель в России ген. А. Нокс в ноябре 1916 г. не выдержав, высказался о практике русских союзников следующим образом: «Без аэропланов и гораздо более мощных орудий, снарядов к ним, а так же умения все это использовать, посылать русскую пехоту против германских оборонительных линий представляет собой бойню, бессмысленную бойню»[2372]. Германцы нас бьют потому, подтверждал министр иностранных дел империи С. Сазонов, что «стоят, с точки зрения технического развития, неизмеримо выше нас»[2373].

Уже начало Второй мировой показало, что ситуация изменилась кардинально: «как осознал вермахт с большим ущербом для себя, — отмечает этот факт А. Туз, — Советский Союз не был объектом, с которым можно было обращаться в духе империализма начала XX в. Германия в 1941 г. столкнулась в Советской России не со «славянской первобытностью», а с первым и наиболее ярким примером успешной «диктатуры экономического развития»»[2374].

Всего через месяц после вторжения в Россию, Геббельс отмечал: «Большевики дерутся упорно и упрямо, но их наступлению не хватает решающего размаха. Это ведь славянский народ, который при решающем столкновении с германской расой всегда терпит поражение… Впрочем, в Ставке фюрера о положении судят чрезвычайно оптимистично… Открыто признают, что ошибочное приблизительное определение советской боеспособности ввело нас в некоторое заблуждение. Большевики все же оказывают более сильное сопротивление, чем это нами предполагалось, и прежде всего, они располагают материальными средствами в большем масштабе, чем мы себе представляли»[2375].

Спустя еще полмесяца в словах Геббельса уже была слышна тревога: «Фюрер подробно описывает мне военное положение. В прошедшие недели положение было очень критическим. Мы серьезно недооценили советскую боеспособность и, главным образом, вооружение советской армии. Мы даже приблизительно не имели представления о том, что имели большевики в своем распоряжении…»[2376].

О масштабах изменений, произошедших в Советской России, по сравнению с имперской, наглядно говорило сопоставление объемов производства вооружений в Первой и Второй мировой войнах:

Гр. 26. Артиллерийские орудия, тыс. шт.[2377]

Если по артиллерийским орудиям в Первой мировой войне Германия превосходила Россию в 5,5 раз, то во Второй — уже СССР почти в 1,5 раза превосходил Германию (Гр. 26). По самолетам это соотношение составляло в Первой мировой — 13 раз в пользу Германии, а во Второй — 1,3 раза в пользу СССР (Гр. 27). В Первой мировой Россия совсем не выпускала танков, во Второй она их выпустила в 2 с лишним раза больше Германии. И так было практически по всем видам вооружений. И это было самое передовое оружие, разработанное советскими учеными и конструкторами, произведенное на советских заводах.

Гр. 27. Боевые самолеты, тыс. шт.[2378]

Достижения советской экономики, признавал летом 1942 г. глава Германской сталеплавильной организации Г. Рехлинг, нельзя не назвать чудом[2379]. «Если в 1942 г. где‐либо и произошло настоящее «оружейное чудо», то это случилось не в Германии, а на военных заводах Урала…, — подтверждает А. Туз, — в 1942 г. СССР сумел обогнать Германию по производству практически всех видов вооружений»[2380]. При этом «Советское чудо не было ничем обязано какому‐либо западному содействию, — подчеркивает А. Туз, — Ленд‐лиз начал сказываться на соотношении сил на Восточном фронте лишь с 1943 г.»[2381]

Понять масштабы этого чуда помогает тот факт, что на территории оккупированной к ноябрю 1941 г., находилось до войны около 40 % всего населения страны, производилось 63 % всей довоенной добычи угля, 68 % всей выплавки чугуна, 58 % — стали, 60 % всего производства алюминия и т. д. Но и это только часть чуда, вторую его составляющую представляла не имеющая аналогов в мировой истории массовая эвакуация ~ на тысячу километров, с запада на восток страны 2743 предприятий, в том числе 1523 крупных.

«Повесть о том, как целые предприятия и миллионы людей были вывезены на восток, — писал видный английский публицист А. Верт, — как эти предприятия были в кратчайший срок и в неслыханно трудных условиях восстановлены, и как им удалось в огромной степени увеличить производство в течение 1942 года — это прежде всего повесть о невероятной человеческой стойкости»[2382].

* * * * *

«Наступление вермахта, начавшееся 22 июня 1941 г., представляло собой, — отмечает британский историк А. Кларк, — крупнейшую отдельную военную операцию во всей… истории человечества»[2383]. Все надежды на успех немецкого наступления, были связаны с идей «блицкрига»: «Все зависело от того, — подчеркивает А. Туз, — удастся ли решить исход войны, как во Франции, в первые недели кампании»[2384].

Казалось бы, немцам сопутствовал успех, за первые полгода 1941 г. в плен попало около 3,3 млн. советских солдат. Однако большое количество пленных было следствием не столько низкой стойкости войск, сколько блицкрига, когда оказавшиеся в окружение войска просто теряли возможность продолжать борьбу. Подтверждением тому могла служить французская кампания, в которой немцы всего за 1,5 месяца 1940 г. разгромили армии западных союзников и взяли в плен почти 2 млн. их солдат.

Однако в России блицкриг потерпел неудачу: «ни раньше, ни позже, — указывает на причины этого провала А. Туз, — история не знала таких яростных сражений, с участием такого большого количества людей, развернувшихся на таком широком фронте»[2385].

«…в результате упорного сопротивления русских уже в первые дни боев немецкие войска понесли такие потери в людях и технике, которые были значительно выше потерь, известных им по опыту кампаний в Польше и на Западе».

Ген. фон Бутлар

«Война в России»[2386]

«О прогулке не может быть и речи. Красный режим мобилизовал народ. К этому добавляется еще и баснословное упрямство русских». «Большевики защищаются отчаянно. Это скорее храбрость тупоумия, чем героизм, и тут прежде всего красные комиссары, которые… играют главную роль в стойкости большевиков». «Сопротивление русских очень упорно. Они стоят насмерть». «Большевизм, как идея и мировоззрение еще очень силен, и боевая сила советских войск такова, что ее нельзя недооценивать». «Речь идет о большевистских фанатиках, которые, как это показывают сообщения с фронта, сражаются до последней капли крови». «Большевики защищаются с ужасным упорством, и пока не может быть никакой речи о прогулке на Москву…»

Й. Геббельс, дневник

24 июня -25 августа 1941 г.[2387]

«До войны с Советским Союзом немецкая армия несла удивительно малые потери. Во всех прошедших военных кампаниях с начала войны (с 1 сентября 1939 г.) немецкие сухопутные силы потеряли убитыми и пропавшими без вести в общей сложности менее 100 тыс. человек. Столько же только убитыми потеряли в первые восемь недель войны против Советского Союза».

Ген. Б. Мюллер-Гиллебранд

«Сухопутная армия Германии 1933–1945 гг.»[2388]

«Поведение русских войск… являло собой поразительный контраст с поведением поляков и западных союзников, когда те терпели поражение. Даже будучи окруженными, русские держались за свои позиции и сражались». «Нам противостояла армия, по своим боевым качествам намного превосходившая все другие армии, с которыми нам когда-либо приходилось встречаться на поле боя».

Ген. Г. Блюментрит

«Роковые решения»[2389]

«Мировая обстановка в настоящее время свидетельствует о том, что надежды цивилизации покоятся на достойных знаменах мужественной Русской Армии. За свою жизнь я участвовал в ряде войн и был свидетелем других, а также очень подробно изучал кампании выдающихся вождей прошлого. Ни в одном из них я не наблюдал такого эффективного сопротивления тяжелейшим ударам до сих пор непобежденного противника, за которым следует сокрушительная контратака… Масштаб и величие этих усилий отмечают их, как величайшее военное достижение во всей истории».

Ген. Д. МакАртур

Начальник штаба армии США, 02.1942[2390]

Бесконечная война

Завтрашняя война в десять раз превзойдет в бедствиях, вызванных Великой войной 1914–1918 гг.

Д. Ллойд Джордж, 1922 г.[2391]

Первая мировая война завершилась Версальским мирным договором. Он еще не был подписан, а советник американского президента Э. Хауз уже приходил к выводу, что Германия скоро отвергнет его и тогда, «несомненно, разразится новая война»[2392]. «Это не мир, — подтверждал, после его подписания, маршал Франции Ф. Фош, — это лишь передышка на двадцать лет»[2393]. Этот договор, указывал в своем выступлении в 1920-м году президент США В. Вильсон, посеял семена «следующей, куда более ужасной войны»[2394]. «Версальский мир не закончил борьбу, — подтверждал в том же году ген. А. Деникин, — а лишь приостановил ее и углубил непримиримые противоречия между двумя политическими группировками…»[2395].

«Страшные времена начинаются для Европы, — писал после наступления мира видный немецкий журналист Г. Кесслер, — духота перед грозой, которая, вероятно, окончится еще более страшным взрывом, чем мировая война»[2396]. Характеризуя этот «мир», Ллойд Джордж отмечал, что французские требования репарации «составляют постоянную угрозу европейскому миру»[2397]; что «подозрительность продолжает существовать между народами сильнее, чем до войны, ненависть между разными национальностями растет; повсюду делаются комбинации ввиду предстоящей войны…»[2398].

«В Европе все страны… не повинуются голосу рассудка, — приходил к выводу в 1920-х гг. Ллойд Джордж, — а потому европейские державы прибегают к средствам, которые могут лишь усилить то зло, против которого эти средства предназначены»[2399]. Уже в 1929 г. министр иностранных дел Германии Г. Штреземан отмечал в разговоре с британским журналистом, бывшим дипломатом Б. Локкартом: «теперь нам не остается ничего, кроме грубой силы. Будущее находится в руках нового поколения. Германскую молодежь, которая могла бы пойти к миру и обновленной Европе, мы упустили. Это моя трагедия и ваше преступление»[2400].

Вокруг Советской России, по словам Черчилля, к 1921 г. был возведен ««санитарный кордон» из живых национальных организаций»[2401]. А вооруженная борьба против нее уступила место Холодной войне. О степени ее ожесточенности говорили слова из сообщения американского посла в СССР Штейнгардта: «Здесь на высшем уровне властей присутствует сильный элемент Востока. Власти абсолютно не волнует чужое мнение со стороны, и они не подчиняются западной логике. Их этические принципы диаметрально противоположны тем, что существуют на Западе. Поэтому с ними невозможно вести дела так, как мы ведем дела с западными людьми. Они понимают только один язык, язык превосходящей силы, и если эту силу не применять, то они будут поступать по-своему»[2402].

Переломным моментом стала Великая Депрессия. Именно «Депрессия 1930-х, — подчеркивал этот факт руководитель ФРС США А. Гринспен, — привела к развязыванию Второй мировой войны»[2403]. «Я полагаю, — подводил итог главный обвинитель от США на Нюрнбергском процессе Р. Джексон, — что этот процесс, если на нем будут допущены дискуссии о политических и экономических причинах возникновения войны, может принести неисчислимый вред, как Европе…, так и Америке…»[2404].

Начавшуюся уже войну еще можно было остановить активным сотрудничеством миролюбивых стран Запада, однако они продолжали придерживаться политики «умиротворения». Характеристикой этой политики могли служить слова того же судьи Р. Джексона, который указывал, что «своим молчанием другие нации стали бы невольными соучастниками этих преступлений»[2405].

«Вторая Мировая война была продолжением Первой, — приходил к выводу британский историк Д. Киган, — Это нельзя объяснить, если не учитывать обстановки озлобленности и нестабильности, оставшейся после предыдущего конфликта»[2406]. «Взаимосвязь между Первой и Второй мировыми войнами ощущается на различных уровнях…, — подтверждал биограф фюрера И. Фест, — Гитлер сам всякий раз настойчиво указывал на это»[2407]. Черчилль вообще назвал этот период «тридцатилетней войной»[2408]. «Вторая мировая война, — подтверждали эмигрантские историки М. Геллер и А. Некрич, — ожидалась европейскими народами уже, как нечто естественное, в качестве неизбежного результата Первой»[2409].

Основные бои Второй мировой развернулись на Восточном фронте, вообще вся война по сути свелась к непримиримому столкновению между Германией и Советской Россией. Ключевым вопросом, как и в Первой мировой, являлась реакция Соединенных Штатов: именно их мощь решала, в чью пользу в конечном счете склонится чаша весов. И эта реакция с началом войны еще далеко не была предопределена: «Если мы увидим, что Германия выигрывает войну, мы должны помочь России, — приветствовал нападение Германии на СССР 24 июля 1941 г. сенатор Г. Трумэн, — и если Россия выигрывает, мы должны помочь Германии, и таким образом позволить им убить как можно больше»[2410].

Запад принял сторону Советской России, но не из союзнических побуждений, а потому, отмечал Д. Флеминг, что до «середины 1942 года выживание Запада, по крайней мере в Европе, зависело от выносливости и мощи Красной Армии, и это будет продолжаться»[2411]. Однако массированная союзническая помощь началась лишь с 1943 г. «Союзники» были вынуждены пойти на этот шаг, поскольку «на Западе, — пояснял Д. Флеминг, — возникло много опасений, что русские могут остановиться на своих собственных границах и оставить союзникам ужасную работу по уничтожению немецких армий и армий их сателлитов… Мы подбадривали русских сделать то, что было бы для нас чрезвычайно трудно, если вообще возможно, в случае если бы русские остановились у своих границ и сказали, что сделали достаточно»[2412].

Наиболее ярким свидетельством прагматичного характера участия «союзников» в войне является сопоставление человеческих потерь (Гр. 28). Совокупные военные потери трех Великих демократий: Англии, Франции и США, в борьбе против немецкого фашизма, составили 7,8 % от потерь СССР, а мирного населения — 2,8 %. В той же пропорции, соотносились и материальные потери нанесенные войной.

Гр. 28. Людские потери во Второй мировой войне, млн. чел.

Вторая мировая война не только не позволила СССР обратить успехи индустриализации на повышение жизненного уровня населения, но и наоборот она уничтожила большую часть накопленного за годы индустриализации национального Капитала. Потери Советского Союза в национальном Капитале превышали потери всех остальных стран, принимавших участие в войне, вместе взятых, откинув по этому показателю страну на 15–20 лет назад. И с окончанием войны СССР был вынужден пройти через этап Нового Восстановления, и лишь после этого перейти к Новой Реконструкции.

На необходимость этого перехода Сталин указывал в своей работе «Экономические проблемы социализма в СССР», появившаяся за год до его смерти в 1952 г. «Новые производственные отношения, — указывал в ней Сталин, — не могут остаться и не остаются вечно новыми, они начинают стареть и впадать в противоречие с дальнейшим развитием производительных сил, они начинают терять роль главного двигателя производительных сил и превращаются в тормоз…», эти явления «уже теперь начинают тормозить мощное развитие наших производительных сил…, чем дальше, тем больше будут тормозить эти явления дальнейший рост производительных сил нашей страны»[2413].

Осуществление Новой Реконструкции столкнулось с тем же недостатком Капитала, что и Реконструкции 1930-х годов. Недостаток Капитала привел к тому, что в нем снова всплыла идея 1931 года: отмены денег и перехода к прямому товарообмену[2414]. Насколько отчаянной была ситуация говорит, тот факт, что практика прямого товарообмена в 1931 году была признана уголовным преступлением, граничащим со взяточничеством[2415].

Западная Европа в 1948–1951 гг. не только получила по плану Маршалла почти 13 млрд долл. помощи (~ 140 млрд долл. в современных ценах), плюс американские инвестиции, но и, что еще более важно, открытый американский рынок. СССР не получил ничего, мало того, начавшаяся новая Холодная война привела к гонке вооружений, которая в 1950-е годы поглощала от 7 до 11 % ВВП Советского Союза.

Увеличение доли военных расходов на 1 %, пояснял на основании своих расчетов для экономики США 1948–86 гг. Р. Хиггс, практически равнялось сокращению на 1 % частной доли (частного потребления и инвестиций) ВНП. «Короче говоря, — подводил итог Хиггс, — в период холодной войны только частный сектор нес полную стоимость военного строительства»[2416]. В результате, таких огромных потерь Капитала, к масштабному решению задач по повышению жизненного уровня населения Советский Союз смог приступить только с конца 1960-х — начала 1970-х годов.

Поводом для начала новой «Холодной войны», по словам Д. Флеминга, послужила уверенность Запада в том, что «Россия собирается завоевать весь мир», подтверждением тому являлось «установление русско-коммунистического контроля над Восточной Европой». Однако на деле все было наоборот, указывает Флеминг: именно агрессивное поведение Запада «вынудило русских вооружиться и вести мировую идеологическую борьбу против Запада, совершенно не считаясь со своим прежним желанием»[2417].

Установление советского контроля над Восточной Европой, было вызвано не идеологическими или империалистическими причинами, приходит к выводу Флеминг: «первым движущим и продолжающимся мотивом СССР была и остается безопасность»[2418]. Опыт развязывания Второй мировой войны наглядно показал, что мелкие националистические государства Европы являются не субъектами, а объектами международной политики: они неспособны проводить самостоятельную не только внешнюю, но и внутреннюю политику, и в конечном счете становятся соучастниками в развязывании европейской войны.

Подтверждающим примером тому являлись Венгрия и Румыния, армии которых приняли участие в походе на СССР, причем каждая из них по численности превосходила армию Великобритании. Еще более наглядный пример давала Чехословакия:

«Совершенно очевидно, — отмечал главный обвинитель от Великобритании Х. Шоукросс на Нюрнбергском процессе, — что захват этих двух государств (Австрии и Чехословакии), их ресурсов, человеческих ресурсов и военного производства неизмеримо усилили позиции Германии…»[2419]. Именно эти задачи и ставил Гитлер в своей директиве по операции «Грюн»: «В период операции в интересах скорейшего повышения общего военно-экономического потенциала необходимо быстрое выявление и восстановление важных предприятий… По этой причине для нас имеет решающее значение обеспечить сохранность чешских заводов и промышленных сооружений, насколько это возможно в ходе военных операций»[2420].

Однако благодаря Мюнхену восстанавливать ничего не пришлось: не только все чешские заводы, но и фермы, дома, коммуникации и т. д. остались нетронутыми. Захваченные в Чехословакии ресурсы и мощности позволили Гитлеру вооружить и обеспечить полуторамиллионную армию. Наиболее весомым чешским подарком были заводы «Шкода». «Чешские заводы «Шкода», — по словам Черчилля, — представляли собой… военно-индустриальный комплекс, который произвел между сентябрем 1938 и сентябрем 1939 года почти столько же военной продукции, сколько вся военная промышленность Англии!»[2421] «Фюрер очень хвалит прилежание и изобретательный талант чехов, — писал в марте 1941 г. Геббельс, — Завод Шкода сослужил в этой войне величайшую службу… Крупп, Рейн-металл и Шкода — наши три большие оружейные кузницы»[2422].

Но это была только часть наследства, доставшегося Германии от Мюнхена. На еще более важную его составляющую указывал И. Фест, который отмечал, что после Мюнхена «Англия и Франция почти полностью лишились авторитета, на их слова отныне, казалось, больше никто не обращал внимания, и скоро другие державы, в особенности восточноевропейские, каждая на свой страх и риск, начали пытаться поладить с Гитлером»[2423].

Участь Чехословакии ожидала и прибалтийские страны — выполнение «плана Гофмана» шло своим чередом. 7 марта в Москве получили сообщение о германо-эстонском соглашении, которое позволяло разместить немецкие войска недалеко от Ленинграда[2424]. 23 марта 1939 г., под угрозой вторжения, Германия в очередной раз восстановила историческую справедливость, заставив Литву вернуть ей порт Мемель (Клайпеда), отторгнутый Литвой у Германии под шум Рурского кризиса в январе 1923 г. В Мемеле уже в конце 1938 г. на выборах местные нацисты получили голоса 90 % избирателей. Таким образом, отмечает У. Ширер, «свершилось еще одно бескровное завоевание»[2425].

Правительства Англии и Франции не воспрепятствовали этому новому акту германской агрессии, хотя под Клайпедской конвенцией стояли их подписи[2426]. 15 мая Великобритания признала возврат Мемеля к Германии. В те же дни Германия навязала Румынии хозяйственный договор, который обеспечивал Рейх нефтью. Германия становилась хозяином ресурсов и промышленности Восточной Европы[2427]. В апреле воодушевленная примером Гитлера и подбодренная попустительством английского правительства Италия захватила Албанию.

Польша, попыталась сопротивляться, но на деле лишь сорвала последнюю возможность создания франко-советской антигерманской коалиции: отказавшись пропустить советские войска через свою территорию, она сделала невозможным создание Второго фронта в 1939 г., что делало Вторую мировую войну неизбежной.

Созданный творцами Версальского мира «санитарный кордон» вокруг Советской России, стал плацдармом для развязывания Второй мировой войны. После тех огромных жертв, которые понесла страна, ради своего выживания, «Советский Союз, — по выражению Флеминга, — повернул этот санитарный кордон обратно на Запад»[2428]. Потери понесенные русскими во время Второй мировой войны «находятся за пределами понимания. Ни один человеческий разум не может принять их, — пояснял Флеминг, — Более того, недостаточно понять их интеллектуально. Что означает этот безграничный ущерб для русских, нужно почувствовать»[2429].

«Естественно, сытый американец, сидящий в своем неповрежденном доме, никогда не сможет сделать этого должным образом. Он мог понять полностью только в том случае, если бы точно так же были опустошены Соединенные штаты от Атлантики до Миссисипи, где погибло бы около 27 млн. человек, вдвое больше стало бездомных, а 60 млн. подверглись всем унижающим и жестоким испытаниям, какие только мог изобрести фашистский ум. Только тогда можно было по-настоящему узнать, как русские: чувствуют себя в безопасности от будущего нападения через Восточную Европу»[2430].

«Единственный факт, который переопределяет все остальные факты, является то, — подтверждал Э. Маккормик в «Нью-Йорк Таймс» 28 октября 1945 г., — что целью России является обеспечение своей безопасности, что является ее мотивом создания внешней крепости (из стран Восточной Европы)»[2431]. Только в завершëнно извращенном сознании могла родиться мысль, «что страшно израненные советские народы, среди руин которых на всем континенте насчитывалось свыше двадцати миллионов свежих могил, вдруг решили завоевать мир»[2432].

«Без глубокого понимания глубочайшего и сильнейшего психологического импульса, оставленного Второй мировой войной, все остальное тщетно…, — пояснял Д. Флеминг, — Ни один народ в мире, который сначала пострадал так, как советские народы, а затем одержал огромную военную победу, не пошел бы в Восточную Европу просто так. Они должны были убедиться, что врата вторжения закрыты, причем методами, которые казались им разумными, а не теми, которые рекомендовали другие, живущие на большом расстоянии»[2433].

Восточная Европа могла служить делу мира и безопасности только при условии, если бы она состояла из дружественных Советскому Союзу или нейтральных государств. Там, где страны гарантировали свой нейтралитет и не имели сильных социалистических течений, Советский Союз подтверждал их нейтральный статус, как например Австрии или Финляндии. Там же, где имели сильные просоциалистические настроения, Советский Союз был вынужден волей неволей пойти на поддержку дружественных правительств, и в этом не было ничего необычного, точно так же поступали Англия, Франция и США во время интервенции в Россию.

«Если у соседа раздор между двумя партиями, мы, — заявлял в 1922 г. Ллойд-Джордж советскому наркому Г. Чичерину, — поддерживаем ту из них, которая идет с нами, и отказываемся от возмещения ущербов другой партии»[2434]. Отличие советских методов от тех, которые применяли Великие демократии в России, все же были: во всех странах Восточной Европы установление советской власти осуществлялось парламентским путем и ни в одной из них, никогда, даже отдаленно оно не было связано с той массовой кровавой резней, которую устроили, например, чехословаки в Поволжье и Сибири, или поляки на Украине[2435].

Вместе с социальными переменами, Советский Союз, как отмечает Д. Флеминг, принес серьезные изменения в экономику Восточной Европы, которая прежде «была экономической колонией Запада… Традиционно Запад не только владел промышленными объектами в Восточной Европе, но и оставлял этот район в значительной степени неразвитым, предпочитая импортировать большое количество продовольствия и сырья из Восточной Европы, перерабатывать их и отправлять большую часть обратно с хорошей прибылью… После 1945 года Восточная Европа была закрыта для такого вида эксплуатации. У каждого государства в регионе была своя программа индустриализации…»[2436].

Потеря восточно-европейских колоний привела к тому, что Западная Европа «столкнулась с серьезными экономическими проблемами. Все основные документы Европейского Плана восстановления настаивали на том, что Западная Европа может восстановиться прочно только в том случае, если будет восстановлена значительная часть торговли между Востоком и Западом». Именно эта дилемма, усугубленная социальными реформами в Восточной Европе, и привела, по мнению Флеминга, ко Второй Холодной войне[2437].

Эта война носила не столько идеологический, «классовый» характер, сколько, приходил к выводу историк В. Кожинов, национальный, и являлась в «конечном счете геополитической, связанной с многовековым противостоянием Запада и Росси»[2438]. Всю идею и страхи Запада наглядно передавал в 1911 г. в своем бестселлере «Германия и следующая война» ген. фон Бернарди: «славяне становятся огромной силой…, остановить их требуют не только обязательства перед нашими предками, но и интересы нашего самосохранения, интересы европейской цивилизации». «На нас лежит обязанность, действуя наступательно, нанести первый удар», не следует ограничивать «германскую свободу действий предрассудками международного права»[2439].

Вторая мировая война ничем не отличалась от Первой мировой, и была лишь частью — очередным этапом борьбы за гегемонию внутри самого Запада, и одновременно единого Запада против России. В последнем случае борьбы — нацеленной на уничтожение всей русской цивилизации, как таковой, неважно: белой или красной; монархической или демократической — любой.

PS

Сегодня мы стоим перед тем исключительно важным фактом, что для спасения цивилизации мы должны развивать науку о человеческих взаимоотношениях — развивать способность всех людей жить вместе и работать на одной и той же планете в условиях мира…

Ф. Рузвельт, завещание[2440]

Современная цивилизация не была поднесена человечеству на блюдечке, она была завоевана ценой огромных жертв и жестоких страданий. Ценность современной цивилизации определяется не только ее достижениями, но и той ужасной ценой, которая была за нее заплачена. В том числе жертвами Второй мировой войны. С тех пор прошло много десятилетий, мир сильно изменился и человечество вышло на новый уровень развития.

К чему тогда, казалось бы, ворошить прошлое и заниматься поиском причин давно прошедшей войны. Однако, как отмечает немецкий историк М. Штюрмер: «Можно забыть деяния Гитлера, но плата за это потеря нравственного самосознания и политического понимания мира»[2441]. Можно забыть и Версаль, и Великую Депрессию, можно в конечном итоге забыть и Вторую мировую войну, но платой за это будет не только «потеря нравственного самосознания и политического понимания мира», но и повторение грозных событий прошлого в будущем, в еще более масштабных формах.

События начала XXI века в новой форме воссоздают условия, приведшие к двум мировым войнам ХХ в. Сегодня цивилизация снова стоит на пороге серьезных испытаний. При этом современный мир стал неизмеримо более могущественным, но одновременно — и гораздо более хрупким. Поэтому слова главного обвинителя от Франции Ф. Ментона, сказанные при открытии Нюрнбергского трибунала, приобретают сегодня много большее значение, чем в тот период, когда он произносил свою речь: «Подлинный обвинитель, обращающийся к вашему суду, — цивилизация», «цивилизация прекратит свое существование, если подобные преступления совершатся вновь»[2442].

Библиография

Сокращения

Авторханов А…, — Авторханов А. Технология власти. — М.: Слово, 1991 — 638 с.

Александр М…, — Александр Михайлович. Воспоминания великого князя. — М.: Захаров, 2004.— 524 с.

Алексеев А. М.…, — Алексеев А. М. Военные финансы капиталистических государств. — 2-е изд. — М.: Госполитиздат, 1952. — 508 с.

Аллен Р. С.…, — Аллен Р. С. От фермы к фабрике: новая интерпретация советской промышленной революции. — М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 2013. — 390 с.

Антология… — Антология социально-экономической мысли в России. Дореволюционный период. Под. ред. Кравченко А. И. — СПб.; РХГИ, 2000. — 832 с.

Афанасьев А. В.…, — Они не молчали. // Сост. А. В. Афанасьев. — М.: Политиздат, 1991.— 448 с.

Ачкинази Б. А.… — Ачкинази Б. А. Национальный блок и проблемы хозяйственной реконструкции Франции // Актуальные проблемы новейшей истории Франции. — Грозный. 1980.

Барк П. Л.… — Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. 1914–1917: в 2 т. вступ. ст. и ком. С. В. Куликова. — М.: Кучково поле; Мегаполис, 2017.

Беглов И…, — Беглов И. Миссия Уэллеса в Европу. // Вопросы истории, № 6, Июнь 1949, C. 49–69 https://portalus.ru/modules/internationallaw/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1447574450&archive=&start_from=&ucat

Безыменский Л. А.…, — Безыменский Л. А. Гитлер и Сталин перед схваткой. — М.: ВЕЧЕ. 2000. — 512 с.

Беккер С…, — Беккер С. Миф о русском дворянстве. Дворянство и привилегии последнего периода императорской России. — М.: Новое литературное обозрение. 2004. — 344 с.

Бердяев Н. А.…, — Бердяев Н. А. Самопознание. — М.: Эксмо-пресс, Харьков: Фолио, 1999.

Бернстайн П…, — Бернстайн П. Л. Власть золота. — М.: Олимп-бизнес, 2004. — 400 с.

Битти Б… — Битти Б. Красное сердце России // Россия 1917 года в эго-документах: Записки репортера. // Институт истории и археологии Уро РАН. — М.: Политическая энциклопедия. 2016. -551 с. (Б. Битти американская журналистка, посетившая Россию в 1917 г. Beatty В. The Red Heart of Russia. New York: The Century Со, 1918. 537 p. (перевод: М. И. Вебер — гл. IX, XII, XXII, эпилог; Я. А. Голубинов — гл. Х-ХI, XXIII; H. A. Михалев — гл. ХII-ХХI).

Блюм А. А., Берлацкий Б. М.…, — Блюм А. А., Берлацкий Б. М. Кредитная реформа в вопросах и ответах. — М.: Госфиниздат. 1930. — 248 с.

Боннер У., Уиггин Э… — Боннер У., Уиггин Э. Судный день американских финансов: мягкая депрессия XXI в. — Челябинск: Социум, 2005, — 402 с.

Борисов Ю. В.… — Борисов Ю. В. СССР и Франция: 60 лет дипломатических отношений, М.: Международные отношения. 1984. — 240 с.

Бубликов А. А… — Бубликов А. А. Русская революция: впечатления и мысли очевидца и участника. (1918. Нью-Йорк) — М.: Кучково поле, 2016. — 224 с.

Булатов В. Н.… — Булатов В. Н. Адмирал Кузнецов. — Архангельск: Поморский университет, 2004. — 268 с.

Булгаков С. Н.…, — Булгаков С. Н. История экономических и социальных учений — М.: Астрель, 2007, — 988 с.

Буллок А… — Буллок А. Гитлер и Сталин: в 2 т., пер. Н. Бочкаревой, Н. Пальцева, Н. Казаковой, Л. Артемова, А. Фельдшерова. — Смоленск: Русич, 2000.

Вандам А. Наше положение…, — Вандам А. Наше положение. СПб, 1912. (Неуслышанные пророки грядущих войн. Пред., сост. И. Образцов. — М.: АСТ, Астрель, 2004. — 363 с.)

Вандам А… — Вандам А. Величайшее из искусств. Обзор современного международного положения при свете высшей стратегии. СПб, 1913. (Неуслышанные пророки грядущих войн. Пред., сост. И. Образцов. — М.: АСТ, Астрель, 2004. — 363 с.)

Вайнштейн А. Л.… — Вайнштейн А. Л. Цены и ценообразование в СССР в восстановительный период 1921–1928 гг. — М.: Наука. 1972.

Винцер О… — Винцер О. Двенадцать лет борьбы против фашизма и войны. — М.: Издательство иностранной литературы, 1956. Winzer Otto. Zwölf jahre kampf gegen faschismus und krieg. — Berlin: Dietz Verlag, 1955. militera.lib.ru/research/winzer/index.html

Витте С. Ю.…, — Витте С. Ю. Воспоминания, мемуары: в 3 т. — Мн: Харвест, М: АСТ, 2001.

Витте С. Ю. Конспект…, — Витте С. Ю. Конспект лекций о народном и государственном хозяйстве, читанных его императорскому высочеству великому князю Михаилу Александровичу в 1900–1902 гг. — М.: Юрайт, 2011–629 с.

Власов Ю. П.…, — Власов Ю. П. Временщики-М.: Детектив-Пресс, 1999.

Восленский М… — Восленский М. С. Тайные связи США и Германии. (1917–1919). М.: «Наука», 1968. militera.lib.ru/research/voslensky/index.html

Всемирная история… — Всемирная история, в. 10 т. // Под редакцией: И. И. Минца, В. Г. Трухановского, Н. И. Саморукова, С. И. Якубовской — М.: Госполитиздат; Соцэкгиз; Мысль. 1955–1965.

Гайдар Е., Мау В… — Гайдар Е., Мау В. Марксизм: между научной теорией и «светской религией». Вопросы экономики. — М.: Институт экономики РАН. № 6, 2004.

Геббельс… — Ржевская Е. М. Геббельс. Портрет на фоне дневника. — М.: АСТ-ПРЕСС Книга, 2004. — 400 с.

Геллер М. Я., Некрич А. М.… — Геллер М. Я., Некрич А. М. Утопия у власти. — М.: МИК, 2000 — 856 с.

Генри Э…, — Генри Эрнст. Гитлер над Европой. Гитлер против СССР. (1934) — М.: «Русский раритет», 2004. — 488 с.

Гереке Г…, — Гереке Г. Я. был королевско-прусским советником. — М.: Прогресс, 1977. — 868 с.

Гинс Г. К…, — Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак. Поворотный момент русской истории. 1918–1920. (перв. изд. Харбин, 1921). — М.: Крафт+, 2007. — 704 с.

Гобсон Дж… — Гобсон Дж. Империализм (1902 г.) — Л.: Прибой, 1927. — 288 с.

Год кризиса…., — Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в 2-х т. Составитель МИД СССР. М.: Политиздат. 1990.

Голанд Ю. М.…, — Голанд Ю. М. Кризисы, разрушившие НЭП. — М.: Международный НИИ проблем управления. 1991. — 96 с.

Голдин В. И.…, — Заброшенные в небытие. Интервенция на русском Севере (1918–1919) глазами ее участников. Составитель В. И. Голдин. — Архангельск: Правда Севера, 1997.

Головин Н. Бубнов А…, — Головин Н., Бубнов А. «The Problem of the Pacific in the Twentieth Century». Лондон, Нью-Йорк, 1922 г.; Стратегия американо-японской войны. — М.: Военный вестник, 1925. (Неуслышанные пророки грядущих войн. Пред., сост. И. Образцов. — М.: АСТ, Астрель, 2004. — 363 с.)

Горький М. — Горький М. Несвоевременные мысли. — М.: Айрис-пресс, 2004. — 416 с.

Гофман М… — Генерал Макс Гофман Записки и дневники. 1914–1918. — Л: Красная газета. 1929. — 262 с.

Гордон Л. А., Клопов Э. В.…, — Гордон Л. А., Клопов Э. В. Что это было? Размышления о предпосылках и итогах того, что случилось с нами в 30–40-е годы. — М.: Политиздат. 1989. — 319 с.

Грациози А…, — Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917–1933/ Пер. с англ. — М.: РОССПЭН, 2001. — 96 с.

Гриневецкий В. И.…, — Гриневецкий В. И. Послевоенные перспективы русской промышленности. 2-е изд. (1-е 1919 г.) — М.: ВЦСПО, 1922. — 104 с.

Гринспен А…, — Гринспен А. Эпоха потрясений. — М.: Альпина Бизнес Букс, — 2008. — 469 с.

Гринспен А. Золото… — Гинспен А. Золото и экономическая свобода. Боннер У., Уиггин Э…., с. 376–383.

Гринспен А. Вулдридж А…, — Капитализм в Америке: История /Алан Гринспен, Адриан Вулдридж. — М.: Альпина Паблишер, 2020. — 560 с.

Грызун В…, — Грызун В. Как Виктор Суворов сочинял историю. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003. — 608 с.

Гэлбрейт Дж…, — Гэлбрейт Дж. К. Великий крах 1929 года./ Пер. с англ. С. Э. Борич. — Минск: Попури, 2009. — 256 с.

Данн Д…, — Данн Д. Между Рузвельтом и Сталиным. Американские послы в Москве. — М.: Три квадрата, 2004. — 472 с.

Дашичев В. И. 1967…, — «Совершенно секретно! Только для командования». Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы / Составитель плк. В. И. Дашичев. — М.: Наука, 1967. — 752 с.

Дашичев В. И.… — Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма, т.2. — М.: Наука, 1973.

Демидов С. В.… — Демидов С. В. Англо-французские отношения накануне Второй мировой войны (1936–1939 гг.), Рязань, 2000.

Деникин А. И.… — Деникин А. И. Очерки русской смуты. — Мн.: Харвест, 2002.

Джексон Нюрнбергский процесс…, — Нюрнбергский процесс в 8 т., — М.: Юридическая литература, 1987–1988.

Джолл Д… — Джолл Д. Истоки Первой мировой войны. — Ростов на Дону: Феникс, 1998 — 416 с.

Дирксен фон Г…, — Дирксен фон Г. Москва, Токио, Лондон. Двадцать лет германской внешней политики. Пер. с англ. Н. Ю. Лихачевой. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001 — 445 с.

Додд У…, — Додд У. Дневник посла Додда. 1933–1938./ Пер. с англ. В. Мачавариани и В. Хинкиса. — М.: Грифон, 2005 — 480 с.

ДВП…, — Документы внешней политики СССР, в 24 т. Том 1–24 Глав. ред. А. А. Громыко (т. 1–21) — М.: Политиздат (т. 1–21), Международные отношения (т. 22–24), 1957–2000.

ДМВМ…, — Документы и материалы кануна Второй мировой войны. 1937–1939. В 2-х т.// МИД СССР. — М.: Политиздат. 1981.

Достоевский Ф. М.…, — Достоевский Ф. М. Дневники, статьи. В 3 т. — М.: Захаров, 2005.

Дэвис Д. Э., Трани Ю. П.…, — Дэвис Д., Трани Ю. Первая холодная война. Наследие Вудро Вильсона в советско-американских отношениях. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002. — 479 с.

Дьяков Ю. Л., Бушуева Т. С.… — Дьяков Ю. Л., Бушуева Т. С. Фашистский меч ковался в СССР: Красная Армия и рейхсвер. Тайное сотрудничество. 1922–1933. Неизвестные документы. М., 1992.

Ергин Д. Добыча… — Ергин Д. Добыча. Всемирная итсория борьбы за нефть, деньги и власть. — М.: ДеНово, 1999. — 968 с.

Емельянов Ю. В.…, — Емельянов Ю. В. США — Империя Зла. — М.: Яуза; Эксмо, 2008. — 672 с.

Емельянов Ю. В. 2017…, — Емельянов Ю. В. Разгадка 1937 года. Репрессии: мифы и факты. — М.: Вече, 2017. -384 с.

Жид Андре…, — Жид Андре. Поправки к Возвращению из СССР (1937 г.) // Два взгляда из-за рубежа. — М.: Политиздат, 1990.— 272 с.

Жуков Ю. Н. 2003…, — Жуков Ю. Н. Иной Сталин. Политические реформы в СССР в 1933–1937 гг. — М.: Аква-Терм. 2003. — 570 с.

Жуков Ю. Н.…, — Жуков Ю. Н. Сталин: операция «Эрмитаж». — М.: Вагриус, 2005. — 336 с.

Земсков В. Н…, — Земсков В. Н. Сталин и народ. Почему не было восстания. — М.: Алгоритм. 2014.

Иванян Э…, — Иванян Э. А. История США. — М.: Дрофа, 2004. — 576 с.

Инграссия П… — Играссия П. Падение Титанов. — М.: Карьера Пресс, 2011. — 384 с.

Исаев А… — Исаев А. Антисуворов. Десять мифов Второй мировой. — М.: Эксмо, Яуза, 2004 — 416 с.

История второй мировой…, — История второй мировой войны 1939–1945 гг. в 12 томах. — М.: Воениздат, 1973–1982.

История США…, — История США, в 4-х томах. — М.: Наука, 1985–1987.

Как ломали Нэп…, — Как ломали Нэп. Стенограммы пленумов ЦК ВКП (б) 1928–1929 гг. В 5-ти томах. Редколлегия В. П. Данилов, О. В. Хлевнюк, А. Ю. Ватлин (ответственные редакторы). — М.: МФД, 2000.

Кара-Мурза С… — Кара-Мурза С. Г. Демонтаж народа — М.: Алгоритм, 2007 — 704 с.

Кара-Мурза С. Советская цивилизация… — Кара-Мурза С. Советская цивилизация. Книга первая. От начала до великой победы. М.: Алгоритм, 2002.

Кара-Мурза А. А., Поляков Л. В. Русские о большевизме. Опыт аналитической антологии. — Спб.: РХГИ, 1999. — 440 с.

Карлей М…, — Карлей М. Д. 1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй мировой войны. — М.: «Грантъ», 2005. — 376 с.

Картье Р… — Картье Р. Тайны войны. После Нюрнберга. — М.: Вече, 2005. — 448 с.

Каценеленбаум З. С. Война… — Каценеленбаум З. С. Война и финансово-экономическое положение России. М., 1917.

Кейнс Дж. М…, — Кейнс Дж. М. Россия. 1922 г. /Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное. — М.: Эксмо, 2007. — 960 с.

Кестнер Э…, — Кестнер Э. Фабиан. История одного моралиста. (Erich Kästner. Going to the Dogs: Fabian The Story of a Moralist (1931)) — М.: Художественная литература. 1975. — 188 с.

Киган Д…, — Киган Д. Первая мировая война/ Пер. с англ. Т. Горошковой, А. Николаева. М.: «АСТ», 2002 — 576 с.

Клаузевиц К… — Клаузевиц К. О. войне. /пер. Рачинского — М.: Логос; Наука, 1994 — 448 с.

Клименко М. Я.…, — Клименко М. Я. Другая Америка. — М. Посев. 2001. 320 с.

Клотц Г…, — Клотц Г.Уроки гражданской войны в Испании. — М.: Воениздат. НКО СССР, 1938.

Кляйн Н… — Кляйн Н. Доктрина шока. — М. Добрая книга, 2009. — 656 с.

Коваль К. И… — Коваль К. И. Последний свидетель. Германская карта в холодной войне. — М.: РОССПЭН. 1997. -448 с.

Кожинов В. В.…, — Кожинов В. В. Россия. Век ХХ-й (1901–1939). — М.: ЭКСМО-Пресс, 2002 — 448 с.

Кожинов В. В. О русском… — Кожинов В. В. О русском национальном сознании. — М.: Эксмо, Алгоритм, 2004. — 416 с.

Кожинов В. В. (2007)…, — Кожинов В. В. Правда сталинских репрессий. — М.: Алгоритм, 2007. — 448 с.

Кондратьев Н. Д.… — Кондратьев Н. Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. (Первое издание 1922). — М.: Наука. 1991. http://istmat.info/node/25328

Кремлев С. Россия и Германия… — Кремлев С. Россия и Германия: стравить!: От Версаля Вильгельма к Версалю Вильсона. — М.: АСТ, Астрель, 2003. — 318 с.

Кремлев С. 10 мифов…, — Кремлев С. 10 мифов о 1941 годе. — М.: Яуза, Эксмо, 2009. -416 с.

Кремлев С. Вместе или порознь…, — Кремлев С. Вместе или порознь? — М.: АСТ; Астрель, 2004. 386 с.

Кремлев С., Путь к пакту…, — Кремлев С. Россия и Германия: путь к пакту: Коридоры раздора и пакт надежды: историческое исследование. — М.: АСТ; Астрель; ВЗОИ, 2004. — 469 с.

Куняев С… — Куняев С. Ю. Русский полонез — М.: Алгоритм, 2006. — 352 с.

Крысин М. Ю.…, — Крысин М. Ю. Прибалтика между Сталиным и Гитлером. — М.: Вече, 2004. — 464 с.

Кюстин А…, — Кюстин А. Россия в 1839 году. В 2.т. — М.: им. Сабашниковых. 1996.

Ландберг Ф…, — Ландберг Ф. Богачи и сверхбогачи. — М.: Прогесс, 1975. — 678 с.

Левин В…, — Левин В. ФРГ: как они живут. В сборнике Лес за деревьями. — М.: Знание, 1991.

Линденберг К… — Линденберг К. Технология зла: К истории становления национал-социализма. — М.: Энигма. 1997. 112 с.

Линдси Б… — Линдси Б. Глобализация: повторение пройденного. Неопределенное будущее глобального капитализма / Линдси Бринк. Пер. с англ. — М.: Альпина Бизнес Букс, 2006. — 416 с.

Ллойд Джордж Д. Военные мемуары…, — Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. В 6 т. — М.: Соцэкгиз, 1934–1937.

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах…, — Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. В 2-х т. — М.: Иностранная литература. 1957.

Ллойд-Джордж Д. Мир ли это… — Ллойд-Джордж Д. Мир ли это? (1924). — М. Либроком. 2020. — 248 с.

Лондон Дж…, — Лондон Дж. Мартин Иден: Роман; Люди бездны: Очерки: Пер. с англ. — М.: ООО «Издательство АСТ», 2002. — 525 с.

Людендорф Э.…, — Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. — М.: АСТ, Мн.: Харвест, 2005 — 800 с.

Льюис М…, — Льюис М. Большая игра на понижение. — М.: Альпина Паблишерс, 2011. — 280 с.

Макдоно Д…, — Макдоно Дж. Последний кайзер: Вильгельм Неистовый./ пер А.Филитова. — М.: АСТ; ЛЮКС, 2004. — 746 с.

Макконелл Кэмпбелл Р…, — Брю Стэнли Л. Экономикс: Принципы, проблемы и политика. В.2 т. — М.: Республика, 1995.

Малафеев А. Н.…, — Малафеев А. Н. История ценообразования в СССР (1917–1963) — М.: Мысль. 1964. — 438 с.

Малафеев И. А.…, — Малафеев И. А. Европейская политика и дипломатия Франции в 1933–1939 гг. — Рязань, 1994.

Мальков В. Л… — Мальков В. Л. Великий Рузвельт: «лис в львиной шкуре». — М.: Яуза: ЭКСМО, 2011. — 555 с.

Манчестер У…, — Манчестер У. Стальная империя Круппов. — М.: Центрполиграф 2003. — 702 с.

Мау В., Стародубровская И…, — Мау В. А., Стародубровская И. В. Великие революции: От Кромвеля до Путина. — М.: Вагриус, 2001.

Мельгунов С. П. Трагедия адмирала…, — Мельгунов С. П. Колчака. — М.: Айрис-пресс, 2004 — 576 с.

Мельгунов С. Как большевики… — Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. — М.: Айрис-пресс, 2005. — 640 с.

Мельтюхов М. И.…, — Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939–1941 (Документы, факты, суждения). — М.: Вече, 2000.

Мизес Л…, — Мизес Л. Всемогущее правительство: Тотальное государство и тотальная война./ Пер. Б. С. Пинскер. — Челябинск: Социум, 2009. xii + 466 с.

Милов Л. В. 2006… — История России. ХХ — начало XXI века. / ред. Милова Л. В. (Барсенков А. С., Вдовин А. И., Воронкова С. В.) МГУ. — М.: Эксмо. 2006. — 960 с.

Милюков П. Н…, — Милюков П. Н. Воспоминания. — М.: Вагриус, 2001.

Михальская Н…, — Кроин А. Замок Броуди. вступ. ст. Михальская Н. — М.: Эксмо, 2004 — 608 с.

Мишустин Д. Д… — Мишустин Д. Д. Внешняя торговля и индустриализация СССР. — М.: Международная книга. 1938. http://istmat.info/node/58261

Молодяков В. Э.… — Молодяков В. Э. Несостоявшаяся ось: Берлин-Москва-Токио. — М.: Вече, 2004. — 480 с.

Моне Ж…, — Моне Жан. Реальность и политика. Мемуары. Пер. с фр. М., 2000.

Мюллер-Гиллебранд Б… — Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии 1933–1945 гг. — М.: Изографус, Эксмо, 2003. — 800 с., с. 250.

Население России…, — Население России в ХХ веке. В 3-х т. — М.: РОССПЭН. 2000.

Некрич А…, — Некрич А. М. 1941, 22 июня — М.: Памятники исторической мысли, 1995. — 335 с.

Никольсон Г… — Никольсон Г. Как делался мир в 1919 г. — М.: Гос. изд-во полит. лит., 1945. — 298 с.

Нойманн Ф. Л.… — Нойманн Ф. Л. Бегемот. Структура и практика национал-социализма 1933~1944. — СПб.: Владимир Даль, 2015. — 591 с.

Нольте Э…, — Нольте Э. Европейская гражданская война (1917–1945). Национал-социализм и большевизм. Пер. с нем./Послесловие С. Земляного. — М.: Логос, 2003, 528 с.

Нюрнбергский процесс, т. 1…, — Нюрнбергский процесс в 8 т., т.1 — М.: Юридическая литература, 1987. — 688 с.

Оруэлл Дж… — Оруэлл Дж. «Англичане». Эссе. Статьи. Рецензии — Пермь: Капик, 1992, 320 с.

Осокина Е. А.…, — Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927–1941. — М.: РОССПЭН, 1999. — 271 с.

Папен Ф…, — Папен Ф. Вице-канцлер Третьего рейха. 1933–1947. /пер. с анг. М. Барышникова. — М.: Центрполиграф, 2005. — 590 с.

Пасвольский Л… — Пасвольский, Лео. Русские долги и восстановление России: Пер. с англ. / Л. Пасвольский и Г. Моультон; Под ред. С. М. Винокура; С предисл. проф. К. Кузнецова. — Москва: Финансовое изд-во НКФ СССР, 1925. — V, 254 с. http://elib.shpl.ru/ru/nodes/8602-pozvolskiy-l-russkie-dolgi-i-vosstanovlenie-rossii-m-1925#page/1/mode/grid/zoom/1; Pasvolsky, L. and Moulton, H. G. Russian Debts and Russian Reconstruction, New York: McGraw-Hill. 1924.

Перкинс Дж…, — Перкинс Дж. Экономический убийца объясняет. — М.: Экспо, 2010. — 272 с.

Перов Б. М.…, — Перов Б. М. Франция накануне войны. Внутренняя и внешняя политика правительства Э. Даладье в 1938–1939 гг. — Самара, 2001.

Петров Н. В., Скоркин К. В.…, — Петров Н. В., Скоркин К. В. Кто руководил НКВД, 1934–1941: Справочник/Мемориал РГАСПИ, ГАРФ; под ред. Н. Г. Охотина и А. Б. Рогинского. — М.: Звенья, 1999. 504 с.

Печатнов В. О.… — Печатнов В. О. Сталин, Рузвельт, Трумэн: СССР и США в 1940-х гг. — М.: ТЕРРА, 2006. — 752 с.

Пикетти Т… — Пикетти Т. Капитал в XXI веке — М.: Ад Маргинем Пресс. 2015. — 592 с.

Пленков О. Ю.… — Пленков О. Ю. Мифы нации против мифов демократии: немецкая политическая традиция и нацизм. — СПб.: РХГИ. 1997. — 576 с.

Покровский М. Н.… — Покровский М. Н. Русская история: В 3 т. — СПб.; Полигон, 2002.

Препарата Г…, — Препарата Г.Дж. Гитлер Inc. Как Британия и США создали Третий Рейх/ Пер. А. Н. Анваера — М.: Поколениеб 2007. — 448 с.

Престон П…, — Престон П. Франко: Биография. — пер с. анг. Ю. Бехтина, — М.: Центрполиграф, 1999. — 702 с.

Прокопович С. Н. Война и народное хозяйство… — Прокопович С. Н. Война и народное хозяйство. (Сдано в печать в декабре 1916 г.) — М. 1917.

Пуанкаре Р…, — Пуанкаре Р. На службе Франции 1914–1915. М.: АСТ, Мн.: Харвест, 2002. — 784 с.

Пыхалов И…, — Пыхалов И. Великая оболганная война. — М.: Яуза, Эксмо, 2005. — 480 с.

Размеров В. В.…, — Размеров В. В. Экономическая подготовка гитлеровской агрессии (1933–1935 гг.). — М.: ИМО. 1958. — 174 с.

Райх Р. Б.… — Райх Р. Б. Послешок. Экономика будущего. — М.: Карьера Пресс. 2010. — 208 с.

Раупах Р. Р.…, — Раупах Р. Р. фон. Facies Hippocraica (Лик умирающего): Воспоминания члена Чрезвычайной Следственной Комиссии 1917 года / ред. и коммент. С. А. Манькова. — СПб.: Международная Ассоциация «Русская культура»; Алетейя, 2007. — 416 с.

Реабилитация. Политические процессы… — Реабилитация. Политические процессы 30–50-х годов. // под ред. Яковлева А. Н. — М.: Политиздат. 1991, — 482 с.

Рикардо Д. Начало политической экономии и налогового обложения. Избранное. — М.: Эксмо, 2007. — 960 с.

Роговин В. З.… — Роговин В. З. Была ли альтернатива? В. 7 т. — М.: 1992–2002.

Рузвельт Ф…, — Рузвельт Ф. Беседы у камина Рузвельт Ф. Д. Беседы у камина. — М.: ИТРК, 2003. — 408 с.

Рыбас С…, — Рыбас С. Ю. Столыпин. — М.: Молодая гвардия. 2003. — 421 с.

Сейерс М., Кан А… — Сейерс Майкл, Кан Альберт. Тайная война против Советской России. — М.: ГИИЛ, 1947.

Сили Дж. Р., Крэмб Дж. А…, — Сили Дж. Р., Крэмб Дж. А. Британская империя. — М.: Алгоритм-книга, Эксмо, 2004. — 448 с.

Симон А…., — Симон А. Я. обвиняю! (1940 г., США) // «О тех, кто предал Францию» — М., 1941.

Сиполс В. Я.… — Сиполс В. Я. Дипломатическая борьба накануне второй мировой войны. — М.: Международные отношения, 1979. http://nozdr.ru/militera/research/sipols1/

Сиполс В. Я. 1997… — Сиполс В. Я. Тайны дипломатические: канун Великой Отечественной войны 1939–1941. — М.: Новина. 1997. — 448 с.

Скидельски Р… — Скидельски Р. Хайек versus Кейнс Дорога к примерению. Вопросы экономики № 6 июнь 2006.

Скоузен М… — Скоузен М. Кто предсказал крах 1929 года? (Боннер У., Уиггин Э…, с. 335–375.)

САО 1927–1933…, — Советско-американские отношения. 1927–1933. — М.: МФД, 2002–824 с.

САО 1934–1939…, — Советско-американские отношения. 1934–1939. — М.: МФД, 2003. — 800 с.

Соколов Б. Германская империя… — Соколов Б. Германская империя: от Бисмарка до Гитлера. — М.: Изд-во Эксмо, 2003. — 480 с.

Создание фундамента… — Создание фундамента социалистической экономики в СССР (1926–1932 гг.) Коллектив авторов. — М.: Наука. 1977.

Стиглиц Дж… — Стиглиц Дж. Крутое пике — М.: Эксмо, 2011. — 512 с.

Струмилин С. Г.… — Струмилин С. Г. Очерки экономической истории России и СССР. — М.: Наука. 1986. — 530 с.

Судьбы … — Судьбы реформ и реформаторов в России. — М.: РАГС, 1999. — 374 с.

Судьбы России… — Судьбы России. Проблемы экономического развития страны в XIX — начале XX вв. // сост. Шепелев Л. Е. — СПб.: «Спас — Лики России», 2007. — 416 с.

Тейлор А…, — Тейлор А. Дж. П. /Taylor A. J.P./ Вторая мировая война: Два взгляда. — М.: Мысль, 1995. — 556 с.

Такман Б… — Такман Б. Первый блицкриг, август 1914 / Предисл. и пер. О. Касимова. — М.: ООО «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Jantastica, 2002. — 635 с.

Таннер В… — Таннер В. Зимняя война. Дипломатическое противостояние Советского Союза и Финляндии. 1939–1940. / Пер. с англ. В. Кайдалова. — М., 2003 — 349 с.

Таугер М… — Таугер М. Голод, голодомор, геноцид. — Киев: К. Довира. 2008. — 427 с.

Тимошина Т. М.…, — Тимошина Т. М. Экономическая история России. — М.: Юстицинформ, 2015. — 312 с.

Типпельскирх К… — Типпельскирх К. История Второй мировой войны. — СПб., М., Полигон. АСТ. 1999. 795 с.

Типпельскирх К., Киссельринг А. Гудериан Г…, — Типпельскирх К., Киссельринг А. Гудериан Г. Итоги Второй мировой войны. Выводы побежденных. — СПб., М.: Полигон, АСТ. 1998.

Тирпиц А…, — Тирпиц А. Воспоминания. — М.: Воениздат, 1957. — 656 с.

Тиссен Ф… — Тиссен Ф. Я. заплатил Гитлеру. Исповедь немецкого магната 1939–1945/ Пер. с англ. Л. А. Игоревского. — М.: Центрполиграф, 2008. — 225 с.

Тойнби А.Дж…, — Тойнби А.Дж. Цивилизация перед судом истории. — М.: Айрис-пресс, 2006. — 592 с.

Троцкий Л. Д. Сталин…, — Троцкий Л. Д. Сталин, т. 2. — Vermont: Chalidze Publication. 1985, — 304 с.

Троцкий Л. Д. Сталинская школа…, — Троцкий Л. Д. Сталинская школа фальсификации. (Берлин 1932 г.) — М.: Наука. 1990, — 342 с.

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, — Троцкий Л. Д. Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет? 1936.

Трухановский В. Г.…, — Трухановский В. Г. Уинстон Черчилль. — М.: Международные отношения. 1982, — 464 с.

Туз А…, — Туз А. Цена разрушения. Создание и гибель нацистской экономики. — М.: Изд-во Института Гайдара. 2019. — 864 с.

Уорт Р…, — Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918 — М.: Центрполиграф, 2006. — 271 с.

Устрялов Н…, — Устрялов Н. Национал Большевизм. — М.: Эксмо, 2003. — 656 с.

Уткин А. И. Рузвельт…, — Уткин А. И. Рузвельт — М.: Логос. 2000. — 544 с.

Уткин А. И. Унижение России…, — Уткин А. И. Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен. — М.: Изд-во Эксмо, Изд-во Алгоритм, 2004. — 624 с.

Уткин А. И. Месть за победу…, — Уткин А. И. Месть за победу — новая война. — М.: Алгоритм, Эксмо, 2005. — 544 с.

Уткин А. И. Черчилль…, — Уткин А. И. Черчилль: победитель двух войн. — Смоленск: Русич.1999. — 656 с.

Уткин А. И. Забытая трагедия… — Уткин А. И. Забытая трагедия. Россия в первой мировой войне. Смоленск: «Русич», 2000 — 640 с.

Уткин А. И. Россия над бездной… — Уткин А. И. Россия над бездной — Смоленск: Русич, 2000. — 480 с.

Фест И. Путь наверх… — Фест И. Гитлер. Биография. Путь наверх. Пер. А. Федорова, Н. Летнева, А. Андропова. — М.: Вече, 2006. — 640 с.

Фест И. Триумф…, — Фест И. Гитлер. Биография. Триумф и падение в бездну. Пер. А. Федорова, Н. Летнева, А. Андропова. — М.: Вече, 2006. — 640 с.

Флеминг П…, — Флеминг П. Судьба адмирала Колчака/Пер. с. англ. Л. А. Игоревского. — М.: Центрополиграф, 2006 — 252 с.

Фляйшхауэр И…, — Фляйшхауэр И. Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии 1938–1939. — М.: Прогресс, 1990. — 480 с.

Фомин В. Т.…, — Фомин В. Т. Фашистская Германия во Второй мировой войне. Сентябрь 1939 г. — июнь 1941 г. — М.: Наука. 1978.

Форд Г…, — Форд Г. Моя жизнь мои достижения. — Минск.: Попури, 2010–352 с.

Фридрих II… — Фридрих II Великий. Анти-Макиавелли, в «Книга Государя». Антология под ред. Р. Светлова и И. Гончарова. — СПб.: Амфора, 2004. — 509 с.

Фуллер Дж. Ф…, — Фуллер Дж. С. Вторая мировая война 1939–1945 гг. Стратегический и тактический обзор. — М.: АСТ, СПб. Полигон, 2006. — 559 с.

Фурсов А. И. Saeculum…, — Фурсов А. И. Saeculum vicesimum: in memoriam. РИЖ 2000, N 1–4.

Хаберлер Г…, — Хаберлер Г. Процветание и депрессия: теоретический анализ циклических колебаний. 1932. — Челябинск: Социум, 2005, — 474 с.

Хайек Ф. А.…, — Хайек Ф. А. Дорога к рабству. — М.: АСТ: Астрель, 2010.

Хайэм Ч…, — Хайэм Ч. Торговля с врагом. — М.: Прогресс, 1985. — 254 с.

Ханин Г. И.…, — Ханин Г. И. Экономическая история России в Новейшее время, т. 1. — Новосибирск: 2008. — 516 с.

Хауз…, — Архив полковника Хауза. В 2 т. — М.: АСТ, Астрель, 2004.

Хаттон У…, — Хаттон У. Мир, в котором мы живем./ пер. с англ. под ред. В. Л. Иноземцева. — М.: Ладомир, 2004. — 556 с.

Хизер П… — Хизер П. Падение Римской империи. — М.: АСТ; Астрель, 2011. — 759 с.

Хилл Ф., Гэдди К… — Хилл Ф., Гэдди К. Сибирское бремя. Просчеты советского планирования и будущее России / Пер. с англ. М.: Научно-образовательный форум по международным отношениям, 2007. — 328 с.

Холланд Р…, — Холланд Р. Октавиан Август. Крестный отец Европы./пер. Е. Корягина. — М.: АСТ: Астрель, 2010–348 с.

Хобсбаум Э…, — Хобсбаум Э. Эпоха крайностей. Короткий двадцатый век. (1914–1991). / пер. О. Лифановой и А. Никольской. — М.: АСТ: CORPUS, 2020. — 688 с.

Хоскинг Дж…, — Хоскинг Дж. Россия и русские в 2 кн., — М.: АСТ, Транзиткнига, 2003. — 492 с.

Хрестоматия…, — История США. Хрестоматия: пособие для вузов/сост. Э.Иванян. — М: Дрофа, 2007. — 399 с.

ЦБ РФ 13…, — По страницам архивных фондов Центрального Банка Российской Федерации. Выпуск 13. Госбанк СССР И Минфин СССР в процессе мобилизации и использования сбережений населения (Ведомственные материалы) — М.: ЦБ РФ. 2012.

ЦБ РФ 14…, — По страницам архивных фондов Центрального Банка Российской Федерации. Выпуск 14. Госбанк СССР и Минфин СССР в процессе ресурсного регулирования (Ведомственные материалы). — М.: ЦБ РФ. 2013. https://www.cbr.ru/Content/Document/File/48220/ArchivalFonds_014.pdf

ЦБ РФ 15…, — По страницам архивных фондов Центрального Банка Российской Федерации. Выпуск 15. Из неопубликованного. Вопросы денежного обращения (1919–1982 годы) (Ведомственные материалы). — М.: ЦБ РФ. 2014. https://www.cbr.ru/Content/Document/File/48219/ArchivalFonds_015.pdf

Цветов В…, — Цветов В. Япония свет и тени научно-технической революции. В сборнике: Лес за деревьями. — М. Знание. 1991.

Чаадаев П. Я.…, — Чаадаев П. Я. Апология сумасшедшего. — СПб.: Азбука-классика, 2004. — 224 с.

Чернин О. В.… — Чернин О. В. Дни мировой войны — М.-Пг.: Гиз, 1923. — 292 с. http://militera.lib.ru/memo/other/czernin/index.html

Черчилль У…, — Черчилль У. Мировой кризис. Автобиография. Речи. — М.: Изд-во Эксмо, 2003. — 768 с.

Черчилль У. Мои…, — Черчилль У. Мои великие современники. — М.: Захаров. 2011, — 320 с.

ЧКК…, — Черная книга коммунизма. — М.: Три века истории. 1999. — 768 с.

Чуев Ф. И.…., — Чуев Ф. И. 140 бесед с Молотовым. Второй после Сталина. — М.: Родина. 2019, — 656 с.

Шамбаров В. Е.…, — Шамбаров В. Е. За веру, царя и Отечество! — М.: Алгоритм, 2003. — 656 с.

Шацилло В. К.… — Шацилло В. К. Первая мировая война 1914–1918. Факты. Документы. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003. — 480 с.

Шацилло К. Ф.…, — Шацилло К. Ф. От Портсмутского мира к Первой Мировой войне — М.: РОССПЭН, 2000. — 399 с.

Шевяков А. А.… — Шевяков А. А. Советско-германские экономические связи в предвоенные годы // Социологические исследования. 1995. № 5, с. 13–25.

Шейдеман Ф…, — Шейдеман Ф. Крушение Германской империи. — М.-Пг.: Госиздат, 1923.— 326 с.

Ширер У…, — Ширер У. Взлет и падение третьего рейха. В 2-х томах. — Пер. с англ./С предисловием и под ред. О. А. Ржешевского. — М.: Воениздат, 1991.

Широкорад А…, — Широкорад А. Великий антракт — М.: АСТ, 2009 г. — 448 с.

Шлезингер А…, — Шлезингер А. Циклы американской истории. — М.: «Прогресс», «Прогресс-Академия», 1992. — 688 с.

Шпеер А…, — Шпеер А. Третий рейх изнутри. Воспоминания рейхсминистра военной промышленности./ Пер. С. В. Лисогорского. — М.: Центрполиграф, 2005. — 654 с.

Шубарт В. Европа… — Шубарт В. Европа и душа Востока. М.: ЭКСМО, Алгоритм, 2003. — 480 с.

Шубин А. В.…, — Шубин А. В. Мир на краю бездны: От глобального кризиса к мировой войне. 1929–1941 годы. М.: Вече, 2004. — 576 с.

Шубин С. И.…., — Холодный дом России: ред. С. И. Шубина. — Архангельск: Поморский университет. 1996. — 320 с.

Шэксон Н…, — Шэксон Н. Люди обокравшие мир./Пер. А. А. Калинина. — М.: Эксмо, 2012–384 с.

Эрцбергер М…, — Эрцбергер Маттиас. Германия и Антанта: мемуары. — М.; Пг.: Госиздат, 1923. — 358 с. https://www.prlib.ru/item/329511; http://elib.shpl.ru/ru/nodes/32111

Эпперсон Р…, — Эпперсон Р. Невидимая рука. — СПб. СЗ Ф ИНЭС, 1999. — 450 с.

Эткинд А…, — Эткинд А. Мир мог быть другим. Уильям Буллит в попытках изменить XX век — М.: Время, «WebKniga», 2015. — 618 с.

Язьков Е. Ф.…, — Язьков Е. Ф. История стран Европы и Америки в новейшее время (1918–1945), 2 изд. — М.: МГУ; ИНФРА-МБ. 2001, — 352 с.

Яхонтов А. Н.… — Яхонтов А. Н. Тяжелые дни. // Секретные заседания Совета министров 16 июля -2 сентября 1915 г. // составлено А. Н. Яхонтовым. Помощником управляющего Совета министров на основании его записей в заседаниях по секретным вопросам // Архив русской революции// Изд. И. В. Гессена. Т. 17–18. (Берлин. 1926.) — М. Терра. 1993. — 320 с.

Abraham D… — Abraham D. The Collapse of the Weimar Republic. Political Economy and Crisis. Princeton, 1981.

Balderston Theo… — The World Economy and National Economies in the Interwar Slump. — N. Y. Palgrave Macmillan. 2003.

Baughman Judith S… — Baughman, Judith S. American Decades 1920–1929, Detroit: Gale Research, Inc., 1996. (Paul Alexander…)

Brunt P. Italian Manpower, 225 B.C.-A.D.14. Oxford, 1971, p.121.

Churchill W… — Churchill W. The Second World War. — London Pimlico. 2002. — 1034 p.

Feldman Gerald. The Great Disorder: Politics, Economics, and Society in the German Inflation, 1914–1924. — N.Y.: Oxford University Press. 1997.

Fleming D. F…, — Fleming D. F. The Cold War and Its Origins1917–1960. Volume one 1917–1950. — Garden City, New York Doubleday & Company, Inc. 1961.

Grigg J… — Grigg J. Lloyd George: The People’s Champion, 1902–1911. — Berkeley and Los Angeles. University of California Press. 1978.

Harrison M… — Harrison Mark. The Economics of World War II: Six Great Powers in International Comparison. — Cambridge University Press. 1998.

Heinrich von Treitschke… — Heinrich von Treitschke. Politics, in II vol. — New York: The Macmillan Company. 1916.

Hicks, John D… — Hicks, John D. Republican Ascendancy, 1929–1933. New York: Harper & Row, 1960. (Paul Alexander…)

Hillquit M… — Morris Hillquit. History of Socialism in the United States. — New York and London: Funk & Wagnalls Company. 1903.

Hoffman, Mark S… — Hoffman, Mark S., ed. The World Almanac. 1992 ed. New York: Pharos Books, 1992. 141 (Paul Alexander…)

Hobsbawn E. J.… — Hobsbawn E. J. Industry and Empire: The Birth of the Industrial Revolution, From 1750 to the Present Day. — NY. Penguin Books. New Press. 1999.

James H… — James H. The German Slump, Politics and Economics, 1924–1936. — N.Y.: Clarendon Press. Oxford. 1986.

Kennan G. F.… — George F. Kennan: An American life. — N.Y., London: Penguin press. 2011. — 784 p.

Keynes J. M.… — Keynes J. M. The Economic consequences of the Peace. — New York: Harcourt, Brace and Howe.1920.

Keynes J. M. How to Pay for the War… — Keynes, J. M. How to Pay for the War, in Collected Writings of John Maynard Keynes, vol. IX. New York: Cambridge University Press, 1972.

Knox A… — Knox A. With the Russian Army. V. 1. — London: Hutchinson & Co. 1921.

Larkin M… — Larkin M. France since the Popular Front., Oxford, 1997.

Lassere J… — Lassere J. Ubique populus. Peuplement et mouvements de population dans l`Afrique romaine de la chute de Carthage a la fin des Severes (146 a.C. — 236 p.C.). Paris, 1977.

Leuchtenburg W… — Leuchtenburg W. Franklin Roosevelt and the New Deal, 1932–1940. — N.Y.: Harper and Row. 1963. https://archive.org/details/franklindrooseve00leuc/page/n9/mode/2up

MacDonald C. A… — MacDonald C. A. United States Britain And Appeasement 1936–1939. — New York: St. Martin›s Press. 1981

Nitti F. S.… — Nitti F. S. Peaceless Europe. — London, New York, Toronto and Melbourne. Cassell and Company, Limited. 1922.

Page W…, — The Life and Letters of Walter H. Page, by Burton J. Hendrick. In II v. — Garden City, New York: Doubleday, Page & Company. 1923. https://archive.org/stream/lifelettersofwal03hend#page/144/mode/2up

Paul Alexander… — Paul Alexander Main Causes of the Great Depression. Gusmorino 3rd: May 13, 1996.

Quigley Carroll… — Quigley Carroll. Tragedy And Hope; A History Of The World In Our Time. — N.Y., London: The Macmillan Company. 1966/1974.

Ritschl A. 1996… — Ritschl Albrecht. Was Schacht right? Reparations, The Young Plan, and the Great Depression in Germany. Universitat Pompeu Fabra (Barcelona/Spain) and CEPR.Version: November, 1996.

Ritschl A. 1149… — Ritschl A. Reparations, Deficits, and Debt Default: the Great Depression in Germany. CEP Discussion Paper № 1149. June 2012.

Ritschl A. 2012… — Ritschl Albrecht. The German Transfer Problem, 1920–1933: A Sovereign Debt Perspective. CEP Discussion Paper № 1155 July 2012. Published by Centre for Economic Performance London School of Economics and Political Science Houghton Street London WC2A 2AE.

Robert S. McElvaine… — Robert S. McElvaine, The Great Depression: America 1929–1941 (New York: Times Books, 1981) 44. (Paul Alexander…)

Sarolea C… — Sarolea Charles. Great Russia Her Achievement and Promise. — New York: Alfred A. Knopf. 1916.

Sutton A. C.…, — Sutton Anthony C. Wall Street and the Rise of Hitler, Sudbury. — Suffolk: Bloomfield Books, 1976.

Touchstone Extras Unfair to Middling — http://www.tuc.org.uk/extras/unfairtomiddling.pdf

Wright G… — Wright G. France in modern times: from the Enlightment to the Present, NY, Lnd., 1981.

Zeman Z… — Zeman Z. (ed.). Germany and the Revolution in Russia, 1915–1918. Lnd., Documents from the archives of the German Foreign Ministry. — London. Oxford University Press; New York Toronto: 1958.

Примечания

1

Ллойд Джордж Д. Мир ли это…, с. 133–134.

2

Генри Э…, с. 71.

3

Генри Э…, с. 90.

4

Генри Э…, с. 83.

5

См. подробнее: Безыменский Л…, Глава пятая. Год 1937-й, Берлин..

6

Rosenberg A. Das Wesensgefuge des National-Sozialismus. Munchen, 1933 (Генри Э…, с. 87)

7

A. Hitler. Mein Kampf. Mtlnhchen. 1925–1927. A. Hitler. Mein Kampf. Mtlnhchen. 1925–1927. S.653, 742, 757, 783. См. Так же Гитлер А…, с. 118.

8

Генри Э…, с. 334.

9

Генри Э…, с. 125.

10

См. подробнее: Сейерс М., Кан А…, гл. XVIII. Глава 4. План Гофмана.

11

Генерал Блисс (американский представитель в Верховном военном совете Антанты) личному представителю президента США полковнику Хаузу. 28.10.1918. (Трухановский В. Г…)

12

Перемирие между союзниками и Германией, заключенное в Компьенском лесу близ Ретонд 11.11.1918. (цит. по: Международная политика. Ч. II. — М., 1926, с. 194–198; Международные отношения 1870–1918 гг. Сборник документов. — М., 1940, с. 389–392; (Шацилло В. К.…, с. 338–339)

13

Э. Хауз — президенту. 01.06.1914. (Хауз…, т.1, с. 70.)

14

Якушкин Е. Е., Указ. соч., с. 28.

15

См. подробнее: Безыменский Л…, Глава пятая. Год 1937-й Берлин.

16

См. подробнее: Безыменский Л…, Глава пятая. Год 1937-й Берлин.

17

Однин из совладельцев германского калийного треста.

18

Генри Э…, с. 366.

19

Гитлер А…, с. 118.

20

Католическая церковь поддержала Муссолини в обмен на признание им Ватикана субъектом международного права. Кроме этого, Муссолини дал папе огромные отступные, которые стали основой безбедного и независимого существования финансовой империи Ватикана.

21

Пий XI (Pius) — папа римский, в 1918 г. был назначен представителем Ватикана на Россию (куда не был впущен), Прибалтику и Польшу (где стал нунцием).

22

Папен Ф…, с. 227.

23

Папен Ф…, с. 129.

24

Выступление 9 сентября 1936 г. // Domarus M. Hitler: Reden und Proklamationen 1932–1945, Wuerrzburg, 1962–63, S. 638 (Фест И. Гитлер. Триумф…, с. 159)

25

Stalin. Werke. Bd. 13. — s.270. (Нольте А…, с. 207.)

26

Генри Э…, с. 383.

27

Генри Э…, с. 395–396.

28

Генри Э…, с. 410, примечание.

29

Генри Э…, с. 396.

30

Генри Э…, с. 384.

31

Генри Э…, с. 406.

32

Из выступления представителя обвинения от Великобритании Дж. М. Гриффит-Джонса. Стенограмма Междуанродного военного трибунаал от 5–6 декабря 1945 г. // Нюрнбергский процесс, Сборник материалов в 8 т. — М.: Юридическая литература, 1989, т. 3, с. 96.

33

Генри Э…, с. 384.

34

Генри Э…, с. 407.

35

Генри Э…, с. 397.

36

Генри Э…, с. 397.

37

Генри Э…, с. 402.

38

Согласно Версальскому договору Германия не имела права строить более 4 линкоров и 6 тяжелых крейсеров.

39

См. например: Saiter, Allied Shipping Control, p. 77, 121. (Хауз…, т.2, с. 8.); Сандей Пикчерел, 12.01.1919. (Людендорф Э.…, с. 781); Черчилль У…, с. 271.

40

Генри Э…, с. 398.

41

Во время интервенции в Россию 1918–1922 гг. именно торпедные катера с финского побережья атаковали советские военные корабли на рейде Кронштадта.

42

Генри Э…, с. 399.

43

Июль 1935 г. Додд У…, с. 282.

44

Додд У…, с. 272.

45

Ribbentrop Joachim von. Zwischen London und Moskau: Erinnerungen und letzte Aufzeichnungen. Leoni, 1953, S. 64 Фест И. Гитлер. Триумф…, с. 172)

46

Геббельс 18 августа 1935 г. (Ржевская Е. Геббельс… с. 166).

47

Июнь 1935 г. Додд У…, с. 281.

48

У. Черчилль 22 июня 1935 г. (Трухановский В. Г.…, с. 263.)

49

Генри Э…, с. 402.

50

Генри Э…, с. 402.

51

Генри Э…, с. 385.

52

Генри Э…, с. 385.

53

Генри Э…, с. 385.

54

Генри Э…, с. 389.

55

Генри Э…, с. 109.

56

Генри Э…, с. 354.

57

Генри Э…, с. 388.

58

Генри Э…, с. 109.

59

Генри Э…, с. 412.

60

Генри Э…, с. 380.

61

Генри Э…, с. 413.

62

Генри Э…, с. 413.

63

Додд У…, с. 309.

64

У. Черчилль речь в палате общин 5 октября 1938 г. (Ширер У…, т. 1., с. 460.)

65

У. Черчилль 1 октября 1939 г. в выступлении по радио. У.Черчилль, Кн. 1, с. 205–206. (Мухин Ю. Антироссийская подлость…, с. 209)

66

Генри Э…, с. 416.

67

«Sunday Times», 3 июня 1934 (Генри Э…, с. 417–418)

68

«Sunday Times», 3 июня 1934 (Генри Э…, с. 417–418)

69

Collier to H. Knatehbull-Hugessen (посол Великобритании в Турции) most secret, Nov. 10, 1939. N6125/57/38, PRO FO 371 23678; Knatehbull-Hugessen to Collier, most secret, Nov. 18, 1939. N6585/57/38, PRO FO 371 23678; Collier to Knatehbull-Hugessen, secret, Dec. 1, 1939, ibid (Карлей М…, с. 301)

70

Терентьев в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 27 октября 1939, Документы внешней политики СССР, М., 1958-, XXII, кн. 2, с. 235–238; Терентьев Молотову, совершенно секретно, 6 ноября 1939, ibid., с. 263–270; Терентьев Сталину, Молотову и Ворошилову, совершенно секретно, 7 декабря 1939, ibid., с. 373–380 (Карлей М…, с. 301)

71

Генри Э…, с. 354.

72

Июль 1935 г. Додд У…, с. 282.

73

Z dziejow stosunkow polsko-radzieckich. Studia i materialy. Till. Warszawa, 1968. S.262, 287 (Пыхалов И…, с. 109)

74

Год кризиса, 1938–1939: Документы и материалы… Т.1. М., 1990, С. 195 (Пыхалов И…, с. 110)

75

Черчилль У…, с. 508.

76

25 газет в различных городах США.

77

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову об обстановке в США относительно признания СССР. 25.04.1932. // САО…, с. 554–555.

78

САО…, с. 556–558.

79

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову о политике СССР и США на Дальнем Востоке. 7.10.1932. // САО…, с. 613.

80

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову о политике СССР и США на Дальнем Востоке. 7.10.1932. // САО…, с. 612.

81

Геббельс… 18 августа 1935 г., с. 166.

82

Июль 1935 г. Додд У…, с. 283

83

Фест И. Гитлер. Триумф и падение…, с. 193–194

84

Стрелки возможного вторжения — автора В. Галина. Карта: Головин Н., Бубнов А…, с.

85

Геббельс… 9 июня 1936 г., с. 169.

86

Шубин А. В…, с. 305–306.

87

Генри Э…, с. 418–419.

88

Генри Э…, с. 419.

89

Генри Э…, с. 419.

90

Молодяков В…, с. 275.

91

Der Prozess gegen die Hauptkriegsverbrecher vor dem Internationalen Militargerichtshof. Nurnberg. 14 November 1945, — I. Oktober 1946. Nurnberg, 1947–1949, Bd. XXVI, S. 547 ff. (Нольте Э…, с. 385–386)

92

Ширер У…, т.1, с. 463.

93

Картье Р…, с. 28.

94

Картье Р…, с. 28.

95

Картье Р…, с. 28.

96

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Вооруженные силы юга России. Заключительный период борьбы. Январь 1919-март 1920. Минск, 2002, с. 178. См. тоже в несколько другой интерпритации: Лукомский А. С. Деникин и Антанта. Воспоминания, т. II. — Берлин, 1922; Деникин А. И. Поход на Москву…, с. 428–429.

97

Черчилль У…, с. 507–508.

98

Геббельс… 16, 23 октября 1925 г., с. 46–47.

99

Дирксен фон Г…, с. 95.

100

Schulthess, 1929. S. 35 ff. (Нольте Э…, с. 457, примечание)

101

Ministere des affaires etrangeres. Archives diplomatiques, Europe-Russie. Dossier 357, p. 199, 201. (Борисов Ю. В.…, с. 45)

102

Генри Э…, с. 354.

103

Генри Э…, с. 362.

104

Папен Ф…, с. 572.

105

Первый «крестовый поход» того времени против славян состоялся в 1147 г., его возглавлял Генрих Лев, герцог Саксонии и Баварии. В результате похода были захвачены огромные земли к востоку от Эльбы, на которые переселялись немецкие колонисты.

106

Папен Ф…, с. 31.

107

Цит. по: Кремлев С. Путь к пакту…, с. 36.

108

Черчилль У…, с. 85–86.

109

Овсяный Д. И. Тайна, в которой война рождалась. М., 1988, с. 107 (Шубин А. В…, с. 168–169)

110

САО…, с. 683.

111

Цит. по: Трухановский В. Г.…, с. 262.

112

Трухановский В. Г.…, с. 262.

113

Henry Channon, член парламента от консервативной партии. заявление сентябрь 1936 г. Harold Nicolson, Diaries and Letters. 1930–1939. (New York, 1966), p. 273. (Карлей М. Дж…, с. 13.)

114

Год Кризиса 1938–1939, т. 1 — М: Политическая литература, 1990, с. 6.

115

Карлей М. Дж…, с. 127.

116

Christopher Andrew, Secret Service: The Making of the British Intelligence Community, London, 1987, p. 579; Wesley Wark, «Something Very Stern: British Political Intelligence, Moralism and Grand Strategy in 1939», Intelligence and National Security, vol. 5, no. 1 (January 1990), 155, 167; Peter Jackson, «Recent Journeys Along the Road Back to France, 1940», The Historical Journal, vol. 39, no. 2 (1996), 502 (Карлей М…, с. 69)

117

Salvemini, Prelude to World War II, New York, Doubleday, 1954, pp. 10–11; London,Gollancz, 1953. (Fleming D. F.…, p. 83)

118

23 июня 1937 г. Додд У…, с. 436–437.

119

Картье Р…, с. 28.

120

19 ноября 1937 г. Оберзальцберг, Галифакс — Гитлер. Кремлев С. Путь к пакту…, с. 203–204

121

ADAP, Serie D, BD. 1 —S.55, 47 (Нольте А…, с. 238).

122

Лиддел Гарт Б. Г. Вторая мировая война. — М.: АСТ, СПб.: Terra Fantastica, 1999. Часть I. Перед войной. Глава 1. Как было ускорено начало войны.

123

Цит. по: Уткин А. И. Черчилль…, с. 285–6.

124

Ширер У…, т. 1., с. 442.

125

12 сентября 1938 г. Эмери Л. Моя политическая жизнь. М., 1960, с. 510 (Шубин А. В…, с. 285)

126

12 сентября 1938 г. Сиполс В. Я.…, с. 191; Кожинов В. В…, с. 27.); См. так же Год кризиса 1938–939, — т. 1, — М.: Политическая литература, 1990, с.6.

127

Цит. по: Трухановский В. Г.…, с. 272.

128

Полпред СССР в Лондоне Майский — наркому иностранных дел Литвинову, 25 ноября 1938 г. (Трухановский В. Г.…, с. 273).

129

Sherwood J. M. George Mandel and the Third Republic, Stanford, 1970, p. 212; Shirer William L., The Collapse of the Third Republic: An Inquiry into the Fall of France in 1940, New York, 1969, pp. 403–405; Manchester William, The Caged Lion: Winston Spencer Churchill, 1932–1940, London, 1989, pp. 358–359; Elisabeth du Reau, Edouard Daladier, 1884–1970, Paris, 1993, pp. 280–281, 285; Serge Berstein и Jean-Jacques Becker, Histoire de l›anti-communisme, 1917–1940, Paris, 1987, pp. 309–319 (Карлей М…, с. 112–113)

130

Кремлев С., Путь к пакту…, с. 229, 266, 336.

131

Берлин 15 марта 1939 г. Ширер. У…, т.1, с. 483.

132

Ширер У…, т.1, с. 486.

133

Документы и материалы кануна Второй мировой войны. 1937–1939. т.2. Январь-август 1939 г. — М.: 1981, с. 352.

134

Берлин 15 марта 1939 г. Ширер. У…, т.1, с. 481–482.

135

Ширер. У…, т.1, с. 483.

136

Ширер. У…, т.1, с. 485.

137

Ширер. У…, т.1, с. 486.

138

Ширер У…, т.1, с. 486.

139

Ширер У…, т.1, с. 486–487.

140

Цит. по: Ширер У…, т.1, с. 487.

141

Мосли Л. Утраченное время. Как начиналась Вторая мировая война/ Сокр. Пер. с англ. Е. Федотова. — М.: 1972, с. 194–196.

142

Демидов С. В. Англо-французские отношения накануне Второй мировой войны (1936–1939 гг.), Рязань, 2000, с. 116.

143

Кремлев С., Путь к пакту…, с. 301.

144

Кремлев С., Путь к пакту…, с. 301.

145

Кремлев С., Путь к пакту…, с. 301.

146

Кремлев С., Путь к пакту…, с. 298.

147

Кремлев С., Путь к пакту…, с. 308.

148

Эмери Л. Моя политическая жизнь. М., 1960, с. 564 (Шубин А. В…, с. 309)

149

Шубин А. В…, с. 309.

150

Ширер У…, т.1, с. 488–489.

151

Ширер У…, т.1, с. 489.

152

Documents diplomatiques francais, 1938–1939. P., 1940, p. 44–45 (Малафеев И. А.…, с. 84)

153

Троцкий Л. Об украинском вопросе. //Бюллетень оппозиции. Май-июля 1939 г. № 77–78.

154

Цит. по: Кожинов В. В.…., с. 199.

155

Черчилль У…, с. 321.

156

Шубин А. В…, с. 309.

157

Wheeler-Bennett, Munich, Prologue to Tragedy. — New York, Duell, Sloanand Pearce, 1948, p. 35; London, Macmillan, 1948. This is the fullest and most revealingaccount of the Munich period yet published. pp. 94, 235, 279, 295–6, 301, 326, 328. (Fleming D. F.…, p. 85)

158

Schuman F. L. Soviet Politics// At Home and Abroad. N.Y., 1947. — p. 282.

159

Симон А…, гл.: Мюнхен.

160

Беседа Майского с советником Чемберлена Вильсоном, 30 ноября 1938 г.; Беседа Астахова с французским послом Кулондром, 15 декабря 1938 г.; Письмо Кулондра министру иностранных дел Франции Ж. Бонне, 15 декабря 1938 г. // Год кризиса…, с. 121, 145, 148.

161

Шубин А. В…, с. 309.

162

Шубин А. В…, с. 315.

163

В. Батлер, «Ньюс кроникл» 31.01.1939. (Безыменский Л…, с. 170).

164

Литвинов беседа с французским послом в Москве Наджияром 22 февраля 1939 г. Documents diplomatiques francais, 2-e serie, t. XIV, p. 540 (Перов Б. М. Франция накануне войны. Внутренняя и внешняя политика правительства Э. Даладье в 1938–1939 гг. Самара, 2001, с. 146–147)

165

Tabois. The Called Me Cassandra, pp. 386–387. (Карлей М. Дж…, с. 127).

166

Collier to Strang, Apr. 28, 1939, C6206/3356/18, PRO FO 371 23064. (Карлей М…, с. 180)

167

ДВП СССР. — М. 1958. Т. 21, с. 658.

168

Суриц в Наркоминдел, 8 декабря 1938 // ДВП СССР. — М., 1958, Т. 21, с. 662–663.

169

Год кризиса…, т. I, с. 167–168, 184–186; Фляйшхауэр И. Пакт. Гитлер, Сталин и нициатива германской дипломатии 1938–1939: Пер. с нем. М.,1990. С.75–85, 93–95; Безыменский Л. А. Советско-германские договоры 1939 г.: новые документы и старые проблемы//Новая и новейшая история. 1998. № 3, с. 3–26.

170

Телеграмма министра иностранных дел Великобритании Э. Галифакса послам Великобритании во Франции и Бельгии. 28.01.1939. // Год кризиса…, т. 1, с. 201.

171

Ражев А. В. Стратегия и ведомственные противоречия. Модернизация армии Великобритании во второй половине 1930-х годов. // Военно-исторический журнал. 2012. № 9, с. 71.

172

См. подробнее о включении Закарпатской Руси в Чехословакию: Кремлев С. Путь к пакту…, с. 334–335.

173

М. Хорти- А. Гитлеру 13 марта 1939 г. Ширер У…, т. 1, с. 485.

174

Троцкий Л. Об украинском вопросе. //Бюллетень оппозиции. Май-июля 1939 г. № 77–78.

175

Очевидно книга нашла «понимание», в результате чего Э. Генри оказался в черном списке. Говоря о причинах включения Э. Генри в список, Р. Томсон указывал: «Мы были предупреждены… О будущей войне… У некоторых людей из-за нее пошла пена изо рта. У кого например? Ну, у симпатизирующих фашистам…». «New York Times» декабрь 1936 г. (Генри Э…, с. 473, послесловие Я. Драбкина)

176

Генри Э…, с. 419.

177

Генри Э…, с. 411.

178

Chilston to Halifax, no. 307, July 2, 1937, N3374/97/38, PRO FO 371, 22289 (Карлей М…, с. 69)

179

Гитлер А…, с. 522–523.

180

Сентябрь 1938 г. (Цит. по: Уткин А. И. Черчилль…, с. 280–281).

181

Фуллер Дж. Ф…, с. 23.

182

1939. Предвоенный кризис в документах. М., 1992, с. 74 (Шубин А. В…, с. 310)

183

См. полный текст инструкции Буллиту: Донесение посла Республики Польской Ежи Потоцкого от 16 января 1939 года по вопросу беседы с послом Буллитом. (Иоахим фон Риббентроп. Тайная дипломатия Третьего Рейха. Тайны 20 века. — Смоленск. Русич 1999 г. — 448с.)

184

MacDonald C. A.…, р. 137.

185

MacDonald C. A.…, р. 135, 137.

186

The Forrestal Diaries — New York, 1951, p 121–122. (История Второй Мировой войны, в 12 томах. — М.: Воениздат, т. 2, с. 345.)

187

Moley Raymond Charles. After Seven Years. — New York and London: Harper and Brothers. 1939, p. 384–385.

188

Картье Р…, с. 74–75.

189

«Spectator» от 1 марта 1940 года. (Беглов И…, с. 61).

190

Гитлер — Гальдеру. (Картье Р…, с. 36).

191

Хобсбаум Э…, с. 52.

192

Ширер У…, т.1, с. 461.

193

Обращение И. Сталина к XVIII съезду ВКП(б) от 10 марта 1939 г.

194

«Из отчетного доклада Центрального комитета ВКП(б) XVIII съезду ВКП(б)», 10 марта 1939, Год кризиса… т. I, с. 258–264.

195

Суриц в Наркоминдел, 15 марта 1939, СССР в борьбе за мир накануне Второй мировой войны (сент. 1938 — август 1939 г.) Документы и материалы, М., 1971, с. 237–238 (Карлей М…, с. 150)

196

Папен Ф…, с. 433.

197

Ражев А. В. Стратегия и ведомственные противоречия. Модернизация армии Великобритании во второй половине 1930-х годов. // Военно-исторический журнал. 2012. № 9, с. 72.

198

Address Delivered by President Roosevelt to the Congress, January 4, 1939. // Peace and War. United States foreign policy, 1931–1941. Washington, 1943. р. 449.

199

Nitti F. S.…, p. 102, 143.

200

Гитлер — Чиано 12 апреля 1939 г. (Картье Р…, с. 26–27)

201

Nitti F. S.…, p. 262.

202

Nitti F…, p. 23.

203

Ширер У…, т.1, с. 498.

204

Ширер У…, т.1, с. 493.

205

Ширер У…, т.1, с. 493.

206

Ширер У…, т. 1, с. 501.

207

От войны Польшу удержал только жесткий протест СССР.

208

Картье Р…, с. 75.

209

Ширер У…, т.1, с. 493.

210

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах…, т.2, с. 184.

211

Lockhart B. retreat From Glory. London, 1934. (Папен Ф…, с. 188)

212

В 1924 г. из 384 тыс. жителей Данцига и прилегающей области 95 % были немцами. (БСЭ, 1-е изд., т. 20., 1930, с. 414).

213

Follick M. Facing Facts: A Political Survey for the Average Man. — London.: Hutchinson & Co. 1935, p. 83, 84, 109. (Фуллер Дж. Ф…, с. 18–19). https://www.indianculture.gov.in/facing-facts-political-survey-average-man

214

Фуллер Дж. Ф…, с. 19.

215

Freund M. Weltgeschichte der Gegenwart in Dokumenten. Freiburg, 1954–1956, Bd. II, S. 58 ff (Фест И. Гитлер. Триумф…, с. 305); См. так же Ширер У…, т.1, с. 498.

216

См. полный текст инструкции Буллиту: Донесение посла Республики Польской Ежи Потоцкого от 16 января 1939 года по вопросу беседы с послом Буллитом. (Иоахим фон Риббентроп. Тайная дипломатия Третьего Рейха. Тайны 20 века. — Смоленск. Русич 1999 г. — 448с.)

217

Gisevius H. B. Bis zum bitteren Ende, Zurich, 1946, Bd. II, S. 107 (Фест И. Гитлер. Триумф…, с. 311)

218

Domarus M. Hitler: Reden und Proklamationen 1932–1945, Wuerrzburg, 1962–63, S. 119 ff (Фест И. Гитлер. Триумф…, с. 311)

219

Гитлер речь на военном совещании 23 мая 1939 г. (Картье Р…, с. 67).

220

Burckhardt C. J. Meine Danziger Mission 1937–1939. Zurich; Munchen, 1960, S. 164. (Фест И. Триумф…, с. 346)

221

Ширер У…, т.1, с. 507.

222

Ширер У…, т.1, с. 493.

223

Генри Э…, с. 338–339.

224

Документ Нюрнбергского трибунала 798 P.S. (Картье Р…, с. 66)

225

Гитлер из речи на большом военном совещании, 23 мая 1939 г. (Картье Р…, с. 66)

226

Вопросы войны и мира. Европа стоит перед выбором. Речь 9 мая 1938 г. (Черчилль У…, с. 574)

227

Нольде. Далекое и близкое. — Париж, 1930., с. 175. (Куняев С. Русский полонез, — М.: Алгоритм. 2006, 352 с., с. 330)

228

Год кризиса…, т. I, с. 378–379; Мосли Л. Утраченное время. Как начиналась вторая мировая война. М.,1972, с. 218–221; Фомин В. Т. Агрессия фашистской Германии в Европе. 1933–1939. М.,1963, с. 567–571. (Мельтюхов М.)

229

Трухановский В. Г…, с. 278.

230

Черчилль У. Вторая мировая война. М., 1991, книга первая, с. 153. (Кожинов В. В…, с. 199.)

231

Год кризиса…, т. 2, с. 391; Трухановский В. Г…, с. 279.

232

Трухановский В. Г…, с. 279.

233

Уткин А. И. Черчилль…, с. 293–4.

234

Ширер У…, т.1, с. 504.

235

Ширер У…, т.1, с. 505.

236

Майский в Наркоминдел, 6 апреля 1939 // Год кризиса…, т. I, с. 361–363; Halifax to Seeds, no. 255, Apr. 6, 1939, Documents on British Foreign Policy, 3 series, 9 vols, London, 1949–1957, V, 53–54; minutes by Sargent, Cadogan, Halifax, Apr. 6–8, 1939, C5430/3356/18, PRO FO 371 23063; Aster Sidney, 1939: The Making of the Second World War. L., 1973, pp. 159–160 (Карлей М…, с. 167)

237

Майский в Наркоминдел, 1 апреля 1939, Документы внешней политики СССР, М., 1958-, XXII, кн. 1, с. 243–244 (Карлей М…, с. 161)

238

Ширер У…, т.1, с. 501.

239

М. М. Литвинов — Я. З. Сурицу 11 апреля 1939 г. (Трухановский В. Г…, с. 280)

240

Трухановский В. Г…, с. 280; См. также Parker R. A. C., Chamberlain and Appeasement: British Policy and the Coming of the Second World War. Lnd., 1993, p. 223 (Карлей М…, с. 175)

241

Карлей М…, с. 175.

242

Cadogan›s note, Apr. 19, 1939, C5460/15/18, PRO FO 371 22969; Corbin, no. 409, 25 mai 1939, DDF, 2е serie, 18 vols. (Paris, 1963-), XVI, 562–566 (Карлей М…, с. 177)

243

29 апреля 1939 г. Галифакс — Майскому. (Карлей М…, с. 182)

244

Halifax to Phipps, no. 981, Apr. 20, 1939, Documents on British Foreign Policy, 3 series, 9 vols, London, 1949–1957,V, 260; также Halifax to Phipps, no. 945, Apr. 19, 1939, C5532/3356/18, PRO FO 371 23064 (Карлей М…, с. 178)

245

Collier to Strang, Apr. 28, 1939, C6206/3356/18, PRO FO 371 23064 (Карлей М…, с. 180)

246

Nitti F…, p. 279.

247

Год кризиса…, т.2, с. 391.

248

Панкратова М., Шполс В., Почему не удалось предотвратить войну. Документальный обзор. М., 1970, с. 33 (Малафеев И. А.…, с. 101); см. так же: В. Молотов — полпреду СССР во Франции. (Трухановский В. Г…, с. 284)

249

Трухановский В. Г…, с. 284.

250

Беседа В. Молотва с дипломатическими представителями Англии и Франции в Москве Сидсом и Пайяром 27 мая 1939 г. (Трухановский В. Г…, с. 284–285)

251

Трухановский В. Г…, с. 279.

252

Manchester William, The Caged Lion: Winston Spencer Churchill, 1932–1940, Lnd., 1989, pp. 459–462; Parker R. A. C., Chamberlain and Appeasement: British Policy and the Coming of the Second World War. Lnd., 1993, p. 229. (Карлей М…, с. 200)

253

Язьков Е. Ф.…, с. 320.

254

Майский в Наркоминдел, 10 мая 1939, Год кризиса: документы и материалы, М., 1990, I, с. 444–447; Parker R. A. C., Chamberlain and Appeasement: British Policy and the Coming of the Second World War. Lnd., 1993, p. 233 (Карлей М…, с. 200–201)

255

Цит. по: Трухановский В. Г…, с. 282.

256

Суриц в Наркоминдел, совершенно секретно, 19 июня 1939. // ДВП СССР, М., 1958, XXII, кн. 1, с. 486–487.

257

Ширер У…, т.1, с. 524.

258

Chamberlain to Hilda, May 28, 1939, NC18/1/1101, Chamberlain papers (Карлей М…, с. 203)

259

Cadogan Diaries, записи June 20, 28, 1939, pp. 189–190 (Карлей М…, с. 229)

260

Channon Diaries, запись May 24, 1939, p. 201; Молотов Сурицу, 26 мая 1939, Год кризиса: документы и материалы, М., 1990, I, с. 500; «Запись беседы… Молотова с… Сидсом и… Пайяром», Потемкин, 17 мая 1939, ibid., с. 508–511; Payart, nos. 400–405, 17 isai 1939, МАЕ Papiers Naggiar/10; Seeds, no. 103, May 17, 1939, C7681/3356/ |8, PRO FO 371 23066 (Карлей М…, с. 204–205)

261

Channon Diaries, запись May 24, 1939, p. 201; Молотов Сурицу, 26 мая 1939, Год кризиса: документы и материалы, М., 1990, I, с. 500; «Запись беседы… Молотова с… Сидсом и… Пайяром», Потемкин, 17 мая 1939, ibid., с. 508–511; Payart, nos. 400–405, 17 isai 1939, МАЕ Papiers Naggiar/10; Seeds, no. 103, May 17, 1939, C7681/3356/ |8, PRO FO 371 23066 (Карлей М…, с. 204–205)

262

Дирксен фон Г…, с. 325.

263

Цит. по: Уткин А. Россия над бездной…, с. 116.

264

Ширер У…, т.1, с. 530.

265

Документы и материалы кануна Второй мировой войны…, т.2, с. 169.

266

DBFP. Op.cit. Vol. VI, N 647 [628], Сидс- Галифаксу 13 августа 1939 г. (Геллер-Некрич…, с.); См. так же Seeds, no. 196, Aug. 12, 1939, Cl 1275/3356/18, PRO FO 371 23072; Strang’s minute, Aug. 14, 1939, ibid (Карлей М…, с. 256)

267

Язьков…., с. 333.

268

См. М. Л. Коробочкин. 1939. Предвоенный кризис в документах. М., 1992, с. 83.

269

В. Молотов 9 июля 1939 г. // ДМВМ…, т. 2, с. 133.

270

«Латвия, Эстония и Финляндия тоже наотрез отказались от русских гарантий. Как явствует из трофейных немецких документов, такое решение было принято не без участия Германии, причем в ход шли самые обыкновенные угрозы». (Ширер У…, т.1, с. 529).

271

Заявиление Советского правительства 14 мая 1939 г. Международная жизнь, № 8, 1969, с. 93 (Борисов Ю. В.…, с. 91)

272

Ширер У…, т.1, с. 536.

273

Naggiar, nos. 449–454, 6 juin 1939, MAE Papiers Naggiar/10; Seeds, no. 139, |june 23, 1939, C8928/3356/18, PRO FO 371 23069. (Карлей М…, с. 224)

274

1939. Предвоенный кризис в документах. М., 1992, с. 17 (Шубин А. В…, с. 332)

275

Карлей М…, с. 224.

276

Фляйшхауэр И. Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии 1938–1939. М., 1991, с. 202 (Шубин А. В…, с. 332)

277

Карлей М…, с. 272–273.

278

Документы и материалы кануна Второй мировой…, т. 2, с. 140.

279

Цит. по: Трухановский В. Г…, с. 287.

280

Шубин А. В…, с. 333.

281

Ширер У…, т.1, с. 536–537.

282

Карлей М…, с. 244.

283

Фест И. Гитлер. Триумф и падение…, с. 325.

284

Documents on British Foreign Policy 1919–1939. Third Series. Vol. VI Appendix V, с. 763, 764, 777. (Геллер, Некрич…).

285

Выдержки из дневника Майского, секретно, 4 августа 1939. // ДВП…, т. 22, кн. 1, с. 581.

286

Булатов В…, с. 180.

287

Трухановский В. Г…, с. 289–290; См. так же Doumenc, «Souvenirs dc la mission en Russic, aout 1939», ff. 11–12, SHAT 7N 3185. См. так же Суриц в Наркоминдел, 3 августа 1939, СССР в борьбе за мир накануне Второй мировой войны (сентябрь 1938 — август 1939 г.). // Документы и материалы. — М.: Политиздат. 1971, с. 526–527.

288

Донесение германского посла в Лондоне Дирксена статс-секретарю министерства иностранных дел Вейцзекеру. 1 августа 1939 г. (Дирксен фон Г…, с. 441.)

289

Отлично знакомого с Россией — во время интервенции он возглавлял британские экспедиционные силы на Севере России, за что позже получил титул барона Архангельского.

290

Ширер У…, т.1, с. 538.

291

Seeds, military mission no. 1, Aug. 12, 1939, C11276/3356/18, PRO FO 371 23072; Instructions, Aug. 15, 1939, ibid.; Drax, «Mission to Moscow, August 1939», ff. 14–15, Churchill Archives, Drax Papers, 6/5; Doumenc, «Souvenirs» ff. 65–66, SHAT 7N 3185 (Карлей М…, с. 257)

292

DDF. T. XVIII. № 235. (Обичкина Е. О. 1938–1939. Французская дипломатия от «умиротворения» к сдерживанию или политика гарантий. // Мир между войнами. Парадоксы интербеллума./ Сост. А. Музафаров, — М.: Вече, 2019. — 384 с., с. 223.)

293

Доклад Шапошникова Б. М. на совещении с представителями Англии и Франции от 15 августа 1939 г. // Год кризиса, 1938–1939: Документы и материалы… Т.1. М., 1990, с. 222–224.

294

«Committee on Imperial Defence, Deputy chiefs of staff subcommittee», meeting of Aug. 16, 1939, C11506/3356/18, PRO FO 371 23072 (Карлей М…, с. 258–259)

295

Doumenc, «Souvenirs», ff. 67–68, SHAT 7N 3185; Запись вечернего заседания военных миссий СССР, Англии и Франции, 13 августа 1939; Запись заседания военных миссий СССР, Англии и Франции, 14 августа 1939, // СССР в борьбе за мир накануне Второй мировой войны (сентябрь 1938 — август 1939 г.). Документы и материалы. М, 1971, с. 555–562; 563–572; Andre Beaufre, 1940: The Fall of France, London, 1967, pp. 109–113, 118 (Карлей М…, с. 257)

296

Год кризиса…, Документ № 561.

297

Карлей М…, с. 221.

298

Chamberlain to Hilda, June 17, 1939, NC18/1/1103, Chamberlain papers (Карлей М…, с. 219)

299

Год кризиса…, Документ № 567.

300

Cabinet, Committee on Foreign Policy, Monday, June 26, 1939, C9315/ 356/18, PRO FO 371 23069; Aster Sidney, 1939: The Making of the Second World War. L., 1973, pp. 270–271 (Карлей М…, с. 221)

301

Documents on British Foreign Policy 1919–1939. Third Series. Vol. VI Appendix V, с. 763, 764, 777. (Геллер, Некрич…).

302

Записи Наджиара на своих телеграммах, Naggiar, nos. 860–863, 12 aout 1939, MAE Papicrs Naggiar/10; Doumenc, «Souvenirs», ff. 56–57, SHAT 7N 3185; L. Noel, L›Agression allemande contre la Pologne, Paris, 1946, p. 423 (Карлей М…, с. 255)

303

«Committee on Imperial Defence, Deputy chiefs of staff subcommittee», meeting of Aug. 16, 1939, C11506/3356/18, PRO FO 371 23072 (Карлей М…, с. 258–259)

304

Боннэ март 1939 г. DBFP, 3rd ser, Vol. 4, № 496, p. 473 (Демидов С. В. Англо-французские отношения накануне Второй мировой войны (1936–1939 гг.), Рязань, 2000, с. 121)

305

Ширер У…, т.1, с. 569.

306

Вопросы войны и мира. Европа стоит перед выбором. Речь 9 мая 1938 г. // Черчилль У…., с. 575.

307

Вопросы войны и мира. Европа стоит перед выбором. Речь 9 мая 1938 г. // Черчилль У…, с. 576.

308

Три напряженных месяца. Речь 28 июня 1939 г. // Черчилль У…, с. 606.

309

Мельтюхов М. Советско-польские войны. Военно-политическое противостояние 1918–1939 гг. М., 2001, с. 189 (Шубин А. В…, с. 329)

310

Год кризиса…, т.1., с. 279. См. также: Colson a Doumenc, no. 2388-EMA/2-SAE, 15 aout 1939, SHAT 7N 3186; Naggiar, nos. 873–874, 15 aoOt 1939, MAE Papiers Naggiar/10; Noel a Naggiar, nos. 5–15, 18 aout 1939, ibid./9; Charles-Jean Tripier (посол Франции в Риге), 20 aout 1939, ibid.; Drax to Chatfield, Aug. 16, 17, 1939, C12064/3356/18, PRO FO 371 23073 (Карлей М…, с. 260)

311

Маршал Эдвард Рыдз-Смиглы 19 августа 1939 г. Мосли Л. Утраченное время. Как начиналась Вторая мировая война, М., 1972, С. 301 (Пыхалов И…, с. 106)

312

У. Черчилль-Миколайчику во время Московской встречи в 1944 г. (Куняев С. Ю. Русский полонез — М.: Алгоритм 2006 г. — 352 с., 157–158).

313

Референт «бюро Риббентропа» д-р Клейст — Астахову. Выдержки из дневника Астахова, 20–26 июля 1939. // ДВП, т. 22, кн. 1, с. 549.

314

Ширер У…, т.1, с. 568–569.

315

DDF. T. XVII. № 455. (Обичкина Е. О. 1938–1939. Французская дипломатия от «умиротворения» к сдерживанию или политика гарантий. // Мир между войнами. Парадоксы интербеллума./ Сост. А. Музафаров, — М.: Вече, 2019. — 384 с., с. 219.)

316

Цит. по: Куняев С. Ю.…, с.157–158.

317

Ширер У…, т.1, с. 569.

318

Ллойд Джордж речь в палате общин 3 апреля 1939 г. (Ширер У…, т.1, с. 569, прим. авт.)

319

Мюнхенское соглашение. Речь 5 октября 1938 г. (Черчилль У…, с. 585)

320

Папен Ф…, с. 436.

321

Год кризиса…, Документ № 581.

322

Год кризиса…, Документ № 591.

323

Freund M. Weltgeschichte der Gegenwart in Dokumenten. Freiburg, 1954–1956, Bd. III, S. 115 (Фест И. Гитлер. Триумф…, с. 329)

324

Год кризиса…, Документ № 567.

325

Международная жизнь № 3, 1959, с. 139.

326

Ширер У…, т.1, с. 566.

327

Ширер У…, т.1, с. 559.

328

В 1939–1940 гг. мобилизационные ресурсы Великобритании в живой силе составляли не менее 100 дивизий. (Типпельскирх К…, с. 31, 96–97; Зайончковский А. М.…, с. 870; Карлей М. Дж…, с. 65). В 1940 г. Англия пошлет на помощь Франции 12 дивизий, но после первых серьезных столкновений поспешно эвакуирует их обратно. В 1944 г. Англия и Франция откроют в Европе Второй фронт и вместе высадят на континенте всего 17 дивизий.

329

Карлей М. Дж…, с. 65.

330

Post, Dilemmans of Appeasement, pp. 290–291. (Карлей М. Дж…, с. 65).

331

Post, Gaines Jr., Dilemmas of Appeasement: British Deterrence and Defence, 1934–1937. Ithaca, N.Y., 1993, p. 207, n. 44; Alexander Martin S., The Republic in Danger: General Maurice Gamelin and the Politics of French Defence, 1933–1940. Cambridge, England, 1992, p. 296 (Карлей М…, с. 66)

332

Anthony Adamthwaite, «French Military Intelligence and the Coming of War, 1935–1939» в Christopher Andrews и Jeremy Noakes, eds., Intelligence and International Relations, 1900–1945, Exeter, 1987, p. 194; Douglas Porch, The French Secret Services: From the Dreyfus Affair to the Gulf War, New York, 1995, pp. 145–146 (Карлей М…, с. 66)

333

Дирксен фон Г…, с. 325.

334

Трухановский В. Г…, с. 291.

335

Ширер У…, т.1, с. 572.

336

Ширер У…, т. 1, с. 538.

337

Ширер У…, т. 1, с. 538.

338

Harvey, Diplomatic Diaries, entry of July 1, 1939, p. 301 (Карлей М…, с. 242)

339

«Visite de Monsieur Souritz du 26 mai 1939…», MAE Papiers 1940, Cabinet Bonnet/16, ff. 266–268. N.B. (Карлей М…, с. 204)

340

Committee on Foreign Policy, July 19, 1939, С10267/3356/18, PRO FO 371 23071; Майский в Наркоминдел. 28 июня 1939. // ДВП…, т. 22, кн. 1, с. 510. (Карлей М…, с. 227–228)

341

Суриц в Наркоминдел. 19 июля 1939. // ДВП…, т. 21, кн. 1, с. 544–545.

342

«Запись беседы… с… Сидсом», Потемкин, 10 мая 1939. // ДВП…, т. 21, кн. 1, с. 384–385.

343

«Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР», Жданов, Правда, 29 июня 1939. // СССР в борьбе за мир накануне Второй мировой войны (сентябрь 1938 — август 1939 г.). Документы и материалы. М, 1971, с. 472–475 (Карлей М…, с. 221–222)

344

Суриц в Наркоминдел, 18 октября 1938. // ДВП…, т. 21, с. 740; Литвинов Сурицу, 19 октября 1938. // ДВП…, т. 21, с. 594.

345

Речь Гитлера от 28 апреля 1939 г., в которой он фактически расторг германо-польский пакт о ненападении и англо-германское военно-морское соглашение.

346

Майский в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 9 мая 1939. // ДВП…, т. 21, кн. 1, с. 348–349. (Карлей М…, с. 191)

347

Harvey, Diplomatic Diaries, запись May 3, 1939, p. 286 (Карлей М…, с. 191)

348

Трухановский В. Г…, с. 288.

349

Чемберлен речь в парламенте 19 мая 1939 г. Фляйшхауэр И. Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии 1938–1939. М., 1991, с. 160.

350

Безыменский Л…, с. 236.

351

Aster Sidney, 1939: The Making of the Second World War. L., 1973, pp. 226–234; Parker R. A. C., Chamberlain and Appeasement: British Policy and the Coming of the Second World War. Lnd., 1993, pp. 260–262 (Карлей М…, с. 217)

352

Documents on British Foreign Policy 1919–1939. Third Series. Vol. VI N 9. [12–15] Гендерсон- Галифаксу. Берлин, 9 июня 1939 г. (Геллер, Некрич….).

353

Беседа статс-секретаря министерства иностранных дел Германии Вайцзекера с английским послом Гендерсоном, 13 июня 1939 г. (Трухановский В. Г…, с. 288)

354

Трухановский В. Г…, с. 288–289.

355

Naggiar, nos. 449–454, 6 juin 1939, MAE Papiers Naggiar/10; Seeds, no. 139, |june 23, 1939, C8928/3356/18, PRO FO 371 23069. (Карлей М…, с. 224)

356

Н. Чемберлен. Дневник. 30 июля 1939 г. (Язьков Е. Ф…, с. 323)

357

Parker R. A. C., Chamberlain and Appeasement: British Policy and the Coming of the Second World War. Lnd., 1993, pp. 266–268; Aster Sidney, 1939: The Making of the Second World War. L., 1973, pp. 254–258. (Карлей М…, с. 254)

358

ДМВМ…, т. 2, с. 142–143, 193–195 (Шубин А. В…, с. 334)

359

Г. Дирксен 3 августа 1939 г. // ДМВМ…, т.2, с. 198.

360

Aster Sidney, 1939: The Making of the Second World War. L., 1973, pp. 244–251; Watt D. Cameron, How War Came: The Immediate Origins of the Second World War, 1938–1939, Lnd., 1990, pp. 394–403; Parker R. A. C., Chamberlain and Appeasement: British Policy and the Coming of the Second World War. Lnd., 1993, pp. 164–165 (Карлей М…, с. 236–237)

361

Parker R. A. C., Chamberlain and Appeasement: British Policy and the Coming of the Second World War. Lnd., 1993, pp. 266–268; Aster Sidney, 1939: The Making of the Second World War. L., 1973, pp. 254–258 (Карлей М…, с. 254)

362

Здесь В. Трухановский ссылается на открытые в конце декабря 1969 г. документы английского кабинета. (Трухановский В. Г…, с. 289).

363

Инструкции для британской делегации на переговорах военных миссий СССР, Великобритании и Франции 2 августа 1939 г. // ДМВМ…, т.2, с. 168.

364

Documents on British Foreign Policy 1919–1939. Third Series. Vol. VI N 354 [389–391]; N 370 [407–410. См. также: «Документы и материалы кануна Второй мировой войны». Т.11 Архив Дирксена (1938–1939 гг.) — М.: 1948. №№ 13, 24, 29.

365

ДМВМ…, т. 2, с. 145. (Шубин А. В…, с. 334)

366

Полпред СССР во Франции — НКИД 3 августа 1939 г. (Трухановский В. Г…, с. 289–90.)

367

См. подробнее: Галин В. Тупик либерализма. Вторая мировая. // Политэкономия истории, т.5, гл. Гонка вооружений.

368

Речь Гитлера на совещании высшего командного состава 23 ноября 1939 г. (Некрич А…, с. 58).

369

Гальдер дневник 28 августа 1939. (Ширер У…, т.1, с. 580–581, прим. авт.)

370

Ширер У…, т.1, с. 601.

371

Ширер У…, т.1, с. 603.

372

Нота британского правительства Гитлеру (Ширер У…, т.1, с. 606)

373

Гендерсон — Галифаксу, 31 августа, 1 сентября 1939 г. (Ширер У…, т.1, с. 616, прим. авт.)

374

Кеннард — Галифаксу 30, 31 августа 1939 г. Ширер У…, т.1, с. 611.

375

Гальдер дневник, сообщение подполковника К. Зиверта, адъютанта генерала Браухича (Ширер У…, т.1, с. 622.)

376

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз в борьбе за Европу: 1939–1941 гг. (Документы, факты, суждения). М., 2002. С.82 (Пыхалов И…, с. 119)

377

Картье Р…, с. 81.

378

Типпельскирх К. История второй мировой войны. СПб., 1994. Т. 1. С. 31 (Грызун В…, с. 126)

379

IMT. Bd. XV. S. 385 f. Фест И. Триумф…, с. 346. См. так же (Картье Р…, с. 81).

380

Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии 1933–1945 гг. М., 2003. С.144–145.

381

Картье Р…, с. 82; См. так же: IMT. Bd.XV.S. 385 f.; JacobsenN.A. Fall Gelb.S. 4 ff. Hadler F. KTB. Bd I. S. 99. (Фест И. Триумф…, с. 364).

382

Картье Р…, с. 82.

383

Картье Р…, с. 82.

384

Картье Р…, с. 82.

385

Картье Р…, с. 82.

386

Карлей М…, с. 276.

387

Цит. по: Трухановский В. Г…, с. 294.

388

Дашичев В. И…, т. 1, с.351–352.

389

Секистов В. А. Война и политика. М., 1970. С.76 (Пыхалов И…, с. 120)

390

Дашичев В. И.…, т. 1, с. 351–352.

391

Jean-Paul Sartre, Carnets de la dro1e de guerre, septembre 1939 —mars 1940, Paris, 1995, p. 202; Alistair Home, To Lose a Battle: France 1940, London, 1990, p. 142 (Карлей М…, с. 277)

392

Фуллер Дж. Ф. Ч…, с. 64.

393

Черчилль У. Вторая мировая война. Т.1: Надвигающаяся буря. М., 1997. С.202 (Пыхалов И…, с. 121–122)

394

Мэйсон Д. «Странная война» // От Мюнхена до Токийского залива: Взгляд с Запада на трагические страницы истории Второй мировой войны. М., 1992. С.82 (Пыхалов И…, с. 122)

395

История Второй мировой войны. Т.3. Начало войны. Подготовка агрессии против СССР. М., 1974. С.25.

396

Дашичев В. И…, т. 1, с. 354.

397

Военные действия на франко-германской границе // Правда. 8 сентября 1939. № 249 (7934). С.5 (Пыхалов И…, с. 125)

398

Агентство Гавас о военных действиях Франции 8 сентября 1939 г. // Правда. 10 сентября 1939. № 251 (7936). С.5. (Пыхалов И…, с. 125)

399

Дашичев В. И…, т. 1, с. 354.

400

Цит. по: Дашичев В. И…, т. 1, с. 354.

401

Переброска германских военных сил на Западный фронт // Правда. 11 сентября 1939. № 252 (7937). С.5 (Пыхалов И…, с. 126–127)

402

Проэктор Д. М. Агрессия и катастрофа. Высшее военное руководство фашистской Германии во Второй мировой войне. М., 1972, С.92 (Пыхалов И…, с. 127)

403

Дашичев В. И…, т. 1, с. 354.

404

Челышев И. А. СССР — Франция: трудные годы 1938–1941. М., 1999. С.196 (Пыхалов И…, с. 127–128)

405

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. М., 1999. С.49 (Пыхалов И…, с. 128)

406

Черчилль У. Вторая мировая война. Т.1: Надвигающаяся буря. М., 1997. С.202 (Пыхалов И…, с. 128)

407

История второй мировой войны 1939–1945. Т.3. М., 1974, С. 42 (Пыхалов И…, с. 134)

408

Челышев И. А. СССР — Франция: трудные годы 1938–1941. М., 1999. С. 215 (Пыхалов И…, с. 134)

409

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. М., 1999. С. 40; Бегство польского правительства // Правда. 19 сентября 1939. № 260 (7945). С. 48 (Пыхалов И…, с. 134)

410

Фуллер Дж. Ф. Ч. Вторая мировая война 1939–1945 гг. Стратегический и тактический обзор М., 1956. С.78 (Пыхалов И…, с. 134)

411

Gillbert M., Gott R. Der gescheiterte Frieden: Europa 1933 bis 1939. Stuttgart, 1964. S. 284 f. (Фест И. Триумф…, с. 345).

412

Майский в Наркоминдел. 14 сентября 1939. // ДВП…, т. 22, кн. 2, с. 79–80.

413

Гельфанд в Наркоминдел. 7 сентября 1939. // ДВП…, т. 22, кн. 2, с. 39

414

Майский в Наркоминдел. 16 октября 1939. // ДВП, т. 22, кн. 2, с. 191.

415

Даже Маннергейм считал предложения Советского Союза вполне разумными и советовал президенту и премьеру своей страны «не отклонять советские предложения, серьезно изучить их и скорее всего согласиться на них, ибо с военной точки зрения они лишь выгодны Финляндии».

416

Майский в Наркоминдел. 29 ноября 1939. // ДВП, т. 22, кн. 2, с. 347–349.

417

Майский в Наркоминдел. 11 декабря 1939. // ДВП, т. 22, кн. 2, с. 393.

418

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз в борьбе за Европу: 1939–1941 гг. (Документы, факты, суждения). М., 2002. С. 121 (Пыхалов И…, с. 172)

419

Челышев И. А. СССР — Франция: трудные годы 1938–1941. М., 1999. С.247 (Пыхалов И…, с. 177–178)

420

Cairns John C., «Reflections on France, Britain and the Winter War Prodrome, 1939–1940», Historical Reflections, vol. 22, no. 1 (Winter 1996), p. 212; Alistair Home, To Lose a Battle: France 1940, London, 1990, pp. 179–180 (Карлей М…, с. 302)

421

Gaulle Ch.de. Memories de guerre. L’ Appel/1940–1942.Paris, 1954. Печатается по: Де Голль Ш. Военные мемуары. Призыв. 1940–1942 годы. М.,1957. С.29–131. //Вторая мировая война в воспоминаниях У.Черчилля, Ш. Де Голля, К.Хэлла, У.Леги, Д.Эйзенхауэра /Сост. Е. Я. Трояновская. — М.: Политиздат, 1990.-558 с., с.199.

422

12 марта 1940 г. Даладье заявил, что Франция поставила Финляндии 145 самолётов, 496 орудий, 5 тыс. пулемётов, 400 тыс. винтовок и 20 млн. патронов. В свою очередь, по словам Чемберлена, 19 марта, из Англии в Финляндию были отправлены 101 самолёт, 114 орудий, 185 тыс. снарядов, 200 противотанковых орудий, 100 пулемётов, 50 тыс. газовых снарядов, 15 700 авиабомб, а также большое количество обмундирования и снаряжения. (Таннер В…, с. 173)

423

Симон А…, гл. От войны позиционной к войне молниеносной.

424

См. подробнее: Карлей М…, с. 302.

425

Steinhardt to Henderson, 13 December 1939, SP (Данн Д…, с. 176)

426

Данн Д…, с. 179–180.

427

Емельянов Ю. В…, с. 272.

428

Беседа Майского с Батлером. 22 февраля 1940 г. // ДВП. Т.23. Кн.1. С.104.

429

Беседа Майского с Батлером. 24 февраля 1940 г. // ДВП. Т.23. Кн.1. С.108.

430

«Manchester Guardian» от 13 марта 1940 г. (Беглов И…, с.63).

431

Цит. по: Трухановский В. Г…, с. 301–302.

432

Taylor A. J. P., English History, 1914–1945. NY., 1965, p. 469, n. 1 (Карлей М…, с. 310)

433

Трухановский В. Г…, с. 301–302.

434

Трухановский В. Г…, с. 300–01.

435

Трухановский В. Г…, с. 302.

436

Майский в Наркоминдел, немедленно, совершенно секретно, 25 декабря 1939. // ДВП т. 22, кн. 2, с. 448–449.

437

R. Campbell (Посол Великобритании в Париже), по. 36 saving, Jan. 12, 1940, N546/341/38, PRO FO 371 24853 (Карлей М…, с. 309)

438

См. подробнее: Борисов Ю. В.…, с. 99–100; См. так же: Alistair Home, To Lose a Battle: France 1940, London, 1990, p. 183; Cadogan›s minute, Mar. 25, 1940, N3698/40/ 38, PRO FO 371 24846. (Карлей М…, с. 310).

439

Die Geheimacten des franzosischen Generalstabes. B., 1941, S. 238–240 (Борисов Ю. В.…, с. 99–100).

440

Butler›s minutes, Mar. 18, 1940, N3485/40/38, PRO FO 371 24846; Mar. 29, 1940, ibid.; «Attitude to Russia», Butler, Apr. 5, 1940, N3867/40/38. (Карлей М…, с. 315)

441

Правда 1.9.1939. (Геллер, Некрич…)

442

Данн Д…, с. 143.

443

Cm.: Некрич А…, с. 27; Gerhard Weinberg, The Foreign Policy of Hitler›s Germany: Starting World War II, 1937–1939, Chicago, 1980; Adam Ulam, Expansion and Coexistence (New York, 1968), pp. 257–279; Aleksandr M. Nekrich, Pariahs, Partners, Predators: German-Soviet Relations, 1922–1941, New York, 1997; Uldricks, «A. J. P. Taylor and the Russians», in Gordon Martel, ed., The Origins of the Second World War Reconsidered, Boston, 1986, p. 178. (Карлей М…, с. 17)

444

Фляйшхауэр И…, с. 21.

445

Карлей М…, с. 272.

446

Октябрь 1935 г. Додд У…, с. 296

447

Ноябрь 1935 г. Додд У…, с. 306

448

4 января 1936 г. Додд У…, с. 319

449

11 января 1937 г. Додд У…, с. 397

450

Herve Alphand, L›Etonnement d›etre, Paris, 1977, p. 20. (Карлей М…, с. 268)

451

Orville H. Bullitt, ed. For the President: Personal and Secret, Boston: Houghton Mifflin Co., 1972, p. 151–152. (Данн Д…, с. 92)

452

Данн Д…, с. 92–93

453

Гитлер — Ренхарду, декабрь 1932 г. Vierteitt fur Zeitgeschichte. Stuttgart. 1959. № 4. S. 434 f. (Некрич А…, с. 57).

454

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа. Решения «особой папки» 1923–1939. М., 2001, с. 346. (Шубин А. В…, с. 322)

455

Фляйшхауэр И…, с. 64.

456

Ширер У…, т.1, с. 511–512.

457

Ширер У…, т.1, с. 511–512.

458

К. Ю. Шнурре, глава немецкой делегации — заместителю советского торгпреда Скосыреву 16 декабря 1938 г. (Шубин А. В…, с. 323.)

459

Мерекалов в Наркоминдел, 12 января 1939, год кризиса, I, с. 185–186. Розанов Г. Л. Сталин-Гитлер. Документальный очерк советско-германских дипломатических отношений, 1939–1941. М., 1991, с. 46–47.

460

В. Бартлет «News Chronicle» Лондон 27 января 1939 г. Мерекалов в Наркоминдел и Наркомвнешторг, 28 января 1939, Год кризиса: документы и материалы, I, М., 1990, с. 200–201. (Карлей М…, с. 133–134)

461

Литвинов К. А. Михайлову (советскому послу в Афганистане), 9 марта 1939, ДВП, т. 22, к. 1, с. 174.

462

Потемкин — Сурицу, 4 февраля 1939. // ДВП, т. 22, кн. 1, с. 98.

463

Перов Б. М. Франция накануне войны. Внутренняя и внешняя политика правительства Э. Даладье в 1938–1939 гг. Самара, 2001, с. 71.

464

Д. Дэвис дневник 11 марта 1939 г. (Ширер У…, т.1, с. 513, прим. авт.)

465

Д. Дэвис — Питтману, 21 марта 1939 г. (Ширер У…, т.1, с. 513, прим. авт.)

466

Daniel Levi (французский поверенный в делах в Москве), по. 109, 5 avril 1938, Documents diplomatiques francais, 2е serie, 18 vols. (Paris, 1963), IX, 225–227 (Карлей М…, с. 33)

467

Ширер У…, т.1, с. 514–515; См. так же: ADAP. Serie D. Bd. VI. N 215. S. 22. (Некрич А…, с. 27)

468

Так, например, спустя четыре дня после Мюнхена «германское посольство в Москве указало на то, что «Сталин… сделает выводы» и пересмотрит свою внешнюю политику»» (Akten zur Deutschen Auswartigen Politik 1918–1945, Serie D: 1937–1945. Baden-Baden, 1950 ff, Bd. IV, Dok. 476, S. 529 f. (Фест И. Гитлер. Триумф…, с. 293))

469

Черчилль У. Вторая мировая война. Кн. 1, М., 1991, с. 166 (Шубин А. В…, с. 326)

470

Карлей М…, с. 69.

471

Карлей М…, с. 184.

472

См. подробнее: И. Майский — Р. Бутби, члену парламента от партии консерваторов. (Ширер У…, т.1, с. 513,); Payart, nos. 326–329, 4 mai 1939, МАЕ Papiers Naggiar/10; Payart, nos. 351–356, 10 mai 1939, DDF, 2е serie, 18 vols. (Paris, 1963-), XVI, с. 265–266 (Карлей М…, с. 183–184); Уткин А. И. Черчилль…, с. 295.

473

Фляйшхауэр И…, с. 142, 192.

474

Ширер У…, т.1, с. 528–529.

475

Э. Ранцау — Г. В. Чичерину, 09.1928. (В день получения письма Чичериным посол Ранцау умер — прим. пер.) (Дирксен фон Г…, с. 96, 138)

476

Ширер У…, т.1, с. 516–517.

477

Extract from cabinet conclusions, May 10, 1939, C7106/3356/18, PRO FO 371 23066 (Карлей М…, с. 196)

478

«Запись беседы… с… Шуленбургом» Молотов, 20 мая 1939. // ДВП, т. 22, к. 1, с. 386–387.

479

Ширер У…, т.1, с. 527; См. так же Фляйшхауэр И…, с. 162.

480

См. подробнее: Карлей М…, с. 232–233; Ширер У…, т.1, с. 529; Шубин А. В…, с. 329.

481

«Запись беседы… с… Шнурре», Астахов, 16 июля 1939, Год кризиса…, т. 2, с. 136–139; Астахов Потемкину, 17 июля 1939, ibid., с. 139–140 (Карлей М…, с. 235)

482

Обращение Е. Бабарина, торгового представителя СССР в Берлине в МИД Германии, 18 июля 1939 г. (Ширер У…, т.1, с. 534.)

483

Запись беседы Г. А. Астахова с К. Ю. Шнурре, 24 июля 1939. // ДВП, т. 22, кн. 1, с. 545.

484

«Запись беседы… с Риббентропом и… Вайцзеккером» Астахов, 2 августа 1939. // ДВП, т. 22, кн. 1, с. 567.

485

Риббентроп — Шуленбургу, 3 августа 1939 г. (Ширер У…, т.1, с. 539)

486

Schulenburg to German foreign ministry, most urgent, Aug. 4, 1939, Documents on German Foreign Policy, series D, 7 vols. London, Paris, and Washington, D.C., 1949–1956, VI, 1059–1062. Cp. Roberts, Soviet Union, pp. 84–85; Schnurre›s memorandum, secret, Aug. 5, 1939, Documents on German Foreign Policy, series D, 7 vols. London, Paris, and Washington, D.C., 1949–1956, VI, 1067–1068; Schulenburg to Martin Schliep (сотрудник Министерства иностранных дел Германии), Aug. 7, 1939, ibid., 1075–1077. (См. подробнее: Карлей М…, с. 250–252)

487

Астахов в Наркоминдел. 10 августа 1939. //ДВП…, т. 22, кн. 1, с. 595–596.

488

Астахов Молотову. 12 августа 1939. // ДВП…, т. 22, кн. 1, с. 597.

489

«Запись беседы… с… Шнурре», секретно, Астахов, 13 августа 1939. // ДВП…, т. 22, кн. 1, с. 603–604.

490

См. текст: Шуленбург — Молотову, памятная записка, 15 августа 1939 г. // ДВП…, т. 22, кн. 1, с. 606–607.

491

Астахов в Наркоминдсл, немедленно, совершенно секретно, 16 августа 1939. // ДВП…, т. 22, кн. 1, с. 608.

492

«Запись беседы… Молотова с… Шуленбургом» 17 августа 1939. // ДВП…, т. 22, кн. 1, с. 609–612.

493

Памятная Записка, врученная В. М. Молотовым Ф. Шуленбургу 17 августа 1939 г. // ДВП…, т. 22, кн. 1, с. 611–612.

494

Риббентроп — Шуленбургу, 18 августа 1939 г. (Ширер У…, т.1, с. 557)

495

«Запись беседы… Молотова с… Шуленбургом», 19 августа 1939. // ДВП…, т. 22, кн. 1, с. 616. См. Текст Пакта: с. 617–618.

496

Sipols V. la, «A Few Months Before August 23, 1939», International Affairs (June 1989) passim Schnurre›s note Aug. 19, 1939, Documents on German Foreign Policy, series D, 7 vols. London, Paris, and Washington, D.C., 1949–1956, VII, 132–133 (Карлей М…, с. 265); См. так же Ширер У…, т.1, с. 560.

497

Астахов в Наркоминдел, вне очереди 19 августа 1939. // ДВП…, т. 22, кн. 1, с. 619–620; «Сообщения о советско-германских отношениях», Известия, 22 августа 1939, // ДВП…, т. 22, кн. 1, с. 626.

498

Суриц в Наркоминдел, 25 августа 1939. // ДВП…, т. 22, кн. 1, с. 652; Записи Наджиара на телеграммах Bonnet a Naggiar, nos. 627–630, 23 aout 1939, МАЕ Papiers Naggiar/9. (Карлей М…, с. 269–270)

499

Нюрнбергский процесс…, с. 425, 426.

500

Ллойд Джордж Д. Мир ли это…, с. 48.

501

Ржевская Е. М. Геббельс…, с. 238.

502

Некрич А…, с. 28.

503

Хобсбаум Э…, с. 177.

504

Ширер У…, т.1, с. 537, прим. авт.

505

Астахов Молотову, секретно, 8 августа 1939. // ДВП…, т. 22, кн. 1, с. 586.

506

New York Times. September 9. 1939. (Иванов Р. Сталин и союзники: 1941–1945 гг. — Смоленск: Русич, 2000. — с. 592 с. 64)

507

Цит. по: Куманев Г. А. Рядом со Сталиным: откровенные свидетельства. М.; 1999, с. 402. (Иванов Р. Сталин и союзники: 1941–1945 гг. — Смоленск: Русич, 2000. с. 592, с. 98)

508

F. S. Earl of Birkenhcad. Life of Lord Halifax. — London, 1965, p. 440. (Карлей М…, с. 16)

509

Ширер У…, т.1, с. 561.

510

Некрич А…, с. 27.

511

Карлей М…, с. 16, 281.

512

Luguet (французский военно-воздушный атташе в Москве) a Guy La Chambre (французский министр воздушных сил), по. 463, secret, 29 aout 1939, SHAT 7N 3186 (Карлей М…, с. 273)

513

Иванов Р. Сталин и союзники: 1941–1945 гг. — Смоленск: Русич, 2000. -592 с. 53.

514

Геллер, Некрич…, Гл. седьмая. На рубеже На пути к оси Москва — Берлин.

515

Главная военная прокуратура. Уголовное дело № 159, т. 119, л. 1–247. Подлинник. Впервые опубл.: Orzeczenie Komisji ekspertów. Moskwa, 2 sierpnia 1993. // Rosja a Katyn. W-wa, 1994; Jazborowska I., Jablokow A., Zoria J. Katyn. Zbrodnia chroniona tajemnicn panstwowa, W-wa, 1998. S. 358–422. (И. С. Яжборовская, А. Ю. Яблоков, В. С. Парсаданова. Катынский синдром в советско-польских отношениях. М. РОССПЭН, 2009 — 519 с., с. 506.)

516

Сталин И. Соч. Т. 7, с. 14. (Некрич А…, с. 32.)

517

Некрич А…, с. 32.

518

«Note sur la situation actuelle», tres secret, Colson, без даты, сопроводительное письмо Gamelin a Daladier, no. 936/DN. 3, Oct. 26, 1938, SHAT 5N 579 (Карлей М…, с. 126–127)

519

Phipps to Halifax, no. 373, Mar. 28, 1939, Documents on British Foreign Policy, 3 series, 9 vols, London, 1949–1957 IV, 535 (Карлей М…, с. 154)

520

Untitled Foreign Office memorandum, secret, без подписи, Oct. 19, 1939, C16324/15/18, PRO FO 371 22985; «First Month of the War», Lecper, Oct. 4, 1939, C16151/15/18, ibid (Карлей М…, с. 294)

521

Chamberlain to Ida, May 21, 1939, NC18/1/1100, Chamberlain papers (Карлей М…, с. 201)

522

Orme Sargent›s minute, Oct. 11, 1939, C16404/15/18, PRO FO 371 22985; Halifax›s minute, Oct. 11, 1939, ibid. (Карлей М…, с. 294)

523

Steinhardt to Hull, 15 November 1940, no. 761.62/804, RG 59, NA (Данн Д…, с. 169–170)

524

Bullitt to Hull, July 19, 1935, FRUS: Soviet Union, pp. 224–225 (Данн Д…, с. 90)

525

Черчилль У. Вторая мировая война. М., 1991, книга первая, с. 162, 163,165. Трухановский В. Г…, с. 281.

526

Ширер У…, т.1, с. 576–577.

527

Черчилль У. Вторая мировая война. Кн. 1, М., 1991, с. 146 (Шубин А. В…, с. 293)

528

Правда 24.8.1939. (Геллер, Некрич…).

529

Выступление Сталина 15 ноября 1940 г. (Сиполс В. Я. 1997…, с. 275.)

530

Henri Amouroux, Le Peuple du desastre, 1939–1940, Paris, 1976, p. 132 (Карлей М…, с. 272)

531

A. J. P. Taylor, The Origins of the Second World War, Middlesex, 1964, p. 318 (Карлей М…, с. 17)

532

Карлей М…, с. 17.

533

Черчилль У. Вторая мировая война. Т.1. М., 1997, С. 188, примечание А. С. Орлова.

534

Черчилль У. Вторая мировая война. М., 1991, книга первая, с. 180.

535

Цит. по: Кремлев С. 10 мифов о 1941 годе. — М.: Яуза; Эксмо, 2009. — 416 с., с. 21.

536

Тиссен Ф…, с. 56–57.

537

Трухановский В. Г…, с. 292.

538

Карлей М…, с. 270–271.

539

Верт А. Россия в войне 1941–1945. М., 1967, с. 60.

540

Д. Волкогонов, Триумф и трагедия. Политический портрет И. В. Сталина. В 2-х кн. Москва, 1989, кн. 2, ч. 1, с. 32–33; Р. А. Медведев. К суду истории. Генезис и последствия сталинизма, Нью-Йорк, 1974, с. 872–873 (Карлей М…, с. 17)

541

Joseph E. Davies. Mission to Moscow, NY., Simon and Schuster, 1941, p. 318, 321; Davies to FDR, 4 April 1938, PPF 1381, Davies Folder (Данн Д…, с. 139)

542

Цит. по: Трухановский В. Г…, с. 293.

543

Fabe-Luce A. Journal de la France, vol. I, p. 63. (Молодяков В…, с. 186).

544

Язьков Е. Ф.… 326.

545

Некрич А…, с. 51.

546

Записи Наджиара на телеграммах Bonnet a Naggiar, nos. 505–511, 25 juillet 1939, MAE Papiers Naggiar/9 (Карлей М…, с. 227).

547

Цит. по: Язьков Е. Ф.…, с. 327.

548

Ширер У…, т.1, с. 562.

549

Ширер У…, т.1, с. 519; См. так же Фляйшхауэр И…, с. 163; См. так же: Вступительная речь Главного обвинителя от Великобритании Х. Шоукросса, 4.12.1945 (Нюрнбергский процесс…, с. 488.)

550

Грызун В…, с. 226.

551

Ширер У…, т.1, с. 575.

552

Дневник Гальдера (Ширер У…, т.1, с. 548–549.)

553

Картье Р. После Нюрнберга…, с. 31.

554

Le Temps. 1938, 12 avril (Малафеев И. А.…, с. 69)

555

Советско-французские отношения во время Великой Отечественной войны 1941–1945 г. т. 1, М., 1983. с. 76 (Малафеев И. А.…, с. 69)

556

Потемкин в Наркоминдел, вне очереди, 26 февраля 1936, Документы внешней политики СССР, М., 1958-, XIX, с. 102–103; Литвинов Майскому, 9 марта 1936, ibid., с. 130; Крестинский Потемкину, 22 марта 1936, ibid., с. 182–183; Потемкин Крестинскому, 26 марта 1936, ibid., с. 189–195 (Карлей М…, с. 52)

557

Записи Наджиара на своих телеграммах, сообщающие о встрече Сидса с Молотовым, Naggiar, nos. 941–943, 23 aout 1939, МАЕ Papicrs Naggiar/10; Naggiar no. 944, 23 aout 1939, ibid (Карлей М…, с. 267)

558

«Remis аи ministre par l›ambassadeur des Soviets, Pro memoria». March 5, 1935, MAE Z-URSS/973, ff. 29–33; Rene Massigli (заместитель политического директора), a Paul Bargeton [?] (политический директор), Paris, 15 avril, 1935, MAE Z-URSS/974, f. 26 (Карлей М…, с. 50)

559

Note, directeur politique [Bargeton], 19 mars, 1935, MAE Z-URSS/973, ff-107–110; «Note de M. [Jules] Basdevant sur la negociation du traite franco-sovietique du 2 mai 1935». 21 decembre, 1935, MAE Z-URSS/980, ff. 171–176 (Карлей М…, с. 50)

560

«URSS, Manoeuvres de Russie blanche de septembre 1936». Schweisguth 5 octobre, 1936, SHAT 7N 3184 (Карлей М…, с. 58)

561

См. подробнее: Карлей М…, с. 61.

562

Tabois. The Called Me Cassandra, pp. 386–387. (Карлей М. Дж…, с. 127).

563

Coulondre, no. 308, 27 decembre 1937, и краткое содержание интервью, DDF, 2е serie, 18 vols. (Paris, 1963-) VII, 785–788 (Карлей М…, с. 63)

564

Суриц в Наркоминдел. 25 августа 1939. // ДВП, т. 22, кн. 1, с. 652; Записи Наджиара на телеграммах Bonnet a Naggiar, nos. 627–630, 23 aout 1939, МАЕ Papiers Naggiar/9 (Карлей М…, с. 269–270)

565

Seeds, по. 161, May 30, 1939, С7937/3356/18, PRO FO 371 23067 (запись Сарджснта на этой телеграмме); Seeds, no. 181, June 20, 1939, С8840/3356/18, PRO FO 371 23069 (Карлей М…, с. 208)

566

Цит. по: Уткин А. И. Черчилль…, с. 284.

567

Перов Б. М. Франция накануне войны. Внутренняя и внешняя политика правительства Э. Даладье в 1938–1939 гг. Самара, 2001, с. 49.

568

Перов Б. М. Франция накануне войны. Внутренняя и внешняя политика правительства Э. Даладье в 1938–1939 гг. Самара, 2001, с. 71.

569

Documents diplomatiques francais 1932–1939, 2-e serie, t. XIII, p. 93–95 (Борисов Ю. В.…, с. 95)

570

Выступление 22 августа 1939 г. // Domarus M. Hitler: Reden und Proklamationen 1932–1945, Wuerrzburg, 1962–63, S. 1234 ff (Фест И. Гитлер. Триумф…, с. 292)

571

Tabouis G. Ils l’ont appelee Cassandre. New-York, 1942, p. 386–387 (Перов Б. М. Франция накануне войны. Внутренняя и внешняя политика правительства Э. Даладье в 1938–1939 гг. Самара, 2001, с. 176)

572

Суриц Литвинову, 27 июля 1938. // ДВП, т. 21, с. 401.

573

Оруэлл Дж. Артур Кестлер. (Оруэлл…, с. 182)

574

Моне Ж…, с. 136.

575

Моне Ж…, с. 137.

576

Моне Ж…, с. 140.

577

Моне Ж…., с. 156–157.

578

Тейлор А…, с. 421, с. 423.

579

C. L. Sulzberger, «The Pact that Shook the World,» The New York Times Magazine,August 27, 1944. (Fleming D. F.…, p. 133).

580

Статья «Литвинов и после», из английского журнала опубликована ТАСС 4 июня 1939 г. ГАФР Ф. 4459. Оп. 38. Д. 96. Л. 86–89, 91, 93, 96.

581

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. — СПб., М., Полигон. АСТ. 1998. 795 с. 13.

582

У. Черчилль Вторая мировая война, т.1, с. 173.

583

Соколов Б. Германская империя, с. 279.

584

Ширер У…, т.1, с. 575.

585

Мюнхенское соглашение. Речь 5 октября 1938 г. (Черчилль У. Мировой кризис. Автобиография. Речи. — М.: Эксмо, 2003. — 768 с., с. 591)

586

Например, Lewis В. Namier, Diplomatic Prelude, 1938–1939, London, 1948; Maurice Cowling, The Impact of Hitler: British Politics and British Policy, 1933–1940, London, 1975; Margaret George, Warped Vision: British Foreign Policy, 1933–1939, Pittsburgh, 1965; Keith Middlemas, Diplomacy of Illusion: The British Government and Germany, 1937–1939, London, 1972; A. J. P. Taylor, The Origins of the Second World War, Middlesex, 1964; Neville Thompson, The Anti-Appeasers: Conservative Opposition to Appeasement in the 1930s, Oxford, 1971(Карлей М…, с. 12)

587

Рист Ш. дневник 8 сентября 1939 г. (Рене Жиро. Франция. 1939 год. // Новая и Новейшая история. № 2. 1991). Рене Жиро — специалист по истории международных отношений XX в., профессор Университета Париж I (Сорбонна), директор Института П. Ренувена, председатель международной комиссии по истории международных отношений при МКИН.

588

Симон А…, гл.: Капитуляция.

589

Цит. по: Язьков Е. Ф.…, с. 327.

590

Дж. Кеннан 18 декабря 1952 г. (Печатнов В. О.… обложка)

591

Тиссен Ф…, с. 56–57.

592

Отчет о беседе советского посла в Берлине Ф. Мервалова с бывшим германсикм послом в Москве Р. Надольным и коммерческим советником московского посольства Г. Хильгером. 5 января. Меркалов в Наркоминдел, 12 января 1939 г. Год кризиса, I, с. 167–168, Микойн Меркалову, 8 января 1939, с. 177. (Карлей М. Дж…, с. 132).

593

Ширер У…, с. 512 с.

594

Передано Ф. Шуленбургом — В. Молотову 15 августа 1939 г.

595

Год кризиса… т.2, с. 273; См. так же «Запись беседы… Молотова с… Шуленбургом», секретно, 17 августа 1939. // ДВП…, т. 22, кн. 1, с. 609–612; Schulenburg to German foreign ministry, most urgent, secret, Aug. 18, 1939, Documents on German Foreign Policy, series D, 7 vols. London, Paris, and Washington, D.C., 1949–1956, VII, 114–116 (Карлей М…, с. 263)

596

200 млн. марок, под 4,5 %, на 7 лет. В дальнейшем были заключены хозяйственные соглашения от 11 февраля 1940 г. и 10 января 1941 г., а также 6 дополнительных торговых соглашений. Общая сумма соглашений составляла 620–640 млн. марок, со сроком поставки до августа 1942 г.

597

Год кризиса…, т.2, с. 280–284, 289.

598

Переговоры К. Риттер — А. Микоян 9 октярбря. (Сиполс В. Я. 1997…, с. 324–325.)

599

См. подробнее: Шевяков А. А.…, с. 17.

600

Нарком судостроения СССР И. Тевосян — К. Риттеру 26 октября 1939 г. (Сиполс В. Я.…, с. 327.)

601

Сиполс В. Я. 1997…, с. 327.

602

См. подробнее: Шевяков А. А…, с. 18.

603

Цит. по: Безыменский Л…, с. 106.

604

Сиполс В. Я. 1997…., с. 337.

605

См. подробнее: Шевяков А. А.…., с. 16, 21, 22.

606

Германо-советский договор предусматривал жесткое выполнение обязательств, если немецкие поставки отставали от советских более, чем на 20 % СССР имел право приостановливать свои поставки. (Сиполс В. Я. 1997…, с. 330)

607

Сиполс В. Я.1997…, с. 336.

608

Сиполс В. Я.1997…, с. 331, 333, 337.

609

Hildebrand K. Deutsche Aussenpolitik 1933–1945. Stuttgart. 1980. S.95. (Мельтюхов М. И.…)

610

Steinhardt to Hull, 26 September 1939, no. 740.0011 European War 1939/554; Steinhardt to Hull, 29 September 1939, no. 740.0011 European War 1939/624; Steinhardt to Hull, 23 October 1939, no. 761.6211/268; Steinhardt to Hull, 29 October 1939, no. 300.115(39) City of Flint/60, RG 59, NA (Данн Д…, с. 169)

611

Данн Д…, с. 177.

612

Штрандман Х. П. Обостряющиеся парадоксы: Гитлер, Сталин и германо-советские экономические связи. 1939–1941 // Война и политика, 1939–1941. — М.: Наука. 1999. С.367. (Пыхалов И…, с. 225)

613

Сиполс В. Я. 1997…, с. 334.

614

Мельтюхов М. Освободительный поход…, с. 258, 259, 261, 268.

615

Челышев И. А. СССР-Франция: трудные годы 1938–1941. — М.: 1999, с. 251–252. См. так же ДВП. Т.22. Кн.2. С.215–216; Внешняя политика СССР. М.,1946. Т.4. С.474–475; Кан А. С. Внешняя политика скандинавских стран в годы второй мировой войны. М., 1967. С.46–49. (Мельтюхов М. И.…, с. 145)

616

Доклад Независимой комиссии экспертов Швейцарии: Martin Meier, Stefen French, Thomas Gees, Blaise Kropf. Swiss Foreign Trade Policy 1930–1948: Structures-Negotiations-Functions // ICE, 2001–2002, Vol. 10, summary (http://www.uek.ch/en/). (Шэксон Н…, с. 76).

617

Jean-Claude Favez. Une mission impossible? Le CICR, les deportations, et les camps de concentration des Nazis. Lausanne, 1988 — цит. по книге: Jonathan Steinberg. Why Switzerland? p. 70. (Шэксон Н…, с. 76).

618

Jan Van Zanden, The Economic History of the Netherlands, 1914–1995, London: Routledge, 1997, p. 118 (Препарата Г., Гитлер, Inc., с. 195).

619

Картье Р…, с. 106.

620

Мельтюхов М. Осовбодительный поход…, с. 269.

621

Schvendemann H. Die wirtschaftliche Zusammenarbeit zwischen dem Deutschen Reich und der Sowjetunion von 1939 bis 1941. Berlin. 1993. S.367–368. S.381. (Мельтюхов М. И.…, с. 287).

622

The Memoris of Cordell Hull. N.Y.,1948.Vol.II. //Вторая мировая война в воспоминаниях У.Черчилля, Ш. Де Голля, К.Хэлла, У.Леги, Д.Эйзенхауэра /Сост. Е. Я. Трояновская. — М.: Политиздат, 1990.-558 с., с. 344.

623

The Memoris of Cordell Hull. N.Y.,1948.Vol.II. //Вторая мировая война в воспоминаниях У.Черчилля, Ш. Де Голля, К.Хэлла, У.Леги, Д.Эйзенхауэра /Сост. Е. Я. Трояновская. — М.: Политиздат, 1990.-558 с., с. 344–345.

624

Хауз…, т.2, с. 444.

625

Хайэм Ч…, с. 62.

626

Мюллер-Гиллебранд Б…, с. 250.

627

«Техно-экономический анализ импорта металлорежущих станков за 1932–1938 гг.» Журавель В. А. Технологии Третьего рейха на службе СССР // История науки и техники. 2002. № 5. С.57 (Пыхалов И…, с. 203–204)

628

Мюллер-Гиллебранд Б…, с. 204.

629

Сиполс В. Я.1997…, с. 339.

630

Сиполс В. Я.1997…, с. 340; См. так же Шевяков А. А. Советско-германские экономические отношения в 1939–1941 годах//Вопросы истории. 1991. № 4–5. С.169; Сиполс В. Я…, с.222–225; 1939 год. Уроки истории. М.,1990. С.298–299. (Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина…)

631

Шахурин А. И. Крылья победы. Изд-е 3, доп. М., 1990, С. 99–100 (Пыхалов И…, с. 225–226)

632

Штрандман Х. П. Обостряющиеся парадоксы: Гитлер, Сталин и германо-советские экономические связи. 1939–1941 // Война и политика, 1939–1941. М., 1999. С.374 (Пыхалов И…, с. 226)

633

Werthen W. Geschichte der 16. Panzer-Division 1939–1945/ Verland Hans-Henning Podzun/ Bad Nauheim. 1958, s. 43. (Исаев А…, с. 124.)

634

Наше отечество. Т2 — М.:, 1991 с. 395.

635

Некрич А…, с. 71.

636

Телегин Ф. Н. Военно-экономическая подготовка гитлеровской Германии к войне против СССР // Новая и новейшая история, 1961, № 3, с. 40 (Некрич А…, с. 74)

637

Фест И. Гитлер. Триумф и падение…, с. 330–331.

638

Черчилль У…, с. 330.

639

Ллойд Джордж Д. Мир ли это…, с. 193.

640

Churchill W. S. The Second World War. Vol. I. The Gathering Storm. London. 1949. Вторая мировая война в воспоминаниях У.Черчилля, Ш. Де Голля, К.Хэлла, У.Леги, Д.Эйзенхауэра /Сост. Е. Я. Трояновская. — М.: Политиздат, 1990.-558 с., с. 17.

641

Churchill W. S. The Second World War. Vol. I. The Gathering Storm. London. 1949. Вторая мировая война в воспоминаниях У.Черчилля, Ш. Де Голля, К.Хэлла, У.Леги, Д.Эйзенхауэра /Сост. Е. Я. Трояновская. — М.: Политиздат, 1990.-558 с., с. 30.

642

Выдержки из дневника А. Ф. Мерекалова. 1–3 марта 1939. // ДВП, т. 22, кн. 1, с. 161.

643

Документы и материалы кануна Второй мировой войны…, т.2, с. 169.

644

Churchill W. S. The Second World War. Vol. I. The Gathering Storm. London. 1949. Вторая мировая война в воспоминаниях У.Черчилля, Ш. Де Голля, К.Хэлла, У.Леги, Д.Эйзенхауэра /Сост. Е. Я. Трояновская. — М.: Политиздат, 1990.-558 с., с. 30.

645

Кузнецов С., Метребский Б. Под маской независимости. Документы о вооруженном националистическом подполье в Латвии в 40–50-х гг. // Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С. 113. (См. подробнее: Пыхалов И. В. За что Сталин выселял народы? Сталинские депортации — преступный произвол или справедливое возмездие?.. — М.: Яуза-пресс, 2008, с. 240)

646

Польское правительство к этому времени уже бежало из Польши.

647

Климковский Е. Я. был адьютантом генерала Андерса. — М.: Московский энергетический институт. 1991. (Куняев С…, с. 151).

648

14 декабря 1937 г. Додд У…, с. 453–454.

649

23 декабря 1937 г. Додд У…, с. 458.

650

20 декабря 1937 г. Додд У…, с. 456.

651

Шубин А. В…, с. 305–306.

652

20 июля 1937 г. Додд У…, с. 440.

653

Шубин А. В…, с. 299.

654

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., Изд-во АПН, 1990, Т. 1. С. 238 (Грызун В…, с. 276–277)

655

Язьков Е. Ф.… 327.

656

Январь 1936 г. Додд У…, с. 326.

657

Геббельс… 21 октября 1936 г., с. 170.

658

Н. Генералов телеграмма от 24 августа 1939 г. Год кризиса…, т.1., с. 322. (Пыхалов И…, с. 113–114)

659

Год кризиса…, т.1, с. 405. (Пыхалов И…, с. 114); См. так же: сообщение руководителя восточного отдела госдепа США С. Хорнбека (HI. Stanley K. Hornbeck Papers. Box 459. Situation in the Far East as Affected by Current Development in Europe. (Мальков В. Л.…, Гл. VII Над пропастью во лжи.))

660

Зимонин В. П. Новый труд о мировых войнах XX века // Отечественная история. 2004. № 1. С. 162 (Пыхалов И…, с. 114)

661

Год кризиса…, т.1, с. 405. (Пыхалов И…, с. 114)

662

Данн Д…, с. 187.

663

Данн Д…, с. 187.

664

Гитлер влиятельному редактору газеты «Лейпцигер нейесте нахрихтен» Р. Брейтингу, начало 1930-х гг. (Безыменский Л…. 512 с.)

665

САО 1939–1945…, с. 128.

666

Александр М…, с. 491.

667

Карлей М…, с. 38.

668

D. F. Fleming, The Cold War and Its Origins, 1917–1960, vol. I–II, London, 1961.

669

См. Hixson Walter L., Cold War Evolution and Interpretations; Stephanson Anders, Cold War Origins// Encyclopedia of American Foreign Policy, Vol. 1, NY, 2002, pp. 207–239 (Дэвис Д., Трани Ю… с. 399)

670

Williams W. A. American-Russian Relations, 1781–1947, NY, 1952, p. 107 (Дэвис Д., Трани Ю… с. 409)

671

Берге И. В. Историческое недоразумение? «Холодная война» 1917–1990. М. 1996, с. 13.

672

Huntington S. P. The Clash of the Civilizations? // Forign Affairs. Vol.72 № 3 (Summer 1993). P. 23. (Носков В. В. Завершилась ли Холодная война. В сборнике: Холодная война в Арктике. — Архангельск, 2009. — 380 с., с. 26.)

673

Робиен Л. 14.05.1918… (Голдин В. И.…, с. 174.)

674

История Отечества в документах. 1917–1993 гг. Часть 1. 1917–1920 гг., с. 746. (Хрестоматия…, с.436–437.)

675

Лучшим исследованием темы Парижской мирной конференции и по сей день остается исчерпывающая работа Джона М. Томпсона «Russia, Bolshevism, and the Versailles Peace» (Princeton: Princeton University Press, 1966). Сочувственное освещение миссии Буллита содержится в книге Beatrice Farnsworth. «William С. Bullitt and the Soviet Union» (Bloomington: Indiana University Press, 1967. См. Ганелин Р. Ш. Советско-американские отношения в конце 1917 — начале 1918 г., Л., 1975 (Дэвис Д., Трани Ю… с. 426)

676

Из официального вступления к 14 пунктам В. Вильсона: Wilson, An Address to a Joint Session of the Congress, 8.01.1918, PWW, 45:534–535, 537.

677

Цит. по: Гинс Г…, с. 285–286.

678

Нуланс Ж… (Голдин В. И.…, с. 124.)

679

Черчилль У…, с. 326–327.

680

Лэнсинг Фрэнсису, 30.11.1917. FRUS, 1918, Russia, 1:273. Lansing, Statement on Recognition, 4.12.1917, Lansing Papers, box 2, Princeton, NJP (Дэвис Д. Э., Трани Ю. П… с. 169, 171)

681

Лансинг американскому посольству в Токио, 5.12.1919, Morris Papers, box 4, LC. (Дэвис Д., Трани Ю… с. 367–368)

682

Дэвис Д., Трани Ю… с. 368, 373.

683

Walworth A., Woodrow Wilson, Baltimore, 1969, 2: 366–367. (Дэвис Д., Трани Ю… с. 360)

684

См. подробнее: Геддс — Колби, 9.06.1920, Bainbridge Colby Papers, box 3a, LC; см. также Spargo J., Russia as an American Problem, NY, 1920 (Дэвис Д., Трани Ю… с. 372)

685

Колби Вильсону, с вложением, 9.08.1920, PWW, 66: 22–23 (Дэвис Д., Трани Ю… с. 375)

686

Из справки «Советско-американские отношения» заместителя министра иностранных дел СССР, председателя Комиссии по подготовке мирных переговоров и послевоенного устройства М. М. Литвинова. 10.01.1945. // САО…, с. 758–762.

687

Дэвис Д., Трани Ю… пред. В. Никонова, с. 11.

688

Lippman, Walter, «Нью-Йорк Геральд Трибюн» 1920 г. The Cold War: A Study in U. S. Foreign Policy, NY, 1972 (Дэвис Д., Трани Ю… с. 396)

689

Из справки «Советско-американские отношения» заместителя министра иностранных дел СССР, председателя Комиссии по подготовке мирных переговоров и послевоенного устройства М. М. Литвинова. 10.01.1945. // САО…, с. 758–762.

690

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову о кампании в США против торговли с СССР. 29.06.1931. // САО…, с. 468–469.

691

САО…, с. 288.

692

Powaski R. E. The Cold War. The United States and the Soviet Union, 1917–1991. N.Y. 1998. P. 295, 306. (Носков В. В. Завершилась ли Холодная война. В сборнике: Холодная война в Арктике. — Архангельск, 2009. — 380 с., с. 26.)

693

Именно этот отрывок приведет в своем выступлении в 14 октября 2011 г., при вручении премии А. де Токвиля, З. Бжезинский — один из основных идеологов борьбы США за мировое господство. https://www.csis.org/analysis/zbigniew-brzezinski-receives-jury-du-prix-tocqueville-prize.

694

Вандам А. Наше положение…, с. 83.

695

Josiah Strong, Expansion…, p. 203.

696

Josiah Strong, Expansion…, p. 186, 194.

697

Адамс Г. Воспитание Генри Адамса. (Henry Brooks Adams. The Education of Henry Adams. 1907.) — М.: Прогресс. 1988. 30. VIS INERTIAE — СИЛА ИНЕРЦИИ (1903)

698

Донесение капитана 2 ранга А. К. Небосильсина 4/17 февраля 1909 г. //РГА ВМФ Ф. 418, Оп. 1. № 4088ю Л. 48 (Носков В. В. Завершилась ли Холодная война. В сборнике: Холодная война в Арктике. — Архангельск, 2009. — 380 с., с. 25–26.)

699

Вандам А. Наше положение…, с. 78–79.

700

М. М. Литвинов — И. В. Сталину о международном положении и взаимоотношениях с США. 18 мая 1930 г. // САО…, с. 284.

701

А. А. Трояновский — М. М. Литвинову 24.07.1934 // САО 1934–1939… с. 188.

702

Ленин В. И. VIII Всероссийский Съезд Советов. Декабрь 1920 г. // Ленин В. И. ПСС, т. 42, с. 101.

703

САО…, с. 758.

704

Данн Д…, с. 24–25.

705

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову о дискуссиях в конгрессе США и в американской прессе по вопросу признания СССР. 4.05.1929. // САО…, с. 164.

706

Г. В. Чичерин — В. М. Молотову о высказываниях американского сенатора Фея об отношениях США с СССР, 22.07.1927. // САО…, с. 36.

707

Г. В. Чичерин — В. М. Молотову о высказываниях американского сенатора Фея об отношениях США с СССР, 22.07.1927. // САО…, с. 36.

708

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову об экономических отношениях между СССР и США. 6 января 1931 г. // САО…, с. 394–395.

709

Обзор американо-советских отношений, составленный в III Западном отделе НКИД СССР (октябрь 1931 — апрель 1932 г.) 28 апреля 1932 г. // САО…, с. 559.

710

Письмо пресс-атташе американской корпорации «Стандард ойл» А. Ли председателю правления Амторга С. Г. Брону о своем обмене письмами с президентом Американо-русской торговой палаты Р. Шлеем («Чейз нэшнл бэнк»), 15 января 1929 г. // САО…, с.129.)

711

САО…, с. 366–367.

712

Беседа Л. М. Карахана с группой американских сенаторов. 17.08.1930. // САО…, с. 332.

713

Беседа И. М. Майского с корреспондентом агентства «Юнайтед пресс» в Берлине Ф. Ку. 15.12.1932. // САО…, с. 657.

714

САО…, с. 618–619.

715

САО…, с. 764.

716

Положение с советской пропагандой в США наглядно демонстрируют непрерывные жалобы советских дипагентов в США на нехватку средств не то что на пропаганду, а просто на просветительскую и культурную работу: «Все другие страны, даже самые маленькие, пытаются воздействовать на общественное мнение здесь, имея свои газеты на своем языке или на английском… Мы же имеем здесь «Русский голос» и «Новый мир», которые склонны нас поддерживать, но которые влачат жалкое сущестование, и прежде всего потому, что не имеют денег… «Совьет Рашен тудэй»… находится постоянно накануне банкротства…, платит гроши своим сотрудникам и держит редакционный состав на голодном пайке». (А. Трояновский — М. Литвинову, 2.03.1937. // Советско-американские отношения 1934–1939… с.544–546).

717

Главное доверенное лицо Амторга Андрейчин — М. М. Литвинову о беседе с американским инженером Попом по вопросам советско-американских отношений. 22.10.1932. Приложение. // САО…, с. 625.

718

САО…, с. 290–292.

719

Амторг (Amtorg Trading Corporation) — акционерное общество, учрежденное в 1924 в Нью-Йорке; комиссионер-посредник внешнеторговых операций между США и СССР.

720

Запись беседы главного доверенного лица Амторга Андрейчина с Х. Л. Купером. 23.08.1932. // САО…, с. 606.

721

Додд У…, Введение, с. 15–16.

722

САО…, с. 290–292.

723

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову об антисоветской кампании в США. 1 марта 1930 г. // САО…, с. 252–253.

724

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову о пакте Келлога и о перспективах советско-американских отношений. 11 января 1929 г. // САО…, с. 122.

725

Б. Е. Сквирский — М. Литвинову о формировании новой президентской администрации США и о советско-американских отношениях. 14.03.1929. // САО…, с. 153.

726

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову о кампании в США против СССР и советско-американской торговли. 2 мая 1930 г. // САО…, с. 271.

727

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову о кампании в США против СССР и советско-американской торговли. 2 мая 1930 г. // САО…, с. 275.

728

Дневник 1-го секретаря полпредства СССР в США А. Ф. Неймана. 6.03.1935. // САО 1933–1939…, с. 303–304.

729

Письмо заместителя управляющего Главного секретариата Народного комиссариата внешней и внутренней торговли СССР Фесенко главному секретарю Коллегии НКИД Б. И. Канторовичу о беседе наркома А. И. Микояна с американским коммерсантом Э. Файлином, приложение, 9.07.1927. // САО…, с. 31–32.

730

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову о попытках в США ограничить советско-американскую торговлю. 10.07.1930. // САО…, с. 304.

731

САО…, с. 346.

732

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову о кампании в США против торговли с СССР. 29.06.1931. // САО…, с. 468–469.

733

САО…, с. 265.

734

Обзор состояния советско-американских отношений (15 июля — 15 августа 1930 г.) Раздел «Комиссия Фиша. Справки о ее возникновении». // САО…, с. 335–336.

735

Обзор состояния советско-американских отношений (15 июля — 15 августа 1930 г.) Раздел «Комиссия Фиша. Справки о ее возникновении». // САО…, с. 335–336.

736

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову о кампании в США против СССР и советско-американской торговли. 17.06.1930. // САО…, с. 296.

737

САО…, с. 288.

738

САО…, с. 297, 298.

739

САО…, с. 298–299.

740

См. подробнее Б. Сквирский — М. Литвинову 4.08.1930. // САО…, с. 321.

741

САО…, сноска 1, с. 396–397.

742

Беседа заведующего отделом печати НКИД СССР И. Л. Аренса с группой американских сенаторов и ученых. 13.08.1930. // САО…, с. 326–327.

743

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову о деятельности комиссии конгрессмена Г. Фиша по выработке санкций в отношении торговли с СССР. 15.01.1931 // САО. Годы не признания. 1927–1933. — М.: МФД, 2002–824 с., с. 403)

744

САО…, с. 517.

745

Выписка из дневника заместителя заведующего отделом печати и информации НКИД СССР Я. Б. Подольского о беседе с корреспондентом «Юнайтед пресс» Ч. Маламутом относительно выступлений в США о Советском Союзе журналиста Лайонса. 27 апреля 1931 г. // САО…, с. 439)

746

Боксерское восстание в Северном Китае в 1899–1901 гг., было подавлено войсками Германии, США, Японии, России, Англии, Франции, Италии и Австро-Венгрии. По заключительному договору 1901 г. на Китай была наложена контрибуция. СССР в соответствии с Декларацией 1924 г. отказался от русской части контрибуции.

747

САО…, с. 526.

748

Головин Н. Бубнов А Тихоокеанская проблема в ХХ столетии…, с. 194.

749

Иссии К. Дипломатические комментарии, М., 1942, с. 89 (Шубин А. В…, с. 162)

750

Унция на серебро стоила в 1915 г. С. Штатах — 51,8 центов, в 1918 г. — 98,4, в 1919 г. — 1 доллар 37,5 центов. В то время как благодаря бесконечным бумажным эмиссиям и все возрастающей задолженности валюта падает во всех европейских странах. (Павлович М. Вашингтонская конференция и международное положение).

751

Головин Н. Бубнов А Тихоокеанская проблема в ХХ столетии…, с. 182.

752

Головин Н. Бубнов А Тихоокеанская проблема в ХХ столетии…, с. 183.

753

Головин Н. Бубнов А Тихоокеанская проблема в ХХ столетии…, с. 183.

754

На Вашингтонской конференции было «создано Четверное Согласие, в которое вошли: Англия, Америка, Япония и Франция… новый союз в первую голову обратился к Китаю с предложением сократить свою армию. Эта нота сразу показывает…, — указывал М. Павлович, — что новая Антанта собирается приступить к переделу Китая. Оправдывается, таким образом, предсказание французской газеты «Тан», которая уже во время мировой войны, когда десять департаментов Франции были еще заняты немецкой армией, откровенно писала, что первой неотложной задачей по окончании нынешней войны явится разрешение китайского вопроса, т.-е. попросту раздел китайского наследства». (Павлович М. Вашингтонская конференция и международное положение.)

755

Головин Н. Тихоокеанская проблема…, с. 287, 296.

756

Головин Н. Тихоокеанская проблема в ХХ столетии…, с. 159.

757

Головин Н. Тихоокеанская проблема в ХХ столетии…, с. 160–161.

758

Головин Н. Тихоокеанская проблема в ХХ столетии…, с. 161.

759

Головин Н. Тихоокеанская проблема в ХХ столетии…, с. 281.

760

Головин Н. Бубнов А Тихоокеанская проблема в ХХ столетии…, с. 192, 201.

761

Головин Н. Бубнов А Тихоокеанская проблема в ХХ столетии…, с. 274.

762

Головин Н. Бубнов А Тихоокеанская проблема в ХХ столетии…, с. 349.

763

Головин Н. Бубнов А Тихоокеанская проблема в ХХ столетии…, с. 278.

764

Головин Н. Бубнов А Тихоокеанская проблема в ХХ столетии…, с. 295.

765

Головин Н. Бубнов А Тихоокеанская проблема в ХХ столетии…, с. 349.

766

Головин Н. Бубнов А Тихоокеанская проблема в ХХ столетии…, с. 354.

767

Справка III Западного отдела НКИД СССР о беседах дипломатического агента СССР в США Б. Е. Сквирского об отношении в США к Советскому Союзу. 13 декабря 1931 г. // САО…, с. 512)

768

Письмо ТАСС Н. Крестинскому с докладом Дюранта о беседах в Госдепартаменте США 18 апреля 1932 г. // САО…, с. 549.

769

Посланник США в Китае Джонсон в Госдеп 13 января 1932 г. // ДВП, т. 15, с. 731.

770

САО…, с. 526.

771

Б. Сквирский — М. Литвинову 25 апреля 1932 г. // САО…, с. 563.

772

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову об обстановке в США относительно признания СССР. 25.04.1932. // САО…, с. 554–555.

773

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову об обстановке в США относительно признания СССР. 25.04.1932. // САО…, с. 554–555.

774

Сталин — Молотову 19 июня 1932 г. // Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. 1925–1936 гг. М., 1995. С. 240–241; Сталин — Молотову, Кагановичу, Ворошилову и Орджоникидзе. 28 июня 1932 г. // Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. 1925–1936 гг. М., 1995. С. 354; Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М., 2001. С. 199–200.

775

Bullitt to Phillips, January 4, 1934, FRUS: Soviet Union, p. 60–61 (Данн Д…, с. 56)

776

Orville H. Bullitt, ed. For the President: Personal and Secret, Boston: Houghton Mifflin Co., 1972, p. 71; Bullitt to FDR, December 24, 1933, PSF, FDR Library (Данн Д…, с. 56–57)

777

М. М. Литвинов — И. В. Сталину о директивах полпреду СССР в США. 25.12.1933. // САО…, с. 612.

778

У. Буллит — Б. Сквирскому 11.09.1934. // САО 1934–1939…, с. 221.

779

А. А. Трояновский — М. М. Литвинову 24.07.1934 // САО 1934–1939… с. 188.

780

САО 1934–1939…, с. 123.

781

Справка Генконсула СССР в Сан-Франциско М. Г. Галковича 25.05.1935. // САО 1934–1939…, с. 329–330.

782

Справка Генконсула СССР в Сан-Франциско М. Г. Галковича 25.05.1935. // САО 1934–1939…, с. 328.

783

А. Трояновский — М. Литвинову 7.02.1935. // САО 1934–1939…, с. 298.

784

Bullitt to Hull, July 19, 1935, FRUS: Soviet Union, pp. 224–225 (Данн Д…, с. 90)

785

Orville H. Bullitt, ed. For the President: Personal and Secret, Boston: Houghton Mifflin Co., 1972, p. 96–98; Bullitt to Hull, April 8, 1934, FRUS: Soviet Union, p. 80; Bullitt to Hull, June 16, 1934, FRUS: Soviet Union, p. 109, 111; Bullitt to Hull, July 9, 1934, FRUS: Soviet Union, pp. 115–116; (Данн Д…, с. 78)

786

В конце 1935 г. НКИД СССР отмечал «отрезвление… руководящих политических кругов США в связи с крахом их серьезных надежд и расчетов на близкую войну СССР и Японии. Особенно отличился в подогревании таких надежд американский посол в Москве Буллит». (САО 1934–1939…, с. 407).

787

13 декабря 1936 г. Додд У…, с. 392.

788

Намечавшаяся в 1935 г. в Вашингтоне морская конференция так и не была созвана.

789

Беседа Ген. секретаря НКИД И. А. Данилевского с У. Буллитом 12.03.1934. // САО 1934–1939…, с. 50.

790

М. Литвинов — А. Трояновскому 14.03.1934. // САО 1934–1939…, с. 58.

791

К. Уманский — М. Литвинову 11.11.1938. // САО 1934–1939…, с. 692.

792

История Второй Мировой войны (в 12-и тт.). Т.2. Накануне войны. / редколл., предс. А. А. Гречко. М., Воениздат, 1974. стр.42. (wikipedia.org/wiki/Бои_на_Халхин-Голе)

793

US Congress. Investigation of Concentracion of Economic Power. Hearings before the Temporary National Economic Committee. 76th Congress, 2nd Session, Pt.21. Washington, 1940, p.11241. (wikipedia.org/wiki/Бои_на_Халхин-Голе)

794

Д. Г. Наджафов. Нейтралитет США. 1935–1941. М., «Наука», 1990. стр.157. (wikipedia.org/wiki/Бои_на_Халхин-Голе)

795

М. Ганди «Ненасилие — величайшая сила», 1926 г. (Кляйн Н…, с. 175).

796

Ставка почти в 2 раза выше среднерыночной.

797

САО…, с. 765.

798

САО…, с. 472.

799

САО…, с. 473.

800

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову о советско-американских торговых и кредитных отношениях. 1.07.1931. // САО…, с. 470–476.

801

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову о советско-американских торговых и кредитных отношениях. 1.07.1931. // САО…, с. 470–476.

802

Owen Gail. L., Dollar Diplomacy in Default: The Economics of Russian-American Relations, 1910–1917// The Historical Journal, 1970, Vol. 13, N 2, p. 253; Tuve Jeanette E., Changing Directions in Russian-American Economic Relations, 1912–1917// Slavic Review, 1972, Vol. 31, N 1, p. 54 «По замечанию Тьюв, невозможно подсчитать точный объем американских инвестиций в России. Она называет цифру в $ 60 миллионов, около 5 % всех иностранных инвестиций в империи.» (см. Tuve, Changing Directions in Russian-American Economic Relations, 1912–1917// Slavic Review, 1972, Vol. 31, N 1, p. 54) (Дэвис Д., Трани Ю. Первая холодная война. Наследие Вудро Вильсона в советско-американских отношениях. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002. — 479 с. с. 32).

803

М. М. Литвинов — Л. М. Кагановичу о вопросах, которые может поднять Ф. Д. Рузвельт в ходе переговоров. 20.10.1933. // САО…, с. 707.

804

САО…, с. 745.

805

САО…, с. 78.

806

Павлович М. Вашингтонская конференция и международное положение.

807

САО…, сноски 1, 6, с. 746.

808

См. подробнее: Краткий отчет о беседе заведующего отделом печати НКИД СССР И. Л. Аренса с группой американских сенаторов и ученых 13.08.1930. // САО…, с. 326.

809

И. Сталин политический отчет ЦК XVI съезду ВКП(б) 27.06.1930. // САО…., с. 708.

810

Сталин — интервью Дюранти 1.12.1930. (М. Литвинов- Л. Кагановичу 20.10.1933. // САО…., с. 708).

811

М. Литвинов- Л. Кагановичу 20.10.1933. // САО…., с. 708.

812

Б. Е. Сквирский — Г. В. Чичерину о текущих контактах с США, 27.10.1927. // САО…, с. 66–67.

813

М. М. Литвинов — НКИД СССР. Вашингтон, 17 ноября 1933 г. (ДВП СССР. Т. XVI. Док. 370, С. 658–660) // САО…, с. 719.

814

М. М. Литвинов — А. А. Трояновскому 7.07.1934 // САО 1934–1939… с. 170.

815

Кремлев С. Путь к пакту…, с. 49–50

816

М. М. Литвинов — А. А. Трояновскому 7.07.1934 // САО 1934–1939… с. 170.

817

Совместное коммюнике от 15 ноября 1933 г. (Кремлев С. Путь к пакту…, с. 49–50.

818

Совместное коммюнике М. М. Литвинова и Ф. Д. Рузвельта о переговорах по финансовым делам. Вашингтон, 15.11.1933. (ДВП СССР. Т.XVI. Док. 361. С. 640) // САО…, с. 711.

819

Запись беседы члена Коллегии НКИД СССР Б. С. Стомонякова с послом США в СССР У. К. Буллитом. 13.12.1933. // САО…, с. 735–736.

820

Bullitt to Phillips, January 4, 1934, FRUS: Soviet Union, p. 59–60; Orville H. Bullitt, ed. For the President: Personal and Secret, Boston: Houghton Mifflin Co., 1972, p. 67–69 (Данн Д…, с. 54)

821

Orville H. Bullitt, ed. For the President: Personal and Secret, Boston: Houghton Mifflin Co., 1972, p. 38–40; David Mayers, The Ambassadors and America’s Soviet Policy. NY., Oxford University Press, 1995, p. 101–105; Memorandum by Kelley, July 27, 1933, FRUS: Soviet Union, p. 6–11; Packer to Bullitt, August 31, 1933; Hull to Roosevelt, September 21, 1933; Hull to Roosevelt, October 5, 1933; Memorandum by Moore, October 4, 1933; Memorandum by Bullitt, October 4, 1933, FRUS: Soviet Union, pp. 6–17 (Данн Д…, с. 67)

822

Об обслуживании посольств, 1–8 апреля 1934 г., РЦХИДНИ; Об Америке, 1–8 апреля 1934 г., РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 162, д. 16, л. 31 (Данн Д…, с. 74)

823

Рубинин Е. В. Разговор с Буллитом, 13 мая 1934 г., АВП РФ, ф. 0129, оп. 17, д. 1, л. 71–73; Bullitt to Hull, November 9, 1934, FRUS: Soviet Union, p. 265 (Данн Д…, с. 75–76)

824

Н. Н. Крестинский — Л. М. Кагановичу. 13.08.1934 // САО 1934–1939… с. 194.

825

Cordell Hull, The Memoirs of Cordell Hull, 2 vols. NY., The Macmillan Company, 1948, 1:303 (Данн Д…, с. 74)

826

Orville H. Bullitt, ed. For the President: Personal and Secret, Boston: Houghton Mifflin Co., 1972, p. 83 (Данн Д…, с. 76)

827

Bullitt to Hull, April 8, 1934, FRUS: Soviet Union, p. 80 (Данн Д…, с. 417–418, примечания)

828

Б. Е. Сквирский — Г. В. Чичерину о текущих контактах с США, 27.10.1927. // САО…, с. 66–67.

829

Додд У…, с. 333.

830

Кремлев С. Путь к пакту…, с. 90.

831

А. А. Трояновский — Н. Н. Крестинскому 28.09.1935. // САО 1934–1939…, с. 369.

832

А. Трояновский- М. Литвинову 20.05.1936. // САО 1934–1939…, с. 445).

833

Joseph E. Davies. Mission to Moscow, NY., Simon and Schuster, 1941, p. 264, 344–350 (Данн Д…, с. 139)

834

А. А. Трояновский — М. М. Литвинову о политических настроениях в США. 27.03.1935. // САО 1934–1939…, с. 309.

835

Письмо сотрудника ВОКСа П. Л. Лапинского заместителю Народного комиссара по иностранным делам СССР Н. Н. Крестинскому о беседе с секретарем полковника Купера Лапиным по текущим вопросам советско-американских отношений. 28.01.1936. // САО 1934–1939…, с. 413).

836

13 января 1939 г. Cordell Hull, The Memoirs of Cordell Hull, 2 vols. NY., The Macmillan Company, 1948, 1:657–658 (Данн Д…, с. 146)

837

Уманский — Молотову, телеграмма, 2 июня 1939, ДВП, 1:524–525 (Данн Д…, с. 148)

838

Пасвольский Л…, с. 153–154, 157.

839

Keynes J. M.…, p. 282.

840

Письмо сотрудника ВОКСа П. Л. Лапинского заместителю Народного комиссара по иностранным делам СССР Н. Н. Крестинскому о беседе с секретарем полковника Купера Лапиным по текущим вопросам советско-американских отношений. 28.01.1936. // САО 1934–1939…, с. 413).

841

М. М. Литвинов — А. А. Трояновскому 14.03.1934 // САО 1934–1939…, с. 58.

842

Congressional Record. Seventy Third Congress. Second Session. Vol. 78. Washington. April 4. 1934. # 73. p. 6199$ ДВП СССР. Т. XVII. Прим. 79, с. 783. // САО 1934–1939…, с. 61.

843

Справка полпредства СССР в США о состояниях фондов бывшего российского посольства в Вашингтоне 28.02.1934; Справка юридического советника НКИД СССР Г. Н. Лашкевича — М. М. Литвинову о российских активах в США. 15.03.1934 // САО 1934–1939…, с. 41, 65.

844

Справка полпредства СССР в США о состояниях фондов бывшего российского посольства в Вашингтоне 28.02.1934; Справка юридического советника НКИД СССР Г. Н. Лашкевича — М. М. Литвинову о российских активах в США. 15.03.1934 // САО 1934–1939…, с. 41, 65.

845

М. М. Литвинов- А. А. Трояновскому 3.04.1934 // САО 1934–1939…, с. 97.

846

Имеется в виду меморандум бывшего русского финансового атташе в США С. А. Угета от 10.1.1921. Госдепу США, согласно которому оценка имуществ находившихся в распоряжении бывшего русского посольства в США на 1.01.1921 составляла 171 792 395 долл. (Меморандум С. Угета был передан Р. Келли заведующим Восточноевропейским департаментом Госдепа США советнику посольства ССССР Б. Сквирскому. (Справка представительства СССР в США 28.02.1934. // САО 1933–1939…, с. 41))

847

Справка юридического советника НКИД СССР Г. Н. Лашкевича для народного комиссара по иностранным делам СССР М. М. Литвинова о российских активах в США. 15.03.1934. // САО 1934–1939…, с. 66.

848

Справка полномочного представительства СССР в США о состоянии фондов бывшего Российского посольства в Вашингтоне. 28.02.1934. // САО 1934–1939…, с. 41.

849

М. М. Литвинов — А. А. Трояновскому 14.03.1934, 10.04.1934 // САО 1934–1939…, с. 58, 111.

850

Из письма советника полномочного представительства СССР в США Б. Е. Сквирского народному комиссару по иностранным делам СССР М. М. Литвинову об обсуждении билля Джонсона в палате представителей конгресса США. 27.041934. // САО 1934–1939…, с. 130.

851

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову по вопросам признания Советского Союза и пакта Келлога. 12.02.1929. // САО…, с. 143–144.

852

Levin M/ Taking Grain: Soviet Policies of Agricultural Procurements Before the War// Levin M. The Making of the Soviet System. New York, 1985. p.166–167. The Economic Transformation of the Soviet Union/ Ed. By R. W. Davies, M. Harrison, S. G. Wheatcroft. Cambridge University Press, 1994. p. 285 ff. Грациози А…, с. 58; См. также: Материалы к пересмотру торгового договора с Германией. Вып. V. Россия. Привоз, вывоз и направление вывоза главнейших сельскохозяйственных продуктов за 1884–1910 гг. Пг., 1915; Сельское хозяйство России в XX веке. М., 1922. Россия на рубеже XIX–XX веков. Материалы научных чтений памяти профессора В. И. Бовыкина. Москва, МГУ им. Ломоносова, 20 января 1999 г. М.6 «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1999. — 352 с., с. 199.

853

XII съезд РКП (б) Стенографический отчёт. М., 1923, с. 294, 295.

854

Павлович. М., Соединенные Штаты и Советская Россия. // Красная новь. 1921. N 1. С.229–234.

855

Павлович. М., С. Штаты и Советская Россия.

856

Построено на базе данных: Statistical Yearbook of League of Nations, National Bureau of Economic Research (Cambridge, MA, USA).

857

Сообщение французского посла в Вашингтоне Жюссерана, июня 1924 г. // Ministere des affaires etrangeres. Archives diplomatiques, Europe-Russie. Dossier 355, p. 73, 74 (Борисов Ю. В.…, с. 27).

858

Аll Russian Cooperative Sosiety Limited.

859

Кремлев С. Вместе или порознь? с. 320.

860

Б. Е. Сквирский — заместителю Народного комиссара иностранных дел СССР об экономических проблемах США. 17 апреля 1929 г. // САО…, с. 159.

861

XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М., 1928, с. 980–981. (Жуков Ю…, с. 85).

862

XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М., 1928, с. 776. (Жуков Ю …, с. 83).

863

XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М., 1928, с. 984–985 (Жуков Ю …, с. 86).

864

Ministere des affaires etrangeres. Archives diplomatiques, Europe-Russie. Dossier 357, p. 199, 201 (Борисов Ю. В.…, с. 45)

865

М. Литвинов — А. Микоян 7 марта 1930 г. // ДВП…, т. 13, с. 789.

866

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа. Решения «особой папки» 1923–1939. М., 2001, с. 211 (комментарий О. В. Хлевнюка).

867

Майский И. М. Воспоминания советского посла в Англии, М., 1960, с. 21.

868

Павлович М. Украйна, как объект международной контр-революции, с. 12–17. (Павлович М., С. Штаты и Советская Россия.)

869

Майский И. М. Воспоминания советского посла в Англии, М., 1960, с. 256.

870

Рассчитано и построено на базе данных: Statistical Yearbook of League of Nations, National Bureau of Economic Research (Cambridge, MA, USA).

871

Информационное письмо дипломатического агента НКИД СССР в США Б. Е. Сквирского заместителю Народного комиссара иностранных дел СССР М. М. Литвинову об антисоветской кампании в США. 1 марта 1930 г. // САО…, с. 252–253.

872

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову о кампании в США против СССР и советско-американской торговли. 11.04.1930. // САО…, с. 266.

873

Б. Е. Сквирского — М. М. Литвинову о кампании в США против советско-американской торговли. 4.08.1930. // САО…, с. 315–316, 322, 341–342.

874

Краткий отчет о беседе заведующего отделом печати НКИД СССР И. Л. Аренса с группой американских сенаторов и ученых. 13 августа 1930 г. // САО…, с. 326–327.

875

Построено на базе данных: Заведующий договорно-правовым отделом НКИД СССР А. В. Сабанин — Коллегии НКИД СССР об американских правилах по ограничению импорта. 15.12.1930. // САО…, с. 380, 481; САО 1934–1939…, с. 672, 718, 730.

876

На деле труд заключенных использовался на низкоквалифицированных работах — лесозаготовках вообще, как товарных, так и балансовых. Производство пиленого леса на экспорт, наоборот, относилось к высококвалифицированым работам и там труд заключенных почти не применялся.

877

САО…, с. 306–307.

878

САО…,с. 338.

879

См. подробнее: Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову по вопросу о советско-американской торговле. 10.06.1932. // САО…, с. 573–575) Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову о кампании в США против советского экспорта. 20.08.1930. // САО… с. 339–341 с. 348.

880

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову об антисоветской кампании в США. 29.05.1930. // САО…, с. 290–292.

881

Б. Е. Сквирский в НКИД СССР о советско-американских торговых и кредитных отношениях. 1.07.1931. // САО…, с. 475–477.

882

САО…, раздел «Суда».

883

Письмо председателя правления Амторга П. А. Богданова о своих беседах с американскими представителями. 28 июня 1931 г. Приложение 8 «Ленч с д-ром Бонн («Дойче банк», Берлин) и м-ром Бернард («Бэнк оф Америка») 21 мая 1931 г. // САО…, с. 467.

884

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову о дискуссии в США относительно ограничений в торговле с СССР. 18.12.1931. // САО…, с. 516.

885

Б. Е. Сквирский в НКИД СССР о советско-американских торговых и кредитных отношениях. 1.07.1931. // САО…, с. 483.

886

Б. Е. Сквирский — М. М. Литвинову о кампании в США против СССР и советско-американской торговли. 11 апреля 1930 г. // САО…, с. 265.

887

А. А. Трояновский — М. М. Литвинову 24.07.1934 // САО 1934–1939… с. 188.

888

К. А. Уманский — М. М. Литвинову о советско-американских отношениях. 21.05.1936. // САО 1934–1939…, с. 446.

889

Р. Келли — Б. Е. Сквирскому. 28.03.1935. // САО 1934–1939…, с. 312.

890

Проект справки НКИД СССР о советско-американских взаимоотношениях за 1935 г., Декабрь 1935. // САО 1934–1939…, с. 408.

891

Данн Д…, с. 28.

892

Henderson to Hull, November 16, 1936, FRUS: Soviet Union, pp. 310–311 (Данн Д…, с. 98)

893

Данн Д…, с. 116–117.

894

Данн Д…, с. 117.

895

Беседа заведующего 3-м западным отделом НКИД СССР Е. В. Рубинина с У. Буллитом. 14.06.1934. // САО 1934–1939…, с. 159.

896

Charles Bohlen, The Transformation of American Foreign Policy, NY., W. W. Norton, 1966, p. 57 (Данн Д…, с. 88)

897

См. подробнее: Данн Д…; Kennan G. F.…, Part II. FIVE. The Origins of Soviet-American Relations: 1933–1936. I. См. так же: Н. Крестинский — А. Трояновскому 7.07.1934. // САО 1934–1939…, с. 175; Беседа заведующего 3-м западным отделом НКИД СССР Е. В. Рубинина с У. Буллитом. 16.05.1934. // САО 1934–1939…, с. 144.

898

Thayer. Bears in the Caviar., p. 75; GFK, Memoirs, I, 59. (Kennan G. F.…, Part II. FIVE. The Origins of Soviet-American Relations: 1933–1936. I.)

899

Orville H. Bullitt, ed. For the President: Personal and Secret, Boston: Houghton Mifflin Co., 1972, p. 156 (Данн Д…, с. 94)

900

GFK to JKH, November 17, 1935, ibid., 23:10. For a recent but still inconclusive account of the Kirov murder, see Simon Sebag Montefiore, Stalin: At the Court of the Red Tsar (New York: Knopf, 2004), pp. 143–52. (Kennan G. F.…, Part II. FIVE. The Origins of Soviet-American Relations: 1933–1936. V.)

901

GFK, Memoirs, I, 64; GFK 1938 memoir, «Fair Day Adieu,» pp. 14–15, GFK Papers, 240:2. (Kennan G. F.…, Part II. FIVE. The Origins of Soviet-American Relations: 1933–1936. V.)

902

Буллит- Рузвельту 1 мая 1935 г. (Эткинд А…, Гл. 10. Разочарование.)

903

Эткинд А…, Гл. Глава 8 Медовый месяц со Сталиным.

904

Orville H. Bullitt, ed. For the President: Personal and Secret, Boston: Houghton Mifflin Co., 1972, pp. 155–157; Bullitt to Hull, April 20, 1936, FRUS: Soviet Union, pp. 294–295 (Данн Д…, с. 86)

905

САО 1934–1939…, с. 382.

906

Литвинов — Трояновскому, 14 июля 1935 г., АВП РФ, ф. 0129,оп. 18, д. 1, л. 63–64 (Данн Д…, с. 86–87)

907

Bullitt to Hull, March 4, 1936, FRUS: Soviet Union, pp. 289–290 (Данн Д…, с. 94–95)

908

Данн Д…, с. 99–100.

909

Додд У…, с. 268–269.

910

Додд У…, с. 123.

911

Н. Крестинский — А. Трояновскому 7.07.1934. // САО 1934–1939…, с. 175.

912

Письмо сотрудника ВОКСа П. Л. Лапинского заместителю народного комиссара по иностранным делам СССР Н. Н. Крестинскому о беседе с секретарем полковника Купера Лапиным по текущим вопросам советско-американских отношений. 28.01.1936. // САО 1934–1939…, с. 414.

913

19 ноября 1935 г. Додд У…, с. 302–303.

914

Цит. по: Кремлев С. Путь к пакту…, с. 43–45.

915

Davies Diary, January 25, 1937, DP; Joseph E. Davies. Mission to Moscow, NY., Simon and Schuster, 1941, pp. 26, 368 (Данн Д…, с. 122)

916

Forrest Davis, Roosevelt’s World Blueprint // Saturday Evening Post, April 10, 1943 (Данн Д…, с. 23)

917

Joseph E. Davies. Mission to Moscow, NY., Simon and Schuster, 1941, p. 76, 334 (Данн Д…, с. 127)

918

Davies to Colonel House, January 27, 1937, DP (Данн Д…, с. 121)

919

Joseph E. Davies. Mission to Moscow, NY., Simon and Schuster, 1941, pp. 4, 6; Diary, January 2, 1937, DP (Данн Д…, с. 114–115)

920

13 декабря 1936 г. Додд У…, с. 392.

921

13 декабря 1936 г. Додд У…, с. 391–392.

922

13 декабря 1936 г. Додд У…, с. 391–392.

923

А. Трояновский — М. Литвинову 7.02.1935. // САО 1934–1939…, с. 299.

924

А. А. Трояновский — М. М. Литвинову о политических настроениях в США. 27.03.1935. // САО 1934–1939…, с. 309.

925

К. Уманский — М. Литвинову 11.11.1938. // САО 1934–1939…, с. 689–690.

926

Беседа К. Уманского с министром внутренних дел США Г. Икерсом 28.06.1938. // САО 1934–1939…, с. 665.

927

К. Уманский — Г. Астахову 20.10.1936. // САО 1934–1939…, с. 495.

928

George F. Kennan. Memoirs 1925–1950, Boston and Toronto: Little, Brown and Company, 1967, p. 86; Memorandum by Henderson, July 2, 1938, FRUS: Soviet Union, p. 586 (Данн Д…, с. 119–120)

929

William Phillips, Ventures in Diplomacy, Boston, Beacon Press, 1953, p. 203 (Данн Д…, с. 119)

930

This account is taken from War Propaganda and the United States, by Harold Levine and James Wechsler, Yale Press, 1940, which was published for the Institute for Propaganda Analysis. Chapter 9, pp. 282–324, is an unusually informative and stimulating description of propaganda methods. (Fleming D. F.…, p. 103)

931

См. подробнее: История второй мировой войны. 1939–1945, т.3, гл.9.

932

«Statist» от 9 декабря 1939 г. (Беглов И. Миссия Уэллеса в Европу. // Вопросы истории, № 6, Июнь 1949, C. 49–69, с.51–52.)

933

Fleming D. F.…, p. 104.

934

Steinhardt to Henderson, 6 January; Steinhardt to Sumner Welles, 11 January 1940, SP (Данн Д…, с. 176)

935

DGFP. Series D, vol. VIII, p. 770–772. (История Второй мировой…, т. 3, с. 189.)

936

«Week» от 14 марта 1940 года. (Беглов И…, с.66).

937

История Второй мировой…, т. 3, с. 189.

938

Карлей М…, с. 38.

939

22 июня 1941 г. Ф. Папен, словами министра иностранных дел Турции Сараджоглу. (Папен Ф…, с. 469.)

940

Геббельс… 28 января 1937 г., с. 188.

941

Полный текст заявления Гитлера от 22 июня 1941 года. // Воззвание Фюрера к Германскому Народу и Нота Министерства Иностранных Дел Германии Советскому Правительству с приложениями // Krieg 1939/693. — Berlin: Deutschen Verlag, 1941. — 79 с. (Цит. по: Гогун А.Черный PR Адольфа Гитлера: Документы и материалы. — М: Эксмо, Яуза, 2004. — 416 с.)

942

Гитлер 8 июля 1941 г. (Геббельс…, с. 302. Прим. Составителя.)

943

Bullitt to Hull, July 19, 1935, FRUS: Soviet Union, pp. 224–225 (Данн Д…, с. 87–88)

944

Нольте Э…, с. 379.

945

Препарата Г…, с. 104.

946

Сталин И. На путях к Октябрю. 17 декабря 1924 г. // Сталин И. В. Cочинения. — Т. 6. — М.: ОГИЗ; Госполитиздат, 1947. С. 358–401.

947

Черчилль У. Коммунистический раскол. Речь 16 октября 1936 г. // Черчилль У…, с. 523.

948

Чичерин — Сталину, Рыкову, 3 июня 1927 г. (Кремлев С. Вместе или порознь? с. 84).

949

Чичерин — Молотову, 18 октября 1929 г.

950

Чичерин, служебная записка, июль 1930 г. (Кремлев С. Вместе или порознь? с. 89)

951

Некрич А…, с. 45.

952

VII конгресс Коммунистического Интернационала и борьба против фашизма и войны. Сб. документов. М., 1975, с. 207 (Шубин А. В…, с. 212).

953

Payart, no. 377, 26 septembre 1935, MAE Z-URSS/961, ff. 280–281 (Карлей М…, с. 49)

954

Оруэлл Дж. Вспоминая войну в Испании (Оруэлл…, с. 162)

955

А. Соловьев дневник 13 июня 1937 г. (Млечин Л. М. Русская армия между Троцким и Сталиным. — М. Центрполиграф, 2002. -494 с., с. 123.)

956

Черчилль У. Враги левых. Речь 4 сентября 1936 г. // Черчилль У…, с. 522.

957

Цит. по: Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера. Смоленск. Русич, 1993 (Соколов Б. Германская империя, с. 285–286).

958

Фадеев Р. А…, с.167.

959

Мяло К. Г. Хождение к варварам, или Вечное путешествие маркиза де Кюстина. Россия XXI. 1994 3–5., Москва, 1996, с. 12.

960

Евангелие от Иоана. Х, 16. Ответ епископа Уинчестерсого сарацинам просившим помощи против татар в 1238 г. (Матфей Парижский Великая Хроника. Арабески истории. — М.: Русский разлив. 1993. — 558 с., с. 268–295).

961

Кюстин А…, т. 1, с. 33.

962

Записки Чанселлора. Открытие России Ричардом Чанселлором при поиске северного пути в Китай 1553. (Архангельск. Правда Севера. 1998. 126 с.)

963

Кюстин А…, т. 1, с. 340.

964

Кюстин А…, т. 1, с. 342.

965

Кюстин А…, т 1, с. 341.

966

Меттерних в 1827 г.; Bertier de Sauvigny G. Metternich et son temps. P. 1959. P., 198

967

Подробнее См. Комментарии В. Мильчина, А. Осповат к книге: Кюстин А…, т. 1, с. 436.

968

Куняев С…, 24.

969

Кара-Мурза С. Советская цивилизация. Книга первая. От начала до великой победы. М.: Алгоритм, 2002. С. 331.

970

Цит. по: Куняев С…, с. 22.

971

Sarolea С… p. 52.

972

Макдоно Д…, с. 167.

973

Чемберлен X. С. Основания девятнадцатого столетия. 1898. / Пер. Е. Б. Колесниковой. — В 2 т. — СПб.: «Русский Миръ», 2012. Т. 1, гл.: Исходный момент; Год 1200.

974

Цит. по: Макдоно Д…, с. 545

975

Рорбах П…, с. 77.

976

Рорбах П…, с. 88.

977

Папен Ф…, с. 340.

978

Sarolea С… p. 51.

979

Nitti F. S.…, p. 11.

980

Нольте Э…, с. 429

981

А. Розенбернг «Миф ХХ столетия». (Цит. по: Некрич А…, с. 79).

982

Гегель. Философия истории, ч. IV. Германский мир.

983

Herder. Outlines of a Philosophy of History of Man / Trans. Т. O. Churchill. London, 1800. P. 447. Хороший обзор дан в кн.: Charles Callan Tansill. Racial Theories from Herder to Hitler / / Thought. 1940. Vol. XV. P. 453–468. (Нойман Ф. Л.…, с. 144).

984

Нойман Ф. Л.…, с. 144.

985

См. подробнее: Нойман Ф. Л.…, с. 145–146.

986

Энгельс Ф. Демократический панславянизм. // К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 6, с. 292–293.

987

Энгельс Ф. Борьба в Венгрии. // К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., 2-е изд., т.6., с. 186; Энгельс Ф. Демократический панславянизм, Соч. т. 6, с. 306.

988

Heinrich von Treitschke…, v I, p. 283.

989

Шубарт В…, с. 98.

990

Sarolea С… p. 47.

991

Шубарт В…, с. 23–24.

992

Цит. по: Дугин А. Основы геополитики. Изд. 4. — М.:, 2000, с. 36–37.

993

Цит. по: Емельянов Ю. В…, с. 164–165.

994

Кожинов В. В. О русском…, с. 89

995

Чаадаев П. Я…, с. 200–202.

996

Чаадаев П. Я. Философские письма (Чаадаев.…, с. 36–37)

997

Кожинов В. В. О русском…, с. 153–154

998

Достоевский Ф. М.…, т.2, с. 243.

999

Энгельгардт А. Н… с. 135.

1000

Салтыков-Щедрин М. Е. За рубежом. Очерки.

1001

См. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. // Политэкономия истории, т. 1.

1002

Достоевский Ф. М. январь 1877 г. // Достоевский Ф. М.…, т. 3. с. 24–25.

1003

Цит. по: Шамбаров В. Е.…, с. 67–68.

1004

Меньшиков М. Китические очерки. Т. II, СПб., 1902. (Фурсов А. И. Saeculum…, с. 68)

1005

Горький М. Несвоевременные мысли. («Новая Жизнь» № 35, 30 мая (12) июня 1917 г.) — М.: Айрис-пресс, 2004. — 416 с., с. 214.

1006

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Вооруженные силы юга России. Заключительный период борьбы. Январь 1919-март 1920. Минск, 2002, с. 179

1007

Galehad. Idiotenführer durch russische Literatur. — München: Alfred Langen. 1924. (Цит. По: Ильин И. А. О национальном призвании России (См. подробнее: Шубарт В. Европа…, с. 392–394)

1008

Ильин И. А. О национальном призвании России (Шубарт В. Европа…, с. 394)

1009

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории, т. 2, гл.: Fetiales hastam

1010

Фест И. Путь наверх…, с. 227.

1011

См. подробнее: Шубарт В. Европа…, с. 35.

1012

Hitler’s Table Talk. P. 665. (Фест И. Путь наверх…, с. 227).

1013

Фест И. Путь наверх…, с. 228.

1014

Геббельс… 20 января 1926 г., с. 50.

1015

Шубарт В…, с. 48–49.

1016

Геббельс… 24 мая 1941 г., с. 253; См. тоже: Hermann Rauschning Hitler’s Aim in War and Pease. London, 1940, p. 27. (Некрич А…, с. 56); тоже: Картье Р…, с. 24.

1017

Гитлер «Mein Kampf».

1018

Интервью Гитлера влиятельному редактору газеты «Лейпцигер нейесте нахрихтен» Р. Брейтингу начало 1930-х гг. (Цит. по: Безыменский Л. Гитлер и Сталин перед схваткой. — М.: ВЕЧЕ. 2000. 512 с.

1019

Уорт…, с. 258.

1020

Steymann D. Die Erben Bismark. Parteien und Verbande in der Spatphase des Wilhelminischen Deutschlands, 1897–1918. Koln, 1970, S. 449 (Уткин А. И… с. 78)

1021

Папен Ф…, с. 97.

1022

Геббельс… 24 мая 1941 г., с. 253.

1023

Цит. по: Проэктор Д. М. Фашизм: путь агрессии и гибели. М., 1985, с. 303–304.

1024

Der Prozess gegen die Hauptkriegsverbrecher vor dem Internationalen Militargerichtshof. Nurnberg. 14 November 1945, — I. Oktober 1946. Nurnberg, 1947–1949, Bd. XXVI, S. 610 ff. (Нольте Э…, с. 386); См. тоже: Из речи рейхслейтера Розенберга о политических целях Германии в предстоящей войне против Советского Союза и планах его расчленения. 20 июня 1941 г. // Преступные цели — преступные средства. Документы об оккупационной политике фашистской Германии на территории СССР (1941–1944 гг.). (Первые публикации — 1963, 1968 гг.) — М.: Экономика. 1985. — 328 с., с.41.

1025

Из речи рейхслейтера Розенберга о политических целях Германии в предстоящей войне против Советского Союза и планах его расчленения. 20 июня 1941 г. // Преступные цели — преступные средства. Документы об оккупационной политике фашистской Германии на территории СССР (1941–1944 гг.). (Первые публикации — 1963, 1968 гг.) — М.: Экономика. 1985. — 328 с., с. 42–45.

1026

Цит. по: Раушнинг Г. Голос разрушения. Нью-Йорк, 1940, с. 138. (Нюрнбергский процесс…, с. 634).

1027

А. Гитлер 3.01.1939. // Неизвестный Гитлер. Авт. — сост. Уль Маттиас, Эберле Хенрик. — М.: Олма-Пресс. 2005 г. — 512 с.

1028

Kershaw, Hitler 1936–1945: Nemesis (London, 2000), р. 434. (См. подробнее: Туз А…, с. 601).

1029

Толанд Дж. Адольф Гитлер: биография (1977 г.), в 2 т. — М. и др.: ИнтерДайжест, 1993, т.2, с. 166.

1030

Madajczyk, Vom Generalplan Ost, 50–81, doc. 16, Stellungnahme und Gedanken von Dr Erhard Wetzel zum Generalplan Ost; Ibid., 91‐130, doc. 23, Denkschrift Generalplan Ost rechtliche wirtschaftliche und raumliche Grundlagen des Ostaufbaus, 06.1942; Ibid., 265, doc. 74, заметки Германа Круммея, 1–2.02.1943. (См. подробнее: Туз А…, с. 598; См. тоже подробнее: Дашичев В. И. 1967…, с. 108, 113, 115, 120). См. так же: Кристиан Герлах «Kalkulierte Morde: deutsche Wirtschafts- und Vernichtungpolitik in Weissrussland 1941 bis 1944» — Просчитанные убийства — немецкая экономическая и уничтожительная политика в Белоруссии с 1941 по 1944 год».

1031

Туз А…, с. 620.

1032

Rauschning, Hermann. Cesprache mit Hitler. Zurich, 1940, s 37, 46. (Некрич А…, с. 56–57).

1033

Ллойд Джордж Д. Мир ли это…, с. 135.

1034

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории, т. 2, гл.: Fetiales hastam.

1035

Людендорф Э.…, с. 375

1036

Oswald Spengler. The Decline of the West / Trans. C. F. Atkinson. New York, 1939. Vol. I. P. 461. (См. подробнее: Нойман Ф. Л.…, с. 258.)

1037

См. подробнее: Ллойд Джордж Д. Мир ли это…, с. 242.

1038

Ллойд Джордж Д. Мир ли это…, с. 71.

1039

Обращение папы Урбана II к франкам, 26 ноября 1095 г. // Роберт Рейнский. Иерусалимская история. istory4.narod.ru/fest.html; http://www.vostlit.info/Texts/rus3/Robert/frametext.htm

1040

Nitti F. S.…, 87.

1041

Nitti F. S.…, 149.

1042

Nitti F. S.…, p. 267, 268.

1043

Nitti F. S.…, p. 280.

1044

Nitti F. S.…, p. 150–151, 279.

1045

Nitti F. S.…, p. 143.

1046

М. М. Литвинов — И. В. Сталину 17.06.1935. // САО 1934–1939…, с. 333.

1047

См. подробнее: Нойман Ф. Л.…, с. 280.

1048

См. подробнее: Нойман Ф. Л.…, с. 410.

1049

См. подробнее: Нойман Ф. Л.…, с. 410.

1050

Рорбах П…, с. 79; см. то же: Тирпиц А…, Гл. 7.

1051

Булгаков С. Н. Капитализм и земледелие. Т.2, СПб. 1900. (Антология…, с. 512).

1052

Кустин А…, с. 136.

1053

Тэри Э…, с. 13.

1054

Сили Дж. Р., Крэмб Дж. А…, с. 88.

1055

Friedrich von Bernhardi…, CHAPTER IV. GERMANY›S HISTORICAL MISSION

1056

Friedrich von Bernhardi… GERMANY›S HISTORICAL MISSION

1057

Пометка на статье в «Фигаро» от 6 декабря 1912 г. относительно Лондонской конференции послов. (Цит. по: Фишер Ф…, с. 50.)

1058

Цит. по: Фишер Ф…, с. 66.

1059

Бубликов А. А.…, с. 185.

1060

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории, т. 2, гл.: Великая экономическая дуэль.

1061

Гитлер А. Моя борьба. — М.: Витязь. 2000. — 587 с., с. 110–120, 130.

1062

Бубликов А. А.…, с. 142.

1063

Отчет N 014158 (Деникин А. И… Вооруженные силы юга России. Заключительный период борьбы. Январь 1919 — март 1920 — Мн.: Харвест, 2002, с. 48)

1064

Шамбаров В. Е.…, с. 638.

1065

Геббельс И. Железное сердце, с. 334–336 (из речи Главного обвинителя от СССР Р. А. Руденко // Нюрнбергский процесс, т. 1, с. 595–596)

1066

Гитлер А…, с. 110–118.

1067

Фест И. Путь наверх…, с. 510.

1068

В. Вильсон выступление на митинге в Сент-Луисе 5 сентября 1919 г. (Цит. по: Яковлев Н. Н. Преступившие грань…, с. 16).

1069

Форд Г…, с. 305–306.

1070

Цит. по: Скидельски Р…, с. 64.

1071

Описанию политэкономических сил и закономерностей приведших мир к Первой мировой войне посвящена глава SUPREMA LEX DE CAPITALISMUS, в книге Автора: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории, т.2.

1072

См. подробнее: Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах…, т.1, с. 558–559.

1073

Уорт Р…, с. 79.

1074

Франс Анатоль из выступления на собрании в Париже 16 декабря 1905 г. (Франс А. Рассказы. Публицистика, М., 1950, стр. 136–138).

1075

См. подробнее: Ллойд Джордж Д. Мир ли это…, с. 193–194.

1076

См. подробнее: Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах…, т.1, с. 560.

1077

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах…, т.1, с. 277.

1078

Уорт…, с. 258.

1079

История Отечества в документах. 1917–1993 гг. Часть 1. 1917–1920 гг., с. 746. (Хрестоматия…, с.436–437.)

1080

Робиен Л. 14.05.1918… (Голдин В. И.…, с. 174.)

1081

Уильямсон Х…, гл. 1.

1082

Уильямсон Х…, гл. 1.

1083

Интервенции в Россию 1918–1922 гг. посвящена вторая часть книги Галина В. Гражданская войнв в России. Политэкономия истории, т. 4.

1084

Черчилль У…, с. 85–86.

1085

Черчилль — Ллойд Джорджу, 9 апреля 1919 г. (Трухановский В. Г.…, с.174).

1086

Оруэлл Дж…, с. 213.

1087

Оруэлл Дж. Мысли в пути (Оруэлл…, с. 136–137)

1088

Оруэлл Дж. Заметки о национализме. // Оруэлл…, с. 240.

1089

Цит. по: Литвиненко В. В. Правда сталинской эпохи. — М.: Алгоритм, 2008. — 256 с., с. 234.

1090

Кейнс Дж. М. Беглый взгляд на Россию. 1925 г. /Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное. — М.: Эксмо, 2007. — 960 с., с. 917.

1091

Follick M. Facing Facts: A Political Survey for the Average Man. — London.: Hutchinson & Co. 1935, p. 37. https://www.indianculture.gov.in/facing-facts-political-survey-average-man

1092

Шубин А. В…, с. 180

1093

Шубарт В. Европа…, с. 43–44.

1094

Шубарт В. Европа…, с. 39–40.

1095

Churchill…, p. 10.

1096

Шубарт В…, с. 53–54.

1097

Ференбах О…, с. 88

1098

1931 г. Коминтерн против фашизма. — М.: 1999, с. 259.

1099

Додд У…, с. 369

1100

Оруэлл Дж. Вспоминая войну в Испании (Оруэлл…, с. 170–171)

1101

Уотерфилд Г. «Что произошло во Франции» // О тех, кто предал Францию. (1940) — М., 1941, гл. II. Правительство и народ.

1102

Симон А…, гл.: Регенты Франции.

1103

См. подробнее: Сиполс В. Я. 1997…, с. 14.

1104

Collier to Strang, Apr. 28, 1939, C6206/3356/18, PRO FO 371 23064 (Карлей М…, с. 180)

1105

См. подробнее: Сиполс В…, с. 56–60.

1106

Сиполс В…, с. 60.

1107

Welles S. The Thime for Decision. New York. 1944. p. 321. (Емельянов Ю. В…, с. 263).

1108

Симон А…, гл.: От войны позиционной к войне молниеносной.

1109

Карлей М…, с. 36–37

1110

Германия и Япония. Речь 27 ноября 1936 г. (Черчилль У. Мировой кризис. Автобиография. Речи. — М.: Изд-во Эксмо, 2003. — 768 с. — с. 529, 530–531)

1111

См. подробнее: Сиполс В…, с. 168–188.

1112

См. подробнее: Сиполс В…, с. 219.

1113

Сталин И. В. «О задачах хозяйственников». Речь на Первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности 4 февраля 1931 г. (Сталин И. В. Cочинения. — Т. 13. — М.: Государственное издательство политической литературы, 1951. С. 29–42).

1114

Цит. по: Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах…, т.1, с. 372.

1115

Добровольский С. Ц.…, с.126.

1116

Page W…, v. II, p. 136, 137. (To Frank N. Doubleday and Others, Bournemouth, May 29, 1916.)

1117

Прокопович С. Н. 1917…, с. 213.

1118

Прокопович С. Н. Война и народное хозяйство…, с. 210.

1119

Каценеленбаум З. С. Война…, с. 23, 24.

1120

Fisk Harvey E. The inter-Ally Debts. New York — Paris: Bankers Trust Company. 1924. — 374 p., p. 21.

1121

Fisk Harvey E. The inter-Ally Debts. New York — Paris: Bankers Trust Company. 1924. — 374 p., p. 21, 263, 325.

1122

Fisk Harvey E. The inter-Ally Debts. New York — Paris: Bankers Trust Company. 1924. — 374 p., p. 263. Троицкий И. А. Записки по военной географии и статистике иностранных государств: Воен. акад. РККА. — М.: [Высш. воен. ред. сов.] 1923. (Цит. по: Россия в мировой войне 1914–1918 гг. (в цифрах). М, 1925, с. 93)

1123

Stephen Broadberry, Mark Harrison…, p. 31.

1124

Морозов В. Ю. Прощай империя. Экономика распада. — М.: Редакция журнала Вопросы экономики. 1999–144 с.

1125

Каценеленбаум З. С. Война…, с. 59.

1126

Fisk Harvey E. The inter-Ally Debts. New York — Paris: Bankers Trust Company. 1924. — 374 p.

1127

Fisk Harvey E. The inter-Ally Debts. New York — Paris: Bankers Trust Company. 1924. — 374 p., p. 339, 340; Bankers Trust Company in New-York (L. R. Gottlieb) // Financial News. 5 February 1920. См. так же в переводе на немецкий: Braun, M. J. Wer soll die Kriegsrechnung bezahlen? Zur Wirtschaftspolitik des kapitalistischen Bankrotts. — Leipzig: Frankes Verlag, 1920. — 80 S, s. 8. См. подробнее методику: Gottlieb L. R. Indebtedness of principal belligerents. Quarterly journal of economics. 01.05.1919, т. 33, вып. 3, р. 504–519.

1128

Цит. по: Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны (1914–1917). М., 1960. С. 430–432.

1129

Гурьев А. Денежное обращение в России в XIX столетии: исторический очерк. — СПб: В. Киршбаума, — 1903. — 254 с., с. 61.

1130

Каценеленбаум З. С. Война…, с. 59.

1131

Прокопович С. Н. 1917…, с. 208.

1132

Налоги: Woytinsky «Die Welt in Zahien», VI, S. 127. (Мировая война в цифрах. М. 1934, с. 72); Налоги Россия: 1913 г. по: Соловей Г. Г. Государственные бюджеты. — Л., 1928, с. 90; Налоги Россия 1924 г. — прогноз Прокоповича С. Н. 1917…, с. 208.

1133

Стоимость частного капитала к национальному доходу в 1913 г. составляла в России ~ 390 %. Сопоставление данных по мобилизационной нагрузке со стоимостью частного капитала, основных стран, позволяет оценить потенциальную величину этого показателя, (при сохранении политико-экономической системы 1913 г.) на 10.1917 в размере ~ 160 %, а на 1920 г. порядка ~ 80 % национального дохода. Однако даже эти показатели можно считать оптимистическими, поскольку при достижении критического уровня мобилизационной нагрузки, любая политико-экономическая система начинает саморазрушаться.

1134

Пикетти Т…, рис. 4.4. (piketty.pse.ens.fr/capital21c S4.5. National, public and private capital in Europe and in the United States, 1870–2010) (Частный капитал… Лист1)

1135

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия история, т.2, гл.: Мобилизационная нагрузка. Финансовая; Сравнения.

1136

Цит. по: Прокопович С. Н.…, с. 145–146.

1137

Наумов А. Н. Из уцелевших воспоминаний. Т.2., с. 422. (Предисловие С. В. Куликова. Барк П. Л.…, т. 1, с. 30, 57); Протокол заседания Совета министров 26 декабря 1915 г. (РГИА Ф. 1276 (Совет министров) Оп. 11. Д. 258. Л. 125–126. (Прим. С. В. Куликова. Барк П. Л.…, т.2, с. 468).

1138

Прокопович С. Н.…, с. 145–146.

1139

См. подробнее: Галин В. Русская революция. // Политэкономия история, т. 3, гл.: Тотальная мобилизация.

1140

Пасвольский Л…, с. 153–154.

1141

См. подробнее: Ллойд Джордж Д. Мир ли это…, с. 196.

1142

Любимов Н. Н., Эрлих А. Н.…, с. 54.

1143

W. W. Rostow, «The Beginnings of Modern Growth in Europe: An Essay in Synthesis. Jornal of Economic History 33. (September 1973) pp. 548–549. Цит. по Розенберг Н., Бирдцелл, мл. Как запад стал богатым. Пер. Б. Пинскер. Новосибирск.: Экор. 1995. -352 с.

1144

Цит. по: Покровский М…, с. 18

1145

Бубликов А. А.…, с. 136, 137.

1146

Беккер С…, с. 50.

1147

Чичерин Б. «О современном положении русского дворянства». // «Санкт-Петербургские ведомости» 29 января 1897 г. («Русский консерватизм XIX столетия. Идеология и практика. /под ред. Гросул В. Я. — М.: Прогресс-традиция, 2000, Глава 6. К. Ф. Шацилло. Консерватизм на рубеже XIX–XX веков)

1148

Витте С. Ю.…, т. 1, с. 719.

1149

Солоневич И…, Гл.: Еще о феврале.

1150

Рубакин Н. А.… § 23.

1151

См. подробнее: Галин В. Капитал российской империи. // Политэкономия истории, т. 1. Гл.: Ахиллесова пята российских финансов.

1152

Энгельгардт А. Н.…, с. 337.

1153

Вебер М…, с. 628)

1154

Достоевский Ф. М.…, т. 3, с. 175, 176.

1155

Чернышевский Н. Г. Суеверие и правила логики. Современник. 1859. № 10.

1156

Меньшиков М. НА ТУ ЖЕ ТЕМУ. Август 1902 г.// Меньшиков М. «Из писем к ближним». — М.: Воениздат 1991.

1157

Меньшиков М. ЗАМКНУТОЕ ГОСУДАРСТВО. Август 1902 г. // Меньшиков М. «Из писем к ближним». — М.: Воениздат. 1991.

1158

Секретная записка М. Х. Рейтерна Александру II «О мерах по улучшению финансового и экономического положения государства». 16 сентября 1866 г. // Судьбы России…, с. 148.

1159

Вебер М. Переход России к псевдоконституционализму — Полис. Политические исследования. 2006. № 2. С. 89. DOI: https://doi.org/10.17976/jpps/2006.02.07

1160

Берс А. А. Религиозные запреты на пищу. Научное обозрение № 3 1901 г., с. 20. http://science-review.ru/?section=content&op=show&id=128

1161

Хайек Ф. Дорога к рабству.

1162

Туган-Барановский М. И. Интеллигенция и социализм. (Анти-Вехи…, с. 216.)

1163

Keynes J. M.…, p. 18.

1164

См. подробнее: Галин В. Русская революция. // Политэкономия истории, т. 3, Гл. Империализм или национализм.

1165

Роль третьего сословия. 1915 г.// Бердяев Н. А. Падение священного русского царства…, с. 350–358.

1166

Мигулин П. П.…, т. 3, с. 416.

1167

Мигулин П. П.…, т. 3, с. 399.

1168

Мигулин П. П.…, т.1, с. 233.

1169

Энгельс Ф. О. социальном вопросе в России. 1874 г. // Маркс К. и Энгельс Ф. ПСС, изд. 2-е. — М.: Госполитиздат. 1961, т. 18, с. 540.

1170

Раупах Р. Р.…, с. 152.

1171

Меньшиков М. О. Из писем к ближним…., На ту же тему. Август 1902 г.

1172

Шарапов С. Ф. Диктатор. 1907 г. — М.: Бобок — Новая книга, 1998. 112 с., с. 94, 96, 107.

1173

Туган-Барановский М. И. Влияние войны на народное хозяйство России, Англии и Германии. // Вопросы мировой войны. 1915. (Цит. по: Прокопович С. Н.…, с. 28–29).

1174

Струве П. Б. Экономическая проблема современной России. Замечания экономиста о войне и народном хозяйстве. // Великая Россия. 1912, т.2, с. 146–152. (Цит. по: Прокопович С. Н.…, с. 24–25)

1175

Прокопович С. Н. 1917…, с. 74.

1176

Прокопович С. Н. Война и народное хозяйство…, с. 210.

1177

Von der Goltz…, p. 122.

1178

Беляев С. Г. Барк и финансовая политика России. 1914–1917 гг. СПб. 2002, с. 16. (Предисловие С. В. Куликова. Барк П. Л.…, т.1, с. 38–39). О введенных налогах см. подробнее: Доклад П. Л. Барка Николаю II о росписи доходов и расходов на 1917 г.// Красный архив. 1926. Т. 17, с. 60–69. (прим. С. В. Куликова. Барк П. Л.…, т.1, с. 295.)

1179

Барк П. Л.…, т.1, с. 294–295.

1180

Барк П. Л.…, т.1, с. 293.

1181

Расчеты на основе данных: Всеподданнейший доклад П. Л. Барка 21 октября 1916 г. Николаю II о росписи доходов и расходов на 1917 г./ публ. Б. А. Романова // Красный архив 1926. Т.17, с. 53–59 (прим. С. В. Куликова. Барк П. Л.…, т.1, с. 494–500).

1182

Стенографический отчет заседания Государственной Думы, четвертый созыв, сессия четвертая. — Петроград: Государственная типография: 1915–1916, 18 августа 1915 г., с. 952–953.

1183

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории, т.2, гл.: Мобилизационная нагрузка. Финансовая.

1184

Прокопович С. Н. 1917…, с. 205–206.

1185

Лемке М. К.…, 1916, с. 214–215.

1186

Деникин А. И. (I)…, с. 168.

1187

Прокопович С. Н. 1917…, с. 47.

1188

Керенский А. Русская революция…, с. 75.

1189

Бубликов А. А.…, с. 195.

1190

См. подробнее: Ллойд Джордж Д. Мир ли это…, с. 199–200.

1191

См. подробнее: Ллойд Джордж Д. Мир ли это…, с. 200.

1192

Ллойд Джордж Д. Мир ли это…, с. 134.

1193

Историк и современник. Т.5, с. 161. (Корнатовский Н…, с. 519.)

1194

Ильин И. С.…, с. 356–357. (6 января 1919 г.)

1195

Раупах Р. Р.…, с. 240.

1196

Сахаров К. В.…, с. 186.

1197

См. подробнее: Галин В. Гражданская война в России. // Политэконоимя истории, т. 4, гл.: Предательство тыла.

1198

XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 3.

1199

Гуриев С.: «Был ли нужен Сталин для экономического развития России?» 2013. NBER http://slon.ru/economics/byl_li_nuzhen_stalin_dlya_ekonomicheskogo_razvitiya_rossii-1006101.xhtml Оригинал: Cheremukhin А., Golosov М., Guriev S., Tsyvinski A. Was Stalin Necessary for Russia’s Economic Development? http://www.nber.org/papers/w19425

1200

Gregory P. Russian National Income, 1885–1913. Cambridge University Press, London, 1982; Idem. Before Command: An Economic History of Russia from Emancipation to the First Five-Year Plan. Princeton University Press. Princeton, 1994. (Грегори П. Экономический рост Российской империи (конец XIX — начало XX в.): Новые подсчеты и оценки. — М.: РОССПЭН, 2003., с. 249.)

1201

Данилов-Данильян В. И. Бегство к рынку: десять лет спустя. — М.: МНЭПУ. 2001. С. 60.

1202

Прокопович С. Что дал России нэп // НЭП. Взгляд со стороны: сб. / Сост. В. В. Кудрявцев. М.: Московский рабочий, 1991, c. 55.

1203

Прокопович С. Что дал России нэп // НЭП. Взгляд со стороны: сб. / Сост. В. В. Кудрявцев. М.: Московский рабочий, 1991, c. 55–56.

1204

См. подробнее: Доклад Кржижановского. // XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М.-Л.: Госиздат. 1928 М., с. 788.

1205

Бубликов А. А.…, с. 195.

1206

Гриневецкий В. И.…, с. 89.

1207

Гриневецкий В. И.…, с. 99.

1208

Гриневецкий В. И.…, с. 99.

1209

Бубликов А. А.…, с. 141.

1210

См: Статистический сборник за 1913–1917 гг. (Выпуск второй) Труды Центрального Статистического Управления том VII, выпуск 2, Москва, 1922, с. 94–96.

1211

Каценеленбаум З. С. Война…, с. 59.

1212

Бубликов А. А.…, с. 121.

1213

Бубликов А. А.…, с. 159, 164.

1214

Гриневецкий В. И. Послевоенные перспективы русской промышленности. 2-е изд. (1-е 1919 г.) — М.: 1922, с. 37.

1215

Гриневецкий В. И.…, с. 65.

1216

Гриневецкий В. И.…, с. 66.

1217

Бунин И. Окаянные дни. (Бунин И. Горький М.…, с. 93.)

1218

Булгаков С. Два Града М. 1911. — М.: Астрель, 2008. — 784 с., с. 64.

1219

Гриневецкий В. И.…, с. 82.

1220

Гриневецкий В. И. Послевоенные перспективы русской промышленности. 2-е изд. (1-е 1919 г.) — М.: 1922, с. 37.

1221

Гриневецкий В. И.…, с. 99.

1222

Солоневич И…, Гл.: Еще о феврале.

1223

Пасвольский Л…, с. 157.

1224

Кондрушкин И. С. Частный капитал перед советским судом. — М.-Л.: 1927., с.221. (цит. по Геллер М. Я., Некрич А. М.…, с. 164).

1225

По данным Шмелева Н. П., Попова В. В. на 9 и 13 % соответственно.

1226

Шмелев Н. П. Попов В. В. На переломе. Экономическая перестройка в СССР. — М.: 1989, с. 22.

1227

Доклад Кржижановского. // XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М.-Л.: Госиздат. 1928 М., с. 786.

1228

Бухарин Н. И. «Заметки экономиста. К началу нового хозяйственного года» впервые опубликована в газете «Правда» 30 сентября 1928 г. // Бухарин Н. И., Избранные произведения. М., 1988, С. 392–405. Хрестоматия по истории России. — М.: Проспект., 2000. — 592 с. 461–462.

1229

Шафаревич И. Р. Русский народ на переломе тысячелетий. Бег наперегонки со смертью. — М.: Русская идея, Москва. 2000. — 376 с., с. 142.

1230

Ларин Ю. Частный капитал в СССР. — М. Госиздат. 1927 г. Гл.: 5. Капитал и накопление.

1231

Бухарин Н. И. «Заметки экономиста». «Правда» 1928 г. (Авторханов А…, с. 105.)

1232

Цит. по: Судьбы России…, с. 304.

1233

Секретный доклад С. Ю. Витте Николаю II о принципах последовательной торгово-промышленной политики России. Февраль 1899 г. // Судьбы России…, с. 346.

1234

Витте С. Ю.…, т. 1, с. 699.

1235

Ильин И. А. О национальном призвании России (в кн.: Шубарт В. Европа…, с. 428–429)

1236

Горький М. Несвоевременные мысли. («Новая Жизнь» № 35, 30 мая (12) июня 1917 г.) — М.: Айрис-пресс, 2004. — 416 с., с. 214.

1237

Петров Ю. А. Династия Рябушинских. — М. Русская книга. 1997. 197 с. [99].

1238

Слонимский Л. Критический момент // Вестник Европы. Июль 1915. № 7, с. 337. Цит. по: Агапов В. Л. «Болезненно нужен внутренний мир»: второй год мировой войны в либеральном зеркале «Вестника Европы» (1915–1916 гг.) Новый исторический вестник 2012 г., с. 26. https://cyberleninka.ru/article/n/boleznenno-nuzhen-vnutrenniy-mir-vtoroy-god-mirovoy-voyny-v-liberalnom-zerkale-vestnika-evropy-1915-1916-gg

1239

Петров Ю. А. Династия Рябушинских. — М. Русская книга. 1997. 197 с., с. 99.

1240

Роль третьего сословия. 1915 г.// Бердяев Н. А. Падение священного русского царства…, с. 350–358.

1241

См. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. // Политэкономия истории, т. 1.

1242

Вебер М. К. состоянию буржуазной демократии…, с. 296.

1243

R. Martin, Die Zukunft Russlands und Japans. 1905. S. 128. Lpzg. 1906. (Мукосѣевъ В. Государственное хозяйство. 1904–1907 гг.// Общественное движение в России…, т. 4.1, с. 143)

1244

(Тульская, 362; Харьковская, 75) Брандт Б. Ф.…, с. 60.

1245

Озеров И…, с. 204.

1246

Озеров И. Х.…, с. 3.

1247

Воронцов В. Судьбы капитализма в России» 1882. (Русские экономисты…, с. 108.)

1248

Воронцов В. Судьба капиталистической России: Экономические очерки России. 1907., с. 210–212. (Русские экономисты…, с. 114.)

1249

Мигулин П. П.…, т. 3, с. 1193, см. пояснение понятия Мигулиным «государственного социализма»: с. 1202.

1250

Воспоминания Янжула И. И. о пережитом и виденном в 1864–1909 гг. Вып. 1 — СПб: 1910, с. 128. (Савченко…)

1251

См. подробнее: Галин В. Капитал российской империи. // Политэкономия истории, т.1.

1252

Цит. по: Букшпан Я. М.…, с. 16.

1253

E. V. Lloyd, Experiments in State Control, Oxford, 1924. Publications of the Carnegie Endowment for international peace, p. 260. Цит. по: Букшпан Я. М.…, с. 20.

1254

Букшпан Я. М.…, с. 16–17.

1255

Хиггс Р…, с. 227.

1256

Покровский М…, с. 293–294.

1257

Гриневецкий В. И.…, с. 62.

1258

См. подробнее: Ханковский А. План ГОЭЛРО и план электрофикации на 1931 г. //Плановое хозяйство № 12. Декабрь 1930 г., с. 66–67.

1259

См. подробнее: Ханковский А. План ГОЭЛРО и план электрофикации на 1931 г. //Плановое хозяйство № 12. Декабрь 1930 г., с. 69.

1260

Ленин В. И. Материалы к XI съезду РКП(б) Март 1922 г. // Ленин В. И. ПСС, т. 45, с. 87, 413.

1261

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 2: Хозяйственное развитие и зигзаги руководства. «Военный коммунизм», «новая экономическая политика» (HЭП) и курс на кулака.

1262

Троцкий Л. Д. К социализму или к капитализму? — М. — Л, 1926.

1263

Гринспен А. Вулдридж А…, с. 22.

1264

Доклад Молотова // XV съезд ВКП(б) Стенографический отчет. — М.-Л.: 1928, с. 1063, 1072, 1268.

1265

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, с. 31.

1266

Доклад Рыкова. // XIV конференция РКП(б). Стенографический отчет. — М-Л.: Госиздат. 1925, с. 87.

1267

Доклад Рыкова. // XIV конференция РКП(б). Стенографический отчет. — М-Л.: Госиздат. 1925, с. 84, 85, 86.

1268

Доклад Рыкова. // XIV конференция РКП(б). Стенографический отчет. — М-Л.: Госиздат. 1925, с. 87, 88.

1269

Известия 22.03.1925. (Геллер М. Я., Некрич А. М…, с. 200.)

1270

Речь Сокольникова. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 326–327.

1271

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 2: Хозяйственное развитие и зигзаги руководства. «Военный коммунизм», «новая экономическая политика» (HЭП) и курс на кулака.

1272

Речь Каменева. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 267.

1273

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 2: Хозяйственное развитие и зигзаги руководства. «Военный коммунизм», «новая экономическая политика» (HЭП) и курс на кулака.

1274

Сталин Политический отчет ЦК. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926., с. 46–48.

1275

Сталин И. Вопросы и ответы. Речь в Свердловском университете 9 июня 1925 г. // Сталин И. В. Соч. т. 7. с. 177, 179.

1276

Резолюция по отчету ЦК. XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926., с. 517–518.

1277

Заключительбное слово Сталина. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926., с. 489.

1278

См. Вопросы истории КПСС. 1990. № 3. с. 69. (Роговин В…, т. 2 (Власть и оппозиция), гл. I Хозяйственный кризис 1927 года)

1279

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 2: Хозяйствеhhое развитие и зигзаги руководства. Резкий поворот: «пятилетка в четыре года» и «сплошная коллективизация».

1280

Выступление Н. Бухарина 12 октября 1927 г. на 8-м Московском съезде профсоюзов (См. подробнее: Голанд Ю. М.…, с. 68).

1281

Сталин И. Троцкистская оппозиция прежде и теперь. Речь на заседании объединенного пленыма ЦК и ЦКК ВКП(б) 23 октября 1927 г. // Сталин И. В. Соч. т. 10. с. 197.

1282

Сталин И. Партия и оппозиция. Речь на XVI Московской партконференции. 23 ноября 1927 г. // Сталин И. В. Соч. т. 10. с. 259.

1283

Роговин В…., т. 2. (Власть и оппозиция) Гл. 1. Хозяйственный кризис 1927.

1284

См. подробнее: Данилов В. П. Введение. // Как ломали Нэп…, т. 1…, с. 8.

1285

См. подробнее: Речь наркома торговли Микояна. // XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М.-Л.: Госиздат. 1928 М., с. 976; См. так же: выступление председателя Центросоюза И. Любимова; выступление Председателя СНК Украины В. Чубаря // Как ломали Нэп…, Т. 1. Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП (б) 6–11 апреля 1928 г., с. 61–62, 91.

1286

Рыков Заключительное слово // XV съезд ВКП(б) Стенографический отчет. — М.-Л.: 1928, с. 1038.

1287

Резолюция съезда. // XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М.-Л.: Госиздат. 1928 М., с. 1306, 1308.

1288

Сталин И. Политический отчет ЦК// XV съезд ВКП(б) Стенографический отчет. — М.-Л.: 1928, с. 60.

1289

Роговин В…, т. 2. Власть и оппозиции. Гл. II. Первый тур чрезвычаных мер.

1290

Сталин И. Первые итоги заготовительной кампании и дальнейшие задачи партии. // Сталин В. И. Сочинения, т. 11, с. 10; См. так же: Роговин В…, т. 2. Власть и оппозиции. Гл. II. Первый тур чрезвычаных мер; Данилов В. П. Введение. // Как ломали Нэп…, т. 1…, с. 9.

1291

Сталин И. О. хлебозаготовках и перспективах развития сельского хозяйства. Из выступления в различных районах Сибири в январе 1928 г. // Сталин В. И. Сочинения, т. 11, с. 4.

1292

См. подробнее: Роговин В…, т. 2. Власть и оппозиции. Гл. II. Первый тур чрезвычаных мер.

1293

Сталин И. О. хлебозаготовках и перспективах развития сельского хозяйства. Январь 1928 г. // Сталин И. В.…, т.11, с. 4–5.

1294

См. подробнее: Данилов В. П. Введение. // Как ломали Нэп…, т. 1…, с. 17–18.

1295

См. подробнее: Данилов В. П. Введение. // Как ломали Нэп…, т. 1…, с. 19.

1296

Резолюция пленума: Как ломали Нэп…, Т. 1. Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП (б) 6–11 апреля 1928 г. С. 317–318.

1297

См. подробнее: Резолюция апрельского пленума // Как ломали Нэп…, Т. 1. Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП (б) 6–11 апреля 1928 г. С. 319; См. подробнее: Резолюция июльского пленума // Как ломали нэп… Т. 2. Пленум ЦК ВКП(б) 4–12 июля 1928 г., с. 588–591.

1298

См. подробнее: Как ломали Нэп…, Т. 1. Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП (б) 6–11 апреля 1928 г. С. 320.

1299

История всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. (репринтное воспроизведение 1938, 1945 гг.) — М.: Писатель. 1997. 351 с., с. 274; См. так же: Выступление Сталина // Как ломали нэп… Т. 2. Пленум ЦК ВКП(б) 4–12 июля 1928 г., с. 361–362.

1300

Сталин И. Первые итоги заготовительной кампании и дальнейшие задачи партии. // Сталин В. И. Сочинения, т. 11, с. 15–16; См. так же: Данилов В. П. Введение. // Как ломали Нэп…, т. 1…, с. 17.

1301

Доклад Сталина. // Как ломали нэп… Т. 2. Пленум ЦК ВКП(б) 4–12 июля 1928 г., с. 151, 638.

1302

Сталин И. О. хлебозаготовка и перспективах развития сельского хозяйства. Из выступления в различных районах Сибири в январе 1928 г. // Сталин И. В. Сочинения, т.11, с. 5.

1303

См. подробнее: Введение// Как ломали нэп… Т. 3. Пленум ЦК ВКП(б) 16–24 ноября 1928 г., с. 6, 7.

1304

Введение// Как ломали нэп… Т. 3. Пленум ЦК ВКП(б) 16–24 ноября 1928 г., с. 7.

1305

Кржижановский. Контрольные цифры народного хозяйства на 1929/30 год. // Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 24; См. так же: Резолюция пленума // Как ломали нэп… Т. 2. Пленум ЦК ВКП(б) 4–12 июля 1928 г., с. 590.

1306

См. подробнее: Выступление Сталина // Как ломали нэп… Т. 4. Объединенный пленум ЦК И ЦКК ВКГ1(б) 16–23 апреля 1929 г. С. 667.

1307

Сталин И. В. Год Великого перелома. Правда. 7 ноября 1929 года. № 259.

1308

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 287.

1309

Малафеев А. Н.…, с. 123, 124.

1310

Моисеев М. И. Экономические основы государственных заготовок сельскохозяйственных продуктов, с. 75. (Малафеев А. Н.…, с. 124) См. так же: Доклад Кржижановского. // XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М.-Л.: Госиздат. 1928 М., с. 806.

1311

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 373.

1312

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 7.

1313

Сталин И. В. Политический отчёт Центрального Комитета XVI съезду ВКП(б). 27 июня 1930 г. // Сталин И. В. Сочинения, т. 12., с. 280–281.

1314

Выступление И. Сталина в Коммунистической академии в декабре 1929 г. // Сталин И. В. Соч., т. 12, с. 157–158.

1315

Сталин И. К. вопросам аграрной политики в СССР. Выступление И. Сталина в Коммунистической академии в декабре 1929 г. // Сталин И. В. Соч., т. 12, с. 170.

1316

Вебер М. К. состоянию буржуазной демократии в России (РИЖ. Весна 1998, с. 262)

1317

Ленин В. И. Из дневника публициста крестьяне и рабочие. 11.09.1917.// Ленин В. И. ПСС, т. 34, с. 115.

1318

Деникин А. И. Очерки русской смуты. — М.: Наука, 1994, с. 262.

1319

Герасименко Г. А. Борьба крестьян против столыпинской аграрной политики. — Саратов: Изд-во Саратовского ун. — та. 1985. — 344 с., 252 с.

1320

Шанин Т…, с. 278.

1321

Прокопович С. Н… т. 1, с. 131.

1322

Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. РАН. — М.: Наука. 1977. с. 107.

1323

В Московско-Промышленном районе в 1922 г. сельские общины располагали 90,7 % удобной земли, а в 1927 г. — 94,7 %; в Центрально-черноземном соответственно: 90,5 и 98,7 %. См. подробнее: Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. РАН. — М.: Наука. 1977. с. 107–108, 171.

1324

Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. РАН. — М.: Наука. 1977. с. 107, 109.

1325

Сталин Политический отчет ЦК. XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926., с. 47.

1326

Речь Зиновьева. XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926., с. 439–440.

1327

Речь Бухарина // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 151.

1328

Сталин В. И. Об индустриализации и хлебной проблеме. Выступление 9 июля 1928 г. на пленуме ЦК ВКП(б)// Сталин И. В. Сочинения, т.11, с. 168–171.

1329

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 6: Рост неравенства и социальных антагонизмов. Hужда, роскошь, спекуляция.

1330

Ленин В. Привет венгреским рабочим. Май 1919. //Ленин В. И. ПСС, т. XXIV, с. 315.

1331

Сталин Политический отчет ЦК. XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926., с. 47.

1332

ЧКК…, с. 167.

1333

Ивницкий Н. А. Коллективизация и раскулачивание (начало 30-х годов). М, 1996, с. 95, 96, 98, 106, 107. (Кожинов В. В.…, с. 359, 360, 361.)

1334

История всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. (репринтное воспроизведение 1938, 1945 гг.) — М.: Писатель. 1997. 351 с. [295].

1335

ВКП(б) в резолюциях. ч. II, стр. 663.

1336

Ивницкий Н. А. Коллективизация и раскулачивание (начало 30-х годов). М, 1996, с. 95, 96, 98, 106, 107. (Кожинов В. В.…, с. 359, 360, 361.)

1337

Политический отчет Центрального Комитета XVI съезду ВКП(б) 27 июня 1930 г. // Сталин И. В. Cочинения. — Т. 12. — М.: Госполитиздат, 1949, с. 235–373.

1338

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 2: Хозяйственное развитие и зигзаги руководства. Резкий поворот: «пятилетка в четыре года» и «сплошная коллективизация»..

1339

Речь Сокольникова. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 329.

1340

V. Danilov, A. Berelowitch. Les Documents de la VCK-OGRU-NKVD sur la campagne sovietique, 1918–1937, «Cabiers du Monde russe», XXXV (3), juillet — septembre 1994, p.671–676. (ЧКК…, с. 158); Грациози А…, с. 51.

1341

Бухарин Н. Великая реконструкция. Правда. 19 февраля 1930 г. (Кожинов В. В.…., с. 195–196).

1342

ГАРФ. Ф. 9401. On. 1. Д. 4157. Л. 202–205; Попов В. П. Государственный террор в советской России. 1923–1953 гг.: Источники и их интерпретация //Отеч. архивы. 1992. № 2. С. 28. ГАРФ. Ф. 9401. On. 1. Д. 4157. Л. 201–205; Попов В. П. Государственный террор в советской России 1923–1953 гг.: источники и их интерпретация // Отеч. архивы. 1992. № 2. С. 28. (Цит. по Население России…, т. 1, с. 317).

1343

ГАРФ. Ф. 9479.Оп.1. Д.1. Л. 1. (Население России…, т. I, с. 278.)

1344

Официальные цифры — 366,5 тыс. семей или 1,68 млн. человек.

1345

По данным Наркомфина СССР в 1929/30 г. в стране было 708,1 тыс. кулацких хозяйств. Из них около 200–250 тыс. «самораскулачились» и около 400 тыс. были ликвидированы в ходе коллективизации. См.: И. Е. Зеленин. Осуществление политики «ликвидации кулачества как класса» (осень 1930–1932 гг.). — «История СССР», 1990, № 6.

1346

ГАФР. Ф. 9479. Д. 16. Л. 15. (Население России…, т. I, с. 298).

1347

Данилов В. П., Ким М. П., Тропкина Н. В. Советское крестьянство, 1917–1969. М., 1970. С. 239; Davies R. W. The Socialist Offensive. The Collectivization of Agriculture, 1929–1930. London, 1980. P. 247; Hoffman D. L. Peasant Metropolis. Ithaca, 1994. P. 33–42; Земсков В. Н. Спецпоселенцы; Его же. Кулацкая ссылка в 30-е годы. О восстаниях см.: Rapports secrets sovietiques. P. 357; Красильников С. А.,Мамкин О. М. Восстание в Парбигской комендатуре. Лето 1931 г. // Исторический архив. 1994. № 3. С. 128–138. (Грациози А…., с. 55.)

1348

Постановление правительства от 22.01.1932. См. подробнее: Н. А. Ивницкий. Коллективизация…, с. 204. (ЧКК…, с. 170.)

1349

ЧКК…, с. 179.

1350

M.Lewin, La Formation… p.311–317. (ЧКК…, с. 180.)

1351

С. Кара-Мурза. Советская цивилизация. Книга первая. От начала до великой победы. М.: Алгоритм, 2002. С. 414.

1352

Витте С. Ю.…., т. 1, с. 733.

1353

Сталин И. Из выступлений в Комисии по выработке примерного устава с.-х. артели 15 февраля 1935 г. // Сталин И. В.…, т. 14, с. 151.

1354

Гордон Л. А., Клопов Э. В.…, с. 167–168.

1355

Социалистическое строительство СССР (Статистический ежегодник). — М.: ЦУНХУ Госплана СССР. 1936, с. 342–343. Народное хозяйство СССР за 70 лет (Юбилейный статистический ежегодник). Финансы и статистика М.1988 С. 208; Андреев Е. М., Дарский Л. Е. и Харькова Т. Л. Население Советского Союза. 1922–1991. — М.: Наука. 1993, с. 118–119.

1356

Рассчитано по: Статистический ежегодник России 1913 г. (Год десятый) — СПб.: ЦСК. 1914, VII, с. 34. (с учетом овса) http://istmat.info

1357

Кондратьев Н. Пути сельского хозяйства. 1927. № 2, с. 33. (Голанд Ю., с. 70)

1358

П. Попов доклад «Конъюктура народного хозяйства СССР за 1927/28 год» на коллегии ЦСУ СССР 9 ноября 1928 г. (См. подробнее: Данилов В. П. Введение. // Как ломали Нэп…, Т. 1, с. 22).

1359

Микоян. // Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 80.

1360

Данилов В. П. Введение. // Как ломали Нэп…, Т. 1, с. 7.

1361

Данилов В. П. Введение. // Как ломали Нэп…, Т. 1, с. 21.

1362

Данилов В. П. Введение. // Как ломали Нэп…, Т. 1, с. 21.

1363

См., например, выступление ген. секретаря ЦК Украины С. Косиора. // Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 386.

1364

Рассчитано по: Растянников В. Г., Дерюгина И. В. Урожайность хлебов в России 1795–2007 гг. — М.: ИВ РАН, 2009; Народное хозяйство СССР за 70 лет (Юбилейный статистический ежегодник). — М.: Финансы и статистика. 1988, с. 210. (Хлебозаготовки…, Лист 10).

1365

Среднеквадратическое отклонение по выборке рассчитано по: Растянников В. Г., Дерюгина И. В. Урожайность хлебов в России 1795–2007 гг. — М.: ИВ РАН, 2009; Народное хозяйство СССР за 70 лет (Юбилейный статистический ежегодник). — М.: Финансы и статистика. 1988, с. 210.

1366

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть… с. 62, 207.

1367

Население Россиив ХХ веке в 3-х т. — М.: РОССПЭН, 2000, т.1, с. 129, 131.

1368

См. подробнее: Галин В. Капитал российской империи. // Политэкономия истории, т. 1, гл. Условия человеческого существования.

1369

Докладная записка управляющего ЦСУ Милютина «ВЦК ВКП(б). Тов. Молотову» от 3 сентября 1927 г. (См. подробнее: Данилов В. П. Введение. // Как ломали Нэп…, Т. 1, с. 23.)

1370

Как ломали Нэп…, Т. 1. Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП (б) 6–11 апреля 1928 г. С. 103.

1371

Микоян-Сталину// Как ломали нэп… Т. 3. Пленум ЦК ВКП(б) 16–24 ноября 1928 г., с. 591.

1372

См. подробнее: Как ломали нэп… Т. 4. Объединенный пленум ЦК И ЦКК ВКГ1(б) 16–23 апреля 1929 г. С. 360..

1373

См. подробнее: Как ломали нэп… Т. 4. Объединенный пленум ЦК И ЦКК ВКГ1(б) 16–23 апреля 1929 г. С. 206.

1374

См. подробнее: Выступление Сталина // Как ломали нэп… Т. 4. Объединенный пленум ЦК И ЦКК ВКГ1(б) 16–23 апреля 1929 г. С. 490; См. та же с. 672.

1375

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 386–387.

1376

Сталин // Как ломали нэп… Том 4. Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 16–23 апреля 1929 г., с. 672.

1377

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 2: Хозяйственное развитие и зигзаги руководства. Резкий поворот: «пятилетка в четыре года» и «сплошная коллективизация»..

1378

См. подробнее: Записка начальника ЦУНХУ В. В. Осинского о размерах валового сбора зерновых в 1931 году. 29 мая 1932 г. (РГАСПИ Ф. 82, Оп. 2, Д. 530 Л.39–43) http://istmat.info/node/59123

1379

Обязательная, биологическая, методика расчета урожая введена декретом Совнаркома от 17 декабря 1932 г.

1380

Социалистическое строительство СССР (Статистический ежегодник). — М.: ЦУНХУ Госплана СССР. 1936, с. 336; Сельское хозяйство Союза ССР 1939. (Статистический справочник). — М.: Госпланиздат, 1939, с. 172.

1381

Народное хозяйство СССР в 1965 году. (Статистический ежегодник) — М. 1965, с. 258.; Народное хозяйство СССР за 70 лет (Юбилейный статистический ежегодник). — М.: Финансы и статистика. 1988, с. 210.

1382

ЧКК…, с. 167.

1383

Построено на основании: Растянников В. Г., Дерюгина И. В. Урожайность хлебов в России 1795–2007 гг. — М.: ИВ РАН, 2009; Народное хозяйство СССР за 70 лет (Юбилейный статистический ежегодник). — М.: Финансы и статистика. 1988, с. 210. (Хлебозаготовки…, Лист 10).

1384

См.: Очерки истории коллективизации сельского хозяйства в Союзных республиках. М., 1962. С. 54–55; Слинько И. И. Соцiалистична перебудова сiльського господарства Украши, 1927–1932. Кип», 1961. С. 289–291; D›Ann Penner. The Agrarian Strike of 1932–33 // Cahiers du monde russe. 1998. Vol. 1–2.

1385

ГАРФ. Ф. 3316. Оп. 2. Д. 1254. Л. 3–7, (Население России…, т.1, с. 265); См. тоже: (ЧКК…, с. 168).

1386

Л. Сиркана — Муссолини апрель 1933 г. // A.Graziosi, Letters de Krakov… p. 51. (ЧКК…, с. 169.)

1387

Из докладной записки генерального секретаря ЦК КП(б)У С. В. Косиора И. В. Сталину о продовольственном положении. 15 марта 1933 г. // Голод в СССР 1929–1934 Т. 2 М.: МФД 2012 С. 669–672.

1388

Грациози А…, с. 60.

1389

Симашко М. Писание по Бондарю. — Литературная газе¬ та, 1988, 1 июня, с. 13.

1390

3–4 млн. — Гордон Л. А., Клопов Э. В.…, с. 163; 7 млн. — Андреев Е. М., Дарский Л. Е., Харькова Т. Л. Население Советского Союза. 1922–1991. М.: Наука, 1993, с. 118.

1391

Письмо советника германского посольства в Москве д-ра фон Твардовски — Типпельскирху 18 сентября 1933 г. // Дирксен фон Г…, с.432.

1392

Записка председателя Центральной Государственной Комиссии по определению урожайности В. В. Осинского о посевной компании 1933 года. 14 апреля 1933 г. (ГАРФ Ф.Р-5446, Оп.82, Д.25 Л. 285–287) http://istmat.info/node/59758

1393

Витте С. Ю. Воспоминания, мемуары: т. 1. — Мн: Харвест, М: АСТ, 2001. — 800 с., с. 699.

1394

Deutscher I. The Prophet Unarmed. — L.: Oxford University Press. 1959, p. V.

1395

Carr E. Socialism in One Country. Vol. I. — N. Y.: The Macvillan Company. 1958, p. 152.

1396

См., например: Littlejohn G. State, plan and market in the transition to socialism: the legacy of Bukharin // Soviet industrialisation and Soviet maturity / Ed.by K. Smith. L., N.Y., 1986. P. 80; Lorenz R- Sozialgeschichte der Sowjetunion. Vol. I. Frankfurtam-Main, 1976. S. 179, 180; Ster U. Vom Kapitalismus zum Kommunismus. Dusseldorf, 1973. S. 19; Боффа Дж. История Советского Союза, в 2 т. — М.: Международные отношения,1994, т.1, с. 309.

1397

Коэн С. Бухарин. Политическая биография. 1888–1938. — М.: Прогресс. 1988, с. 16.

1398

Данилов В. П. Бухаринская альтернатива // Бухарин: человек, политик, ученый. М., 1990; Данилов: «Несталинский вариант осуществления индустриализации страны и социалистического преобразования крестьянской экономики»; Данилов В. П. История крестьянства России в ХХ веке. Избранные труды: в 2-х ч. Ч. 2. М., 2011, и т. д.

1399

Роговин В…, т. 1. Была ли альтернатива? (Троцкизм: взгляд через годы)

1400

Holland Hunter and Janusz M. Szyrmer, Faulty foundations: Soviet economic policies, 1928–1940 — Princeton, NJ: Princeton University Press, 1992. (Г. Хантер, профессор экономики Гарвардского колледжа, бывший президент Американской ассоциации развития славянских исследований, и Я. Ширмер, сотрудник Пенсильванского университета, специалист по математическим методам экономического анализа.

1401

Троцкий Л. Д. К социализму или к капитализму? М. — Л, 1926, с. 44–45.

1402

Троцкий Л. Экономический авантюризм и его опасности. // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев) N 9. 13 февраля 1930 г. (Л. Д. Троцкий. Против Сталина: двенадцать лет оппозиции (Статьи, речи и письма Л. Троцкого из «Бюллетеня оппозиции», июль 1929 — август 1941)); См. так же «Заявлении 13-ти» на июльском 1926 г. пленуме ЦК (Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 2. С. 14.)

1403

Троцкий. // Бюллетень оппозиции. 1930. № 10. с. 11; Раковсикй. // Бюллетень оппозиции. 1931. № 25–26. с. 31–32.

1404

Выступление Сталина 9 июля. // Как ломали нэп… Т. 2. Пленум ЦК ВКП(б) 4–12 июля 1928 г., с. 626.

1405

Речь Троцкого на Всероссийском совещании губженотделами // Правда. 8.12.1920.; Троцкий в Бакинском совете // Правда. 6.04.1924.

1406

Троцкий за уступки капиталу // Возрождение. 12.02.1926; Выступление Г. Е. Зиновьева // XIII съезд РКП(б). Стенографический отчет. 23–31 мая 1924 года. — М., 1924. С. 72.; Выступление Г. В. Чичерина // СССР. ЦИК 2-го созыва. 2 сессия. Стенографический отчет. Заседание от 18 октября 1924 года. — М., 1924. С. 69–72. (См. подробнее: Пыжиков А. В. Корни сталинского большевизма. — М.: Аргументы недели. 2015.)

1407

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 4. Борьба за производительность труда. Деньги и план.

1408

Бухарин Н. И. Заметки экономиста. К началу нового хозяйственного года. — Правда. 30 сентября 1928 г.

1409

Бухарин Н. И. Заметки Экономиста. К началу нового хозяйственного года. — Правда. 30 сентября 1928 г. // Бухарин Н. И. Путь к социализму…, с. 357.

1410

Как ломали нэп… Том 4. Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 16–23 апреля 1929 г., с. 8, 573, 607.

1411

Выступление Бухарина. // Как ломали нэп… Том 4. Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 16–23 апреля 1929 г., с. 172.

1412

Микоян. // Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 78.

1413

Правда 21 января 1929 г.

1414

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 323.

1415

Струмилин С. Г…, с. 493.

1416

Базаров В. Принципы построения перспективного плана. — Плановое хозяйство, 1928, № 2, с. 49 (Гайдар Е., Мау В…, № 6, с. 41.)

1417

Базаров В. Принципы построения перспективного плана. — Плановое хозяйство, 1928, № 2, с. 49 (Гайдар Е., Мау В…, № 6, с. 41.)

1418

Троцкий Л. Перманентная революция, с. 231, 217, 218. Ср. также: «Слабость советского хозяйства… — в его нынешней, послеоктябрьской изолированности, т. е. в невозможности для него пользоваться ресурсами мирового хозяйства» (Троцкий Л. Перманентная революция, с. 221)

1419

Троцкий Л. Перманентная революция. 2-е изд. Cambridge, МА: Iskra Research, 1995, с. 220.

1420

Троцкий Л. Перманентная революция, с. 222

1421

Речь Бухарина. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М.: Госиздат. 1926, с. 135.

1422

Выступление Троцкого // XV Конференция ВКП(б) Стенографический отчет. — М.-Л.: Госиздат. 1927, с. 530.

1423

Цит. по: История всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. (репринтное воспроизведение 1938, 1945 гг.) — М.: Писатель. 1997. 351 с., с. 263.

1424

Правда. 20 декабря 1925 г.

1425

Из выступления Л. Троцкого на заседании президиума ЦК ВКП(б) в июне 1927 г. (Цит. по: «Вопросы истории». № 12. 1989, с. 99.)

1426

Выступление Троцкого // XV Конференция ВКП(б) Стенографический отчет. — М.-Л.: Госиздат. 1927, с. 531.

1427

Выступление Троцкого // XV Конференция ВКП(б) Стенографический отчет. — М.-Л.: Госиздат. 1927, с. 531.

1428

Из выступления И. В. Сталина на заседании ЦК РСДРП(б) по вопросу о мире с немцами. 11 января 1918 г.

1429

Сталин И. Об основах ленинизма. Май 1924. // Сталин И. В. Соч. Т. 8. С. 61.

1430

Сталин И. На путях к Октябрю. 17 декабря 1924 г. // Сталин И. В. Cочинения. — Т. 6. — М.: ОГИЗ; Госполитиздат, 1947. С. 358–401.

1431

Речь Ворошилова. // XIV съезд ВКП (б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 397–398.

1432

Резолюции // XV конференция ВКП(б). Стенографический отчет. — М.-Л: Госиздат. 1927, с. 812–815.

1433

Сталин И. Политический отчет. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 30.

1434

Сталин И. доклад «О хозяйственном положении Советского Союза и политике партии: доклда активу ленинградской организации о работе Пленума ЦК ВКП(б) 13 апреля 1926 г. // Сталин И. В.…, т. 8.

1435

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 2: Хозяйственное развитие и зигзаги руководства. «Военный коммунизм», «новая экономическая политика» (HЭП) и курс на кулака.

1436

Кржижановский. Контрольные цифры народного хозяйства на 1929/30 год. // Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 37.

1437

Сталин И. Речь на Пленуме ЦК ВКП(б). 19 ноября 1928 г.

1438

Доклад Кржижановского. // XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М.-Л.: Госиздат. 1928 М., с. 811.

1439

ВСНХ. Контрольные цифры развития промышленности СССР на 1927/28–1931/32 гг. См. подробнее: Гладков И. А. К истории первого пятилетнего народнохозяйственного плана // Плановое хозяйство. 1935. № 4. С. 115.

1440

Выступление Куйбышева. // Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 52.

1441

Бухарин Н. Текущий момент и задачи печати. 28, 30 ноября 1928 // Бухарин Н. И. Путь к социализму…, с. 377.

1442

Выступление И. Сталина на июльском 1927 г. пленуме ЦК ВКП(б). // Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920–1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М., 1996. с. 60.

1443

Доклад заместителя наркома по военным и морским делам М. Н. Тухачевского «Оборона Союза Советских Социалистических республик» от 26 декабря 1926 г. в Распорядительное заседание Совета труда и обороны. // Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920–1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М., 1996. С. 65. (Грызун В…, с. 81)

1444

См.: Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920–1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М.: РОССПЭН, 1996. С. 63–64, 66–70. (Грызун В…, с. 356)

1445

Речь Сталина от 1 августа 1927 г. на Объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 29 июля — 9 августа 1927 г.

1446

Доклад начальника ГАУ военному министру N 165392, 2 ноября 1916 г.; Яковлев Н. Н. 1 августа 1914, М., 2002, с. 276

1447

Бубликов А. А.…, с. 142.

1448

Бухарин Н. Заметки экономиста. 30 сентября 1928 г. // Бухарин Н. И. Путь к социализму…, с. 337.

1449

Доклад Рыкова. // XIV конференция РКП(б). Стенографический отчет. — М-Л.: Госиздат. 1925, с. 89–90.

1450

Бухарин Н. Заметки экономиста. 30.091928 //Бухарин Н. Путь к социализму…, с. 346.

1451

Как ломали нэп…, т. 2. Пленум ЦК ВКП(б) 4–12 июля 1928 г., с. 320.

1452

Костюченко С., Хренов И., Фёдоров Ю. История Кировского завода. 1917–1945. — М.: Мысль, 1966. — 702 с., с. 257.

1453

См. подробнее по годам: William J. White. Research Triangle Institute. Economic History of Tractors in the United States. https://eh.net/encyclopedia/economic-history-of-tractors-in-the-united-states/

1454

Округлено до десятых, см. подробнее: Мишустин…, с. 170.

1455

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 144.

1456

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 337.

1457

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 2: Хозяйственное развитие и зигзаги руководства. «Военный коммунизм», «новая экономическая политика» (HЭП) и курс на кулака.

1458

Содоклад Зиновьева // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 100.

1459

Вайнштейн А. Л…, с. 64–65.

1460

Струмилин С. Г…, с. 492.

1461

См. подробнее: Малафеев А. Н.…, с. 35; Вайнштейн приводит размах «ножниц цен» по оптовому индексу Госплана: если на 1.1.1923 разница между ценами на промышленные и с/х товары составляла 1,56 раза, то на 1.10.1923 уже — 3,1. (См. подробнее: Вайнштейн А. Л…, с. 60).

1462

Построено на основании данных: Тренд роста цен по — Вайнштейн А. Л…, с. 161. Отношение сельскохозяйственного и промышленного индексов цен к общетоварному индексу Госплана (соотношение 1913=100) по — Малафеев А. Н.…, с. 35.

1463

Вайнштейн А. Л…, с. 67.

1464

Вайнштейн А. Л…, с. 68.

1465

Вайнштейн А. Л…, с. 60, 71, 74.

1466

По Малафееву А. Н.…, с. 35; По Вайнштейну в 1,33 раза. (Вайнштейн А. Л…, с. 92–93).

1467

Вайнштейн А. Л…, с. 86.

1468

Вайнштейн А. Л…, с. 80.

1469

Малафеев А. Н.…, с. 50.

1470

Данные по Московской товарной бирже на конец 1922 г., см. подробнее: Малафеев А. Н.…, с. 50.

1471

Ларин Ю. Частный капитал в СССР. — М. Госиздат. 1927 г. Гл.: 4.5. Капитал и накопление.

1472

Сталин И. Политический отчет. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 32.

1473

Ларин Ю. Частный капитал в СССР. — М. Госиздат. 1927 г. Гл.: 5.4. Удорожающее влияние частной торговли. Экономическое и социальное значение проблемы розничных цен.

1474

Дзержинский Ф… 16 марта 1923 г.

1475

Ларин Ю…, Гл: 1. Агенты и соучастники частного капитала в госаппарате.

1476

Вайнштейн А. Л…, с. 89.

1477

Вайнштейн А. Л…, с. 88.

1478

Социалистическое хозяйство. 1925. № 6., с. 54. (Голанд Ю. М.… с. 27)

1479

См. подробнее: Голанд Ю. М.…, с. 31–32.

1480

Ф. Дзержинский — Г. Пятакову, 1 июня 1926 г.

1481

Ф. Дзержинский — Председателю Совнаркома и Совета Труда и Обороны А. Рыкову 2 июля 1926 г.

1482

Сокольников Г. Я. Новая финансовая политика: на пути к твердой валюте., М, 1991, с. 332.

1483

Ciliga A. Au pays du mensonge deconcertant. Paris, 1950, с. 12. (Геллер М. Я., Некрич А. М…., с. 200.)

1484

Ларин Ю. Частный капитал в СССР. — М. Госиздат. 1927 г. Гл.: 5.4. Удорожающее влияние частной торговли. Экономическое и социальное значение проблемы розничных цен.

1485

Ларин Ю. Частный капитал в СССР. — М. Госиздат. 1927 г. Гл.: 5.4. Удорожающее влияние частной торговли. Экономическое и социальное значение проблемы розничных цен.

1486

Выступление И. Сталина на V Всесоюзной конференции ВЛКСМ 29 марта 1927 г.

1487

См. подробнее: Голанд Ю. М.…, с. 37.

1488

Тимошина Т. М.…, с. 187.

1489

Вайнштейн А. Л…, с. 152; См. так же: Голанд Ю. М.…, с. 24.

1490

Известия от 22 марта 1925 г. (См. подробнее: Голанд Ю. М.…, с. 8.)

1491

См. подробнее: Голанд Ю. М.…, с. 43.

1492

Вайнштейн А. Л…, с. 152.

1493

Председатель ВСНХ Ф. Дзержинский — руководителю Рабоче-крестьянской инспекции В. Куйбышеву, 16 марта 1923 г.

1494

Записка А. А. Соколова и К. Ф. Шмелева о понижении цен. Май 1927 г. (РГАЭ. Ф. 7733. ОП. 1. Д. 7036. Л. 214). Грик Н. А. Советская политика цен и деревня в условиях НЭПа (1921–1927 гг.) // Вестник Томского университета. 2003.

1495

См. подробнее: Голанд Ю. М.…, с. 45.

1496

Преображенский Е. Экономические заметки // Правда 15 декабря 1925 г. (См. подробнее: Голанд Ю. М.…, с. 25.)

1497

См. подробнее: Голанд Ю. М.…, с. 29.

1498

См. подробнее: Голанд Ю. М.…, с. 26.

1499

Голанд Ю. М.…, с. 30.

1500

См. подробнее: Голанд Ю. М.…, с. 34.

1501

«Индустриализация на почве твёрдой валюты». // Финансовая газета» 23 февраля 1926 г. (Голанд Ю. М.…, с. 29.)

1502

См. подробнее: Голанд Ю. М.…, с. 26.

1503

Вайнштейн А. Л…, с. 34.

1504

Струмилин С. Г…, с. 491.

1505

Струмилин С. Г…, с. 491.

1506

Построено на основании данных: Statistical Yearbook of League of Nations, National Bureau of Economic Research (Cambrige, MA, USA); Россия/СССР: 1. По валовой стоимости в постоянных ценах: Кафенгауз Л. Б…, с. 283, 292–293; (до 1913 г. пересчитано по индексу цен Боброва). (IND 1899–1925… Лист 2)

1507

Троцкий Л. Мы и капиталистический мир. Правда 17 сентября 1925 г. // Троцкий Л. Д. К социализму или к капитализму? — М. — Л, 1926.

1508

Инструкция Треста Северлес. (Соболев В., Тюрин В. Советским пятилеткам — 50! // Правда Севера, 1979, 29 апр.)

1509

Троцкий Л. Языком цифр. — Правда. 1 сентября 1925. // Троцкий Л. Д. К социализму или к капитализму? М. — Л, 1926.

1510

Троцкий Л. Языком цифр. — Правда. 1 сентября 1925. // Троцкий Л. Д. К социализму или к капитализму? М. — Л, 1926.

1511

Струмилин С. Г…, с. 493.

1512

См. подробнее: Нойман Ф. Л.…, с. 288.

1513

Экономика советской торговли, М.-Л., 1934, с. 383. (Малафеев А. Н.…, с. 10)

1514

Лапидус И., Островитянов К. Политическая экономия. М., 1934, с. 316. (Малафеев А. Н.…, с. 10)

1515

Развитие советской экономики. — М.: РАН, 1940, с. 530. (Малафеев А. Н.…, с. 10)

1516

Вайнштейн А. Л…, с. 15.

1517

Из выступлений И. В. Сталина на июльском пленуме ЦК ВКП(б). 9–10 июля 1928 г.// РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 375 (часть II), Л. 50 об. — 66 об. Стенографический отчет. Типографский текст.// Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы. Том 1, май 1927 — ноябрь 1929. — М.: РОССПЭН 1999, с. 319–355. http://istmat.info/node/29302

1518

Вайнштейн А. Л…, с. 94, 124, 128–129.

1519

Малафеев А. Н.…, с. 120.

1520

Кржижановский. Контрольные цифры народного хозяйства на 1929/30 год. // Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 35.

1521

По: Вайнштейн А. Л…, с. 92–94.

1522

Вайнштейн А. Л…, с. 152.

1523

Вайнштейн А. Л…, с. 98.

1524

Вайнштейн А. Л…, с. 128–129.

1525

Государственный Кредит СССР за 5 лет // Финансы и народное хозяйство. 1927. № 42. С. 32–33 (ЦБ РФ 14…, с. 7)

1526

Проект Кредитного Плана Государственного Банка СССР на 1929/30 Хозяйственный год (К Докладу Госбанка СССР Совнаркому СССР), 10 октября 1929 года. // ЦБ РФ 14…, с. 17.

1527

Прокопович С. Н. Война и народное хозяйство…, с. 198.

1528

Грегори П. Экономический рост Российской империи (Конец XIX — начало ХХ в.) Новые подсчеты и оценки. — М.: РОССПЭН. 2003. — 256 с., с. 79.

1529

Тимошина Т. М.…, с. 181.

1530

Сталин И. В. Политический отчёт Центрального Комитета XVI съезду ВКП(б). 27 июня 1930 г. // Сталин И. В. Сочинения, т. 12, с. 342.

1531

Доклад Рыкова. // XIV конференция РКП(б). Стенографический отчет. — М-Л.: Госиздат. 1925, с. 82.

1532

Троцкий Л. Мы и капиталистический мир. — Правда 17 сентября 1925 г. // Троцкий Л. Д. К социализму или к капитализму? — М. — Л, 1926.

1533

Сталин И. Политический отчет. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 36.

1534

Доклад С. Ю. Витте Николаю II о необходимости согласованной политики в области промышленности. («О положении нашей промышленности»). Февраль 1900 г. // Судьбы России…, с. 365.

1535

Keynes J. M.…, p. 8.

1536

Мальтус Т. Опыт о законе народонаселения. Глава: I Изложение предмета. Отношение между размножением населения и возрастанием количества пропитания.

1537

Булгаков С. Н. Капитализм и земледелие. Т.2, СПб. 1900. (Антология…, с. 513–514).

1538

Мальтус Т. Опыт о законе народонаселения. Гл. V. О влиянии на общество нравственного обуздания.

1539

Цит. по: Мальтус Т. Опыт о законе народонаселения. Глава: XVII Опровержение возражений. 1817 г.

1540

Кожинов В. В. О русском…, с. 172.

1541

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, т. 16, М., 1960, с. 503 (Тарасов А. Н. О «безмолвствующем народе»… (РИЖ, т. III, 2000, N 1–4, с. 473)

1542

C. Richet, L›accroissement de la population francaise, «La Reforme Sociale», 1.IV.1891, p. 512, цит. по G. Lagneau, Les conseguences des guerres, «Seances et travaux de l›Academle des Sciences morales et politigues», t. 38, 1,9/10, 1892, p. 468, цит. по Урланис Б. История военных потерь. — М., СПб. Полигон, АСТ. 1998. -558 с., с. 348–349.

1543

David E. Stannard. American Holocaust: the Conquest of the New World. — Oxford University Press, 1993.

1544

Построено из периодов для России: 1851–1860, 1881–1890, 1893–1897, 1898–1902, 1903–1907, 1908–1912. по: Урланис Б. Ц. Рождаемость и продолжительность жизни в СССР, 1963, с. 16. (Население России в ХХ веке. т. 1…, с. 27, 59.) и данных по соответствующим странам. (Демография Германии… Лист 1)

1545

Рубакин Н. А. Россия в цифрах. — СПб.: Издательство «Вестника знания» (В. В. Битнера). 1912 г. § 5. http://istmat.info/node/24767

1546

Булгаков С. Н. Капитализм и земледелие. Т.2, СПб. 1900. (Антология…, с. 507, 520).

1547

Материалы высочайше утвержденной 16 ноября 1901 г. Комиссии по исследованию вопроса о движении сельскохозяйственного населения среднеземледельческих губерний — П., 1903, с. 249, табл. XXIII. (Озеров И…, с. 35).

1548

Комиссия «по оскудению центра» с. 249. (Цит. по: Мануйлов А. А.…, с. 29).

1549

Вебер М. К. состоянию буржуазной демократии в России, примечание 8 (РИЖ. Весна 1998, с. 302–303)

1550

Михневич Н. Основы Стратегии. — Спб., тип. Тренке и Фюсно, 1913. — XIV, 252, 64 с., 36 л. черт., карт.; 24., с. 10. http://dlib.rsl.ru/viewer/01003806198#?page=24

1551

Труды 1-го Всероссийского сельскохозяйственного съезда в Киеве 1 — 10 сентября 1913 г. Постановления съезда. Киев, 1913. Вып. 1. С. 4–5. (ТРАГЕДИЯ СОВЕТСКОЙ ДЕРЕВНИ Коллективизация и раскулачивание 1927–1939. Документы и материалы. В 5-ти тт. / Т. 1. Май 1927 — ноябрь 1929 / Под ред. В.Данилова, Р.Маннинг, Л.Виолы. — М.: РОССПЭН, 1999. — 880 с., с. 14.)

1552

Форд Г…, с. 258–259.

1553

Historical Statistics of the United States (Washington, D.C.: Government Printing Office, 1975, pt. 2, ser. S. 1–14, p. 818.

1554

Вебер М… с. 579–580.

1555

Вебер М. К. состоянию буржуазной демократии в России, примечание 7 (РИЖ. Весна 1998, с. 302)

1556

Вебер М…, с. 579–580.

1557

Чаянов-Молотову, 6 октября 1927 г. // «Известия ЦК КПСС», 1989, № 6, с.210–219.

1558

Вебер…, с. 588.

1559

Вебер М…, с. 583, 589.

1560

Мальтус Т. Опыт закона о народонаселении. М., 1908, с. 93.

1561

См. подробнее: Галин В. Русская революция. // Политэкономия истории, т. 3, гл.: Земли!!!; Земля крестьянам.

1562

Гинс Г. К…, с. 683.

1563

Кейнс Дж. Экономические последствия Версальского договора. М.-Л., 1924., c. 6, 104. (Keynes J. M. The Economic cosequences of the Peace. Printed by R. & R. Clarc, Limited, Edinburg, p. 13.)

1564

Кейнс Дж. М. Тезисы. Выступление 14 сентября 1925 г. на заседании пленума Промэкономсовета ГЭУ ВСНХ СССР. (РГАЭ: ЦГАНХ СССР. Ф. 3429. Оп. 3 № 237., с. 247–250.)/ Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное. — М.: Эксмо, 2007. — 960 с., с. 929.

1565

Составленно на основе данных: СССР — Андреев Е. М., Дарский Л. Е. и Харькова Т. Л. Население Советского Союза. 1922–1991. — М.: Наука. 1993, с. 118; Население России в ХХ веке, в 3 т. — М.: РОССПЭН. 2000, т.1. (Прирост населения в Европе межвоенн… Лист 2)

1566

Составленно на основе данных: СССР — Андреев Е. М., Дарский Л. Е. и Харькова Т. Л. Население Советского Союза. 1922–1991. — М.: Наука. 1993, с. 118; Население России в ХХ веке, в 3 т. — М.: РОССПЭН. 2000, т.1.

1567

Кейнс Дж. М. Россия. 1922 г. /Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное. — М.: Эксмо, 2007. — 960 с., с. 909–910.

1568

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 26. Д. 182. Л. 22.

1569

Рыбас С. Ю. Столыпин…, с. 43; Чаянов А. В. Основные идеи и формы сельскохозяйственной кооперации. — М.: Наука. 1991 (1989.), с. 237, 263–282; Чаянов А. В. «Организация крестьянского хозяйства» 1924.); См. так же РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 26. Д. 182. Л. 22. См. так же Данные департамента окладных сборов. (Доклады и сообщения Института истории АН СССР., 1995. Вып. 6. С. 10.)

1570

Доклад Рыкова. // XIV конференция РКП(б). Стенографический отчет. — М-Л.: Госиздат. 1925, с. 83, 93.

1571

Литошенко Л. Н. Социализация земли в России. 1926. — Новосибирск: Сибирский хронограф. 2001. — 536 с., с.116, 114.

1572

Keynes J. M.…, p. 215–216.

1573

Галин В. Капитал российской империи. // Политэкономия истории, т. 1, гл. Все начинается с Земли.

1574

Великий незнакомец: крестьяне и фермеры в современном мире: Пер. с англ./Сост. Т. Шанина; Под ред. А. В. Гордона. — М.: Издательская группа «Прогресс» — «Прогресс-Академия», 1992.— 432 с., с. 17

1575

Чаянов А. В. «Организация крестьянского хозяйства» 1924.

1576

Доклад Рыкова. // XIV конференция РКП(б). Стенографический отчет. — М-Л.: Госиздат. 1925, с. 93, 94.

1577

Гриневецкий В. И.…, с. 84.

1578

Вайнштейн А. Л…, с. 72–73.

1579

Ильиных В. А. Коммерция на хлебном фронте (Государственное регулирование хлебного рынка в условиях нэпа. 1921–1927 гг.). — Новосибирск: Наука. Сиб. отд-ние, 1992, с. 202.; Ильиных В. А. Государственное регулирование заготовительного рынка в условиях нэпа // НЭП: приобретения и потери. — М.: Наука, 1994, с. 170.

1580

Гриневецкий В. И.…, с. 84.

1581

Гриневецкий В. И.…, с. 84.

1582

См. подробнее: Галин В. Капитал российской империи. // Политэкономия истории, т. 1, гл. Знаменитая реформа.

1583

Статистический ежегодник России 1913 г. (Год десятый) — ЦСК, С. Петербург, 1914, с. 16. http://istmat.info/node/7683

1584

Германия: Туз А…, с. 242; СССР (без УзбССР и ТуркССР) посевная площадь: Струмилин С. Г.…, с. 263.

1585

См. например: Статистический ежегодник 1913 г. (Совета съездов представителей промышленности и торговли) — СПб, 1913, с. 19; Труды совещания 20–22 мая 1915 г. с участием представителей науки, земских и общественных учреждений. — Пг., 1915. С. 422–425; Озеров И. Х. Экономическая Россия и ее финансовая политика. — М.: Издание Д. С. Горшкова. 1905. — 271 с., с. 4.

1586

Дубянский А. Н. Русские экономисты конца XIX — начала XX В. о влиянии крестьянской реформы 1861 г. на развитие сельского хозяйства России. Вестник СПбГУ. Сер. 5. 2011. Вып. 2, с. 25.

1587

Туз А…, с. 244.

1588

Кара-Мурза С…, с. 304–305.

1589

Нормы для расчетов потребления на фураж 6,5–7,5 пудов на душу населения — установлены Статистико-экономическим отделением Министерства продовольствия, сентябрь 1917 г. Лосицкий А. Е. (ред.) Урожай хлебов в России в 1917 г. М., 1918., с. 26, 78–79; В СССР в 1925/29 гг. эта норма составляла 9,4 пуда зерна и 1,0 пуд картофеля в пересчете на зерно. — Нормы ЦСУ СССР в 1925/26–1928/29 гг. (Нефедов С. Уровень потребления в Россииначала XX века и причины русской революции. — Общественные науки и современность. 2010. № 5, с. 132)

1590

Хрящева А. И. Группы и классы в крестьянстве. М., 1926. (Жиромская В. Б. Демографическая история России в 1930-е гг. Взгляд в неизвестное. — М.: РОССПЭН. 2001. — 280 с., с. 150).

1591

См. подробнее: Вайнштейн А. Л…, с. 76.

1592

Из выступлений И. В. Сталина на июльском пленуме ЦК ВКП(б). 9–10 июля 1928 г.// РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 375 (часть II), Л. 50 об. — 66 об. Стенографический отчет. Типографский текст.// Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы Том 1 май 1927 — ноябрь 1929. — М.: РОССПЭН 1999, с. 319–355.

1593

Выступление Сталина на июльском пленуме ЦК ВКП(б) 9 июля 1928 г. Стенографический отчет. // Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы Том 1 май 1927 — ноябрь 1929. Москва РОССПЭН 1999, с. 319–355; См. то же: Как ломали нэп… Т. 2. Пленум ЦК ВКП(б) 4–12 июля 1928 г., с. 636.

1594

Маслов П. Земледѣльческое хозяйство послѣ революціи. // Общественное движение в России…, т.4.1, с. 18, 19.

1595

Вебер М. К. состоянию буржуазной демократии…, с. 287.

1596

Кржижановский. Контрольные цифры народного хозяйства на 1929/30 год. // Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 34.

1597

Крыштофович Н. «Справка о механизации подготовки посевной площади в частновладельческих хозяйствах России» от 29 марта 1916 г. РГИА. Ф. 382. Оп. 8. Д.270. Л.9–11. (Цит. по: Озеров А…, с. 429)

1598

Кауфман А. А. Аграрный вопрос в России 1918 г., с. 267. (Русские экономисты…, с. 167.)

1599

Sarolea С… p. 54.

1600

Труды I Всероссийского сельскохозяйственного съезда в Киеве 1–10 сентября 1913 г. Вып. II. Журнал общих собраний съезда, заседания секций общественнй агрономии и доклады секций. Киев, 1914, с. 47–48. (Островский А. В. Российская деревня… с. 425).

1601

Доклад Совета съездов о мерах к развитию производительных сил России. Пг., 1915. С. 7, 18, 20, 22 (См. подробнее: Островский А. В. Русская деревня… с. 426).

1602

Ленин В. И. Речь на совещании по партийной работе в деревне. 18 ноября 1919 г. // Ленин В. И. ПСС, т. 39, с. 314.

1603

Ленин В. И. I. Всероссийский съезд крестьянских депутатов. 17 мая 1917 г. // Ленин В. И. ПСС, т. 32, с. 187.

1604

Малафеев А. Н.…, с. 124.

1605

Ленин В. И. Доклад о продовольственном налоге. 9 апреля 1921 г. // Ленин В. И. ПСС, т. 43, с. 148.

1606

Ленин В. И. VIII съезд РКП(б). Резолюция об отношении к среднему крестьянству. март 1919. // Ленин В. И. ПСС. Т. 38, с. 208.

1607

Постановление ЦК «Об итогах совхозного и колхозного строительства» 30 декабря 1926 г. // КПСС в резолюциях. М., 197, т. 3, с. 416–428. (Хрестоматия по истории России. — М.: Проспект., 2000. — 592 с., с. 458–459.)

1608

Сталин И. В. Беседа с иностранными рабочими делегациями. 6 ноября 1927 г. // Сталин И. В. Сочинения т.10. — М.: ОГИЗ; Госполитиздат. 1949, с. 221, 225.

1609

Запись бесед заведующего 3-м западным отделом НКИД СССР А. Ф. Неймана с заведующим восточноевропейским отделом Госдепартамента США Р. Келли о его впечатления от поездки по СССР. Ноябрь 1935 г. // САО 1934–1939…, с. 373.

1610

Доклад Шлихтера. XVII съезд ВКП(б) 26 января — 10 февраля 1934 г. Стенографический отчет. — М.: Партиздат, с. 88.

1611

Кейнс Дж. М. Беглый взгляд на Россию. 1925 г. /Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное. — М.: Эксмо, 2007. — 960 с., с. 921.

1612

Построено на основании: ГАРФ. Ф. 374. Оп. 8. Д. 1898. Л. 40; ГАРФ. Ф. 374. Оп. 8. Д. 1898. Л. 42; ГАРФ. Ф. 374. Оп. 8. Д. 1898. Л.38; ГАРФ. Ф. 374. Оп.*. Д. 1898. Л. 41–42; Романов М. М. ликвидация безработицы в СССР. М., 1930. С. 5; Вопросы труда. 1925. № 10., с. 11–12; Минц Л. Е. Труд и безработица в России (1921–1924 гг.) М., 1924. С. 61. ГАРФ. Ф. 5115. Оп. 8. Д. 280. Л. 91; Всесоюзная перепись населения 1926 г. т. 52. Безработные с. 72–85. Труд в СССР, 1926–1930. С. 36; Народное хозяйство СССР: Стат справочник 1932 г. М.; Л.С. XXII–XXIII; Коньюктурный обзор по труду за 1928–1929 гг.; ГАРФ. Ф. 5515. Оп. 1. Д. 169. Л. 113–114; ГАРФ. Ф. 5515. Оп. 15. Д. 188. Л. 23. (Население России…, т. 1, с. 321–364); См. Так же: Плановое хозяйство 1926 № 2, с. 132. (Геллер М. Я., Некрич А. М. Утопия у власти. — М.: МИК, 2000 — 856 с., с. 199.)

1613

Введение// Как ломали нэп… Т. 2. Пленум ЦК ВКП(б) 4–12 июля 1928 г., с. 6.

1614

Петровский Г. И. // Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 70–71.

1615

Петровский Г. И. // Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 71.

1616

Резолюция // XV конференция ВКП(б). Стенографический отчет. — М.-Л: Госиздат. 1927, с. 806.

1617

Карр Э. Х. Русская революция от Ленина до Сталина. 1917–1929. М., 1990. С. 63.

1618

Рикардо Д…, с. 152.

1619

Мендельсон Л. А.…, т.2, с. 302.

1620

Троцкий Л. Мы и капиталистический мир. Правда 17 сентября 1925 г. // Троцкий Л. Д. К социализму или к капитализму? — М. — Л, 1926.

1621

Бухарин Н. Заметки экономиста. 30.091928 // Бухарин Н. Путь к социализму…, с. 345.

1622

Витте С. Ю. Конспект лекций…, с. 170.

1623

Доклад С. Ю. Витте Николаю II о необходимости согласованной политики в области промышленности. («О положении нашей промышленности»). Февраль 1900 г. // Судьбы России…, с. 365.

1624

Записки Чанселлора. Открытие России Ричардом Чанселлором при поиске северного пути в Китай 1553. — Архангельск. Правда Севера. 1998. 126 с., с. 54.

1625

Bullitt to Hull, March 4, 1936, FRUS: Soviet Union, pp. 289–290 (Данн Д…, с. 94–95)

1626

Хилл Ф., Гэдди К…, Гл. Измерение холода: ТДН.

1627

Хилл Ф., Гэдди К…, Гл. Измерение холода: ТДН. Методика интересна, но требует доработки.

1628

Труды совещания 20–22 мая 1915 г. с участием представителей науки, земских и общественных учреждений. Пг., 1915. С. 422–425. Под главнейшими хлебами имеются в виду пшеница, рожь, овес, кукуруза, горох и бобы. (Россия 1913. РАН).

1629

Составлено на основании усредненных данных: Удобряемость пара: Сельскохозяйственные статистические сведения по материалам, полученным от хозяев. Вып. Х. Распространенность навозного удобрения в России, 1901; Статистика Российской империи. Т. 53, Урожай 1901 г. Т. I–III; Валовый урожай, Урожайность, в самах: Урожай (1896–1914) года в Европейской и Азиатской России СПб., 1897–1916; Сборник статистико-экономических сведений по сельскому хозяйству России и заграничных государств. Год десятый. Пг. 1917. С. 8–35. (См. подробнее: Островский А. В. Российская деревня…, с. 93, 101, 105).

1630

См. подробнее: Струмилин С. Г.…, с. 274.

1631

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 432.

1632

Милов Л. В.…, с. 568.

1633

Милов Л. В…, с. 572.

1634

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. 13, Глава Первая. Россия перед эпохою преобразования.

1635

Sarolea С… p. 14, 56–57.

1636

Heinrich von Treitschke…, v I, p. 210.

1637

Чаадаев П. Я. Философские письма (Чаадаев.…, с. 51–52)

1638

Бедность России Капиталами предопределялась не только климатом, но и в неменьшей степени географией и историей. Это настолько важная, основополагающая тема, что ей посвящена отдельная книга автора: Галин В. Капитал российской империи. // Политэкономия истории, т. 1.

1639

Покровский М…, с. 295.

1640

См. подробнее: Галин В. Капитал российской империи. // Политэкономия истории, т. 1, гл. Безденежье; Знаменитая реформа; Алтарь индустриализации.

1641

Сталин И. В. Политический отчёт Центрального Комитета XVI съезду ВКП(б). 27 июня 1930 г. // Сталин И. В. Сочинения, т. 12, с. 342.

1642

Мишустин Д. Д.…, с. 101, 131.

1643

Иванов Р. Сталин и союзники: 1941–1945 гг. — Смоленск; Русич, 2000. — 592 с., с. 38.

1644

Иванов Р. Сталин и союзники: 1941–1945 гг. — Смоленск; Русич, 2000. — 592 с., с. 38.

1645

Речь Каменева. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 263. (Данилов В. П. Введение. // Как ломали Нэп…, Т. 1, с. 6.)

1646

Ларин Ю…, гл. 3. Налоговое обложение и оппозиция.

1647

Рассчитано по: Кржижановский. Контрольные цифры народного хозяйства на 1929/30 год. // Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 27–28.

1648

Струмилин С. Г.…, с. 12–13.

1649

Контрольные цифры народного хозяйства СССР в 1929/30 год», с. 217. (Малафеев А. Н.…, с. 121)

1650

Прокопович С. Что дал России нэп // НЭП. Взгляд со стороны: сб. / Сост. В. В. Кудрявцев. М.: Московский рабочий, 1991, c. 53.

1651

Мау В. А., Стародубровская И. В…, с. 49.

1652

Достоевский Ф. М.…, т.3, 1881 г. Январь, с. 544.

1653

Секретный доклад С. Ю. Витте Николаю II о принципах последовательной торгово-промышленной политики России. Февраль 1899 г. // Судьбы России…, с. 350.

1654

Рыков Заключительное слово // XV съезд ВКП(б) Стенографический отчет. — М.-Л.: 1928, с. 1039–1040.

1655

Преображенский Е. Закон ценности в советском хозяйстве. // Новая экономика. — Комм. Академия. 1926, с. 249.

1656

Преображенский Е. Экономические заметки // Правда 15 декабря 1925 г. (См. подробнее: Голанд Ю. М.…, Гл.: Причины хозяйственных трудностей 1925 г.)

1657

Вестник Комм. Академии. 1924, кн. 8, с. 92.

1658

См. например: Преображенский Е. Экономические заметки // Правда 15 декабря 1925 г.; Преображенский Е. Закон ценности в советском хозяйстве. // Новая экономика. — Комм. Академия. 1926.

1659

Кандауров Д. Д. Казённое земледелие // Гражданин. 1893. 3 февраля. N 34. С. 1–2. (Дронов И…)

1660

Сталин И. доклад «О хозяйственном положении Советского Союза и политике партии» 13 апреля 1926 г. // Сталин И. В. ПСС, т. 8.

1661

Бухарин Н. Новое откровение о советской экономике, или как погубить рабоче-крестьянский блок. 1925.

1662

Выступление Сталина 9 июля. // Как ломали нэп… Т. 2. Пленум ЦК ВКП(б) 4–12 июля 1928 г., с. 625–626.

1663

Уэллс Г. Д…., с. 279.

1664

William Howitt. «Colonization and Christianity. A Popular History of the Treatment of the Natives by the Europeans in all their Colonies». London, 1838, p. 9. (Цит. по: Маркс К. Капитал, т.1, глава XXIV. // Маркс К. Энгельс Ф. ПСС, изд. 2-е., т. 23, с. 761)

1665

Туз А…, с. 230.

1666

См. подробнее: Маркс К. Капитал, т.1, глава XXIV. // Маркс К. Энгельс Ф. ПСС, изд. 2-е., т. 23, с. 761.

1667

Цит. по: Мишустин Д. Д.…, с. 18.

1668

Сталин И. Политический отчет. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 29.

1669

Решения апрельского 1926 г. пленума ЦК ВКП (б) (Цит. по: Серебровский А. П. На нефтяном фронте. — М.: Нефтяное хозяйство, 2015. — 330 с., с.249.)

1670

Вайнштейн А. Л. Народный доход России и СССР, с. 92, 98; Орлов Б. П., Костарева О. В. Первая пятилетка: некоторые проектировки плана и его фактические результаты. — Известия СО АН СССР, 1983, № 1. Серия общественных наук, вып. 1, с. 43; Либерман Я., Стратегия накопления. — Коммунист, 1988, № 13, с. 37.

1671

Норма накопления в период индустриализации: 26–29 % — по данным министра финансов СССР А. Зверева, см.: Зверев А. Записки министра — М.: Политиздат, 1973 — 270 с.; 25–30 % — по оценке Л. Троцкого, см.: Троцкий Л. Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет? — 1936. Глава 1; 25–26 % (за 1951–1955 гг.) — по расчетам А. Вайнштейна, см.: Вайнштейн А. Народный доход России и СССР. М., 1969, с.110, 147.

1672

Капитальное строительство. Статистический сборник. — М.: Госстатиздат. 1961, с. 66.

1673

Бовыкин В. И.…, с. 82.

1674

По: Мишустин…, с. 52.

1675

Ленин В. И. ПСС., т. XXVII, с. 381.

1676

Кокорев В. А. Экономические провалы, с. 179. (Дронов И…)

1677

Бубликов А. А.…, с. 136.

1678

Малафеев А. Н.…, с. 181.

1679

См. подробнее: Государственный бюджет СССР. ч. I. 1918–1937. — М.: Министерство финансов. 1955. Доходы, с. 155–164; Государственный бюджет СССР. Часть II. 1938–1950 г.г. — М.: Министерство финансов. 1955. Доходы, с. 18–25. (Библиотека Минфина России: historylib.minfin.ru/items/browse)

1680

По страницам архивных фондов Центрального банка Российской Федерации. Выпуск 9 — Балансы Государственного банка СССР (1922–1990 г.г.). — М., 2010. http://www.cbr.ru/publ/?PrtID=af; http://istmat.info/node/51227

1681

До 1930-го года индексы: М. Подтягина, С. Боброва, М. Кохна, Института экономических исследований и т. д. См. подробнее, например: Струмилин С. Г. Очерки экономической истории России и СССР. — М.: Наука, 1966, с. 89.

1682

См. например: «В Советском Союзе не существует проблемы инфляции». (Справка руководству правления Госбанка СССР, июнь 1960 года// ЦБ РФ 15…, с. 115).

1683

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 4: Борьба за производительность труда. «Социалистическая» инфляция.

1684

См. например: «О работе Госбанка данных о денежном обращении», октябрь 1934 года // ЦБ РФ 15…, с. 29; По вопросу об усилении контроля за расходованием фондов заработной платы, 29 октября 1937 года// ЦБ РФ 15…, с. 38–39; См. подробнее: Докладная записка Л. М. Бидермана «О группе денежного обращения», 20 октября 1938 года // ЦБ РФ 15…, с. 42.

1685

Стенограмма Совещания у Народного Комиссара Финансов СССР А. Г. Зверева по вопросам денежного обращения, 28 января 1943 года. // ЦБ РФ 14…, с. 58.

1686

План работы группы денежного обращения НКФ СССР на февраль — июль 1943 года, 8 февраля 1943 года // ЦБ РФ 15…, с. 47–56.

1687

Рассчитано по: Народное хозяйство СССР за 1913–1956 гг. (Краткий статистический сборник), РГАЭ Ф.1562, Оп. 33, Д. 2310 Л. 1–250, с 134. http://istmat.info/node/36699; См. так же: Гордон Л. А., Клопов Э. В.…, с. 98.

1688

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 4: Борьба за производительность труда. «Социалистическая» инфляция.

1689

Справка «о курсе рубля в отношении иностранных валют», 25 апреля 1956 года// ЦБ РФ 15…, с. 83.

1690

Атлас М. С. Кредитная реформа в СССР. М.: Госфиниздат, 1952. (Уразова С. А. Особенности и значение кредитной реформы 1930–1932 годов. // Деньги и Кредит. 4/2011, с. 58).

1691

См. подробнее: Уразова С. А. Особенности и значение кредитной реформы 1930–1932 годов. // Деньги и Кредит. 4/2011, с. 58–63.

1692

Постановление ЦИК и СНК СССР от 30 января 1930 г. «О кредитной реформе».

1693

Блюм А. А., Берлацкий Б. М.…, с. 6.

1694

См. подробнее: Уразова С. А. Особенности и значение кредитной реформы 1930–1932 годов. // Деньги и Кредит. 4/2011, с. 58–63.

1695

См. подробнее: Уразова С. А. Особенности и значение кредитной реформы 1930–1932 годов. // Деньги и Кредит. 4/2011, с. 58–63.

1696

Ф. Дзержинский — начальнику экономического управления ОГПУ А. Прокофьеву, 28 марта 1926 г. (См. подробнее: Голанд Ю. М.…, Гл.: Восстановление хозяйственного равновесия и созревание предпосылок нового кризиса.)

1697

Малафеев А. Н.…, с. 147.

1698

Кондрушкин И. С. Частный капитал перед советским судом. — М.-Л.: Госиздат. 1927, с. 48, 220; См. тоже: по Московской товарной бирже: Малафеев А. Н.…, с. 50.

1699

Ларин Ю. Частный капитал в СССР. — М. Госиздат. 1927 г. Гл.: 4.2. Валовая продукция. Промысловые лжекооперативы. Раздаточные конторы.

1700

Ларин Ю. Частный капитал в СССР. — М. Госиздат. 1927 г. Гл.: 4.3. Частный капитал в производстве средств потребления.

1701

Ларин Ю. Частный капитал в СССР. — М. Госиздат. 1927 г. Гл.: 4.4. Занятые лица.

1702

Ларин Ю. Частный капитал в СССР. — М. Госиздат. 1927 г. Гл.: 4.5. Капитал и накопление.

1703

Малафеев А. Н…, с. 134.

1704

Финансовые проблемы планового хозяйства. № 7–8. 1930, с. 95–96. (Малафеев А. Н.…, с. 135)

1705

См. подробнее: Малафеев А. Н…, с. 134; См. так же: Народное хозяйство СССР за 1913–1956 гг. (Краткий статистический сборник), РГАЭ Ф.1562, Оп. 33, Д. 2310 Л. 1–250, с 136. http://istmat.info/node/36699

1706

Малафеев А. Н.…, с. 121.

1707

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. Политэкономия истории, т. 2, гл.: Мобилизационная нагрузка. Финансовая; Сравнения.

1708

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 4: Борьба за производительhость труда. Реабилитация рубля.

1709

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 4: Борьба за производительhость труда. Реабилитация рубля.

1710

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 4: Борьба за производительhость труда. Деньги и план.

1711

См. подробнее: Малафеев А. Н.…, с. 149.

1712

См. подробнее: Малафеев А. Н.…, с. 183.

1713

См. подробнее: Малафеев А. Н.…, с. 193 195.

1714

См. подробнее: Малафеев А. Н.…, с. 199.

1715

См. подробнее: Малафеев А. Н.…, с. 193, 197–198.

1716

См. подробнее: Малафеев А. Н.…, с. 199.

1717

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 4: Борьба за производительhость труда. Реабилитация рубля.

1718

Осокина Е…, с. 223.

1719

Осокина Е…, с. 223.

1720

Осокина Е…, с. 224.

1721

Мау В. А., Стародубровская И. В…, с. 90.

1722

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 290.

1723

Сталин И. На хлебном фронте. // Правда 2 июня 1928 г.; Сталин И. В., Соч., т. 11, с. 85. (Сталин ссылался на то, что почерпнул эти сведения из «записки члена коллегии ЦСУ Немчинова.)

1724

Кондратьев Н. Д.…, гл. 2.6.

1725

Кондратьев Н. Д.…, табл. 36. (Рынок хлебов… Лист3).

1726

О причинах этого явления см.: Галин В. Первая мировая война. // Политэкономия истории, т. 2, гл. Мобилизационная нагрузка. Продовольственная.

1727

Stephen Broadberry, Mark Harrison…, p. 18.

1728

(цитируется по Gatrell в главе 8) Stephen Broadberry, Mark Harrison…, p. 18.

1729

См. подробнее: Галин В. Русская революция. // Политэкономия истории, т. 3, гл. Хлебный бунт; Битва за хлеб; Голод.

1730

Экономическое управление Наркомторга СССР «Предварительная оценка состояния рынка и товарооборота в первом квартале 1927/28 г.» от 6 февраля 1928 г. //Экономический бюллетень Конъюнктурного института. 1927. № 11–12. С. 52. (Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание / Документы и материалы. М., 1999. Т. 1. С. 203.)

1731

Кондратьев Н. Д. Рынок хлебов и его регулирование…, с. 97, 101. (Глава Первая, 6. Динамика товарности хлебов и хлеботоргового оборота).

1732

Сталин И. Политический отчет ЦК ХVI съезду ВКП(б)// Сталин И. В. Соч. т. 12, с. 279.

1733

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 388.

1734

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 402.

1735

Как ломали нэп…, Т. 4. Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 16–23 апреля 1929 г. М., 2000. С. 207.

1736

Сталин И. К. вопросам аграрной политики в СССР. Выступление И. Сталина в Коммунистической академии в декабре 1929 г. // Сталин И. В. Соч., т. 12, с. 168–169.

1737

На основании данных: Сталин И. К. вопросам аграрной политики в СССР. Выступление И. Сталина в Коммунистической академии в декабре 1929 г. // Сталин И. В. Соч., т. 12, с. 157–158. Доля кулаков в товарном хлебе принята за 25–30 % — см.: Речь Яковлева; Речь Коссиора. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 304–305, 311.; Товарность помещиков: Выступление ген. секретаря ЦК Украины С. Косиора. // Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 402.

1738

Речь Яковлева; Речь Коссиора. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 304–305, 311.

1739

См. подробнее: Голанд Ю. М.…, с. 23–24, 59.

1740

Народное хозяйство СССР в 1960 г., с. 411; Страна Советов за 50 лет, с. 122–123. (Гордон Л. А., Клопов Э. В.…, с. 80.)

1741

Госзакупки и госзакупки: Ежегодник хлебной торговли № 1. 1925/26 и 1926/27. — М.: Издательство Наркомторга СССР и РСФСР. 1928; Сельское хозяйство СССР. 1935. Ежегодник. — М.: Сельхозгиз. 1936, с. 215; Вылцан М. А. Советская деревня накануне Великой Отечественной войны. — М.: Политиздат, 1970. — 200 с., 136, 152; Товарных хлеб 1914–1916 гг. — Кондратьев Н. Д.…, гл. 2.6 (пересчитан, как тренд, в границы СССР); Частные заготовки 1925–1926 гг. — Вайнштейн А. Л…, с. 150. Валовый сбор: 1913 г. — средний за 1910–1913 гг.; 1913–1916 гг. — пересчет в границы СССР; 1925–1939 гг. — Народное хозяйство СССР за 70 лет (Юбилейный статистический ежегодник). — М.: Финансы и статистика. 1988, с. 208. (Хлебозаготовки… Лист 1) См. так же данные по товарности за 1927–30 гг.: Сталин И. Политический отчет ЦК ХVI съезду ВКП(б)// Сталин И. В. Соч. т. 12, с. 275.

1742

Социалистическое сельское хозяйство СССР (Статистический сборник) — М. — Л.: Госпланиздат. 1939, с. 87.

1743

См. подробнее: Социалистическое сельское хозяйство СССР (Статистический сборник) — М. — Л.: Госпланиздат. 1939, с. 73.

1744

Хайек Ф…, Гл. Материальные обстоятельства и идеальные цели.

1745

Гринспен А. Вулдридж А…, с. 21.

1746

Ленин В. т. XXIV, стр. 342. // Сталин И. В. Год великого перелома. Правда. 7 ноября 1929 г.

1747

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, Глава 3: Социализм и государство. Переходный режим.

1748

См. подробнее: Струмилин С. Г.…, с. 273. (Для колхозов рассчитано В. Галиным, на основании данных для 1958 г. коэффцциент пересчета х3)

1749

Гордон Л. А., Клопов Э. В.…, с. 75, 80.

1750

Труд в СССР, с. 20. (Гордон Л. А., Клопов Э. В.…, с. 79.)

1751

Письмо дипагента НКИД СССР в США Б. Е. Сквирского заместителю Народного комиссара иностранных дел СССР М. М. Литвинову о формировании новой президентской администрации США и о советско-американских отношениях. 14 марта 1929 г. // САО…, с. 152.

1752

Louis «Studs» Terkel. Hard Times: An Oral History of the Great Depression. — Pantheon Books,1970.

1753

Письмо Президента Компании сверлильных станков Барнес Дрил К. Президенту США 13 января 1932 г. // САО…, с. 536–537.

1754

Туз А…, с. 245.

1755

См. подробнее: Нойман Ф. Л.…, с. 484–487.

1756

Туз А…, с. 260.

1757

Туз А…, с. 255.

1758

Гитлер А…, с. 110–118.

1759

См. подробнее: Геалин В. Капитал российской империи. // Политэкономия истории, т. 1, гл. Все начинается с Земли.

1760

Достоевский Ф. М.…, т.3, 1881 г. Январь, с. 544.

1761

Кюстин А…, т. 1, с. 154, 153.

1762

Секретная записка М. Х. Рейтерна Александру II «О мерах по улучшению финансового и экономического положения государства». 16 сентября 1866 г. // Судьбы России…, с. 151–152.

1763

Knox A…, p. XXXI.

1764

См. подробнее: Гордон Л. А., Клопов Э. В.…, с. 92.

1765

Слуцкий Б. Современные истории. Новая книга стихов. М., 1969, с. 126.

1766

Гордон Л. А., Клопов Э. В.…, с. 232.

1767

См. подробнее: Гордон Л. А., Клопов Э. В.…, с. 87–89.

1768

The Economist 2.11.1929. // Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 449.

1769

Выступление Кагановича // Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 449.

1770

Твардовский А. За далью даль.

1771

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 11: Куда идет СССР? Бонапартизм, как режим кризиса.

1772

Твардовский А. За далью даль.

1773

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 5: Советский термидор.

1774

Ленин В.И. Кризис партии. // Ленин В.И. ПСС. Т. 42., с. 234.

1775

Ленин В. Отчет ЦК РКП IХ съезду, 1920 г., Собр. соч., т. XVII. — М.: Гиз, 1924 г., с. 78. (Цит. по: Доклад Кржижановского. // XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М.-Л.: Госиздат. 1928 М., с. 790.)

1776

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 5: Советский термидор.

1777

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 5: Советский термидор.

1778

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 5: Советский термидор. Перерождение большевистской партии.

1779

Ленин В. И. Письмо к XIII съезду РКПб. 25 декабря 1922 г.

1780

Троцкий Л. Д. Сталин…, т. 2, с. 198.

1781

Троцкий Л. Д. Сталин…, т. 2, с. 145.

1782

Сталин И. В. Организационный отчет Центрального Комитета XIII съезду РКП(б) 24 мая 1924.

1783

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 5: Советский термидор. Перерождение большевистской партии.

1784

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 5: Советский термидор. Перерождение большевистской партии.

1785

На августовском 1924 г. Пленуме ЦК.

1786

Зиновьев Г. Философия эпохи. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 194.

1787

Речь Голощекина Ф. И. делегата от Семипалатинской организации. Партстаж с 1903 г. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 400.

1788

Речь Ворошилова. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 397–398.

1789

Речь Сокольникова. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 335.

1790

Речь Каменева. // XIV съезд коммунистической партии. Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 274, 275.

1791

Речь Антипова Н. К. делегата от Свердловской партийной организации. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 242.

1792

Речь Андреева. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 296.

1793

Ленин В. И. «Молотову с просьбой передать на прочтение всем членам ЦК до постановки на съезде вопроса об условиях приема новых членов в партию. 26 марта 1922 г. (Цит. по: Речь Томского. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 286.)

1794

Ф. Дзержинский — В. Куйбышеву 3 июля 1926. (РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 2. Д. 270. Л. 29−30. / ЦПА НМЛ, ф.76, оп.4, д.3543, лл. 1–2)

1795

Ф. Дзержинский — В. Куйбышеву 3 июля 1926. (РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 2. Д. 270. Л. 29−30. / ЦПА НМЛ, ф.76, оп.4, д.3543, лл. 1–2) (Коммунист. 1989. № 8. С. 87, 88)

1796

Доклад Кржижановского. // XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М.-Л.: Госиздат. 1928 М., с. 784–785. См. подробнее: Резолюция IX съезда РКП(б) 3 апреля 1920 г. Об очередных задачах хозяйственного строительства. // Об едином хозяйственом плане. (Работы 1920–1921 гг.) — М.: Экономика, с. 17.

1797

Бюллетень оппозиции. 1929. № 3–4. с. 12.

1798

Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. с. 25.

1799

Раковский X. Г. Оценка положения. // Бюллетень оппозиции. 1929. № 3–4. с. 14.

1800

Доклад Кржижановского. // XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М.-Л.: Госиздат. 1928 М., с. 790.

1801

Утвержден на XVI конференции ВКП(б) апрель 1929 г. (См. подробне: Введение// Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 5.)

1802

Введение// Как ломали нэп… Том 4. Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 16–23 апреля 1929 г., с. 9, 614, 615.

1803

Медведев Р. К. суду истории. Генезис и последствия сталинизма. — Нью-Йорк: A. Knopf. 1974, с. 303–304.

1804

Вертинский А. Сталин.

1805

Туган-Барановский М. И. Русская фабрика …, с. 9.

1806

Ключевский В. О. Соч. Т. IV., с. 108; (Судьбы…, с. 63).

1807

Michael Kort. The Soviet Colossus. The Rise and Fall of the USSR.NY, 1993, p. 47–48.

1808

Секретный доклад С. Ю. Витте Николаю II о принципах последовательной торгово-промышленной политики России. Февраль 1899 г. // Судьбы России…, с. 344.

1809

Представление Министерства финансов в Государственный совет «Об изменении штатов Департамента торговли и мануфактур» с изложением целей, принципов и мер торгово-промышленной политики. 30 октября 1893 г. // Судьбы России…, с. 310.

1810

Вебер М. Переход России к псевдоконституционализму — Полис. Политические исследования. 2006. № 2. С. 78. DOI: https://doi.org/10.17976/jpps/2006.02.07

1811

Меньшиков М. ЗАВЕЩАНИЕ ОТЦА ИОАННА 25 декабря 1908 г. // Меньшиков М. «Из писем к ближним». — М.: Воениздат 1991.

1812

Из записок С. И. Тимашева о службе в должности министра торговли и промышленности. Весна 1919 г. // Судьбы России…, с. 387.

1813

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории, т.2. Гл.: Мобилизационная нагрузка.

1814

Ленин В. И. О «левом» ребячестве и о мелко-буржуазности» // Главная задача наших дней. 11.03 и 5.05.1918. // ПСС. Т. 36, с. 301.

1815

Речь Сокольникова. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 332–333.

1816

Речь Зиновьева, Речь Калинина. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 114, 319.

1817

Речь Каменева, Речь Андреева // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 259, 296.

1818

Цит. по: Чуев Ф…, с. 483.

1819

Содоклад Зиновьева // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 104–105.

1820

Ф. Дзержинский — В. Куйбышеву, 3 июля 1926 г. (РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 2. Д. 270. Л. 29−30. / ЦПА НМЛ, ф.76, оп.4, д.3543, лл. 1–2) (Коммунист. 1989. № 8. С. 87, 88)

1821

Содоклад Зиновьева // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 127.

1822

Троцкий Л. Мы и капиталистический мир. — Правда. 16 сентября 1925 г. // Троцкий Л. Д. К социализму или к капитализму? — М. — Л, 1926.

1823

Речь Кирова. XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926., с. 366.

1824

Доклад Кржижановского. // XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М.-Л.: Госиздат. 1928 М., с. 790.

1825

Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. Из письма оппозиционера 22.09.1929.

1826

Роговин В…., т. 3. (Сталинский неонэп), Глава VII Объективные и субъективные причины сталинского террора.

1827

Бухарин Н. И. Заметки экономиста. К началу нового хозяйственного года. — Правда. 30 сентября 1928 г.

1828

Троцкий Л. Борьба большевиков-ленинцев (оппозиции) в СССР. // Бюллетень оппозиции. Сентябрь 1929. № 3–4. с. 6.

1829

Об особенностях национального вопроса в Российской империи, о его развитии во время революции и гражданской войны, см. подробнее: Галин В. Русская революция, т. 3, гл. Империализм или национализм.

1830

Мартин Т…, с. 10.

1831

См. подробнее: Борисенок Е. Ю. Концепции «украинизации» и их реализация в национальной политике в государствах восточноевропейского региона (1918‒1941 гг.). Диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук. — М., 2015. — С. 410–413. http://www.inslav.ru/sobytiya/zashhity-dissertaczij/2181–2015-borisenok

1832

Кучма Л. Украина — не Россия — М.: Время. 2003. — 560 с., с. 284.

1833

См.: Образование Союза Советских Социалистических Республик: сб. док. / сост. С. В. Хармандарян, С. И. Якубовская; Ин-т марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, Акад. наук СССР, Ин-т ист., Сов. Мин. СССР, Гл. арх. упр. М.: Наука, 1972. С. 23–24; Кузнечевский В. Д. Этнические диаспоры и коренная титульная нация в российских мегаполисах: проблема сосуществования. // Проблемы национальной стратегии № 1 (22) 2014, с 167–181. https://riss.ru/images/pdf/journal/2014/1/13_.pdf

1834

Чеботарева В. Г.…, с. 340.

1835

Рыков заключительное слово. // XIV конференция РКП(б). Стенографический отчет. — М-Л.: Госиздат. 1925, с. 147.

1836

Чеботарева В. Г.…, с. 341.

1837

Куличенко М. И. Образование и развитие Союза ССР. Ереван, 1982. С. 258.

1838

Отчет Народного Комиссариата финансов об исполнении единого государственного бюджета СССР за 1933 г. Л., 1935. С. 143. (Чеботарева В. Г.…, с. 341.)

1839

Переведенцев В. Рынок труда и миграция населения СССР// Вопросы экономики. 1991. № 9. С. 49.(Цит. по: Чеботарева В. Г.…, с. 341.)

1840

Рыков заключительное слово. // XIV конференция РКП(б). Стенографический отчет. — М-Л.: Госиздат. 1925, с. 147.

1841

Речь Комарова Н. П. ЦК РКП(б) // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 221.

1842

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 437.

1843

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 405.

1844

Микоян. // Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 87.

1845

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 148.

1846

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 148.

1847

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 395.

1848

Мартин Т…, с. 624.

1849

См. подробнее: Галин В. Капитал российской империи. // Политэкономия истории, т.1: Гл. Русский бунт.

1850

(Тульская, 80; Харьковская, 459) Брандт Б. Ф.…, с. 22, 21.

1851

(Тульская, 80; Харьковская, 459) Брандт Б. Ф.…, с. 22, 21. (См. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. Политэкономия русской цивилизации. — М.: Алгоритм. 2019. Гл. Русский бунт)

1852

Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, 2 т., с. 309.

1853

Харпер Ф…, с. 183–184.

1854

Sarolea С… p. 37.

1855

Шульгин В. В. 1920 (в кн.: Шульгин В. В. Дни. 1920: Записки / Сост. и авт. вст. сл. Д. А. Жуков; М.: Современник, 1989. — 559 с., с. 516–518)

1856

Sarolea С… p. 183.

1857

Sarolea С… p. 67.

1858

Бердяев Н. А. Самопознание. М.: Эксмо-пресс, Харьков: Фолио, 1999, С. 143

1859

Бунин И. Горький М…, с. 14, пред. О. Михайлова.

1860

Витте С. Ю.…, т. 2, с. 215.

1861

Палеолог М…, 25 января 1916 г., с. 430.

1862

Бьюкенен Дж…, с. 365.

1863

И это явление было не случайным, оно охватывало не только политическую, но и все стороны деятельности. См. подробнее: Галин В. Капитал российской империи. // Политэкономия истории, т. 1, гл. Условия человеческого существования.

1864

Sarolea С… p. 111.

1865

Sarolea С… p. 111.

1866

Sarolea С… p. 112.

1867

Sarolea С… p. 113.

1868

Sarolea С… p. 42.

1869

Речь П. А. Столыпина в Государственной думе 16 ноября 1907 г. в ответ на выступление члена Государственной думы В. Маклакова. (цит. по: Рыбас С. Ю.…, с. 303)

1870

Витте С. Ю.…, т. 1, с. 443.

1871

Палеолог М. Дневник посла. — М.: И. В. Захаров. 2003. Запись 13 марта 1917 года.

1872

Buchanan G. My Mission to Russia and Other Diplomatic Memories. — London, New York, Toronto and Melbourne. Cassell and Company, Limited. 1923, vol. II, p. 98.

1873

Политическая программа ген. Корнилова. (Цит. по: Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 500)

1874

Мельгунов С. П. Н. В. Чайковский в годы Гражданской войны. — Париж, 1929, с. 47, 48. (Головин Н. Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 427.).

1875

Деникин А. И.… т.2, с. 150–151.

1876

Робиен Л… 17 апреля 1918 г. (Голдин В. И.…, с. 163.)

1877

Лэнсиснг Вильсону, 10.12.1917. SD, RG59. 861. 00807a, NA. (Дэвис Д., Трнаи Ю…, с. 182.)

1878

Петроградская правда, 11.06.1918; Dotsenko P. The struggle for democracy in Siberia: Eyewitness account of contemporary. Stanford, 1983. p. 109 (Литвин А…, с. 145–146)

1879

Робиен Л. 14 мая 1918 г. Дневник дипломата в России (1917–1918) В кн.: Заброшенные в небытие. Интервенция на русском Севере (1918–1919) глазами ее участников. Составитель В. И. Голдин. — Архангельск.: Правда Севера, 1997, с. 173

1880

Деникин А. И. (III)…, с. 229.

1881

Гинс Г. К.…, с. 525.

1882

Гриневецкий В. И.…, с. 99.

1883

Витте С. Ю.…, т. 1, с. 541.

1884

Кюстин А…, т. 2, с 45.

1885

Sarolea С… p. 19.

1886

R. Martin, Die Zukunft Russlands und Japans. 1905. S. 128. Lpzg. 1906. (Мукосѣевъ В. Государственное хозяйство. 1904–1907 гг.// Общественное движение в России…, т. 4.1, с. 143)

1887

Шульгин В. В. 1920 (в кн.: Шульгин В. В. Дни. 1920: Записки. — М.: Современник, 1989. — 559 с. — , с.516–518)

1888

Sarolea С… p. 27.

1889

Sarolea С… p. 23–24.

1890

Sarolea С… p. 35.

1891

Дмитриевский С. Сталин. — Берлин, 1931. (Геллер М., Некрич А…, с. 241.)

1892

Врангель П. Н. Воспоминания. М.: Терра, 1992. т. 1, с. 26.

1893

Деникин А. И.… т. 1, с. 231.

1894

Бьюкенен Дж…, с. 289.

1895

Гольбах П. А. Система природы. (1770 г.) Часть Первая. О природе и ее законах, о человеке, о душе и ее способностях, о догмате бессмертия, о счастье. Глава 1. О природе.

1896

Ленин В. И. Добавление к письму от 24 ДЕКАБРЯ 1922 г. // Ленин В. И. ПСС., т. 45, с. 346.

1897

Известия ЦК КПСС. 1991. № 3. С. 207–208. (См. подробнее: Жуков Ю. Н.…, с. 216–217).

1898

Троцкий Л. Д. Сталин…, т. 2, с. 189.

1899

Выступление Троцкого на октябрьском пленуме ЦК 1927 г. // Коммунистическая оппозиция в СССР. — М.: TERRA. 1990, т. 4, с. 220.

1900

Коммунистическая оппозиция в СССР. — М.: TERRA. 1990, т. 4, с. 220.

1901

ЧКК…, с. 276.

1902

«Труд» 13 ноября 1927 г. Геллер М. Российские заметки 1980–1990. — М.; МИК, 2001. -736 с., с. 515.

1903

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 125.

1904

Кожинов В. В. (2007)…, с. 281.

1905

Речь Сталина, с. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 499.

1906

Троцкий Л. Д. Сталин…, т. 2, с. 189.

1907

Авторханов А…, с. 108.

1908

Бухарин Н. Великая реконструкция. Правда. 19 февраля 1930 г. (Кожинов В. В.…., с. 195–196).

1909

Дмитриевский С. Сталин. — Берлин, 1931. (Геллер М., Некрич А…, с. 241.)

1910

Троцкий Л. Язык цифр. — Правда 1 сентября 1925 г. // Троцкий Л. Д. К социализму или к капитализму? М. — Л, 1926.

1911

Троцкий Л. Куда сталинская бюрократия ведет СССР? // Бюллетень оппозиции. февраль 1935. № 42.

1912

Земсков В. Н. ГУЛАГ (историко-социологический аспект). Социологические исследования. 1991, № 6, с.11.

1913

См. подробнее о причинах этого явления: Галин В. Капитал Российской империи. Политэкономия русской цивилизации. — М. Алгоритм. 2019. Гл. Кто отстанет того не станет. Революционный разворот.

1914

Клопов А. А. — Николаю II. 23 марта 1913 г. //Тайный министр императора/ авт. Сост. В. М. Крылов, Н. А. Малеванов, В. И. Травин. СПб., 2002, с. 412–413.

1915

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. Политэкономия истории, т. 2, гл. Великая экономическая дуэль; SUPREMA LEX DE CAPITALISMUS.

1916

Прокопович С. Н. Народное хозяйство СССР в 2 т. — Нью-Йорк Издательство имени Чехова, 1952, т.1. с. 55–56, 68–70.

1917

18 ноября 1932. // Пришвин М. М. Дневники. 1932–1935. — СПб.: Росток, 2009. — 1008 с.

1918

Реабилитация. Политические процессы…, с. 334–442.

1919

Запись бесед заведующего 3-м западным отделом НКИД СССР А. Ф. Неймана с послом США в СССР У. Буллитом о росте производства и производительности труда в СССР. // САО 1934–1939…, с. 373.

1920

См. подробнее: Галин В. Капитал российской империи. Политэкономия истории, т. 1, гл. Знаменитая реформа.

1921

Кауфман А. А. Сборник статей. 1915 г., с. 169. (Русские экономисты…, с. 164.)

1922

Гриневецкий В. И.…, с. 97.

1923

Мещерский В. П. Дневник, 10 апреля // Гражданин. 1898. 12 апреля. N 28. С. 20. Ср.: Мещерский В. П. Дневник, 10 июня // Гражданин. 1906. 11 июня. N 43. С. 7; Мещерский В. П. Дневник, 13 февраля // Гражданин. 1892. 14 февраля. N 45. С. 3. (Дронов И…)

1924

Панкратов А. С. Без хлеба. Очерки русского бедствия. (Голод 1898 и 1911–12 гг.) — М.: Издание Португалова. 1913., с. 79, 81. http://istmat.info/node/35902

1925

Панкратов А. С. Без хлеба. Очерки русского бедствия. (Голод 1898 и 1911–12 гг.) — М.: Издание Португалова. 1913., с. 246. http://istmat.info/node/35902

1926

Мещерский В. П. Дневник, 11 октября // Гражданин. 1895. 12 октября. N 281. С. 3. (Дронов И…)

1927

Упадышев Н. В. К вопросу о факторах, обусловивших зарождение ГУЛАГа в СССР. // ГУЛАГ на Севере России. Материалы Всероссийской научной конференции. Часть 1. (27–28 октября 2009 г., г. Ухта) — Сыктывкар 2011, с. 30.

1928

Гордон Л. А., Клопов Э. В.…, с. 261–262.

1929

Троцкий Л. Мы и капиталистический мир. — Правда. 16 сентября 1925 г. // Троцкий Л. Д. К социализму или к капитализму? — М. — Л, 1926.

1930

Keynes J. M.…, p. 294.

1931

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 гг. (Статистический обзор) — М.: Внешторгиздат. 1960, с. 13. (в ценах 1950 г.) (Экспорт СССР 1913–1939 г… Лист 2)

1932

Комсомольск. «Ленфильм», Л., 1938. Реж. С. Герасимов. (Шаттенберг С…, с. 198).

1933

РГАЭ. Ф. 5548. Оп. 8. Д. 67. Л.6. (Шаттенберг С…, с. 192).

1934

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 196.

1935

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 452.

1936

Франкфурт С… Рождение стали и человека. М., 1935, с. 28. (Шаттенберг С…, с. 190).

1937

James R. Harris. The Growth of the Gulag: Forced Labor in the Urals Region, 1929–31 // Russian Review. April 1997. Vol. 56. P. 269–270. (Цит. по: Хилл Ф., Гэдди К…, гл. ГУЛАГ)

1938

Victor L. Mote. Environmental Constrains to te Economic Development of Siberia // Soviet Natural Resources in the World Economy / Robert G. Jensen, T. Shabad, and A. Wright (eds.). University of Chicago, 1983. (Хилл Ф., Гэдди К…, Гл. Измерение холода: ТДН.)

1939

Хилл Ф., Гэдди К…, Гл. Сибирь — поле экспериментов и ошибок.

1940

Гринспен А., Вулдридж А…, с. 46–47, 95.

1941

Геллер М. Я., Некрич А. М.…, с. 314.

1942

Государственный план развития народного хозяйства СССР на 1941 г. (Приложение к постановлению СНК СССР и ЦК ВКП(б) № 127 от 17.01.1941 г.) American Council of Learned Societies Reprints: Russian Series. Nr. 30. Baltimore, Md (USA). [483–484]. Текст не подлежащего оглашению «Государственного плана развития народного хозяйства СССР на 1941 г.» был захвачен немцами в Смоленске и позднее был напечатан в США. (цит. по Геллер М. Я., Некрич А. М.…, с. 314.)

1943

Земсков В. Н. ГУЛАГ (историко-социологический аспект) // Социологические исследования. 1991, № 6. С.15.

1944

Цит. по: Население России…, т.1, с. 318.

1945

ОУРЗ ГУЛАГа (ГАРФ. Ф. 9414). ГУЛАГ: Главное управление лагерей, 1918–1960. Под ред. А. Яковлева; соств. А. И. Кокурин, Н. В. Петров, М.: МФД, 2002 — 888 с., с. 441, 442.

1946

См. подробнее: Шаламов В. «О прозе». Собр. соч., т. 4, с. 361; Шаламов В. Что я видел и понял. // Шаламовский сборник. — Вологда: Грифон, 1997.

1947

Попов Г. П. Трудные дороги Севера. — Архангельск.: Поморский университет. 2007. — 403 с., с. 265–267.

1948

Архангельские губернские ведомости 1885, 9 ноября. // Попов Г. Губернаторы русского севера — Архангельск. Северо-Западное издательство. 2001. — 495 с., с. 201.

1949

Крылов Н. А. Экономическое значение Беломорского канала. Петрозаводск. 1889. XIV–XV. // Попов Г. Губернаторы русского севера — Архангельск. Северо-Западное издательство. 2001. -495 с., с. 203.

1950

Сталинские стройки ГУЛАГа. 1930–53. — М.: 2005, с. 34.

1951

Данные администрации Беломоро-Балтийского канала.

1952

2 эсминца, 2 сторожевых корабля и 2 подлодки.

1953

Из речи на XVII съезде ВКП(б).

1954

Тэри Э…, с. 9.

1955

См.: Шаститко В. Монополия государства на внешнеэкономическую деятельность. — Правда, 1987, 22 мая. (Гордон Л. А., Клопов Э. В.…, с. 50.)

1956

Правда 2.2.1935. (цит. по Геллер М. Я., Некрич А. М…, с. 225.)

1957

Письмо зам. Наркома внешней и внутренней торговли СССР Л. М. Хинчука руководству Амторга по вопросам закупок… 26.01.1930. // САО…, с. 236–237.

1958

Рассчитано на основании данных: (За 1918–1924 гг. в ценах 1913 г.; за все остальные годы — в текущих ценах. За 1909–1913 гг. и 1913 включен экспорт платины. За все последующие годы экспорт приведен без платины.) Мишустин Д. Д. Внешняя торговля и индустриализация СССР. — М.: Международная книга. 1938. — Гл. четвертая — Экспорт в годы первой пятилетки. http://istmat.info/node/58261 (Внешняя торговля 1918–1938…, Лист 3)

1959

Ленин В. И. Выступление на VIII Всероссийском съезде Советов. 12.1920 // Ленин В. И. ПСС, т. 42, с. 110–111.

1960

Куйбышев. // Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 64.

1961

См. подробнее: Мишустин Д. Д.…, с. 113, 117.

1962

Речь Бергавина. // XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М.-Л.: Госиздат. 1928 М., с. 315.

1963

Записка Сырцова Сталину. 24 декабря 1929 г. // Шубин С. И…, с. 179.

1964

Речь Бергавина. // XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М.-Л.: Госиздат. 1928 М., с. 316.

1965

Орлов Н. «Задачи союзного лесоэкспорта и наше положение на международном рынке». Ж. Большевистская мысль. Май. 1930. // Шубин С. И.…, с. 200.

1966

Попов Г. Старый Архангельск. — Архангельск. Правда Севера, 2003. 576 с., с. 556.

1967

Хилл Ф., Гэдди К…, Гл. Измерение холода: ТДН..

1968

Докладная записка ПП ОГПУ по Северному краю в крайком ВКП(б) об отказе колхозников Емецкого района от выхода на лесозаготовки. 9 октября 1933 г. // Шубин С. И…, с. 243.

1969

Информационная справка ПП ОГПУ по Северному краю о случаях попрошайничества русскими рабочими хлеба и других продуктов у иностранных моряков на причальных линиях Архангельского порта. 22 августа 1933 г. // Шубин С. И…, с. 243.

1970

Тендряков В. Хлеб для собаки. Лето 1933 г.

1971

Подготовка кадров в СССР. 1927–1931 гг. М. 1933. С. 13, 19. (Введение// Как ломали нэп… Т. 2. Пленум ЦК ВКП(б) 4–12 июля 1928 г., с. 22)

1972

Речь Бергавина. // XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М.-Л.: Госиздат. 1928 М., с. 316.

1973

Государственный план развития народного хозяйства СССР на 1941 г. (Приложение к постановлению СНК СССР и ЦК ВКП(б) № 127 от 17.01.1941 г.) American Council of Learned Societies Reprints: Russian Series. Nr. 30. Baltimore, Md (USA). [141–142] Текст не подлежащего оглашению «Государственного плана развития народного хозяйства СССР на 1941 г.» был захвачен немцами в Смоленске и позднее был напечатан в США. (цит. по Геллер М. Я., Некрич А. М…, с. 314.)

1974

Рассчеты и апроксимация на основании данных: 1913–1928 по портам Белого моря и Северного Лед. океана, Г. В. Михайловский. Морской транспорт в цифрах и диаграммах. — М.: Транспечать, 1930, с. 51. 1928–1932 гг. — по Северолесу. ГААО ф. 71. оп. 1. Д. 2763. Л.1.

1975

Шубин С. И.…, с. 209–210.

1976

«Brunswick Brokerage», «Russian Equity Guide», «Norilsk Nickel». Хлебников П. Крестный отец Кремля Борис Березовский или История разграбления России. — М.: Детектив-Пресс, 2001.-384 с., [203].

1977

Мишустин Д. Д.…, с. 192.

1978

Ильин А. С. Промышленное освоение Таймыра. Норильская Голгофа. http.//memorial.krsk.ru/onas/Golgofa/02.htm; См. подробнее: текст ответа Зиновьева и об уникальном человеке М. К. Сидорове: Булатов В. Н. Русский Север. Книга четвертая. Свет Полярной звезды. — Архангельск: Поморский университет, 2002. 272 с., с. 188–209. (с обширной библиографией).

1979

Гриневецкий В. И.…, с. 37, 97.

1980

Программная записка Н. Х. Бунге Александру II «О финансовом положении России». 20 сентября 1880 г. // Судьбы России…, с. 208.

1981

Бунге Н. Х.] Замечания министра финансов на записку тайного советника Н. Смирнова «Современное состояние наших финансов и причины упадка их и средства улучшений нашего государственного хозяйства». СПб., 1886, с. 2.

1982

См. подробнее: Галин В. Капитал российской империи. // Политэкономия истории, т. 1, гл. Капитал.

1983

Ильин А. С. Промышленное освоение Таймыра. Норильская Голгофа. http.//memorial.krsk.ru/onas/Golgofa/02.htm

1984

Папков С. А. Норильлаг: первое десятилетие. Норильская Голгофа. http.//memorial.krsk.ru/onas/Golgofa/03.htm

1985

Норильская Голгофа. http.//memorial.krsk.ru/onas/Golgofa/01.htm

1986

Мишустин Д. Д.…, с. 77, 88.

1987

Роговин В…, кн. 3. Сталинский неонэп. Гл. 1. Экономическая либерализация в СССР.

1988

Шаламов В. Колымские расказы. Сухим пайком.

1989

Шаламов В. Новый мир, 1988, № 6, с. 107.

1990

Шаламов В. Алмазный ключ. // Шаламов В. Т. Собрание сочинений в четырех томах. Т.1. — М.: Художественная литература, Вагриус, 1998. — С. 524–531.

1991

О. Хлевнюк, Принудительный труд в экономике СССР,1929–1941, «Свободная мысль», № 13,1992,с.78–92. (ЧКК…, с. 205).

1992

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 5: Советский термидор. Почему победил Сталин?

1993

ГАРФ. Ф. 9401. On. 1. Д. 4157. Л. 202–205; Попов В. П. Государственный террор в советской России. 1923–1953 гг.: Источники и их интерпретация //Отеч. архивы. 1992. № 2. С. 28. ГАРФ. Ф. 9401. On. 1. Д. 4157. Л. 201–205; Попов В. П. Государственный террор в советской России 1923–1953 гг.: источники и их интерпретация // Отеч. архивы. 1992. № 2. С. 28. (Население России… т. 1, с. 317.)

1994

См. подробнее Галин В. Гражданская война в России. // Политэкономия истории, т. 4, гл. Сравнения.

1995

Емельянов Ю. В. 2017…, с. 369.

1996

Материалы XIX Всесоюзной конференции Коммунистической партии Советского Союза. М., 1988, с. 116. (Гордон Л. А., Клопов Э. В.…, с. 4.)

1997

П. А. Залуцкий делегат XIV съезда ВКПб от Ленингардской партийной организации (Цит. по: Речь Кабакова. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 358.)

1998

Роговин В…, т. 3. Сталинский неонэп. Глава VII. Объективные и субъективные причины сталинского террора.

1999

XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926, с. 230, 358.

2000

Троцкий Л. Д. Сталинская школа…, с. 148–149.

2001

Выступление Ленина на XI съезде РКП(б) // Ленин В. И. ПСС, т. 45, с. 93–94.

2002

Устрялов Н. В. Национал-большевизм. Перелом. — Интервью в газете «Вестник Маньчжурии» 1 февраля 1920 г. Это выступление положило начало «национал-большевизму». Эта идеяя развивалась в серии его статей 1920–1926 гг. опубликованных в сборниках: «В борьбе за Россию» и «Под знаком революции»,

2003

Троцкий Л. Моя жизнь Том 2.-М.: Книга, 1990. С.219.

2004

Речь Сталина, 50, с. 499, 503; Речь Зиновьева, с. 124, 441, 443, 444; Речь Бухарина, с. 142; Речь Залуцкого, с. 230; Речь Антипова, с. 238; Речь Томского, с. 278, 287; Речь Кабакова, с. 358. // XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. — М. Госиздат. 1926.

2005

Из тезисов Радека об августовском пленуме 1927 г. ЦК ВКП (б). // Бюллетень оппозиции. 1929. № 3–4.

2006

КПСС в резолюциях и решениях. Т. 4. С. 250. (Роговин В…, т. 1. (Была ли альтернатива) Гл. XLV Теория и практика термидорианской амальгамы)

2007

Троцкий Л. Борьба большевиков-ленинцев (оппозиции) в СССР. Против капитулянства. 06.1929. // Бюллетень оппозиции. 1929. № 3–4.

2008

Дмитриевский С. Сталин. — Берлин, 1931. (Геллер М., Некрич А…, с. 241.)

2009

Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. (1952 г.) — М.: Всемирное слово, 1991. — 352 с. Гл. Постоянные козыри Сталина.

2010

Кривицкий В. Я. был агентом Сталина… М.: TERRA. 1991, с. 49, 52, 53, 284–289, (См. подробнее: Кожинов В. В.…, с. 313.)

2011

Дмитриевский С. Советские портреты. — Берлин: Стрела. 1932, с. 128.

2012

Правда 17 декабря 1934 г. (См. подробнее: Жуков Ю. Н.…, с. 60.)

2013

Правда. 1935. 6 мая. (Жуков Ю. Н.…, с. 96–97)

2014

Реабилитация. Политические процессы…, с. 155.

2015

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 575. Л. 6–7. (Жуков Ю. Н.…, с. 170).

2016

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 575. Л. 10. (Жуков Ю. Н.…, с. 170).

2017

Жуков Ю. Н.…,с. 99.

2018

Введение// Как ломали нэп… Том 4. Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 16–23 апреля 1929 г., с. 32.

2019

Ксенофонтов И. Н., Мир, которого хотели и который ненавидели. — М: 1991, с. 216

2020

Троцкий Л. Д. Сталин…, т. 2, с. 197.

2021

Bullitt to Hull, July 19, 1935, FRUS: Soviet Union, pp. 224–225 (Данн Д…, с. 87–88)

2022

Сталин И. О. правом уклоне в ВКП(б). Речь на Пленуме ЦК и ЦКК в апреле 1929 г. // Сталин В. И.…, т. 12, с. 3–4.

2023

Сталин И. О. правом уклоне в ВКП(б). Речь на Пленуме ЦК и ЦКК в апреле 1929 г. // Сталин В. И.…, т. 12, с. 29, 43–45.

2024

Жуков Ю. Н.…, с. 171.

2025

Троцкий Л. Д. Рабочее государство, термидор и бонапартизм. // Бюллетень оппозиции. Апрель 1935. № 43. С. 6.

2026

Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. (1952 г.) — М.: Всемирное слово, 1991. — 352 с. Гл. Мистические процессы.

2027

Л. Берия приказ «О запрещении применения к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия». 4 апреля 1953 г. // Лаврентий Берия. 1953. Стенограмма июльского пленума ЦК КПСС и другие документы. Под ред. акад. А. Н. Яковлева; сост. В. Наумов, Ю. Сигачев. — М.: МФД, 1999, с. 28–29.

2028

Правда. 1935. 28 июня. (Жуков Ю. Н.…, с. 95)

2029

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 11: Куда идет СССР? Борьба бюрократии с «классовыми врагами».

2030

Жуков Ю. Н.…, с. 134.

2031

Жуков Ю. Н.…, с. 148.

2032

Сталин. Выступление 3 и 5 марта (Правда 1937. 29 марта, 1 апреля) // Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года. Вопросы истории, 1992–1995. https://istmat.org/node/30053

2033

Сталин И. замечания по поводу конспекта учебника по «истории СССР» 8 августа 1934 г. // Сталин И. В.…, т. 14, с. 138.

2034

Жуков Ю. Н.… с. 103.

2035

Хпевнюк О. В. Политбюро. Механизм политической власти в 30‐е годы. М, 1996. С. 150–151.

2036

Жуков Ю. Н.…, с. 119.

2037

См. подробнее: Жуков Ю. Н.…, с. 164.

2038

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 572. Л. 3–8. (Жуков Ю. Н.…, с. 126–127)

2039

Цит. по: Безыменский Л…, с. 31.

2040

Черчилль У. Коммунистический раскол. Речь 16 октября 1936 г. // Черчилль У…, с. 523.

2041

Timasheff Nicholas S. The Great Retreat. The growth and decline of communism in Russia. — USA. E. P. Dutton & Company, Inc. 1946.

2042

Carr E. Socialism in One Country. Vol. I. — N. Y.: The Macvillan Company. 1958, p. 152.

2043

«Le Temps» 27 июля 1936 г. (ЧКК…, с.188.)

2044

Сталин. Выступление 5 марта (Правда 1 апреля) // Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года. Вопросы истории, 1992–1995. https://istmat.org/node/30053

2045

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 11: Куда идет СССР? Борьба бюрократии с «классовыми врагами».

2046

Сталин И. Речь в Кремлевском дворце съездов на выпуске красных академиков Красной Армии. 4 мая 1935 г. // Сталин И. В.…, т. 14, с. 160.

2047

Фейхтвангер Л. Москва 1937. Гл: «Конформизм и индивидуализм».

2048

Николаевский Б. И. Русские масоны и революция. М.,1990, с. 136, 141, 137,138. (Кожинов В. В.…, с. 316.)

2049

Х. Г. Раковский — Г. Б. Валентинову. 2 авгутса 1928 г. // Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. «Письмо о причинах перерождения партии и государственного аппарата».

2050

Троцкий Л. Д. Сталин…, т. 2, с. 140.

2051

Х. Г. Раковский — Г. Б. Валентинову. 2 авгутса 1928 г. // Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. «Письмо о причинах перерождения партии и государственного аппарата».

2052

Раковский Х. О. капитуляции и капитулянтах. // Бюллетень оппозиции. 1929. № 7. с. 6, 9–10.

2053

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 3: Социализм и государство. Двойственный характер рабочего государства.

2054

Троцкий Л. Проблемы развития СССР. // Бюллетень оппозиции. Апрель 1931. № 20.

2055

«Правда» 11 апреля 1928 г. (Х. Г. Раковский — Г. Б. Валентинову. 2 авгутса 1928 г. // Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. «Письмо о причинах перерождения партии и государственного аппарата».)

2056

Х. Г. Раковский — Г. Б. Валентинову. 2 авгутса 1928 г. // Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. «Письмо о причинах перерождения партии и государственного аппарата».

2057

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 364.

2058

Сталин И. О. правом уклоне в ВКП(б). Речь на Пленуме ЦК и ЦКК в апреле 1929 г. // Сталин В. И.…, т. 12, с. 11.

2059

15 ноября 1932. // Пришвин М. М. Дневники. 1932–1935. — СПб.: Росток, 2009. — 1008 с.

2060

Троцкий Л. Противоречие между экономическими успехами СССР и бюрократизацией режима. // Бюллетень оппозиции. Март 1932. № 27.

2061

Сталин И. В. Отчетный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б) 26 января 1934 г. // Сталин И. В. Сочинения, т.13, с. 370–371.

2062

Доклад Косиора. XVII съезд ВКП(б) 26 января — 10 февраля 1934 г. Стенографический отчет. — М.: Партиздат, с. 199–200.

2063

Сталин И. О. правом уклоне в ВКП(б). Речь на Пленуме ЦК и ЦКК в апреле 1929 г. // Сталин В. И.…, т. 11, с. 13.

2064

Авторханов А…, с. 331, 335.

2065

Цит. по: Чуев Ф…, с. 406–407.

2066

Цит. по: Емельянов Ю. В. 2017…, с. 343–346.

2067

См. подробнее: Жуков Ю. Н.…, с. 196.

2068

Из выступления Сталина 5 марта 1937 г. на пленуме ЦК ВКП(б). // Сталин В. И. ПСС, 1946, т. 14, с. 324–325.

2069

Троцкий Л. Куда сталинская бюрократия ведет СССР? 30 января 1935 г. // Бюллетень оппозиции. февраль 1935. № 42.

2070

Троцкий Л. Д. Рабочее государство, термидор и бонапартизм. // Бюллетень оппозиции. Апрель 1935. № 43. С. 6.

2071

Сталин И. Речь в Кремлевском дворце съездов на выпуске красных академиков Красной Армии. 4 мая 1935 г. // Сталин И. В.…, т. 14, с. 160–161.

2072

Сталин И. Доклад на Пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 г. // Сталин И. В.…, т. 14, с. 309, 316.

2073

Сталин И. Доклад на Пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 г. // Сталин И. В.…, т. 14, с. 317, 322.

2074

Сталин И. Заключительное слово на Пленуме ЦК ВКП(б) 5 марта 1937 г. // Сталин И. В.…, т. 14, с. 322.

2075

Троцкий Л. Куда сталинская бюрократия ведет СССР? 30 января 1935 г. // Бюллетень оппозиции. февраль 1935. № 42.

2076

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 11: Куда идет СССР? Hеизбежность новой революции.

2077

Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. с. 6.

2078

Преображенский, Радек и Смилга. (Троцкий Л. Борьба большевиков-ленинцев (оппозиции) в СССР. Против капитулянства.06.1929. // Бюллетень оппозиции. 1929. № 3–4.)

2079

Сталин И. Заключительное слово на Пленуме ЦК ВКП(б) 5 марта 1937 г. // Сталин И. В.…, т. 14, с. 328.

2080

Сталин И. В. Беседа с английским писателем Г. Д. Уэллсом. 23 июля 1934 г. // Сталин И. В.…, т. 14, с. 127.

2081

Из выступления В. Молотова 2.02.1935 // Правда. 1935. 6 февраля. (См. подробнее: Жуков Ю. Н.…, с. 71)

2082

Кабанов В. В. Из истории создания конституции СССР 1936 года. История СССР. 1976. № 6. С. 118.

2083

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3275. Л. 26. (См. подробнее: Жуков Ю. Н.… с. 107.)

2084

Там же. С. 187. (Жуков Ю. Н.…, с. 125)

2085

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 10: СССР в зеркале новой конституции. Советы и демократия.

2086

Сталин И. Вопросы ленинизма. М., 1939, с. 516, 522. (Жуков Ю. Н.…, с. 160.)

2087

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 10: СССР в зеркале новой конституции. Советы и демократия.

2088

См. подробнее: Жуков Ю. Н.…, с. 123–124.

2089

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, Глава 10: СССР В ЗЕРКАЛЕ HОВОЙ КОHСТИТУЦИИ Работа «по способностям» и личная собственность.

2090

Сталин И. Беседа с председателем американского газетного объединения «Скриппс-Говард Ньюспейперс» Рой Говардом. 1 марта 1936 г. // Сталин И. В.…, т. 14, с. 227.

2091

22 июня 1936. // Пришвин М. М. Дневники. 1936–1937. — СПб.: Росток, 2010. — 992 с.

2092

См. подробнее: Жуков Ю. Н.…, с. 231.

2093

Вебер М. К. состоянию буржуазной демократии…, с. 299.

2094

Маслов П. П. Кризис крестьянского хозяйства… с. 331–332.

2095

См. подробнее: Галин В. Капитал Российской империи. // Политэкономия истории, т. 1, гл. Особенности российского либерализма; Галин В. Русская революция. // Политэкономия истории, т. 3, гл. За свободу и демократию.

2096

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 11: Куда идет СССР? Hеизбежность новой революции..

2097

История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. Одобрен ЦК ВКП(б) в 1938 г. —М. ОГИЗ. Госполитиздат. 1945 г. Репринтное воспроизведение — М. Писатель. 1997., с. 344.

2098

Правда. 1936. 27 ноября. (Жуков Ю. Н.…, с. 162.)

2099

Правда. 1936. 29 ноября. (Жуков Ю. Н.…, с. 162.)

2100

Правда. 1936. 29 ноября. (Жуков Ю. Н.…, с. 162.)

2101

Правда. 1936. 29 ноября. (Жуков Ю. Н.…, с. 162.)

2102

Закрытое письмо ЦК ВКП(б)от 29 июля 1936 года, по поводу шпионско-террористической деятельности троцкистско-зиновьевского блока. (Сталин И. Доклад на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 г. // Сталин И. В.…, т. 14, с. 291.)

2103

Жуков Ю. Н.…, с. 189, 235.

2104

См. подробнее: Жуков Ю. Н.…, с. 235.

2105

См. подробнее: Жуков Ю. Н.…, с. 236.

2106

Правда. 1937. 6 июля. (Жуков Ю. Н.…, с. 238)

2107

Правда. 1937. 8 июля. (Жуков Ю. Н.…, с. 239)

2108

Бюллетень оппозиции. 1936. № 52–53. С. 27. (Роговин В…, т. 4. (1937), Глава VIII «Красная книга» Льва Седова)

2109

Жуков Ю. Н.…, с. 243–244.

2110

Жуков Ю. Н.…, с. 262.

2111

Роговин В…, т. 3. (Сталинский неонэп), Глава VII Объективные и субъективные причины сталинского террора.

2112

Жуков Ю. Н… с. 151.

2113

См. подробнее: Емельянов Ю. В. 2017…, с. 336

2114

См. подробнее: Жуков Ю. Н.…, с. 255.

2115

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1170. Л. 85–86. (См. подробнее: Жуков Ю. Н.…, с. 257)

2116

Жуков Ю. Н.…, с. 258, 259.

2117

Жуков Ю. Н.…, с. 258.

2118

Жуков Ю. Н.…, с. 249.

2119

Роговин В…, т. 3. (Неонэп) Гл. IV. XVII съезд.

2120

Сталин И. Доклад на Пленуме ЦК 3 марта 1937 г. // Сталин И. В.…, т. 14, с. 291.

2121

Доклад Мануильского. // Как ломали нэп… Т. 2. Пленум ЦК ВКП(б) 4–12 июля 1928 г., с. 30.

2122

Сталин И. Доклад и заключительное слово на Пленуме ЦК ВКП(б) 3 и 5 марта 1937 г. // Сталин И. В.…, т. 14, с. 312.

2123

Правда. 1935. 29 января. (Жуков Ю. Н.…, с. 35)

2124

H. Sirois, Zwischen Illusion und Krieg: Deutschland und die USA 1933–1941 (Paderborn, 52000), 74.

2125

A. W. Schatz, «The Anglo‐American Trade Agreement and Cordell Hull’s Search for Peace 1936–1938», Journal of American History, 57 (1970), 87. (Туз А…, с. 273–274).

2126

Жуков Ю. Н.…, с. 212.

2127

В. Вильсон послание Конгрессу о положении страны от 7 декабря 1915 г.

2128

См. подробнее: https://ru.qwe.wiki/wiki/Defence_of_the_Realm_Act_1914

2129

Рене Жиро. Франция 1939 год. // Новая и Новейшая история. № 2. 1991.

2130

Симон А. Я. обвиняю! (1940) // О тех, кто предал Францию. — М., 1941.

2131

Address Delivered by President Roosevelt to the Congress, January 4, 1939. // Peace and War. United States foreign policy, 1931–1941. Washington, 1943. р. 449.

2132

Беседа А. Трояновского с У.Буллитом 23.11.1935. // САО 1934–1939…, с. 381.

2133

См. подробнее: Галин В. Гражданская война в России. // Политэкономия истории, т. 4. Кн.: Интервенция. Гл Сравнения.

2134

Fleming D. F.…, p. 253.

2135

У. Черчилль …, с. 331–332.

2136

См. подробнее: Жуков Ю. Н.…, с. 214.

2137

Жуков Ю. Н.…, с. 145.

2138

Жуков Ю. Н.…, с. 222.

2139

Куманев Г. А. Рядом со Сталиным: Откровенные свидетельства. М., 1999, с. 79.

2140

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 8: Внешняя политика и армия. СССР в войне.

2141

Цит. по: Чуев Ф…, с. 413, 419, 427.

2142

Цит. по: Чуев Ф…, с. 357, 405.

2143

Манштейн Э. Утерянные победы. — М., СПб.: АСТ, Terra Fantastica. 1999. 896 с., с. 184.

2144

Дэвис Дж. «Санди экспресс». 17 ноября 1941 г. (ГАФР Ф. 4459. Оп. 12. Д. 216 л. 51, 52. Иванов Р. Ф. Сталин и союзники: 1941–1945 гг. — Смоленск: Русич, 2000. — 592 с., с. 197; См. то же: Joseph E. Davies. Mission to Moscow, NY., Simon and Schuster, 1941, pp. 272–273; John Daniel Langer, The ‘Red General’: Philip R. Faymonville and the Soviet Union, 1917–1952, p. 212 (Данн Д…, с. 129))

2145

Х. Г. Раковский — Г. Б. Валентинову. 2 авгутса 1928 г. // Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. «Письмо о причинах перерождения партии и государственного аппарата».

2146

Социалистическое строительство СССР (Статистический ежегодник). — М.: ЦУНХУ Госплана СССР. 1936, с. 336; Сельское хозяйство Союза ССР 1939. (Статистический справочник). — М.: Госпланиздат, 1939, с. 172.

2147

См. подробнее: Осокина Е. А…, с. 195.

2148

См. подробнее: Осокина Е. А…, с. 195.

2149

Народное хозяйство СССР за 70 лет (Юбилейный статистический ежегодник). — М.: Финансы и статистика. 1988, с. 208, 210.

2150

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание Документы и материалы. Том 5. 1937–1939. Книга 1. 1937. — М: РОССПЭН. 2004, с. 140–141, 148–149, 150. http://istmat.info/node/32640

2151

9 марта 1937. // Пришвин М. М. Дневники. 1936–1937. — СПб.: Росток, 2010. — 992 с.

2152

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1158. Л. 86. (Жуков Ю. Н.…, с. 247.)

2153

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1154. Л. 17–24. (Жуков Ю. Н.…, с. 247–248.)

2154

Обзор мер, принятых в порядке борьбы с нехваткой зерна в 1936 г., см. в: BALR43II 31, 155–64. (Туз А…, с. 262.)

2155

По: Туз А…, с. 262, 860.

2156

Туз А…, с. 269.

2157

Осокина Е…, с. 205.

2158

21 марта 1937. // Пришвин М. М. Дневники. 1936–1937. — СПб.: Росток, 2010. — 992 с.

2159

19 августа 1937. // Пришвин М. М. Дневники. 1936–1937. — СПб.: Росток, 2010. — 992 с.

2160

Троцкий Л. Проблемы развития СССР. // Бюллетень оппозиции. Апрель 1931. № 20.

2161

Документы Внешней Политики СССР — М. 1977, т. XXI. Д. 82, с. 128–129.

2162

См. подробнее: Ворачек Э. Чехословакия и сентябрьский кризис 1938 г. «Только СССР имеет чистые руки». // Мир между войнами. Парадоксы интербеллума./ Сост. А. Музафаров, — М.: Вече, 2019. — 384 с., с. 142.

2163

Постановление СНК и ЦК ВКП(б) от 13 марта 1938 г. N 324.

2164

Thurston R. Life and Terror in Stalin’s Russia. 1934–1941. — New Haven: Yale University Press. 1996, p. 22, 112.

2165

Тойнби А. Дж. Постижение истории. — М.: Айрис-Пресс. 2002. — 1086 с., с. 637.

2166

ГАВО. Ф. 54. Оп. 1. Д. 2. Л. 76 об. 77. (Голдин В. И. Русский Север…, с. 477.)

2167

Петерс. Ответ нашим противникам. // Еженедельник ВЧК. 1918, № 6. (ВЧК уполномочена заявить…, с. 241)

2168

См. подробнее: Родина. 1991. № 3. с. 46.

2169

Цит. по: Жуков Ю. Н.…, с. 91.

2170

Сталин и Жданов 25 сентября 1936 г. (Жуков Ю. Н.…, с. 148.)

2171

Цит. по: Буллок А…, с. 159–160.

2172

ХVII съезд ВКП(б), с. 236–239.

2173

ХVII съезд ВКП(б), с. 516–521.

2174

См. подробнее: Рыбаков А. Тридцать пятый и другие годы. Книга первая. — Б.: Азернешр, 1989, с. 351, с.334, 336.

2175

Цит. по: Емельянов Ю. В. 2017…, с. 282.

2176

См. подробнее: Кожинов В. В. (2007)…, с. 394–395.

2177

См. подробнее: Жуков Ю. Н.…, с. 194.

2178

Цит. по: Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. (1952 г.) — М.: Всемирное слово, 1991. — 352 с. Гл. Мистические процессы.

2179

Лаврентий Берия. 4 апреля 1953. Стенограмма июльского пленума ЦК КПСС и другие документы. Под ред. акад. А. Н. Яковлева; сост. В. Наумов, Ю. Сигачев. — М.: МФД, 1999, с. 28–29.

2180

Роговин В…, т.3 (неонэп) Гл. VIII «Правовой фундамент» массовых репрессий.

2181

См.: Сталин — шифротелеграмма секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацпартий, наркомам внутренних дел, начальникам УНКВД. 10 января 1939 г. // Доклад Н. С. Хрущева о культе личности Сталина на ХХ съезде КПСС: Документы. — М.: РОССПЭН, с. 223–224.

2182

Jansen Mark and Petrov Nikita. Stalin’s Loyal Executioner: People’s Commisar Nicolai Ezhov, 1895–1940. — Stanford: Hoover Institution Press. 2002, c. 108.

2183

Цит. по: Чуев Ф…, с. 409, 407.

2184

Цит. по: Чуев Ф…, с. 412, 449, 464.

2185

Цит. по: Чуев Ф…, с. 408, 412.

2186

Емельянов Ю. В. 2017…, с. 272–273.

2187

См. подробнее: Сталин — шифротелеграмма секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацпартий, наркомам внутренних дел, начальникам УНКВД. 10 января 1939 г. // Доклад Н. С. Хрущева о культе личности Сталина на ХХ съезде КПСС: Документы. — М.: РОССПЭН, с. 223–224.

2188

Лаврентий Берия. 1953. Стенограмма июльского пленума ЦК КПСС и другие документы. Под ред. акад. А. Н. Яковлева; сост. В. Наумов, Ю. Сигачев. — М.: МФД, 1999, с. 28–29.

2189

АфанасьевА.В… с. 200–202, 220. (Роговин В…, т 4 (1937) Глава LV Июньский пленум ЦК)

2190

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 627. Л. 68–71. (Жуков Ю. Н.…, с. 263)

2191

Емельянов Ю. В. 2017…, с. 305.

2192

Из доклада Жданова в марте 1939 г. на XVIII съезде партии (Емельянов Ю. В. 2017…, с. 344).

2193

Цит. по: Емельянов Ю. В. 2017…, с. 324–325.

2194

См. подробнее: Петров Н. В., Скоркин К. В…, с. 492–496.

2195

См. подробнее: Ханин Г. И… с. 36.

2196

См. подробнее: Афанасьев А. В…, с. 41.

2197

Вернадский В. И. Дневники. 1935–1941. Книга 1. 1935–1938. М. 2006, с. 202.

2198

См. подробнее: Ханин Г. И… с. 36.

2199

Осокина Е…, с. 206.

2200

Ханин Г. И…, с. 28; Осокина Е…, с. 206.

2201

Афанасьев А. В…, с. 41–42.

2202

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 383.

2203

Thurston R. Life and Terror in Stalin’s Russia. 1934–1941. New Haven, 1996.

2204

См. подробнее: Геллер М., Некрич А…, с. 242.

2205

Форд Г. Моя жизнь, мои достижения. — М.: Финансы и статитстика. 1989. с. 16–18.

2206

Дирксен фон Г…, с. 118.

2207

Шаттенберг С…, с. 215.

2208

Кржижановский. Контрольные цифры народного хозяйства на 1929/30 год. // Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 22.

2209

Рассчитано по: Statistical Yearbook of League of Nations, National Bureau of Economic Research (Cambridge, MA, USA) за соответствующие годы.

2210

Рассчитано, экспорт капиталов по: Мельтюхов М. И… Экспорт товаров по: Statistical Yearbook of League of Nations, National Bureau of Economic Research (Cambridge, MA, USA) за соответствующие годы.

2211

Мишустин Д. Д.…, с. 95.

2212

Мишустин Д. Д.…, с. 94.

2213

Statistisches Jahrbuch fur das Deutsche Reich. (Мишустин Д. Д.…, с. 97.)

2214

Милов Л. В. 2006…, с. 7.

2215

Аллен Р. С.…, с. 17.

2216

Туз А…, с. 651, 829.

2217

Bullitt to Hull, April 20, 1936, FRUS: Soviet Union, pp. 291 (Данн Д…, с. 93)

2218

Мау В. А., Стародубровская И. В. Великие революции: От Кромвеля до Путина. М.: Вагриус, 2001. С. 92.

2219

См. например: Горбунов Э. П. Социалистическая индустриализация СССР и ее буржуазные критики. М., Соцэкгиз, 1962, стр. 37. Ханин Г. Н. Динамика экономического развития СССР. — Новосибирск, 1991, с. 146; Народное хозяйство СССР в 1987 г. — М.: 1988, с. 8; Грегори П. Политическая экономия сталинизма, М., 2008, с. 313; USSR: Statistical Yearbook of League of Nations (1929–1940), National Bureau of Economic Research (Cambrige, MA, USA), USSR*: Institut fur Konjunkturfoschung Berlin (1929–1939), Russia/USSR(1898–1927).

2220

Рассчитано на основе: Stephen Broadberry and Alexander Klein. Aggregate and per capita GDP in Europe, 1870–2000: Continental, Regional And National Data With Changing Boundaries. 27 October 2011. File: EuroGDP2., p. 22, 24; Maddison Project Database, version 2018. Bolt, Jutta, Robert Inklaar, Herman de Jong and Jan Luiten van Zanden (2018), «Rebasing ‘Maddison’: new income comparisons and the shape of long-run economic development» Maddison Project Working Paper, nr. 10, www.ggdc.net/maddison. On cgdppc base. (ВВП 1913–1937… Лист 3)

2221

League of Nations, Industrialization and Foreign Trade (Geneva, 1945), Table 1, p. 13.

2222

Горький М. Несвоевременные мысли. («Новая Жизнь» № 35, 30 мая (12) июня 1917 г.) — М.: Айрис-пресс, 2004. — 416 с., с. 214.

2223

Электроэнергия 1913 — за 1916 г.; Статистический сборник за 1913–1917 гг. (Выпуск первый) — М.: Труды Центрального Статистического Управления том VII. 1921, с. 80; Бумага 1913: Кафенгауз Л. Б. Эволюция промышленного производства России М., 1994, с. 549–551; СССР — СССР в цифрах в 1967 году. М.1968, с. 46–48.

2224

Вдовин А. И., Дробижев В. З. Рост рабочего класса в СССР 1917–1940. М, 1976, с. 121

2225

Город и деревня в Европейской России: сто лет перемен: Монографический сборник. — М.: ОГИ, 2001 (Серия ОГИ/ Полит. ру). — 560 с., с. 128; Население России…, т.1, с. 223, 230.; Прокопович С. Н.…, т.1, с. 55–56.

2226

Страна Советов за 50 лет. Сборник статистических материалов. М., 1967, с. 15, 248; СССР и зарубежные страны после победы Великой Октябрьской социалистической революции. Статистический сборник. М., 1970, с. 24, 180 (Гордон Л. А., Клопов Э. В.…, с. 110, таблица 7)

2227

Троцкий Л. Д. Советское хозяйство в опасности. // Бюллетень оппозиции. 1932. № 31. с. 13.

2228

Доклад Молотова о втором пятилетнем плане. // ХVII съезд ВКП(б). Стенографический отчёт. М., 1934. С. 660.

2229

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, Глава 6: Рост неравенства и социальных антагонизмов. Hужда, роскошь, спекуляция.

2230

Growth of the world›s urban and rural population, 1920–2000 — United Nations New York, 1969. Department of Economic and Social Affairs. POPULATION STUDIES, No. 44, p. 102–106.

2231

Построено на основании данных: 1902–1913 гг. по: Статистический ежегодник России за 1907–1915 гг. http://istmat.info/node/21366; СССР 1928–1939 гг. по: 1930-е СССР: Андреев Е., Дарский Л., Харькова Т. Население Советского Союза. 1922–1991. — М.: Наука. 1993. — 143 с. Приложение 2.; Россия 1928–1939 гг. по: Андреев Е., Дарский Л., Харькова Т. Демографическая история России 1927–1959. — М.: Информатика. 1998. — 187 с. Приложение 3. (Демография… Лист 1)

2232

Солонин М…, с. 343–344, 350.

2233

А. И. Солженицын. Речь перед представителями АФТ-КПП. Вашингтон, 1975 // А. И. Солженицын. Публицистика. Статьи и речи. Вермонт; Париж, 1989. Т. 9, с. 208–209 (Кара-Мурза А., Поляков Л…, с. 228).

2234

Выдержка из дневника Первого секретаря полпредства СССР в Германии Б. Д. Виноградова о беседах с американскими журналистами по вопросам отношений между СССР и США. 27 декабря 1932 г. // САО…, с. 661–662.

2235

См. подробнее: Галин В. Капитал российской империи. // Политэкономия истории, т.1, гл.: Капитал.

2236

Дирксен фон Г…, с. 140–143.

2237

Дирксен фон Г…, с. 140–143.

2238

Цит. по: Соколов Б. Германская империя…, с. 222

2239

Из выступления И. Сталина на Кремлевском приеме в честь металлургов 26 декабря 1934 г.

2240

Мишустин Д. Д.…, с. 99.

2241

Мишустин Д. Д.…, с. 99.

2242

Сталин И. Собр. соч. Т. 7. С. 299.

2243

Мишустин Д. Д.…, с. 90–91.

2244

См. подробнее: Нойман Ф. Л.…, с. 409.

2245

Хобсбаум Э…, с. 48.

2246

Survey of International Affairs, 1935. By Arnold J. Toynbee, Assisted by V. M. Boulter. (London: Oxford University Press and Humphrey Milford. 1936. Two vols. Vol. I, pp. 8, 14. (Цит. по: Даугава. 1989. № 4. С. 101.)

2247

Нольте Э…, с. 379.

2248

Доклад Молотова о планах на Вторую пятилетку. // ХVII съезд ВКП(б). Стенографический отчёт. М., 1934. С. 660, 661, 668.

2249

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 8: Внешняя политика и армия. Разгром милиции и восстановление офицерских чинов.

2250

По: Государственный бюджет СССР. ч. I. 1918–1937. — М.: Министерство финансов. 1955. Расходы, с. 167; Государственный бюджет СССР. Часть II. 1938–1950 г.г. — М.: Министерство финансов. 1955. Расходы, с. 29. (Библиотека Минфина России: historylib.minfin.ru/items/browse)

2251

Осокина Е…, с. 206.

2252

Ханин Г. И…, с. 28.

2253

Государственный бюджет СССР. ч. I. 1918–1937. — М.: Министерство финансов. 1955. Расходы, с. 183–192; Государственный бюджет СССР. Часть II. 1938–1950 г.г. — М.: Министерство финансов. 1955. Расходы, с. 41–45. (Библиотека Минфина России: historylib.minfin.ru/items/browse)

2254

См. подробнее: Осокина Е…, с. 207.

2255

Вернадский В. записи: 8,19.10. 1939; 1,4,12.01.1940 // Вернадский В. И. Дневники. 1935–1941. Книга 2. 1939–1941. М. 2006.

2256

См. подробнее: Осокина Е…, с. 209.

2257

Вопросы истории. 1996. № 1. С. 22–23.

2258

Осокина Е…, с. 215.

2259

Осокина Е…, с. 213.

2260

Мюнхенское соглашение. Речь 5 октября 1938 г. // Черчилль У…, с. 592.

2261

Время дерзать и выстоять. Речь 27 января 1940 г. (цит. по: Черчилль У…, с. 617.)

2262

Институциональный анализ и экономика России. //СПбГУ. Под ред. В. Т. Рязанова. — М.: Экономика. 2012. — 495 с., с. 366.

2263

Государственный бюджет СССР. ч. I. 1918–1937. — М.: Министерство финансов. 1955. Расходы, с. 183–192; Государственный бюджет СССР. Часть II. 1938–1950 г.г. — М.: Министерство финансов. 1955. Расходы, с. 41–45. (Библиотека Минфина России: historylib.minfin.ru/items/browse)

2264

Кравченко Г. С. Военная экономика СССР, 1941–1945. — М.: 1963 [63–64].

2265

Кремлев С. Путь к пакту…, с. 36

2266

Защита свободы и мира. Речь 16 октября 1938 г. // Черчилль У…, с. 600.

2267

Сталин И. Речь на первом всесоюзном совещании стахановцев. 17 ноября 1935 г. // Сталин И. В.…, т. 14, с. 182.

2268

Гриневецкий В. И.…, с. 100.

2269

Гриневецкий В. И.…, с. 77.

2270

Гриневецкий В. И.…, с. 77.

2271

См. подробнее: Рашин А. Г. Формирование промышленного пролетариата в России. М., 1940.

2272

Труд в СССР. М., 1968, с. 22, 81, 251; Народное хозяйство в 1972 г., с. 181, 503 (Гордон Л. А., Клопов Э. В.…, с. 63)

2273

См. Вдовин А. И., Дробижев В. З. Рост рабочего класса в СССР 1917–1940. М, 1976, с. 189–194

2274

XVI конференция ВКП(б). Стенографический отчет. М.-Л., 1929, с. 35 (цит. по Вдовин А. И., Дробижев В. З. Рост рабочего класса в СССР 1917–1940. М, 1976, с. 162)

2275

Clark, Gregory. The Spread of the Industrial Revolution // University of California, Davis, ECN 110B. Spring 2002. Chapter 5, p. 57.

2276

Clark, Gregory. The Spread of the Industrial Revolution // University of California, Davis, ECN 110B. Spring 2002. Chapter 5, p. 69.

2277

Clark, Gregory. The Spread of the Industrial Revolution // University of California, Davis, ECN 110B. Spring 2002. Chapter 5, p. 71.

2278

См. подробнее: Нойман Ф. Л.…, с. 436.

2279

Гриневецкий В. И.…, с. 77.

2280

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 321.

2281

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 320.

2282

Как ломали нэп… Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г., с. 375.

2283

Троцкий Л. Д. Советское хозяйство в опасности. // Бюллетень оппозиции. 1932. № 31. с. 10, 13.

2284

Доклад Молотова о втором пятилетнем плане. // ХVII съезд ВКП(б). Стенографический отчёт. М., 1934. С. 660.

2285

Бердяев Н. А. Судьба России…, I Психология русского народа. III Война и кризис интеллигентского сознания.

2286

«Вопросы труда», 1931, № 3–4, стр. 149. (Создание фундамента социалистической экономики в СССР 1926–1932 гг. // История создания социалистической экономики в СССР, в 7 т. — М.: Наука. 1977., т.3, с. 45.)

2287

Витте С. Ю.… т. 1, с. 400.

2288

Горький М. 24 декабря 1917 г. (6 января 1918 г.) (Бунин И. Горький М…, с. 279).

2289

Роль третьего сословия. 1915 г.// Бердяев Н. А. Падение священного русского царства…, с. 350–358.

2290

Из «Недоросля» Д. Фонвизина 1783 г.

2291

Салтыков-Щедрин М. Е…, т. 10.

2292

Соловьев С. М.…, Чтение третье, с. 443, 444.

2293

Бердяев Н. А…, с. 243–244.

2294

Бердяев Н. А. Истоки…, с. 116.

2295

М. Горький. Несвоевременные мысли // Новая жизнь. 26 мая 1918. № 100, с. 174–175. (Горький М. 26 мая 1918 г. (Бунин И. Горький М…, с. 355)).

2296

Цит. по: Кремлев С. Вместе или порознь…, с. 211–212

2297

Александр М…, с. 500.

2298

Кремлев С. Путь к пакту…, с. 207–208

2299

Шубарт В. Европа…, с. 381–382

2300

Вебер М…, с. 11.

2301

Этой особенности русской революции посвящены две взаимодополняющих друг друга главы: «Большевизм как русский вариант протестантизма», в книге: Галин В. Русская революция. Политэкономия истории, т. 3 и «Красная реформация», в книге: Галин В. Гражданская война в России. Политэкономия истории, т.4.

2302

В. Ленин т. XXV, стр. 477. // Сталин И. В. Год великого перелома. Правда. 7 ноября 1929 г.

2303

Катаев В. Время вперед М., 1932. С. 296. (Шаттенберг С…, с. 216.)

2304

Роговин В…, кн. 2. Власть и оппозиция. Глава XXIV. Методы сталинской индустриализации.

2305

Роговин В…, кн. 2. Власть и оппозиция. Глава XXIV. Методы сталинской индустриализации.

2306

Бюллетень оппозиции. 1932. № 29–30. с. 14.// Роговин В…, кн. 2. Власть и оппозиция. Глава XXIV. Методы сталинской индустриализации.

2307

Роговин В…, кн. 3. Сталинский неонэп. Глава XXXVI. Стахановское движение.

2308

Первое всесоюзное совещание рабочих и работниц стахановцев. 14–17 ноября 1935 г. Стенографический отчет. — М.: Партиздат 1935, с. 363, 372–373.

2309

Шубарт В…, с. 176.

2310

Бердяев Н. А. Истоки…, с. 119.

2311

Шестовал В. М. Воспоминание о трудовой деятельности в Автострое. Л., 31. (Шаттенберг С…, с. 238.)

2312

Стейнбек Дж. Русский дневник. — М.: Мысль, 1990. — 142, с. 49.

2313

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл 5: Советский термидор. Социальные корни Термидора.

2314

Русанов Е. С. Распределение и использование трудовых ресурсов СССР. М., 1971, с. 88 (цит. по Вдовин А. И., Дробижев В. З. Рост рабочего класса в СССР 1917–1940. М, 1976, с. 176)

2315

БСЭ, 1-е изд., т. 59, 1935, ст. «Хозрасчетная бригада», с. 837–838

2316

Davies to Steve Early, April 4, 1938, DP (Данн Д…, с. 127)

2317

Davies to Hull, April 1, 1938, FRUS: Soviet Union, pp. 550–551; Davies to Hull, June 6, 1938, DP (Данн Д…, с. 127–128)

2318

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 9: Что такое СССР? Вопрос о характере СССР еще не решен историей.

2319

Маркс К. Критика Готской программы. 1875 г. // Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд., т. 19, с. 19.

2320

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 3: Социализм и государство. Двойственный характер рабочего государства.

2321

Жид Андре…, с. 84–85.

2322

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 3: Социализм и государство. «Обобщенная нужда» и жандарм.

2323

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл 5: Советский термидор. Социальные корни Термидора; См. так же: гл. 6: Рост неравенства и социальных антагонизмов. Hужда, роскошь, спекуляция.

2324

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма (1937). — Париж: YMCA-PRESS. 1955, с 105.

2325

Жид Андре…, с. 85–86.

2326

Жид Андре…, с. 135.

2327

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 6: Рост неравенства и социальных антагонизмов. Расслоение пролетариата..

2328

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 6: Рост неравенства и социальных антагонизмов. Расслоение пролетариата.

2329

Рассчитано на основании: ЦБ РФ 13…, с. 198.

2330

См. подробнее: Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 6: Рост неравенства и социальных антагонизмов. Hужда, роскошь, спекуляция.

2331

Здесь: города, в которых трудно было получить прописку. Понятие «закрытый город» в СССР применялось к городам, въезд в которые был возможен только по специальному разрешению. (Прим. ред.) (ЧКК…, с. 177).

2332

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 5: Советский термидор. Социальные корни Термидора.

2333

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 6: Рост неравенства и социальных антагонизмов. Нужда, роскошь, спекуляция.

2334

Троцкий Л. Д. Террор бюрократического самосохранения. // Бюллетень оппозиции. Сентябрь 1935. № 45. С. 3–4.

2335

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 9: Что такое СССР? Социальные отношения СССР..

2336

Троцкий Л. Д. Преданная революция… Глава 9: Что такое СССР? Есть ли бюрократия господствующий класс?

2337

Троцкий Л. К. капитализму или к социализму. // Бюллетень оппозиции. 1930. № 11. С. 4.

2338

Выступление Ленина на XI съезде РКП(б) // Ленин В. И. ПСС, т. 45, с. 94.

2339

Выступление Ленина на XI съезде партии, в марте 1922 г. (Цит. по: Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 9: Что такое СССР? Есть ли бюрократия господствующий класс?)

2340

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 9: Что такое СССР? Вопрос о характере СССР еще не решен историей.

2341

Троцкий Л. Д. Преданная революция…, гл. 11: Куда идет СССР? Hеизбежность новой революции.

2342

Жид Андре…, с. 85.

2343

Ханин Г. И…, с. 24.

2344

Дан Ф. Новая бойня в Москве. У последней черты. — Социалистический вестник. 1938. № 5. С. 5.

2345

Вернадский 5 октября 1939 г. // В. И. Вернадский. Дневники. 1935–1941. Книга 2. 1939–1941. М. 2006.

2346

Туз А…, с. 551.

2347

Manchester Guardian, 4 июля 1935 (Генри Э…, с. 449)

2348

(Michela, Yeaton). An Estimate of the Combat Efficiency of the Red Army, June 16, 1941. National Archives, Record Group 59, Decimal Files 861.20 MID Reports. (Печатнов В…, с. 14–15).

2349

Fleming D. F.…, 137.

2350

Геббельс… 11, 14 ноября 1939 г., с. 214.

2351

Гитлер А. Речь 23 ноября 1939 г. (Соколов Б. Германская империя, с. 340)

2352

Геббельс… 28 января 1937 г., с. 188.

2353

ADAPDVIII, doc. 663, Гитлер — Муссолини, 8.03.1940, 687. (Туз А…, с. 414).

2354

Цит. по: Дашичев В. И.…, с. 93–94 (KTB OKW, Bd. S. 253–258). Исаев А… с. 73–74.

2355

Проэктор Д. М. Фашизм: путь агрессии и гибели. М., 1985,с. 303, 304. (Кожинов В. В.…, с. 21)

2356

Уорт Р…, с. 12.

2357

Зайончковский А. М.…, с. 865–871.; См. так же Деникин А. И.… т. 1, с. 33.

2358

См. например Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне…, с. 297.

2359

Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне…, с. 110.

2360

Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне…, с. 323–324.

2361

См. подробнее: Галин В. Первая мировая. // Политэкономия истории, т. 2., гл. Дух армии.

2362

Мюллер-Гиллебранд Б…, с. 263.

2363

Туз А…, с. 623.

2364

Peter Gatrell and Mark Harrison, The Russian and Soviet Economies in Two World Wars: A Comparative View // Economic History Review. Vol. 46.1993. № 3. P. 424–452., p. 425.

2365

Командир 6-й танковой дивизии, в 1941 г., генерал-полковник Э. Раус. (Раус Эрхард. Танковые сражения на Восточном фронте. — М.: АСТ, 2006. — 523 с.)

2366

Bundesarchiv Koblenz. Reichssicherheitshauptamt. R 58/174. Meldungen aus dem Reich Nr. 309. 17/8/1942. S. 5–6. Das Russlandbild in der Bevolkerung. (Источник, 1995, № 3, с. 88–96)

2367

Меллентин Ф. В. Panzer battles 1939–1945. London.1956. Танковые сражения1939–1945. 1957. М. (Кремлев С. 10 мифов…, с. 374.)

2368

Геббельс… 27 августа с. 314–315; 10 сентября, с. 320.

2369

Хобсбаум Э…, с. 21.

2370

Урланис Б. Ц.…, с. 211. См. также Мюллер-Гиллебранд Б…, с. 716.

2371

Гинс Г…, с. 299.

2372

Knox A…, v. 2, p. 114. (Перевод по: Уткин А. И.…, с. 261.)

2373

Сазонов С…, с. 259.

2374

Туз А…, с. 651.

2375

Геббельс… 1 августа 1941 г., с. 304.

2376

Геббельс… 17августа 1941 г., с. 309–310.

2377

На основании данных: История второй мировой войны 1939–1945. МО СССР. — М.: Воениздат, т. 12, с. 168, 200. (Вооружения II мировая…, Лист 3)

2378

На основании данных: История второй мировой войны 1939–1945. МО СССР. — М.: Воениздат, т. 12, с. 168, 200. (Вооружения II мировая…, Лист 3)

2379

См. подробнее: Туз А…, с. 723.

2380

См. подробнее: Туз А…, с. 744.

2381

См. подробнее: Туз А…, с. 745.

2382

Верт А. Россия в войне 1941–1945 гг. — М.: Воениздат. 2001. — 664 с., с. 113.

2383

A. Clark, Barbarossa: The Russian‐German Conflict 1941–1945 (London, 1965), 44~57 (Туз А…, с. 556).

2384

Туз А…, с. 580.

2385

Туз А…, с. 613.

2386

Бутлар. Война в России// Мировая война 1939–1945 годов. — М., СПб: ACT, Полигон. 2000. — 736 с., с. 219.

2387

Геббельс… 24 июня, с. 277; 25, 29 июня, с. 278, 280; 1 июля, с. 281; 2 июля, с. 283; 4 июля, с. 284.; 15 июля, с. 293., 28 июля, с. 299; 31 июля, с. 301; 1 августа, с. 304; 10 августа, с. 306–307; 25 августа, с. 312–313.

2388

Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии 1933–1945 гг. — М.: Изографус, Эксмо, 2003. — 800 с., с. 284.

2389

Роковые решения. / пер.с. анг. — М. 1958, с. 98. (М. Мельтюхов. Роковая ошибка. В сборнике Великая Отечественная катастрофа…, сост. А. Кошелев — М.: Яуза, Эксмо, 2007. — 384, с. 369–370)

2390

См. подробнее: Fleming D. F.…, p. 148.

2391

Ллойд Джордж Д. Мир ли это…, с. 10.

2392

Протокол заседания делегации США 24 февраля 1919 г. — PPG, vol. XI, р. 73. (Восленский М…, с. 233)

2393

Churchill W…, p. 5.

2394

В. Вильсон выступление в Омахе, 1920 г. Hamilton Armstrong, Peace and Counterpeace. From Wilson to Hitler (New York: Harper&Row Publishers, 1971), p. 98. (Препарата Г…, с. 131).

2395

Отчет N 014158 (Деникин А. И… Вооруженные силы юга России. Заключительный период борьбы. Январь 1919 — март 1920 — Мн.: Харвест, 2002, с. 48)

2396

Kessler H. G. Tagebucher 1918–1937. Frankfurt/M., 1961, s. 26. (Фест И…, с. 136).

2397

Ллойд Джордж Д. Мир ли это…, с. 182, 183–184.

2398

Ллойд Джордж Д. Мир ли это…, с. 126.

2399

Ллойд Джордж Д. Мир ли это…, с. 48.

2400

Lockhart B. retreat From Glory. London, 1934. (Папен Ф…, с. 188)

2401

Черчилль У…, с. 330.

2402

Steinhardt to Alvin Untermeyer, 5 March 1940, SP (Данн Д…, с. 166)

2403

Гринспен А…, с. 39.

2404

Папен Ф…, с. 550. См. так же: Речь Главного обвинителя от США Р. Х. Джексона (Нюрнбергский процесс…, т. 1, с. 444)

2405

Нюрнбергский процесс…, с. 420.

2406

Киган Д…, с. 555.

2407

Der Prozess gegen die Hauptkriegsverbrecher vor dem Internationalen Militargerichtshof, Bd. I–XLII. Nurnberg, 1947–1949Bd. XXVI, S. 330. (Фест И. Гитлер. Триумф…, с. 366)

2408

Churchill W. The Second World War. — London Pimlico. 2002. p. vii.

2409

Геллер М. Я., Некрич А. М.…, с. 10.

2410

The New York Times, July 24, 1941. (Fleming D. F.…, p. 135.)

2411

См. подробнее: Fleming D. F.…, p. 148.

2412

Fleming D. F.…, p. 251.

2413

Сталин И. В. «Экономические проблемы социализма в СССР» 1952. Гл.: Об ошибках Т. Ярошенко Л. Д. I. Главная ошибка Т. Ярошенко.

2414

См. подробнее: Сталин И. В. «Экономические проблемы социализма в СССР» 1952; Малафеев А. Н.…, с. 149.

2415

СЗ СССР, 1931, № 63, ст. 414. (См. подробнее: Малафеев А. Н.…, с. 149)

2416

Robert Higgs. U.S. military spending in the cold war era: opportunity costs, foreign crises, and domestic constraints. — Policy Analysis No. 114. November 30, 1988.

2417

Fleming D. F.…, p. 249.

2418

Fleming D. F.…, p. 252.

2419

Вступительная речь Главного обвинителя от Великоборитании Х. Шоукросса. 4.12.1945. (Нюрнбергский процесс…, с. 477)

2420

Ширер У…, т. 1.с. 399.

2421

Черчилль…, т, 2, с. 295; Безыменский Лев. Тайный фронт против второго фронта. М., 1987, с. 97.

2422

Геббельс… 18.03.1941 г., с. 244.

2423

Фест И. Гитлер. Триумф и падение…, с. 293

2424

Шубин А. В…, с. 318.

2425

Ширер У…, т.1, с. 497.

2426

В 1924 г. представители Франции, Англии, Италии и Японии подписали в Париже конвенцию, согласно которой Клайпедский край признавался составной частью Литвы. (Ширер У…, т.1, с. 497, примеч. авт.)

2427

Шубин А. В…, с. 308–309.

2428

Fleming D. F.…, p. 262.

2429

Fleming D. F.…, p. 252.

2430

Fleming D. F.…, p. 252–253.

2431

Fleming D. F.…, p. 255.

2432

Fleming D. F.…, p. 254.

2433

Fleming D. F…., р. 253–254.

2434

Любимов Н. Н., Эрлих А. Н. Генуэзская конференция (Воспоминания участников). — М., 1963, с. 63.

2435

См. подробнее: Галин В. Гражданская война в России. // Политэкономия истории, т. 4, гл.: Чехословацкий корпус; Польша.

2436

Fleming D. F…, р. 258–259.

2437

Fleming D. F…, р. 259.

2438

Кожинов В. В. (2007)…, с. 373.

2439

Цит. по: Шамбаров В. Е…., с. 65–66.

2440

Ф. Д. Рузвельт речь, подготовленная к окончанию войны, апрель 1945 r.

2441

Ржевская Е. М. комментарии к Геббельс… с. 38.

2442

Из речи Главного обвинителя от Франции Ф. де Ментона. (Нюрнбергский процесс, т. 1, с. 571).

Content

Василий Галин
Союз Сталина
Политэкономия истории. Том 6

Drang nach Osten

Второй «крестовый поход»

Планы Берлина и Токио

Надежды Лондона и Парижа

Неожиданный разворот

Последний пакт

Варшавский гамбит Лондона и Парижа

Польша и Румыния

Пакт Молотова — Риббентропа

За и Против

Против Пакта

За Пакт

Альтернативы

Последний шанс Европы

Первая холодная

Грустное предостережение

На фронтах Первой Холодной войны

Дипломатический фронт

Идеологический фронт

На азиатских рубежах

На направлении главного удара — экономический фронт

Местные бои стратегического значения или Долги против Кредитов

Торговая война или экспорт против импорта

Горячий итог

Угроза с Востока

Превентивная война

Московиты

Fetiales hastam

Европейская гражданская война

Союз Сталина

Пролог

Счет за войну

Предательство «тыла»

Выбор пути

Аграрная революция

Коллективизация

Голод

Альтернативы Троцкого и Бухарина

Конец НЭПа

Цена капитала

Мальтус раскрыл Дьявола

Уникальные особенности

Первоначальное накопление

Коренной перелом

Культ личности

Принцип Вождя

Два примера

Консервативная революция

Репрессии

ГУЛАГ

Валютный цех страны

Большой Террор

Термидор

Кадровая революция

Конституция

Угрозы внутренние и внешние

Военная угроза

Голод 1936 г

Эпидемия репрессий

Поколение созидателей

Невозможная индустриализация

Принцип социализма

Трудовая дисциплина

Реформационный энтузиазм

Экономические стимулы

Кровавый экзамен

Бесконечная война

PS

Библиография

Сокращения

Примечания