Рубен Марухян

Приключения Чикарели

повесть-сказка

Сестрам моим Тамар, Анне, Лизе и Шушаник посвящаю…

ПРЕДИСЛОВИЕ

Когда это было? Даже вспомнить страшно, как давно мы жили в деревянном домике на лесной опушке. Однажды осенью, не отпросившись у родителей, я пошел в лес и, увлеченный красотой осенних красок, листопадом и самыми вкусными на свете ягодами, забыл обо всем.

Мама с папой долго искали меня, но тщетно. Вечером, когда я вернулся домой, мама прижала меня к себе и всхлипнула:

— Какое тебе придумать наказание, какое наказание тебе придумать, даже не знаю!..

— Я тоже не знаю, — повторил я, как попугай, и поцеловал мамины руки.

— Зато я знаю, — сурово сказал папа, — я его так накажу, чтобы на всю жизнь запомнил.

— Что это ты придумал? — испуганно спросила мама. — Неужели — в чулан?

— Утром узнаете, — таинственно произнес папа и строго посмотрел на меня, — марш спать.

Утром после завтрака папа взял меня за руку и повел к фотографу. Посадив меня перед фотоаппаратом, закрепленным на треноге, фотограф сказал:

— Не шевелись, смотри в объектив, сейчас отсюда вылетит птичка. Внимание! Гоп — вылетела.

Птичку я так и не заметил, может, она успела вылететь прежде, чем я опомнился. Фотограф не стал бы меня обманывать.

Через несколько дней папа принес домой целую пачку фотокарточек.

— Вот его наказание, — сказал он, положив на стол фотокарточки, — мы их раздадим всем друзьям, родственникам, знакомым и предупредим их: «Где бы вы ни встретили этого непослушного мальчика, немедленно сообщите нам». И он больше никогда не потеряется.

— Прекрасное наказание! — обрадованно воскликнула мама.

Если кто-нибудь из вас встретит мальчика, фотография которого перед вами, знайте, это я, ваш

Рубен Марухян

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

Не знаю, встречали ли вы когда-нибудь рассвет? Не встречали? Что вы говорите! Как же можно не встречать рассвет, причем не один, а несколько раз, ведь у каждого дня — свой особенный, прекрасный и неповторимый рассвет.

Отец приучил меня вставать до восхода солнца. Едва проснувшись и умывшись, он спешил в кузницу рядом с нашим домом, подбрасывал углей в горн и звал меня:

— Вставай, помощник, работа не ждет!

Я просыпался, умывался холодной водой и мчался в кузницу раздувать меха. Огонь бушевал, отец щипцами доставал из горна красный, как роза, металл, клал его на наковальню, и она затевала беседу с молотом.

— Кто вместе с солнцем не встает… — начинала наковальня.

— … Всегда в работе отстает, — дополнял молот.

Почувствовав, что солнце вот-вот взойдет, отец откладывал молот и говорил:

— Пойдем, пожелаем солнцу доброго утра.

Дело в том, что мой отец и солнце были давнишними знакомыми, и привычка первым здороваться с солнцем перешла ко мне от отца. До сих пор, будь то праздник или будний день, льет ли дождь, валит ли снег, я все равно просыпаюсь до рассвета и приступаю к работе.

Наверно, на свете нет ничего лучше этой поры. Весь дом пребывает в сладостной дреме, а ты уже успел сделать чуть ли не половину своих дел. Правы были наши молот и наковальня:

Кто вместе с солнцем не встает,

Всегда в работе отстает…

Однако пора начать наш рассказ.

На лесистых склонах горы Техенис уютно расположился чудесный поселок Цахкадзор. Здесь ужасно много пионерских лагерей, домов отдыха, спортивных баз и санаториев, где люди отдыхают, тренируются, дышат свежим воздухом. Здесь же находится и Дом творчества писателей, где можно встретить знаменитых и неизвестных писателей. Знаменитых писателей можно отличить по тому, как они самопоглощенно гуляют по аллеям, не замечая ничего вокруг, или по тому, как важно они сидят на скамейках под деревьями и беседуют на мудреные темы, приговаривая:

— В своем новом романе я убедительно доказал, что человек способен… — и тому подобное.

А неизвестные или малоизвестные, запершись в своих комнатах, думают: «Ничего, скоро я напишу такую книгу, что весь мир ахнет, и даже сам критик Вирабян признает, что это произведение истинного писателя».

И чтобы удостоиться этой одной-единственной фразы знаменитого критика Вирабяна, они весь день стучат на своих пишущих машинках, забыв про обед и ужин.

Скажу вам по секрету, что я тоже очень хочу стать знаменитым писателем, мечтаю, чтобы мои книги нравились людям, вот почему я встаю до рассвета и принимаюсь стучать на машинке: чихк-чахк, чихк-чахк…

… В тот день я очень хотел сочинить рассказ. Едва проснувшись и умывшись, я сел перед машинкой, заправил в нее белоснежный лист бумаги и застучал под мерный храп знаменитого поэта, раздававшийся из соседней комнаты. Напечатав два-три предложения, я остановился в задумчивости: что сочинять дальше? Ничего не получалось. «Может, я неправильно начал? Бывает, не можешь подобрать нужных слов, и рассказ заходит в тупик». Я скомкал бумагу, вставил в машинку новый лист и застучал быстрее прежнего. Легко и непринужденно настрочив несколько предложений, я остановился снова. Нет, не идет. Решил отложить рассказ и прогуляться. Я давно уже не встречал рассвет в лесу и ужасно соскучился по этому удивительному зрелищу.

Я вышел из комнаты. Клубы рассеивающейся тьмы цеплялись за кроны деревьев, капали на кусты шиповника. Извилистая тропинка вела меня в глубь леса. Запеленатые в предрассветную дымку деревья нашептывали друг другу какие-то им одним понятные таинственные слова, и сквозь их шепот и шелест до меня донеслось гуканье старухи-совы, тысечеголосым эхом разнесшееся по всему лесу. Но тут застучал в ворота нового дня дятел-красно-клюв: «тук-так, так-тук», и стук его разбудил сразу всех лесных пернатых, которые запищали в один голос, возмущаясь:

— Что это за безобразие, почему нам не дают выспаться как следует?!

— Молчите, молчите! — затрещали сороки. — Отчего вы кричите, почему вы стучите, до рассвета подождите!

Но вдруг среди этого гомона и треска я ясно различил нежную мелодию: это запел жаворонок, усевшись на речном гладыше. До того прекрасна, до того очаровательна была его песня, что птицы, забыв о своих ссорах и недоразумениях, стали подпевать ему, и начался концерт, которого не услышишь ни в одной филармонии мира. И вот под эту музыку чья-то невидимая рука взяла за краешек лежащее над лесом одеяло тьмы и потихоньку потащила его в сторону дальних лесов и ущелий.

Тропинка вела меня к Звездному замку, — так мы назвали чудесную поляну неподалеку от нашего писательского дома. По ночам звезды капают в пересекающий поляну ручей, который мы назвали Молочным, потому что вода в нем действительно молочного цвета. Сколько грез, сколько чувств и воспоминаний связано со Звездным замком!.. На поляне растут огромные лопухи величиной с человеческий рост, листья которого мы использовали в детстве вместо панамок, чтобы не получить солнечного удара.

Я подошел к ручью своего детства.

— Здравствуй, ручей, — прошептал я, нагнувшись, чтобы умыться холодной водой.

Ручей узнал меня и зажурчал так, что сердце мое сжалось от тоски по убежавшему детству. Легкий ветерок обдал меня холодком, деревья зашуршали, потянулись ввысь: каждое из них хотело первым увидеть рождение нового дня.

Где-то за холмами горизонт охватило маковым пламенем, и сквозь это пламя, разрывая густую завесу облаков, просочились первые солнечные лучи. На миг все кругом оцепенело, земля и небо обнялись, слились воедино, и из-за горы Техенис выглянуло солнце нового дня.

— Добро пожаловать, ласковое солнышко, — зашелестели деревья и травы, цветы и молодые побеги, ручьи и речки.

Оторвавшийся от солнца озорной лучик спрыгнул прямо в лесную чащу и побежал по темной тропинке, освещая все вокруг.

Я постелил у самого большого лопуха свой пиджак и только собирался развалиться на нем, наслаждаясь лесным покоем, как вдруг кто-то пискнул под самым ухом:

— Осторожнее, растопчешь!

— Кто здесь? — испуганно спросил я, подскочив.

— Под ноги надо смотреть, когда ходишь, — укорял меня голос, эти взрослые топчут все, что им попадается на пути.

— Где же ты? — удивленно спросил я.

— Здесь, наклонись.

Честное слово, подобных вещей не случалось даже со мной. Я опустился на колени и осторожно отвел большой лист лопуха. Вот так чудеса! Под листом стоял и обиженно смотрел на меня маленький, ну совсем крошечный мальчуган. Мне тут же вспомнился Маленький Принц французского писателя Антуана де Сент Экзюпери.

— А-а, — протянул я с улыбкой, — я узнал тебя, ты Маленький Принц, прилетел с другой планеты.

— Какой еще принц? — недовольно пробурчал мой новый знакомый.

— Ну, тот, который сказал летчику на прощанье, что если ночью смотреть на небо, может показаться, что все звезды смеются.

— Я не говорил ничего подобного, и никакой я не принц.

— Значит, ты Дюймовочка.

— Еще чего, — рассердился мой знакомый, — Дюймовочка была девчонкой, а я — мужчина. Отодвинься, пожалуйста, не заслоняй мне солнца. Вечером чья-то коза сжевала крышу моего дома, и роса всю ночь капала на меня. Брр, как зябко.

Я отодвинулся, и мальчуган протянул ладони к солнцу так, как мы обычно протягиваем их к печке холодными зимними вечерами.

— Но из какой же ты сказки?

— И вовсе я не из сказки, — обиделся мальчуган.

— А кто ты?

— Я Мушег Араратян, вот кто.

— Мушег? Араратян? Как это может быть?

— Если не веришь, можешь проверить. Я живу в Ереване, в десятом доме, на улице Весенней.

— А с кем ты живешь?

— С родителями, как все нормальные люди. Папа у меня математик, к нему вся улица прибегает решать задачки по математике, а мама — учительница. А еще у меня есть сестра, она однажды даже выступала по телевидению, может, ты смотрел эту передачу. Только и делает, что пиликает на своем пианино или смотрит в окно напротив. Она влюбилась в артиста Саака Берберина, который там живет, ну, в того, кто в передаче «Вечерняя сказка» говорит за Поросенка. Сестру я люблю больше всех на свете, хотя она все время воспитывает меня: не делай этого, не делай того. Интересно, что она делает сейчас? — вздохнул мальчуган и умолк.

— Погоди, погоди, — недоуменно спросил я, — ты что, родился таким?

— Нет, просто уменьшился.

— Уменьшился? Как это? Отчего?

— От «чи карели».[1]

— Отчего, отчего?

— От слова «чи карели». Все хотят, чтобы я стал примерным мальчиком, делал все, как велят, и вечно теребят меня: «Чи карели, чи карели», а я терпеть не могу примерных. Почему-то Шеко все можно, а мне нет.

— Кто такой Шеко?

— Мой лучший друг. Знаешь, Шеко разбирается в любой технике. Он запросто может разобрать любые часы, стиральную машину, холодильник, пылесос, — словом, все, что попадется под руку, и соорудить летательный аппарат. Правда, ему еще ни разу не удавалось взлететь, но зато он уже пять раз подворачивал ногу и раз десять разбивал себе нос. Уж кто-кто, а я точно знаю, что он однажды обязательно полетит в космос на своем шекоплане. Ему все можно, а меня почему-то решили воспитывать и перевоспитывать, искоренять какие-то «дурные» привычки. Ходят за мной по пятам и твердят одно и то же: «Чи карели, чи карели!» А это «чи карели» обладает магическим свойством: чем больше мне говорили «чи карели», тем сильнее мне хотелось делать то, чего нельзя. Не знаю, что будет дальше, — вздохнул мальчуган, глядя на меня печальными глазами.

— Не волнуйся, все уладится, — решил обнадежить его я, не совсем еще понимая, что же произошло с ним.

— Ты думаешь, я о себе забочусь? Если наши узнают, что я стал таким, у папы точно будет инфаркт, а мама умрет с горя.

— Неужели они не знают?

— Нет, что ты. Родители думают, что я у деда на пасеке. А дедушка думает, что я в деревне у бабушки. Если я до воскресенья не стану прежним… В воскресенье родители приедут за мной. Пожалуйста, помоги мне.

— Честно говоря, я даже не знаю, как поступают в таких случаях. Может, нужно обратиться к врачу?

— Почем я знаю? — он махнул рукой и уселся на листок колокольчика. — Вымок до ниточки. Придется сооружать новое жилище, а то если опять явится коза… — Он вскарабкался на лепесток, протянул руки к небу и сказал: — Скоро я полечу на Техенис.

— Ты умеешь летать? — изумился я.

— Я летаю на бабочках, они сажают меня на свои спинки и уносят, куда я попрошу. А ты никогда не летал? — поинтересовался он, перепрыгнув ко мне на плечо.

— Летал, правда, давно. Когда я был маленьким, по ночам ко мне приходил веселый гном с длиннющей бородой. Он брал меня за руку и мы летали по звездному небу.

— А теперь не летаешь?

— Знаешь, гном почему-то перестал приходить. Я жду его уже много лет, а его нет и нет. Ума не приложу, куда он мог исчезнуть, что с ним случилось, — вздохнул я в свою очередь и умолк.

Малыш смотрел на меня с сочувствием.

— Почему взрослые все время вздыхают? — спросил он.

— Они очень тоскуют по своему детству.

— Тоже мне, нашли о чем тосковать. Эх, скорее бы вырасти!

— Знаешь что, пошли ко мне, скоро начнется дождь. Взгляни на вершину Техениса: если тучи на ней чернеют, значит, обязательно будет гроза. Пошли.

— Нет, — решительно возразил малыш и спрыгнул на мой локоть, а с него на землю, — я обещал бабочкам дождаться их.

— Ну, это не страшно, увидят, что тебя нет, и улетят себе.

— Нет, — еще решительнее ответил он и топнул ножкой, — я обещал.

— Ладно, будь по-твоему, — согласился я, заинтересовавшись историей этого уменьшенного мальчишки, — но я не могу оставить тебя одного. Придется и мне остаться здесь.

— Вот будет здорово! — искренне обрадовался мальчуган.

— Надо соорудить какое-нибудь жилище, а то мы промокнем. Слушай, малыш, ты побудь здесь, а я сбегаю домой, принесу кое-какие необходимые вещи.

— Только не задерживайся.

— Я мигом, — ответил я и помчался вниз.

Прибежав в комнату, я схватил два одеяла и, стараясь не попадаться на глаза директору дома, тихонько выскользнул из здания.

Тучи на вершине Техениса жадно поглощали небесную синеву и сердито покрикивали на лес.

— Мушег, ты где, Мушег? — позвал я, добравшись до Звездного замка.

— Я здесь, — он радостно выбежал мне навстречу.

— Сейчас мы разобьем палатку: я повожусь здесь, а ты насобирай соломы и листьев, — велел я и приступил к работе: отыскав две палки подлиннее, я воткнул их в землю под углом и натянул на них одеяло. — Пожалуйста, наш дом готов. Остается сделать пол. Неси-ка свою солому.

— Прошу, — он с гордостью протянул мне пучок соломы.

Я собрал ворох прошлогодних листьев, рассыпал их по палатке и постелил сверху второе одеяло.

Пока мы были заняты устройством жилья, ножи молнии разорвали завесу туч, грозные раскаты грома расстреляли горы и ущелья, земля и небо перемешались.

— Скорее, в палатку, — испуганно крикнул малыш, схватив меня за штанину.

— Не бойся, — успокоил я и подставил ему ладонь.

Крупные капли дождя забарабанили по крыше нашей палатки. Я устроился в углу, прислонившись к стволу дерева, а малыш уселся напротив меня.

— Чудесная палатка. Что бы я делал без тебя? — сказал малыш с благодарной улыбкой.

Я улыбнулся ему в ответ. Честно говоря, больше всего на свете я люблю улыбающихся людей. Никогда человек не бывает так красив, как в ту минуту, когда улыбается. По улыбке человека можно судить о том, какой он — злой или добрый, честный или обманщик. В улыбке малыша мне очень понравилась ее открытость. Только у человека, на которого можно положиться, бывает такая улыбка.

— Давай споем, — предложил малыш. — Ты знаешь «Дождь моросит» Комитаса? Меня сестра научила.

— Конечно, знаю, — ответил я гордо.

Малыш затянул песню. Его тонкий, беспомощный, то и дело сбивавшийся на фальцет голосок смешивался с шуршанием дождя, шелестом деревьев и, чтобы он не затерялся в этом шуме, я стал тихо подпевать ему. Когда мы кончили петь, в палатке воцарилась такая тишина, что малышу стало жутко. Говоря по правде, мне тоже было как-то не по себе, и я заговорил, чтобы избавиться от этого ощущения:

— Ну, расскажи о себе.

— Что рассказать?

— Расскажи, каким образом ты стал таким крохотным?

— Сам не знаю. Еще вчера, уходя с дедовской пасеки, я не был таким. Потом, когда ворошил муравейник, тоже не был таким. А после, когда собрался перепрыгнуть через ручей, вдруг заметил, что он стал огромным-преогромным, как река. Мне стало страшно, я стал оглядываться и увидел, что все предметы вокруг меня увеличились во много раз. Я понял, что случилось какое-то страшное чудо и, не зная, как мне быть, упал на траву, укрывшую меня с головой. Так я и лежал, не понимая, в чем дело, пока не почувствовал легкое дуновение ветерка. Я приподнялся и увидел бабочку, махавшую крыльями так, словно она предлагала мне улететь вместе с ней. Я подошел к ней, обнял и чуть было не разрыдался снова, но мне стало ужасно стыдно, и я вытер слезы. Бабочка усадила меня на спинку и мы летали до тех пор, пока она не устала. Мы приземлились на этой поляне, и она обещала прилететь снова. Вот и все.

— Нет, не все, — возразил я, — лучше, дружок, расскажи все с самого-самого начала.

Я заметил, как он напрягся, словно пытаясь поглубже скрыть терзавшие его мысли, но несчастье заставило малыша быть откровеннее, и он спросил хмуро:

— А зачем тебе знать мою историю?

— Чтобы помочь тебе. Если врач не знает истории болезни, ему трудно поставить больного на ноги.

— Ты не врач, — сказал он сухо.

— Я писатель, а уж писателям, поверь мне, и не такие недуги удавалось исцелять.

— Тогда почему книги продаются не в аптеках? — рассмеялся он.

— Ты прав, есть книги, которые нужно продавать именно в аптеках, — ответил я, вспоминая книги, бывшие мне в жизни опорой, утешавшие в минуты болезней и душевной боли. — Да, малыш, есть много книг, положительно влияющих на наше здоровье. Ну, начинай.

— Хочешь, расскажу тебе о Шеко? Однажды он смастерил воздушный шар и собрался…

— Оставь Шеко в покое, — прервал я, — сейчас речь о тебе.

Он заглянул мне в глаза, словно пытаясь понять, с какой целью я выпытываю его тайну, насколько серьезно отношусь к его несчастью и нехотя произнес:

— Ладно, слушай.

Я слушал его историю, затаив дыхание, и мне очень хотелось записать ее во всех подробностях, чтобы не забыть ничего. У меня был с собой огрызок карандаша, но не было бумаги. Тогда я собрал самые гладкие из лежавших на земле листьев и стал быстро записывать за малышом. Именно тогда я и решил назвать его Чикарели…

Истек срок моей путевки. Я собрал свои бумаги, поблагодарил работников писательского дома за теплоту и радушие и вернулся в Ереван.

Трудно работать в театре: нужно ходить на работу и утром и вечером, но самое главное в театре — полностью посвятить себя делу, иначе ничего не выйдет. В повседневном круговороте я на какое-то время забыл о своем Чикарели. Но однажды вечером, когда никого не было дома, а я был свободен от работы, мне пришло в голову привести в порядок свои бумаги. Разбирая черновики, я обнаружил в ящике стола пакетик, набитый листьями и, вспомнив, что это история Чикарели, стал бегло читать. Это занятие настолько увлекло меня, что я тут же стал переписывать записи в общую тетрадь, потому что некоторые листья уже раскрошились, и часть истории пришлось восстанавливать по памяти.

Однажды, когда к нам зашли подруги моей дочери-пятиклассницы Нины, я решил прочитать им историю Чикарели. Дослушав историю до конца, они буквально завалили меня вопросами: что да как, когда и где, — так что я едва успевал отвечать им всем. После ухода девочек я подумал о том, что другим детям, наверно, тоже будет интересно, а главное небесполезно, узнать историю Чикарели, прочитать о том, как, совершая дурные поступки, человек все уменьшается и становится таким маленьким, что его почти не видно. А уж если он не остановится вовремя, то уменьшится до таких размеров, что его вообще перестанут замечать и он исчезнет. Может быть, его станут искать, но тщетно…

Именно потому, чтобы ни один, слышите, ни один мальчик или девочка не уменьшились и не исчезли, я расскажу вам историю Чикарели.

КАК СУББОТНЯЯ РАДОСТЬ СМЕНИЛАСЬ ГРУСТЬЮ

— Живей, живей, не задерживайтесь! — поторопила мама.

— Мушег, Анаит, бегом во двор, мы с мамой сейчас спустимся тоже, — подал голос папа.

Мы с сестрой взяли сумки, спустились во двор, я открыл багажник машины и положил туда вещи.

— Куда это вы собрались? — крикнула с балкона соседка.

— Едем на выходные в горы. Присоединяйтесь к нам, — шутя предложил папа.

— Дети, вы ничего не забыли? — спросила мама, окидывая сумки хозяйским взглядом.

— Ой! — воскликнула Анаит. — Чуть не забыла.

— Что?

— Книжку, — ответила Анаит и помчалась домой за книгой, которую она не может дочитать уже целый год, потому что не отводит взгляда от Сааковского окна.

— Путешествие — лучшая вещь в мире, завидую вам, — сказала соседка, вытряхивая ковер прямо над нашими головами, — счастливого пути.

— Спасибо, — ответили мы хором и забрались в машину, чтобы не задохнуться в пыли, летевшей на нас с третьего этажа.

Наконец сестра вернулась со своей неразлучной книгой и устроилась рядом со мной.

— Пристегните ремни безопасности, наша «Чайка» готовится к взлету, — объявила мама.

— Апчхи, — чихнула соседка, вытряхивая очередной ковер, — а все эти выхлопные газы… Апчхи!

— Будьте здоровы, — сказал папа, и наш старенький «Москвич» тронулся с места.

Мама водит машину лучше папы, и когда за руль садится она, я, честно говоря, чувствую себя спокойнее, потому что папа вечно отвлекается, смотрит по сторонам, машет рукой знакомым прохожим, и уже два раза наезжал на фонарный столб.

Вырвавшись из городского хаоса и потока машин, мы выехали на трассу, ведущую к склонам Арагаца.

— Давайте сократим путь, — предложил папа, что означало «давайте споем».

— Давайте! — дружно согласились мы.

— Ансамбль «Дружный» с улицы Весенней начинает свое выступление, — весело объявил папа. — «Красное яблочко». Слова и музыка руководительницы ансамбля Лусик Араратян (это мама), партия фортепиано — Анаит Араратян (это, понятно, сестра). Поскольку она забыла инструмент дома, то вынуждена присоединиться к хору. Приготовились: ии!..

И мы запели смешную песню, которую сочинила мама. Когда поешь хором, дорога действительно кажется короче. Даже не замечаешь, как стремительно проносится километр за километром. «Чайка» поднимала нас к Арагацу. Мы здесь впервые, и папа стал рассказывать о горе:

— Вот четырехглавая красавица страны Армянской. Здесь из-под каждого камня бьют ключи, утоляя жажду самых красивых цветов на свете. Арагац — летняя обитель многих птиц, прилетающих сюда из жарких стран и все лето слагающих песни в честь прекрасной горы. На самой вершине Арагаца есть синее-пресинее озеро. Говорят, будто каждую ночь к озеру приходит таинственная незнакомка, чья красота затмевает блеск самой яркой звезды на небосклоне. Когда-то она жила неподалеку от храма на склоне Арагаца. Она была единственным ребенком в семье, и родители души не чаяли в ней. Однажды Ту девушку-красавицу увидел и полюбил с первого взгляда юный горец. Он был пастушком, игравшим на свирели так; что люди специально приходили в эти края послушать его.

— Пожалуйста, пастушок, — робко произнесла девушка, подойдя к нему. — Сыграй мне, я давно хочу послушать твою свирель.

Юноша забрался на выступ скалы и, стоя прямо напротив девушки, поднес свирель к губам. Подхваченная крылатыми ветерками, мелодия разливалась по склонам, а девушка, как зачарованная, шептала слова любви. Они стали видеться ежедневно, и юноша каждый день играл свои песни для девушки с огромными, как море, глазами, и они упивались своим счастьем, как горные цветы, как птицы небесные, как бьющие из-под камней родники. Любовь принесла им счастье, и быть бы ему вечным, если бы в нашу страну не вторглись, как смерч, орды раскосых кочевников, от которых разило зловонием. Подобно бешеному черному потоку, они заполнили всю Араратскую долину и поползли вверх по склонам Арагаца. Они убивали, грабили, сжигали дома, разрушали храмы. Юный пастушок положил свирель за пазуху, взял отцовскую саблю и спустился в долину, чтобы примкнуть к сражавшимся соотечественникам. Он бился с раскосыми разбойниками, затаив в душе тоску по любимой девушке. А она каждое утро забиралась на тот самый выступ скалы, взглядываясь вдаль, — не идет ли ее возлюбленный. По вечерам она забиралась на крепостную стену, снова подолгу смотрела в сторону долины и ей чудились звуки свирели. Это ветерок доносил до нее затаившиеся в лощинах знакомые мелодии. Со слезами на глазах девушка простирала руки, звала к себе возлюбленного, а он в это время сражался с жаждавшими крови врагами, чтобы копыта их лошадей не смели топтать цветы на склонах Арагаца. Миновала осень, а пастуха все не было. Наступила зима, но он все не возвращался. И однажды весной к ним постучались сваты.

— Девушке надлежит выйти замуж, стать матерью, — сказали они, сев за стол и разложив перед ней драгоценные украшения и дорогие наряды.

— Нет, — ответила она, — я жду его.

— Он не придет, — возразили сваты.

— Придет, придет, придет! — в ужасе закричала девушка, выбежала из дома и поднялась на самую вершину Арагаца. Прошло некоторое время, родители забеспокоились, подняли людей и пошли искать ее, но так и не нашли. Разбивая о камни лицо и колени, мать искала ее по всем ущельям, причитая:

— Вернись, сладкая моя, приди в мои объятия, я тебя никому в обиду не дам! — но никто не отзывался.

И однажды отчаявшаяся и потерявшая все силы мать прилегла на траву, чтобы отдохнуть. Она лежала, беззвучно плача, и слезы ручьями текли в лощину, образуя озеро. Выплакав все слезы, мать уснула и больше не проснулась. Говорят, с тех пор девушка каждую ночь выходит на берег синего озера, оплакивает мать и возлюбленного.

Арагац, алмазный щит

Молнии разящей,

И глава твоя — шатер

Облаков бродячих,

— стала вдохновенно читать мама.

— Прекрасные стихи, — задумчиво сказал папа, — это Аветик Исаакян. Я считаю, что каждый человек обязан знать наизусть много стихов о своей родине. А теперь в исполнении ансамбля «Дружный» прозвучит песня Комитаса «Алагяз»…

Наматывая горные повороты на ось, «Чайка» карабкалась вверх. Она устало фыркала, словно намекая на то, что пора бы сделать привал, и мама остановила машину на зеленой лужайке.

— Прошу всех выйти: мы находимся у ворот нашего воздушного храма.

Мы высыпали из машины и в самом деле почувствовали себя в воздушном храме, где царили чистый, прозрачный воздух и вызывавший головокружение густой аромат цветов. Нам казалось, что мы не ступаем, а плывем где-то между небом и землей.

— Устраивайтесь на зеленом ковре, но не топчите цветов, — строго сказала мама.

— О, да здесь родник! — воскликнул папа голосом человека, нашедшего клад.

Мы подбежали к роднику и замерли в восторге: отливающие золотом песчинки посверкивали в воде, бегущей вниз к голубым фиалкам.

— Живая вода! — блаженно произнес папа, отпив. — Пейте, если хотите прожить здоровыми сто лет.

Мы склонились над родником и напились вдоволь.

— Прекрасное место, по-моему, ехать дальше не стоит, — предложила мама и достала из багажника палатку.

Разбив палатку, мы перенесли в нее все вещи, мама с папой решили прогуляться, а мы с сестрой стали играть в бадминтон.

— Я устала, — лениво отбив волан, захныкала Анаит и направилась к палатке, — больше играть неохота. Лучше почитаю.

— А что буду делать я?

— Делай, что хочешь, я тебе не массовик-затейник.

— Тогда полазаю по скалам.

На Арагаце много скалистых выступов. Подобно усталым спутникам, они стоят, прислонившись друг к другу, чтобы не упасть. В их расщелинах обитает множество птиц. Я вскарабкался на один из выступов и — о, чудо! — увидел под самым носом гнездо с пятью красивыми пятнистыми яйцами. А что, если взять яйца домой? — подумал я. Мы с Шеко сделаем инкубатор, выведем птенцов и поселим певчих птиц прямо на нашей улице. Вот будет здорово! — решил я, запихивая яйца в карманы. Не успел я сползти вниз, как услышал над головой громкое щебетание. Я поднял голову и увидел, что прямо на меня летит целая птичья армия. Птицы так агрессивно пищали, размахивая крыльями, что я съежился от испуга, не зная, как мне быть. Птицы кружили надо мной, а самые смелые даже клевали меня в голову и плечи.

— Ой! Ой! Что вы делаете, ненормальные?! — кричал я, пряча лицо в ладони, чтобы озверевшие птицы не выклевали мне глаза, но они пищали еще громче, словно призывая на помощь. Образовав черный круг, они ринулись на меня и стали клевать так, что я выл от боли и кричал: — Помогите, помогите!

Но из-за птичьего гомона меня никто не услышал. Тогда я улучил момент, вскочил и помчался прямо к палатке, но птичья армия понеслась вслед за мной. Я влез в машину, захлопнул дверцу, закрыл окна и показал птицам язык, а они все кружили над машиной, садились на нее, стучали клювами по крыше. «От них нет спасения» — подумал я и выскочил из машины, чтобы спрятаться в палатке, быть ближе к сестре. Птицы тут же окружили меня и стали яростно атаковать.

— Мама-а-а!.. Папа-а-а!.. — заорал я.

Из палатки выскочила Анаит, из ближнего леска прибежали мама с папой и, разинув рты от удивления, стали наблюдать за сценой, не зная, что предпринять.

— Что тут происходит? — крикнул папа.

Папин крик магически подействовал на птиц, они прекратили атаки, расселись на ветках ближних деревьев, и лишь один черный скворец кружил надо мной и истошно пищал, словно пытался что-то объяснить, но не мог.

— Сознайся, ты разорил гнездо? — сурово спросил папа, тут же догадавшись, в чем дело, и строго посмотрел мне прямо в глаза.

— Не то, чтобы разорил… — пролепетал я, достав из кармана яйца и протянув их папе.

Заметив яйца, птицы запищали пуще прежнего, взлетели и снова образовали черный круг.

— Где ты их взял? — рассердился папа и отнял у меня яйца. — Пошли.

— Там, — ответил я, указав на мшистые выступы.

— Яйца надо немедленно положить на место, — папа схватил меня за руку и потащил за собой.

Птицы кружили над нами, не предпринимая атак, словно понимали, что мы собираемся делать, но не рассеивались. Вместе с папой я вскарабкался на выступ, нашел расщелину, где было гнездо. Папа осторожно просунул руку в расщелину, чтобы положить яйца в гнездо, как вдруг одно из них выскользнуло из руки, упало вниз и разбилось.

— Вот беда, — воскликнул папа, — теперь птицы зададут нам.

И действительно, заметив падавшее яйцо, птицы подняли такой ужасный писк, что мы перестали слышать друг друга. Они кружили над нами, задевая нас крыльями, царапая лапками. Нам кое-как удалось спуститься вниз и добежать до палатки, но птицы не оставляли нас в покое. Они яростно кружили над палаткой, затем обрушились на нее и стали клевать брезент.

— Придется уехать, — грустно сказала мама.

— Да, они гонят нас, — согласился папа, — и они правы.

Под птичий треск и писк мы спешно разобрали палатку, закинули вещи в машину и сбежали. До самого последнего поворота птицы преследовали нас и прекратили погоню только после того, как убедились в том, что мы уже не вернемся.

Обратно мы ехали молча. Понятно, что в такой ситуации никому не хочется говорить вообще ни о чем. Да и что было говорить, когда и так все было ясно? Только дома, когда мы разобрали вещи, умылись и сели обедать, мама сказала, с трудом сдерживая гнев:

— Я тебе тысячу раз говорила, что нельзя разорять птичьих гнезд, нельзя, чи карели!

— Будешь сидеть дома, пока не наберешься ума, — решил папа.

— Я… я…

— Что — я, что — я?! — повысил голос папа.

— Ладно, не нужно кричать, — успокоила его мама и все умолкли снова.

Я просто не знал, как оправдаться, как объяснить им, что не ради своего удовольствия хотел взять эти проклятые яйца, а хотел сделать инкубатор, вывести певчих птиц, поселить их в нашем дворе, а получилось… Наша субботняя радость сменилась грустью, но это еще ничего. Самое ужасное произошло утром. Проснувшись, я стал одеваться и вдруг заметил, что одежда стала мне велика. Обувшись, я почувствовал, что ноги плавают в сандалиях. Неужели я уменьшился? Каким образом? Что произошло? От страха и удивления я решил пока никому ничего не говорить.

СОВЕТЫ ТЕТУШКИ САРНАНУШ[2]

Напрасно мама и Анаит уговаривали папу в ближайшую субботу снова выехать за город, разбить в лесу палатку, развести костер и ночевать под звездным небом.

— Нет, мы больше никуда не поедем! — решительно возразил папа.

— Но мы же раскаялись, — улыбнулась мама и обняла его.

— Все равно. За проступок положено наказание, и я решил наказать всех.

— Лично я ни в чем не виновата, — возмутилась Анаит.

— Да, ты не виновата, но гнездо разорил член нашей семьи. Он даже не подумал о том, что эта птица, может быть, пересекла тысячи километров, чтобы свить гнездо именно здесь и вывести птенцов, а мы разорили ее гнездо. Пострадаем все вместе, чтобы понять, какой скверный поступок совершен.

Слово папы — закон, и ни один из нас, даже мама, не возражает ему.

— Ты почему закатал рукава и штанины? — выходя из комнаты, спросила мама между делом.

— Действительно, почему? — подхватила Анаит, разглядывая меня.

— Просто так, — ответил я и вышел из комнаты, чтобы на меня обращали как можно меньше внимания.

Анаит взяла свою вечную книгу, вышла на балкон и уставилась на Сааковское окно. Папа заперся в своем кабинете и погрузился в тайны математических формул, а я, оставшись один, зевнул от скуки, и стал без дела слоняться по комнате. Лучше выйти во двор: там, наверно, Шеко, вместе что-нибудь придумаем. Стараясь не попадаться на глаза домашним, я выскочил во двор.

Летнее небо поливало город зноем и пламенем. Все три летних месяца мы изнываем от жары, нетерпеливо ожидая дня, когда родители возьмут отпуск и увезут нас куда-нибудь. От жары в Ереване страдают все, кроме разве что мороженщицы тетушки Сарнануш, работающей в кафе «Южный Ледовитый Океан», что на углу нашей улицы. Настоящего имени тетушки Сарнануш никто не знает, хотя прозвище ей очень к лицу: она круглый год ходит в белоснежном халате с манжетами, напоминающими сосульки, и с неизменной улыбкой на лице торгует мороженым.

— О, холодная сладость!.. Какое это изумительное слово! — восклицает она, взвешивая мороженое. — Нельзя набивать рот мороженым и сразу проглатывать его. Это не только невоспитанно, но и вредно. Нужно взять ложечкой маленькую дольку, положить на кончик языка, растопить и проглотить. Ясно? — поясняет она, пока мы изнываем от зноя.

— Ясно, ясно! — кричим мы, облизываясь, вырывая из рук тетушки Сарнануш мороженое и поступая вопреки ее советам.

В день, когда произошел этот случай, ртутный столбик всех ереванских градусников перевалил за цифру сорок пять, а на табло главного городского электронного градусника на крыше здания оперы зеленела пятерка с нулем.

— В Сахаре куда прохладнее, чем здесь, — возмущались таксисты.

— Да, пятьдесят градусов не шутка.

— Что вы доверяете электронике? Прошлой зимой этот же градусник показывал плюс тридцать два.

— Не в этом дело.

— А в чем?

— В том, что я сейчас умру от жары.

— Единственное спасение — посетить «Южный Ледовитый океан», — раздался голос тетушки Сарнануш, — здесь вы никогда не умрете от жары. Милости просим. Между прочим, такая температура в Ереване в последний раз была зафиксирована в тысяча восемьсот… словом, сто двадцать пять лет назад. В тот день мой прадед, спасаясь от зноя, съел ровно три килограмма своего фирменного мороженого и стал чувствовать себя не только бодрее, но и здоровее. Предлагаю вам взять с него пример, дорогие таксисты… О, прошу вас, милости просим, уважаемые сограждане и гости нашего города! — стала зазывать она группу туристов, приехавших осматривать наш музей, но не желавших выходить из автобуса в такое пекло.

— Зайдем в «Южный Ледовитый», — предложил мне Шеко.

— Правильно.

Наевшись мороженого всех сортов, мы развалились на раскаленных металлических стульях.

— Удивительно холодный день, — блаженно произнес Шеко, — скоро можно будет выходить на лыжах.

— А у меня от холода язык прилип к гортани, — добавил я.

— Если бы все дети этого квартала ели мороженое так, как вы, я бы, пожалуй, получила значок отличницы торговли. Не хотите ли повторить? Ну, пожалуйста. Вкуснятина, пальчики оближете, — предложила тетушка Сарнануш и, не дожидаясь нашего согласия, принесла нам две порции пломбира.

— У тебя деньги есть? — шепнул мне Шеко.

— Кончились.

— Посиди, я сейчас раздобуду где-нибудь, — Шеко нехотя поднялся с раскаленного стула и поплелся в сторону нашего двора.

Сидя в павильоне «Южного Ледовитого», я с участием и пониманием смотрел на скуксившихся от зноя людей и меня одолевало желание объяснить им простейший способ излечения от жары, но тетушке Сарнануш это удавалось лучше, чем мне.

— Теперь можем заказывать, сколько пожелаем, — услышал я за спиной голос Шеко. — Вот, — гордо произнес он, вытирая одной рукой вспотевший лоб, а другой тряся десяткой.

— Откуда? — я даже присвистнул от удивления.

— Дядя дал. Знаешь, что он сказал? — Шеко сделал паузу и горделиво посмотрел на меня. — Он сказал: ты уже мужчина, бери и трать на здоровье. Я и взял, — засмеялся он. — Слушай, давай возьмем по пять «эскимо», пять «пломбира» и пять «молочного».

— Одолеем?

— Тоже мне, — презрительно произнес он, подошел к стойке и заказал новые порции.

— Ай да молодцы, — обрадовалась тетушка Сарнануш, — вы у меня рекордсмены. Ешьте на здоровье.

Положив тридцать твердых, как камень, брикетов на поднос, Шеко вернулся за стол.

— Ну, давай, — сказал он и первым схватил «пломбир».

Мы жадно поглощали мороженое. Некоторые из прохожих, которых, как видно, зной не очень донимал, не ленились делать нам замечания:

— С ума сошли мальчишки.

— Неужели можно есть так много мороженого?

— Куда родители смотрят?

— Куда надо, туда и смотрят, — отреагировал Шеко, не выдержав насилия над нашей свободой.

— Привет дворовым удальцам, — подъехал к нам на мотоцикле сосед Паруйр, схватил на ходу пару «эскимо» и умчался с быстротой молнии.

— Когда я вырасту, попрошу дядю купить мне мотоцикл, — сказал Шеко, облизывая заледеневшие губы.

— «Иж» не покупайте, — посоветовал я как большой специалист по мотоциклам.

— Мы же не сумасшедшие, — согласился он со мной, — я не признаю ничего, кроме «Явы».

— Мне уже холодно. Может, не будем…

— Обижаешь, — пристыдил Шеко, протягивая мне брикет «молочного», — бери пример с меня.

Я вынужденно покорился, чтобы не обидеть друга.

И вдруг, откуда ни возьмись, в кафе зашла Анаит в сопровождении своего Саака Берберяна. Она держала в руках букет гвоздик, а Саак кружился вокруг нее, как мотылек, не зная, как ей угодить. Я еще никогда не видел Анаит такой красивой и улыбчивой, в этот миг она напомнила мне расцветшее абрикосовое дерево. Они сели за столик, не замечая нас.

— Какое мороженое вы предпочитаете в это время дня, сударыня? — томно произнес Саак.

— Оставляю на ваше усмотрение, сударь, — царственно томно ответила ему Анаит.

— В таком случае, предложим мадам Сарнануш самой выбрать ассортимент, — изрек артист, направляясь к стойке.

Оставшись в одиночестве, Анаит стала озираться по сторонам и наконец заметила нас. Она сурово поглядела на меня и процедила сквозь зубы:

— А ну, марш отсюда!

— Еще чего! — обиделся я.

— Ты уже весь посинел.

— А ты покраснела, — не остался в долгу я, понимая, что Анаит хочется побыть с Сааком без свидетелей.

— Немедленно домой, — рассердилась она.

— Сейчас, сударыня, вот только доедим это, закажем новое и тогда уйдем, — заступился за меня Шеко.

— Ненормальные! — Анаит шлепнула ладонью по столу и тут же сморщилась от боли.

— Что случилось? — вмешался Саак, ставя на столик поднос с двумя порциями мороженого и вишневым соком.

— Ничего особенного, — подавляя гнев, ответила Анаит, глядя на меня исподлобья.

— Тебя кто-то огорчил?

— Этот, — кивнула Анаит в нашу сторону.

— А, Мушег, это ты… Что с тобой, Муш, ты же весь синий. — Мы… мы…

Саак удивленно смотрел то на меня, то на Шеко и наконец произнес таким суровым тоном, словно он наш родной отец:

— А ну, марш домой, пока живы!

— Вы же совсем окоченели, — обеспокоенно сказала Анаит, приложив ладонь к моему лбу. — Саак, надо что-то делать.

Пощупав наши лбы, Саак сказал испуганно:

— Их надо спасти, иначе… умрут.

— Что ты говоришь! — ужаснулась Анаит. — Что с моим братом, Саак?!

— Единственный способ спасти — сунуть их под холодный душ, — сказал Саак, решительно взял нас за руки и потащил домой.

Дома, естественно, все набросились на меня, словно я один ел мороженое, и стали кричать наперебой:

— Помни же, наконец, есть вещи, которые нельзя делать, нельзя, чи карели!

— Их нужно растереть холодной водой.

Мы с Шеко уже не могли говорить и только тряслись всем телом.

Анаит с Сааком затащили нас в ванную, раздели донага и стали поливать холодной водой из душа, причем папа недоумевающе смотрел на это зрелище, а мама то и дело вскрикивала:

— Что вы делаете с моим сыном?

— Ничего, ничего, сейчас им станет теплее. Так, хорошо, хорошо. Я читал где-то, что замерзших полярников спасали обливанием холодной водой, — усердно растирая нас, рассказывал Саак.

— Ах, Саак, — глядя на него благодарными глазами, воскликнула Анаит, — чтобы мы делали без тебя?

— Я хочу домой, — сказал наконец пришедший в себя Шеко. — Пока.

— Беги домой и ложись в постель.

— Сам знаю, не маленький.

— И ты марш в постель! Живее! — скомандовала Анаит, едва я оделся.

Они уложили меня в постель и укрыли всеми одеялами, которые нашлись в доме.

— Тебе придется лежать так до тех пор, пока твоя температура не сравняется с температурой воздуха, — профессиональным тоном произнес Саак и обмотал шалью мой лоб.

— Горю! — шептал я. — Горю! Помогите! Воды!

— Холодной нельзя, — запретил Саак.

— Надо вызвать врача, — предложил папа.

— Да, вы правы.

— Не хочу врача, не надо, хочу воды, — захныкал я, но на меня никто не обращал внимания.

Что было дальше, я уже не помню, потому что совсем перестал соображать. Потом мама говорила, что я бредил всю ночь, и она не отходила от моей постели.

— Это будет тебе уроком, — сказал папа через два дня, когда я наконец пришел в себя.

— Если бы не Саак, не знаю, что бы с тобой было, — укоряла Анаит, — нельзя же быть таким, чи карели!

— Больше не буду, не волнуйся, я уже наелся мороженого на целый год, — слабым голосом произнес я и уронил голову на мамины колени.

Через несколько дней мне уже разрешили выходить во двор. Я оделся и увидел… что рубашка и брюки стали мне совсем велики.

Пришлось снова закатать рукава и штанины.

ИЗНЫВАЮЩИЙ ОТ ТОСКИ СЛОН

— Давно мы не были в зоопарке, — сказала мама. — Муш, тебе не хочется в зоопарк?

— Лучше, конечно, в джунгли, но на худой конец можно и в зоопарк.

— Решено, едем. Пойду уговорю папу ехать с нами.

В зоопарке я был уже тысячу раз, но всегда возвращался оттуда грустным. Сперва я не понимал, отчего на меня находит такая грусть, но потом до меня дошло, что это от жалости к посаженным в клетки зверям. Как-то я даже решил основать собственный зоопарк, где в клетках будут не звери, а люди. Я бы построил металлические заграждения вдоль всей территории, на которой обитали бы златогривые львы, красавцы тигры, ловкие мартышки и хитрые лисицы, — словом, все-все животные. Представляете, вы проходите мимо льва, а он смотрит на вас с достоинством царя зверей, а не ежится, как мокрая кошка, или дрыхнет весь день в тени. Я бы создал в своем зоопарке все условия для того, чтобы звери были свободными и счастливыми. Для двугорбого верблюда, которого в условиях зоопарка никак не назовешь кораблем пустыни, я бы создал искусственную пустыню с барханами, верблюжьей колючкой и даже оазисом. Но это только мечта, и пока она осуществится, я вынужден соглашаться на обычные посещения обычного зоопарка.

Чудесным воскресным утром мы собрались в зоопарк, где на склоне холма, среди орешин и тутовых деревьев, в тесных клетках и огороженных металлической сеткой прудах живут привезенные со всех концов света несчастные звери и разучившиеся летать птицы. Мама ужасно рада тому, что с нами поедет Саак, с самого раннего утра торчащий на балконе и вздыхающий по моей сестре.

— Чего это он вечно вздыхает? — однажды спросила мама у Анаит.

— Он мечтает сыграть Гамлета, а ему не дают, — пояснила Анаит.

— Поросенок интереснее вашего Гамлета, — сказал я.

— Много ты понимаешь в искусстве, помолчал бы, — обиделась Анаит.

— Ну, на худой конец можно согласиться на роль Отелло, — решил утешить ее папа.

— Он не хочет, — гордо ответила Анаит.

— Почему это?

— Он говорит, что Отелло был низким человеком, он убил любимую жену.

— Молодчина Саак, — сказала мама, глядя в глаза Анаит, — целенаправленный, принципиальный, одаренный молодой человек. Я уверена, что его ждет большое будущее.

На днях мама была в гостях у Саака, беседовала с его матерью, и та сказала:

— У вас чудная дочь.

— Спасибо, — ответила мама, почему-то покраснев.

— Мы бы хотели породниться с вами.

— Мы подумаем, — с достоинством ответила мама.

— А мы уже подумали, — сказала та с улыбкой и обняла мою маму.

Именно с того дня наш и Сааковский балкон стали смотреть друг на друга как-то по-особенному. Наша мама может часами простаивать на балконе, беседуя с матерью Саака, хотя до сих пор сама недоумевала по поводу соседок, с утра до вечера торчавших на балконах и обсуждавших последние новости. Только наши отцы почему-то ни с того ни с сего перестали тепло общаться друг с другом, как прежде, и теперь чинно раскланивались при каждой встрече. В чем дело, я так и не понял, тем более, что мама сказала, будто это ужасно сложные и запутанные вещи, в которых разбираются только сами мужчины, главное, что Саак и Анаит понимают друг друга.

— Муш, будешь вести себя прилично, — предупредила меня Анаит.

— А что значит вести себя прилично?

— Не бегать, не кричать, не трогать животных, не лезть за ограду.

— А зачем мне лезть за ограду?

— Вот и я думаю, незачем. Муш, миленький, я так волнуюсь, со мной происходит что-то невероятное. Пожалуйста, не отходи от меня, ладно?

— Не волнуйся, я буду держать тебя за руку.

— Я не боюсь, просто как-то боязно.

Итак, прекрасным воскресным утром «Чайка» была готова к взлету. Я уселся между Сааком и сестрой и крепко сжал ее руку.

— Поехали, — скомандовал папа и махнул рукой наблюдавшим с балкона родителям Саака, помахавшим нам в ответ.

«Чайка» вылетела со двора, набрала скорость и смешалась с другими железными птицами, сновавшими по городу.

В зоопарке было столько народу, что пробиться к клеткам было просто невозможно. Люди смотрели на обитателей клеток и весело хохотали.

— Отчего они смеются? — удивился я.

— Оттого, что животные очень смешные, — решил объяснить Саак. — Однажды мне поручили роль медведя, и я приходил сюда каждый день, чтобы перенять медвежьи повадки. Очень смешно, правда? — сказал он, ища во мне поддержки, но я промолчал в ответ.

— Кхм, кхм, — смущенно прокашлял папа, — мне кажется, нам лучше разбиться на две группы. У вас, молодых, свои интересы, у нас свои.

— Правильное предложение, — поддержала мама.

— Как скажете, — ответил Саак серьезно. Можно было подумать, что он нисколько не обрадовался этому.

— Муш, веди себя прилично. Не отпускайте его от себя, — предупредил папа напоследок.

— Не беспокойтесь, я буду следить за ним, — успокоил Саак, и я протянул руку сестре.

— Ну, пока, — улыбнулась мама, — встретимся у входа.

Мы смешались с толпой. Люди смеялись, перекликались, переходили от одной клетки к другой, откуда на них грустно смотрели звери, думая о чем-то своем.

— Мама, обезьяна съела конфетку в обертке! — захлопала в ладоши какая-то девочка.

Другая посмотрела на нее строго, как учительница, и сказала:

— Написано же: «Кормить зверей запрещается!»

— Муш, пошли ко льву, — Саак потащил меня за рукав.

— А обезьяны?

— После. Отгадай загадку.

— Ну?

— По обе стороны ворот королевского замка привязаны бык и лев. Перед быком лежит мясо, а перед львом — сено. Как ты должен поступить, чтобы бык и лев пропустили тебя в замок?

— Ну, для Муша это пустяковая загадка, он ответит, не задумываясь, — улыбнулась Анаит.

— Пусть ответит.

— Двадцатое столетие на исходе, а ты загадываешь загадки десятого века.

— Ну, пусть ответит.

— Муш?! — обратилась ко мне Анаит.

— Сено быку, мясо льву, — пожал я плечами.

— Молодчина, Муш, я даю тебе полную свободу, можешь купить себе мороженое, можешь бегать, прыгать, словом, делать все, что хочешь, — благородно предложил Саак.

— Ой, только не мороженое! — перепугалась Анаит.

— Ну, тогда лимонад, — уступил Саак.

— Лимонад можно.

— Муш, — подмигнул мне Саак, — встретимся у фонтанчика с питьевой водой. Если придешь раньше, никуда не уходи, жди нас. Привет.

— Муш, будь осторожен!.. — крикнула мне вдогонку Анаит.

На свете нет ничего лучше свободы. Бедные, несчастные животные, как они только выносят неволю! Наверно, ужасно тоскуют по родным джунглям и прериям, оттого у них такие грустные глаза.

Я пошел к вольеру, где содержался слон.

— Здравствуй, слон, — приветствовал я старого друга.

Слон был арестован. Мало того, что его огородили толстыми стальными прутьями, ему еще и ногу заковали в цепь.

Люди бросали слону хлеб, конфеты и всякую другую еду. Какой-то парень запихал камень в пирожок и бросил слону. Тот вежливо взял пирожок, но тут же почуял неладное и грустно посмотрел на парня, который гоготал, довольный своей проделкой и выкрикивал так, чтобы слышали все:

— Ну, что же ты не ешь, а? Ну же, не вкусно, что ли?

Слон не выбросил пирожок, а положил его на землю, проявив исключительную воспитанность. Не сказав парню ни слова, он опустил голову. Слону стало стыдно за человека. Несчастный добрый слон!

Я побежал к ларьку.

— Дайте мне десять пирожков.

Продавец завернул пирожки в бумагу и протянул мне. Заплатив, я побежал обратно к слону. Протискиваясь через толпу, я очутился перед дверью с надписью: «Посторонним вход строго воспрещен». «Интересно, почему?» — подумал я, легко толкнул дверь, вошел и оказался прямо перед… слоном. Слон приветливо посмотрел на меня и поздоровался кивком головы. Я кивнул ему тоже. Слон сделал шаг навстречу и поклонился: ага, приглашает войти. Я смело подошел к нему и протянул пирожок. Слон взял пирожок хоботом, отчего мне стало ужасно щекотно, вежливо поблагодарил кивком головы и съел его. Я протянул ему второй пирожок, слон съел и его. Я уже скормил слону добрую половину пирожков, как вдруг за вольером словно разорвалась граната. Люди, до этого преспокойно наблюдавшие за нами, вдруг стали кричать наперебой:

— Помогите, спасите!

«Что там произошло?» — подумал я.

— Слон похитил ребенка!

— На помощь, слон хочет съесть мальчика!

— Что вы такое говорите, никого он не хочет съесть! — возразил я, но меня никто не слушал.

— Помогите, на помощь!

— Бегите все, слон вырвался из клетки!

В мгновение ока зоопарк превратился в муравейник. Все куда-то неслись, кричали, звали, а я продолжал преспокойно кормить слона.

Взяв седьмой пирожок, слон отложил его и вежливо помотал головой.

— Ешь, он совсем свежий, — предложил я.

— Спасибо, потом, — ответил он, вытянув хобот трубой.

— Ладно, как хочешь, — не стал настаивать я и положил пирожки на стальную тумбу.

— Беги скорее, пока он тебя не растоптал! — доносились до меня крики переполошившихся людей, но ни я, ни слон не обращали на них внимания.

Я подошел к слону, обнял его за хобот и погладил. Слон расчувствовался и хотел что-то сказать, но не находил слов. Он закивал мне и опустился на передние ноги. «Да он же предлагает мне сесть на него!» — сообразил я и обнял слона за хобот. Слон поднял меня над собой, усадил на голову и стал медленно и важно прохаживаться по своей территории. Толпа ахнула и замерла, не зная, что ей кричать дальше.

— Молодец мальчик! — крикнул кто-то в толпе.

— Наверно, артист цирка, — догадался кто-то и крикнул: — Браво, замечательно!

— Конечно, из цирка! — подхватил человек в берете и защелкал фотоаппаратом.

— Что вы такое мелете? — тоном знатока заявила пожилая женщина. — Этот мальчик — индус, они всей семьей приехали погостить к своим родственникам в Ереван.

— Вы-то откуда знаете? — вмешался в спор кто-то другой.

— Я лично знакома с их семьей. Они гостят у двоюродной сестры соседки моей племянницы. Я на днях была у них дома и познакомилась с ними. Не верите, спросите у него что-нибудь на их языке. Если знаете, конечно, — добавила она и гордо замолчала.

И тут я заметил, как к толпе приблизились мои родители, еще не знавшие, в чем дело, видимо, догадывавшиеся, что тут не могло обойтись без их сына.

— Мама, мама, — весело крикнул я, махнув ей рукой, — посмотри, где я.

Женщину, назвавшую меня индусом, точно волной смыло из толпы, а маму словно ударило током, она затряслась всем телом и дрожащим голосом произнесла:

— Муш, что ты там делаешь?!

— Катаюсь на слоне, — невозмутимо ответил я.

— Кто тебе позволил? — крикнул папа.

— Слон, — ответил я. — Па, ты не волнуйся, он очень добрый.

Папа что-то крикнул, но его больше не было слышно из-за шума. Слон продолжал катать меня, торжественно махая хоботом. Толпа стала аплодировать.

— Муш! — различил я в толпе голос Саака. — Муш, ты прирожденный дрессировщик слонов, хвалю!

И тут слон, словно желая подтвердить его слова, поднялся на задние лапы. Я ухватился за его уши, чтобы не свалиться, и толпа ахнула вновь. Кто-то аплодировал, другие кричали.

У прибежавшего к вольеру главного ветеринара зоопарка глаза полезли на лоб, когда он увидел, что мы со слоном вытворяем. А директор погрозил пальцем то ли мне, то ли своему питомцу, приговаривая:

— Кто тебе позволил? Ты что, с ума сошел?

Решив взять всю вину на себя, я стал оправдываться:

— Здравствуйте… Извините… Я…

— Немедленно слезай! — крикнул директор.

— Не могу, высоко.

— Спустить его! — приказал директор усатому сторожу и скрестил руки на груди.

— Спокойно, Арсен Бабкенович, спокойно, не кричите, не суетитесь, — невозмутимо ответил сторож, — слон не выносит шума. Я сейчас напою слона, чтобы он успокоился, и спущу мальчишку, — он осторожно приблизился к слону, погладил ему хобот и сказал: — Понимаю, дружище, ты соскучился по свободе, по своим саваннам. Что поделаешь, надо терпеть. Я, может, тоже соскучился по тому дню, когда плюну на все и уйду на пенсию, чтобы ни один директор не кричал на меня. Скоро я принесу тебе сена и воды. Ну, теперь присядь, родной. Я знаю, знаю, ты устал от одиночества, хочешь общаться с кем-нибудь, хочешь, чтобы тебя понимали, но ты и сам должен понимать, что мальчику пора домой, что его родители волнуются, переживают за свое чадо, — сторож зевнул и погладил слону грудь.

Слон покорно опустился на колени, и я по хоботу соскользнул вниз. Отряхнув с себя пыль, я обернулся к слону и увидел в его глазах слезы.

— До встречи, дорогой друг, — погладил я его, чувствуя себя предателем, — не скучай, не тоскуй, я скоро снова приду к тебе. Знай, что во всем зоопарке ты — самый любимый. Ну, пока.

И не успел я попрощаться со слоном, как директор просунул руку в дверь, схватил меня за шкирку и потащил к выходу.

— Ага, попался, герой. Пойдем-ка, — крикнул он, радуясь чему-то, и подозвал сторожа: — Иван, запри все двери, потом зайди ко мне. И ты, Киракосян, тоже, — обратился он к главному ветеринару.

— Простите, Арсен Бабкенович, меня-то за что?

— Молчать! Ты мне ответишь по закону. Галоян, — окликнул он кого-то, — вызови милицию.

— Может, не стоит, сами разберемся.

— Делай, что тебе велят.

Толпа окружила нас тесным кольцом и стала аплодировать мне. Такую кучу комплиментов я не слышал за всю свою жизнь. Мама не могла протиснуться ко мне и, расчищая себе путь локтями, пробивалась к центру кольца, таща за собой папу, Анаит, Саака.

— Это мой сын, он оказался там случайно, простите, пожалуйста, — решительно сказала мама, придя в себя, схватила меня за руку и стала пробиваться обратно.

— Ваш, говорите? — задержал ее директор. — Вот и прекрасно, пройдемте в мой кабинет.

Я совершенно не понимал, для чего директор задавал мне свои дурацкие вопросы: с какой целью я проник в вольер, обдумал план заранее или эта затея пришла мне в голову случайно, не подговорил ли меня на это кто-нибудь, не ставил ли я себе целью похитить слона, за которого государство заплатило валютой, и всякое такое. Выяснив все интересующие его вопросы, директор ударил кулаком по столу так, что настольный календарь подпрыгнул, и изрек:

— Не зверей надо сажать в клетки, а таких, как ты. Не понимаю, что это за дурацкая привычка лазить к слону! Уф, не знаю, что делать. А вы, куда вы, родители, смотрели?

Он хотел сказать что-то еще, но дверь кабинета приоткрылась, и в ней появилась усатая голова сторожа.

— Простите, Арсен Бабкенович, — произнесла голова, — в клетку к шимпанзе…

— Что?! — напрягся директор всем телом.

— … влезла девочка.

Директор, как ужаленный, подскочил, завертелся на месте и пулей вылетел из кабинета.

Мы остались одни.

— Замечательное воскресенье, ничего не скажешь, — мрачно произнес папа и вышел.

Мы последовали за ним.

Дома, конечно, первым делом мне учинили разнос. Слово взял папа:

— Я тебе тысячу раз говорил: нельзя, нельзя, чи карели, а ты снова за свое. Когда это прекратится? В конце концов ты накличешь на себя беду.

Мама винила в случившемся Анаит и Саака, бросивших меня на произвол судьбы. Анаит опустила глаза, даже не пытаясь оправдаться.

— Ма, честное слово, я не нарочно, все получилось само собой, — сказал я.

Ночью мне приснился изнывающий от тоски слон, разорвавший свою цепь, вырвавший с корнем стальную решетку и убежавший на зеленый луг. Я устроился у него на спине, а он радостно бегал по траве, то и дело оглядываясь и спрашивая меня:

— Ну как, нравится тебе моя родина?

— Ужасно красивая, — отвечал я, и слон несся еще быстрее через саванны, джунгли и широкие реки…

О ЧЕМ БЕСЕДУЮТ МАМА И СЕСТРА

Когда я проснулся, солнце уже разукрасило стены моей комнаты оранжевыми цветами. Мне ужасно не хотелось вставать. Я думал о живущем в зоопарке слоне, и сердце мое наполнялось жалостью: как он живет в своем тесном вольере? Ведь слон — очень чувствительное животное, он умеет любить, тосковать и грустить. Я крепко зажмурил глаза, чтобы ко мне вернулся чудесный сон, чтобы снова встретить слона и покататься на нем по зеленым саваннам. Чем крепче я зажмуривал глаза, тем отдаленнее становился сон и тем явственнее доносились из кухни голоса мамы и сестры:

— Надо обратиться к врачу, — предлагала Анаит.

— Не стоит, нам просто кажется.

— Нет, не кажется, он уменьшается с каждым днем, — вздохнула Анаит. — Саак говорит…

— Передай своему Сааку, что любой мальчишка, не озорующий в этом возрасте, просто балбес, — вступилась за меня мама. — Муш хочет все знать, и в этом нет ничего дурного.

— А Саак говорит, что Муш способен войти в клетку даже ко льву, а лев не слон, он не станет ни с кем цацкаться.

— Можешь передать Сааку, что у твоего брата хватит ума не попадаться в лапы хищному зверю.

Солнце защекотало мне ноздри, и я чихнул так, что подпрыгнул на постели.

— Муш, ты проснулся? — позвала мама.

— Ма! — откликнулся я.

— Солнце давно встало, Муш, пора и тебе подниматься. Ты не забыл, что сегодня у тебя кукольный театр?

ВСТРЕЧА СО СТАРОЙ ВЕДЬМОЙ

Говорят, когда-то наш район был обсажен абрикосовыми деревьями, и весной пчелиные рои облепляли белоснежные цветки абрикоса, радостно жужжа и наполняя радостью сердца людей. Теперь здесь осталось всего несколько абрикосовых деревьев в саду деда Аракела. Дом, где он живет, вызывает восхищение у всех, потому что таких домов не осталось в нашем городе, где всюду строятся одинаковые, скучные высотные дома. Как-то мы с мамой специально разглядывали орнамент дома деда Аракела, и мама сказала:

— Это говорящие камни, они рассказывают о людях, построивших дом. Раньше на нашей улице было много таких домов, на фасадах которых были высечены дата постройки, имена строителя и владельца.

Все старые дома в нашем районе давным-давно разрушены, а деревья вырублены. Дом деда Аракела чудом выжил среди новостроек, и его знают все в округе. Сам дед Аракел бывал во многих странах мира, видел страдание и горе, но никогда не падал духом. Он рассказывает такие интересные истории, что люди слушают его, разинув рты. Еще бы, ведь он принимал участие в Сардарапатской битве.

— … Там каждый воин-армянин был героем, каждый погибший — святым, — рассказывает дед Аракел. — Я видел полководцев Пирумяна и Гарегина Овсепяна, которые под градом пуль вели в атаку своих бойцов. Ах, дети мои, всего и не вспомнишь, — вздыхает он, — но вы сами должны знать имена тех, кто сложил голову за родину. Если вырубить корни, дерево погибнет. Корни человека — его история.

У деда Аракела большая родня. В субботние и воскресные дни у него собираются дети, внуки и правнуки, из его дома доносятся смех и пение.

В середине лета, когда абрикос уже отливает золотом, дед Аракел приглашает детей и взрослых нашей округи отведать его плодов. Это один из самых красивых дней года не только потому, что мы едим не рыночные абрикосы, а срываем их прямо с деревьев, но еще и потому, что собираемся все вместе — шумим, поем, взрослые вспоминают, беседуют. В этот день мы ощущаем себя единой семьей, единым домом, где каждый чувствует острую нехватку доброты и радости.

Вот и сегодня дед Аракел пригласил к себе соседей и знакомых. Они придут ближе к вечеру, когда я уже вернусь из кукольного театра. А пока мама с Анаит готовят меня к театру, наставляя и поучая:

— Веди себя прилично, — воспитывала Анаит, причесывая меня, — не мешай соседям смотреть спектакль.

— Ладно.

— Во время спектакля не болтать, не шуршать конфетными обертками, не озираться по сторонам, не жевать резинку, не сопеть. Ясно?

— Ясно: не болтать, не шуршать, не озираться, не жевать, не сопеть, не дышать.

— Кто сказал не дышать? Дыши, но знай меру, — возмутилась мама. — Пойми же наконец, нельзя делать то, чего нельзя, чи карели.

— Опаздываю, — намекнул я, обулся и побежал к театру, где нас должна была ждать учительница Ермония Бадаловна.

В фойе театра все спокойно прогуливались и беседовали вполголоса, но в этом спокойствии таилась такая напряженность, что, взорвись она, и театр в мгновение ока превратится в улей. Но этого не случилось, потому что преподаватели и контролеры бдительно наблюдали за каждым нашим шагом и делали замечания при малейшем безобразии.

— До начала спектакля мы успеем посетить музей кукол, — сказала Ермония Бадаловна и повела нас в глубь помещения, где к нам присоединился директор музея и повел рассказ о выставленных в витринах куклах, тыча в них длиннющей указкой.

— Выставленные здесь куклы привезены нами из разных стран мира. Здесь вы можете увидеть англичанина Панча и француза Полишинеля, немца Кашпара и итальянца Пульчинелло, лионца Гиньо и венгра Василяша. Пройдем дальше. Взгляните на эту витрину: здесь вы видите королей и королев, принцесс и принцев, колдунов и добрых фей, чертей и разбойников, — словом, всех тех, кто давно выступает на сцене нашего театра и успел заслужить популярность зрителей.

— Скажите, пожалуйста, а что это за куклы? — спросила отличница из 4-го «В» Наира Манасян, указав на витрину с марионетками.

— Подойдем поближе, тогда я вам все объясню, — сказал директор.

Честно говоря, мне уже надоело слушать директора. Правда, это было невежливо с моей стороны, но мне не хотелось, и все тут. На марионеток я насмотрелся, когда директор рассказывал про все остальное. Я стал озираться по сторонам — нет ли здесь чего-нибудь еще, кроме кукол. Мне попалась на глаза дверь с табличкой «Посторонним входить нельзя». Опять это проклятое «нельзя». Почему все интересное запрещается смотреть? Почему на каждом шагу мне говорят «нельзя, чи карели»? Кто решает, что нельзя, а может, я решил, что можно? Я смело толкнул дверь и очутился в кукольной. Каких только кукол здесь не было! Они молча смотрели на меня, и только стоявшая в углу старая ведьма ростом с меня хихикнула, заметив вошедшего. У нее были всклокоченные волосы и такие хитрые-прехитрые злые глаза, что я поежился. Для смелости я показал ведьме язык и подошел поближе. Она хихикнула снова.

— Ну, дохихикалась? — в свою очередь хихикнул я, схватив ведьму за нос.

— Отпусти, отпусти сейчас же!

— Так ты умеешь говорить, старая карга?! — одновременно изумился и обрадовался я тому, что говорю с настоящей ведьмой.

— Испугался? То-то же. Отвечай, кто ты и как ты посмел войти в мое царство?

— Я — принц.

— Что? Принц? Хи-хи-хи-хи. А я умею превращаться в кого угодно, хоть в лошадь, хоть в лягушку. Хочешь, превращусь в воздушный шар? Хотя нет, я лучше тебя превращу в кого-нибудь — в ворону или зайца. Хи-хи-хи-хи.

— Слушай, старушка…

— Не смей называть меня старушкой. А еще принц называется.

— Ладно, бабуля…

— Я тебе не бабуля! Я красна девица, мне еще и шестисот лет не исполнилось. Хочешь увидеть настоящую старую рухлядь, загляни в болото. Живет там уже четыре тысячи лет, и ничего. Я еще очень даже привлекательная дама. Ля-ля, ля-ля-ля-ля, — запела она противным голосом и легко запрыгала вокруг метлы.

— Ладно, тетя, мне пора на спектакль.

— Какая я тебе тетя? — рассвирепела ведьма. — Если бы ты был принцем крови, то знал бы, что мы, ведьмы, любим, когда нас кличут по имени-отчеству. Меня зовут Былинкой Пуховной, — сказала она кокетливо.

— Ладно, так и быть, Былинка Пуховна.

— Вот и славно. Теперь я, кажется, поверю, что ты принц.

— Былинка Пуховна, а метла у вас тоже волшебная?

— А зачем тебе знать это? — испуганно ответила она.

— У меня есть друг по имени Шеко…

— Как же, знаю, тот, который хочет полететь в космос.

— Он самый. Вы бы не могли одолжить мне на несколько дней вашу метлу? Мы только слетаем туда и обратно и вернем.

— Ни в коем случае. Я никому ничего не даю. Убирайся, скверный мальчишка. Ишь, чего захотел! Я сама виновата, почему я сразу не превратила тебя в лягушку, чтобы ты умер от страха? Ала-би-со, меко-тосо, ляг и ушка, ква и кушка, — стала колдовать она, размахивая руками, но тут за дверью послышались голоса, и ведьма застыла на месте с открытым ртом.

— Ну, что же вы, Былинка Пуховна, продолжайте, — съязвил я.

Ведьма уронила руки и замерла. Я подошел к ней вплотную и стал внимательно разглядывать ведьму. Уж кто-кто, а я-то хорошо знаю, что ведьм на свете не бывает. Может, это робот? А что, смастерить такого робота не очень сложно. Я приподнял подол ведьминой юбки в надежде обнаружить там механизм, но ничего такого там не было. «Может, в голове?» — подумал я и вдруг… До сих пор не могу понять, каким образом моя голова влезла в голову ведьмы, как мои руки пролезли в ее рукава, как я очутился в ее туловище и сам превратился в ведьму. То-то расхохочутся ребята, узнав, кем я стал. Как мне быть, не выходить же отсюда в таком обличье? Другого выхода не оставалось. Я уже хотел было двинуться к двери, как она открылась сама, и в кукольную вошел директор музея. Я замер. Директор подошел к шкафу, достал из него портфель и собирался выйти, как я окликнул его:

— Простите, вы не поможете мне выйти отсюда? Я случайно оказался здесь…

— Кто это? Марго, ты?

— Нет, это не Марго.

— Где ты?

— Да вот же я, — ответил я, шагнув в направлении двери.

— Ничего не понимаю, — пробормотал директор, отступая, — померещилось, что ли? А, Акоп, это ты? Ну, хватит шутить, ну же, Акоп.

— Я не Акоп, я случайно влез в эту ведьму.

— Ой, живая ведьма, — затрясся директор всем телом, попятился к двери и выскочил из кукольной с криком «помогите!».

— Да не бойтесь вы! — крикнул я, побежав за ним. — Прошу вас, помогите мне.

Увидев, что ведьма несется за ним, директор помчался без оглядки. Мы выскочили в фойе, где тут же были окружены дедушками, бабушками и внуками, ожидавшими веселого спектакля.

— Помогите! — крикнул директор, взывая к ним.

Все дружно расхохотались, думая, что эта сценка входит в репертуар, но, вглядевшись в исказившееся от страха лицо директора, поняли, что никакое это не представление, и разбежались кто куда.

— Куда же вы, постойте! — взмолился я, этим только усилив панику. — Я не ведьма, я случайно…

— Не верьте ей, — крикнула из туалета чья-то бабушка, прижимая к груди внука, — все ведьмы так оправдываются!

— Я не ведьма!

— Вяжите ее! — предложил кто-то.

— Лучше не связываться с ней, — возразил чей-то дедушка, — а то совсем озвереет, растерзает детей.

— Правильно, не связывайтесь, — раздались одобрительные возгласы со всех сторон, — лучше бежим.

— Я не ведьма, честное слово, я случайно очутился здесь, — чуть не плача от обиды, кричал я, подбегая то к одним, то к другим, но люди шарахались от меня с криками ужаса.

Я метался по фойе, подбегал к одноклассникам, знакомым, умолял их признать меня, но тщетно. И тут ко мне подошел плотный человек высокого роста.

— А ну, марш на место, бессовестная! — строго приказал он не терпящим возражений тоном. — Разболтались, обнаглели, ни порядка, ни дисциплины. Уволю!

— Увольняйте, только вытащите меня отсюда, — захныкал я.

Директор удивленно взглянул на меня: кажется, он стал понимать, что это вовсе не шутка артиста его театра, что дело действительно пахнет нечистой силой и остановился в растерянности, не зная, как быть дальше.

— Гулоян! — крикнул он. — Гулоян, звони в милицию.

— Уже звонил, сказал, что у нас завелись ведьмы, — раздался откуда-то голос Гулояна, хотя его самого не было видно, — а они отвечают, что если мы не прекратим своих дурацких шуток, то нас привлекут к ответственности.

— Звони снова, скажи, что директор театра требует немедленно выслать наряд! — крикнул он, ударив меня по голове шваброй так, что я вскрикнул.

— Ладно, раз вы настаиваете, — раздался голос Гулояна, уже более унылый.

— Да, именно настаиваю.

Что делать, как им объяснить, что я и вправду не ведьма? Я сделал шаг в сторону директора, но он отпрянул, пригрозив мне шваброй:

— Вот только попробуй приблизиться ко мне, вот только попробуй!..

— Но я…

— Молчать!

И тут раздался милицейский свисток. Люди, облегченно вздохнув, расступились, уступая дорогу милиционеру.

— Ну, что тут у вас, где преступник? — сурово спросил усатый сержант, держа руку на кобуре.

— Вот она, — указал директор на меня шваброй.

Сержант подошел ко мне, отдал честь и произнес очень вежливо:

— Гражданка ведьма, здесь вам не лесная чаща и не болото. Это, да будет вам известно, общественное место, и нечистой силе здесь не положено находиться ни при каких обстоятельствах. Предъявите документ, удостоверяющий вашу личность, иначе я буду вынужден арестовать вас.

— Откуда у ведьмы может быть паспорт, сынок? — вмешался чей-то дедушка.

— Я не ведьма, я случайно…

— Ладно, ладно, знаем. На прошлой неделе трех фантомасов так же «случайно» поймали. Знаем вас. Пройдемте, — сказал он, подтолкнув меня к выходу.

— Я не ведьма!

— В отделении выясним.

— Я не ведьма!!!

— Докажите.

— Приподнимите подол платья и сами убедитесь.

— Фу, как неприлично, — возмутилась чья-то бабушка.

— А арестовывать ни за что прилично? — всхлипнул я.

— Не подходите! — предостерег милиционера директор. — Все они — коварные лгуньи, это ловушка, поверьте мне.

— Помогите, задыхаюсь! — крикнул я, махая руками, чтобы высвободиться.

— Я верю вам, верю, бабуля, успокойтесь, — утешил меня милиционер, расстегивая кобуру, — пройдем в отделение, наш начальник — очень добрый и гуманный человек, он вас поймет и сразу же отпустит.

— Послушайте меня, молодой человек, — вмешался какой-то старик, — я натуралист и кое в чем разбираюсь. Мне хорошо известно, что нечистая сила обычно просит о пощаде, а когда задабривает человека, нападает так, что невозможно спастись. На всякий случай свяжите ее.

— Наш начальник лучше знает, как ему поступать в таких случаях, он и не с таких срывал маски, — гордо произнес милиционер. — Гражданка ведьма, я вас в последний раз предупреждаю, если вы не прекратите сопротивление и не последуете за мной добровольно, мне придется вызвать усиленный наряд.

— Ермония Бадаловна, задыхаюсь!!! Где же вы, Ермония Бадаловна, спасите меня, задыхаюсь! — крикнул я и помчался к выходу.

Сержант схватился за пистолет.

— Стой, стрелять буду!

— Постойте, не стреляйте, умоляю вас! — услышал я за спиной голос Ермонии Бадаловны. — Кажется, я узнаю этот голос. Мушег, это ты?

— Конечно, я.

— Как ты там очутился? Выходи немедленно.

— Не могу. Помогите!

— Товарищ директор, граждане, это не ведьма. Пожалуйста, пригласите сюда кого-нибудь из служащих, пусть вытащит ребенка из чучела.

— Сию минуту, — засуетился директор и убежал, видимо, звать кого-то.

— Нет, постойте, — окликнул его сержант, — сперва надо удостовериться, кто этот Мушег, а потом уже действовать.

— Пока вы будете удостоверяться, я тут задохнусь! Ермония Бадаловна, скажите же что-нибудь!

— Это голос моего ученика Мушега Араратяна, я его классрук, — решительно произнесла Ермония Бадаловна, — и вы обязаны спасти ребенка.

Эти слова обезоружили сержанта, и он молча поглядел на директора.

— Сию минуту, — повторил директор и снова умчался.

Через несколько минут ко мне подошла молодая актриса театра и без труда извлекла меня из чучела ведьмы.

— Озорник, — она весело взъерошила мне волосы, — а я ищу эту ведьму по всему театру.

Она сунула чучело под мышку и ушла, весело подпрыгивая и напевая песенку из какого-то спектакля, а сержант просто не знал, куда деваться от смущения.

— Да, ошибочка вышла, — пробормотал он, — но дирекцию театра, введшую нас в заблуждение, и мальчика, нарушившего общественный порядок, все равно придется наказать.

— Товарищ сержант, он не нарочно, простите его, — заступилась Ермония Бадаловна, взяв меня за руку, — не волнуйтесь, я возьму его на поруки.

— Да-да, будьте добры, — сказал сержант так, что сразу было видно, что ему сейчас нужно только одно — поскорее уйти отсюда.

Ребята окружили меня и стали наперебой расспрашивать, как все произошло.

— Потом, потом поговорите, а теперь все в зал, представление начинается, — скомандовала Ермония Бадаловна.

— Пусть все пройдут в зал, а вы вместе с этим невоспитанным мальчишкой пройдите к директору, — подскочила к нам дежурная по фойе.

— Пусть мальчик смотрит спектакль, я сама разберусь с директором, — ответила Ермония Бадаловна и гордо пошла в направлении директорского кабинета.

Я вошел в зал последним, когда свет уже погас, и меня никто не заметил. Я на ощупь нашел пустое кресло, сел, и тут на сцену выскочила старая ведьма, та самая, в которой я совсем недавно сидел. Она отплясывала вокруг своей метлы, кричала противным голосом, стараясь показаться страшной, но никто ее не боялся, зрители хохотали и дружно аплодировали, и только я один сидел удрученно: мои ноги не доставали пола.

КТО ПОМОЖЕТ ЧИКАРЕЛИ?

После проливного дождя на лазурном небе вновь засияло солнышко.

— Дождь кончился, дождь кончился! — радостно выбежал из палатки Чикарели. — Я больше ничего не буду рассказывать, — заявил он и скрылся в траве.

— Эй, Чикарели, где ты? — позвал я.

— Не волнуйся, я здесь, — отозвался он. — Чаю хочешь?

— Чаю?

— Да, чаю, что ты так удивился? Вот твоя чашка, — сказал он, появившись с цветком лилии в руках.

Он подходил к цветкам, отжимал по капле нектар, а завершив дело, протянул чашечку мне.

— Спасибо, — улыбнулся я, осторожно взяв цветок.

— Пей на здоровье, — радостно сказал он.

Честное слово, я никогда не пил ничего вкуснее напитка, приготовленного Чикарели.

— Может быть, ты все-таки продолжишь свою историю? — спросил я своего маленького друга, отложив цветок.

— Я больше ни о чем не хочу рассказывать, — ответил он, раскачиваясь на стебле, — мне так грустно от воспоминаний, что хочется плакать.

— Плачем делу не поможешь, возьми себя в руки. Я постараюсь помочь тебе, — обнадежил я.

— Интересно, что сейчас делают наши? Мама с папой на работе, Анаит скоро вернется с лекций и пойдет вечером в кино с Сааком, ребята играют в футбол с командой четвертого дома… Эх, проиграют без меня, точно проиграют… Пожалуйста, помоги мне!

— Но я не знаю, что делать. Предлагаю тебе пожить у меня, пока мы вместе что-нибудь придумаем.

— Нет-нет, я никуда не уйду отсюда. Позавтракаю земляникой и подожду бабочек, пусть возьмут меня с собой.

— Не отчаивайся, малыш, сегодня у нас понедельник, до воскресенья достаточно времени. Родители знают, что ты стал таким крохотным?

— Я же сказал нет. Они видели, как я уменьшаюсь с каждым днем, но в таком виде меня никто еще не видел. Помнишь, я рассказывал тебе, как мама и Анаит забеспокоились? Я потом подслушал их разговор с папой. Папа сказал, что летом все дети худеют что меня надо отправить в деревню отдохнуть, набраться сил. А потом…

Он снова умолк.

— Может быть, все-таки расскажешь, что ты натворил до того, как стал таким?

— Ох, снова вспоминать, рассказывать… — вздохнул он. — В общем, так. Возвращаясь в деревню с дедушкиной пасеки, я наткнулся на муравейник и мне почему-то захотелось разворошить его, поглядеть, что там внутри. Я взял палку и принялся за дело, а муравьи стали разбегаться. Тут из муравейника вышел большой крылатый муравей, приблизился ко мне, а я ткнул его палкой. Муравьи обступили его, а я собрался идти дальше, как почувствовал, что тону в собственных сандалиях, а ручей неподалеку оказался бурной рекой. Муравьи пошли на меня, я убежал, а дальше ты сам все знаешь: меня спасли бабочки.

— Все ясно, тебя заколдовала муравьиная матка. Надо найти ее и попросить прощения.

— Нет, я туда не пойду.

— Почему?

— Стыдно.

— А вот это мне нравится. Если ты стыдишься своих гадких поступков, значит, ты еще не перестал быть человеком. Подойдешь к муравейнику и попросишь прощения у всех муравьев, — строго велел я.

— Хорошо, — приглушенным голосом произнес он, — только пойдем вместе, ладно?

— Ладно, — радостно согласился я и подставил ему ладонь.

Муравейник, о котором шла речь, находился на расстоянии каких-нибудь пятисот метров от нашего пристанища. Он был пуст. Видимо, муравьи ушли искать себе более надежное место.

— Полюбуйся на свою работу, — сказал я укоризненно, — где мы будем искать муравьев?

— Они не могли уйти далеко, — взмолился Чикарели, — давай обойдем всю округу и отыщем их. Я уверен, что муравьиная матка простит меня.

— А ты бы простил того, кто разрушил твой дом? Ладно, не плачь, лучше подумаем, как быть дальше.

Мы сидели в траве и молчали, не зная, что предпринять. Аромат цветов навевал сладкую дрему, и мы чуть было не уснули под мягкими лучами солнца.

— Нет, так нельзя, — я резко встал, — надо действовать. В Цахкадзоре у меня много знакомых, нужно посоветоваться с ними.

— Только, пожалуйста, не показывай меня никому.

— Ладно, — согласился я, — будь по-твоему.

Мы пошли обратно в сторону Цахкадзора. Дорога шла мимо древнего Кечарисского храма.

— Что это за церковь? — поинтересовался Чикарели.

— Это Кечарисский храм, унаследованный нами от наших славных предков. А быть наследником не только почетно, но и ответственно. Нужно оберегать, хранить, как зеницу ока, каждый из этих говорящих камней, чтобы передать их следующим поколениям. Посмотри-ка, на этой стене высечены солнечные часы, по которым люди когда-то с необыкновенной точностью определяли время. А на этой стене — армянский алфавит, ниже — имена строителей монастыря. Обычно на стенах храмов оставляли надписи о происходящих в стране наиболее важных событиях, высекали национальный орнамент. Взгляни на эту каменную корзину, ее высек юноша по имени Макар. Он был сыном богатых родителей и мог бы провести свою жизнь в роскоши и пирах, но он стал зодчим, он превращал камень в произведение искусства, и люди уже много веков чтят его имя. Только благодаря добрым делам можно навсегда остаться в памяти людей.

Чикарели восхищенно разглядывал орнамент на стенах храма, над которым плыли белые караваны облаков.

— Тебе придется побыть здесь одному, — предложил я, — пока я разыщу кого-нибудь из знакомых, потолкую с ними. Спрячься за этим хачкаром[3] и никуда не уходи.

— Ты скоро?

— Как Получится. Наберись терпения и никуда не уходи, пока я не вернусь.

Выйдя на дорогу, я направился прямо к аптеке, где работал фармацевтом мой давний знакомый. Когда-то, много лет назад, мы вместе увлекались сбором лекарственных трав, но потом я выбрал себе другую профессию, а он стал аптекарем. Он прекрасно знает все лекарственные растения, их предназначение, и люди постоянно обращаются к нему за помощью. Уверенный в том, что мой знакомый непременно найдет способ излечить Чикарели, я спешил к нему, заодно припоминая, к кому можно будет обратиться еще, если он не сможет ничего придумать.

— Добрый день, — поздоровался я.

— Добр… Что с тобой? — привстал он, заметив мою бледность и озабоченность.

— Мне нужно поговорить с тобой.

— Хорошо, зайдем в кабинет.

— Знаешь, сегодня утром в лесу… — начал я, едва мы прошли в кабинет заведующего аптекой.

— Спокойно, спокойно, рассказывай не спеша, спешка вредит делу. Садись напротив. Итак, в котором часу и при каких обстоятельствах у тебя начались боли?

— Я же говорю: утром в лесу…

— Место не играет в данном случае никакой роли. Какой орган болит?

— Речь не обо мне.

— Тем лучше, я рад за тебя. Что же, наконец, произошло сегодня утром?

— Утром я встретил на поляне крохотного мальчишку, который на днях…

— Потерялся?

— Нет.

— Так что же?

— Этот мальчишка уменьшился, стал ростом с мизинец, понимаешь? Не найдется ли у тебя средства вернуть его в нормальное состояние?

У фармацевта отвисла челюсть.

— Ничего, такое случается нередко, — наконец произнес он и взял медицинский молоточек, — в наше время неврозы стали обычным явлением. Как спал этой ночью?

— Прекрасно. Знаешь, что мне снилось? Будто я стою на палубе парусного судна и плыву куда-то, а надо мной летают чайки. Чудесный был сон.

— Да, парусник, чайки… Бывает, ничего странного. Тебе нужен абсолютный покой. А мне сегодня приснилось, будто я провалился в глубокую яму, кишевшую крысами. Они набросились на меня и чуть было не загрызли. Угадай, что было дальше?

— Не знаю.

— Нет, ты угадай.

— Ну, наверно, ты вскочил и закричал.

— А вот и нет. Я отравил крысиную королеву! — сообщил он с гордостью.

— Серьезно?

— Еще бы. Она сдохла на руках у своего короля. Пользуясь тем, что все крысы ушли на похороны королевы, я решил смыться, но эти паразиты все-таки обнаружили меня и не захотели оставить в покое. Вот! Вот! — крикнул он и с ногами забрался на стул. — Опять явились, кровопийцы. Что ты уселся, поднимись на стул, а то и тебя загрызут!

— Тут нет никаких крыс, — успокоил я его.

— Не может быть. Значит, сбежали. Фуу… Вот ты говоришь, что встретил в лесу крохотного мальчонку. Как это понимать? Ничего особенного: возбужденное воображение. Так бывает часто. Возьми это растение, вскипяти в двух литрах воды и принимай три раза в день. Береги себя, учти, что нервные клетки не восстанавливаются. Будь серьезнее, ты же не ребенок, следи за здоровьем.

— Не волнуйся, с нервами у меня все в порядке. Повторяю: сегодня утром я встретил на лесной поляне крохотного мальчишку, который почему-то уменьшился…

— Успокойся, пожалуйста, не стоит так волноваться, я тебя понимаю. Вы, писатели, часто обращаетесь к аллегории, чтобы лучше выразить свои мысли, создаете воображаемые образы и сами же начинаете в них верить как в реальные. Ах, друг мой, двадцатый век на исходе, а мы продолжаем думать о каких-то нереальных вещах. Все эти дюймовочки и мальчики с пальчики были придуманы в смутные времена, когда народ верил в небылицы. Но мы же цивилизованные люди. Неудобно тебе, человеку с высшим образованием, верить в такую нелепость. А лекарство тем не менее принимай, не повредит. Три раза в день, не забудь.

— Спасибо, непременно приму, — сказал я, чтобы скорее отвязаться от него, и направился к двери.

— Постой, — окликнул он меня, — проверь, нет ли под шкафом крыс?

— Никого, — ответил я, заглянув под шкаф и на всякий случай под стол.

— Слава богу, — облегченно вздохнул он. — На днях ко мне заходил один из ваших писателей. Знаешь, что он сказал? Будто ему каждую ночь является писатель одиннадцатого века Григор Магистрос и требует написать книгу о Кечарисском храме. Странный человек! Ты только подумай, как это можно встретить писателя, умершего восемьсот лет назад?! Я прописал ему кое-какие травы, и все как рукой сняло. Теперь ему снятся только современные писатели, те, что еще живы. Мальчик с пальчик… Ха-ха-ха! Такого не существует, это плод возбужденного воображения. Нужно жить спокойно, не создавая себе проблем, в тиши и покое, — добавил он полушепотом, гладя мое плечо.

«Что делать, к кому обратиться? — подумал я, выйдя из аптеки. — Необходимо найти хорошего педиатра. Ну-ка, ну-ка, подумаем. Ура, вспомнил! Тут, в Цахкадзоре, отдыхает очень толковый ученый, знаменитый Байбурд Исаевич, он что-нибудь посоветует».

Недолго думая, я помчался прямо через лес к олимпийской спортивной базе, где находился профессор.

Я нашел его сидящим у бассейна, где он рассказывал анекдоты девушкам, занимавшимся фигурным плаванием, а те беззаботно хихикали.

— Простите за беспокойство, Байбурд Исаевич, — сказал я, робко подойдя к знаменитому ученому.

— Я занят, — ответил профессор, даже не обернувшись.

— Но, знаете…

— Ничего не хочу знать.

— Видите ли…

— А вы не видите, что я занят! И вообще я в отпуске, — сердито посмотрел на меня профессор.

— Случилось несчастье, профессор, помогите.

— Какое еще несчастье? Ну, говорите же? Чем страдает больной, сколько ему лет, был ли у него жар? Говорите, пока я оденусь, и пойдем к вашему больному.

— Профессор, сегодня утром на лесной поляне я встретил мальчика, который уменьшился и стал ростом с мизинец. Раньше он не был таким, все случилось весьма неожиданно, и никто, кроме вас, не в состоянии помочь ему.

— Что-о? — с трудом скрывая гнев, спросил профессор. — Кого вы встретили?

— Мальчика ростом с мизинец, который раньше был нормальным ребенком.

— Ха-ха-ха! — раскатисто рассмеялся профессор. — Вы слышали, девочки? Нервы надо лечить.

— С нервами у меня все в порядке, профессор, пожалуйста, дослушайте меня.

— Слушайте, не забывайте о том, что я ученый, руковожу большой клиникой, а вы мне байки рассказываете. А я-то думал, что беседую с серьезным человеком.

— Я не сочиняю, профессор. Еще несколько дней назад этот мальчик был нормальным ребенком. Прошу вас, помогите, если можете, ему нужно срочно вырасти, пока не узнали родители.

— Слушайте, вы… Я видный ученый… У меня огромная клиника!.. — кричал профессор, бия себя в грудь кулаком. — Не болтайте глупостей! — он снова снял брюки, подмигнул девушкам и нырнул в воду.

— Профессор, профессор! — прокричал я жалобно, но профессор и не думал слушать меня.

В воде мелькали то его лысина, то красные плавки.

«Бессмысленно обращаться к кому-либо, — подумал я, — все равно никто не верит».

Грустный и озабоченный вернулся я к храму, где меня с нетерпением ждал Чикарели.

— Ты почему так задержался? — он бросился мне навстречу. — Придумал что-нибудь?

— Никто мне не верит, все думают, что я псих.

— Я больше не хочу оставаться здесь, пойдем на нашу поляну.

— Пошли.

Мы молчали всю дорогу. Я думал о будущем Чикарели: что он будет делать, как будет жить, куда денется? Чикарели тоже думал о чем-то своем и то и дело вздыхал. На фоне синего неба пестрели цветочные лепестки, которые то опадали на землю, то опять вдруг взмывали ввысь.

— Ой, это же они! — радостно крикнул Чикарели и спрыгнул с моей ладони. — Я здесь, бабочки!

Беспокойно кружившие над кустами бабочки успокоились и подлетели к нам.

— Как я рад вам, — шептал счастливым голосом Чикарели, — как я рад. Можно я полетаю с ними?

— Конечно, — согласился я, думая за время его отсутствия что-нибудь придумать, — только будь осторожен.

— Не волнуйся. Ты и представить себе не можешь, какое это удовольствие — летать, — воскликнул он с горящими от радости глазами.

Две большие бабочки, одна с красными, как мак, крыльями, другая с фиолетовыми, подлетели к Чикарели. Он ухватился за лапки бабочек, и они вспорхнули. Совершив круг над поляной, они приземлились. Чикарели пересел на спинку самой крупной из бабочек и они взлетели. Остальные бабочки последовали за ними. Я не мог отвести глаз от этой изумительной картины, и у меня рябило в глазах от пестроты бабочек. Звонкий смех Чикарели серебряным колокольчиком разливался по всей поляне.

— До свидания, не волнуйся, я скоро вернусь, — крикнул он сверху.

— Не задерживайся, — крикнул я ему вдогонку.

Бабочки растаяли в небесной лазури. На поляну сошел покой. С вершины Техениса прилетел ветерок, забрался в лесную чащу и стал рассказывать что-то молодым деревцам, а они смеялись над ветерком.

— Все равно мы тебе не верим, — шелестели деревца, — зря стараешься.

— Но почему, почему вы перестали мне верить? — обижался ветерок.

— Потому что ты ветрен, как ветер, ты летаешь то здесь, то там и всем обещаешь одно и то же, — отвечали деревца, — мы еще ни разу не слышали от тебя слова правды.

— Когда-нибудь, может, и услышите, — рассмеялся ветерок и подлетел к кустам.

Я прислушивался к их разговору, глаза слипались от усталости, и я уснул прямо на траве. Не знаю, сколько времени я проспал, и проснулся от голоса Чикарели:

— Вставай, вставай же, я вернулся.

Я с трудом открыл глаза и увидел сидевшего на стебельке Чикарели. В жизни мне очень много раз приходилось видеть сверкающие счастьем глаза, счастливые лица, слышать счастливый смех, но никогда еще не видел само счастье в человеческом обличье. Таким предстал передо мной Чикарели в ту минуту. Он спрыгнул со стебелька и подошел поближе:

— Прости, что разбудил, — стал оправдываться он.

— Ты давно вернулся?

— Да, просто не хотел тебя будить, ты смеялся во сне. Что тебе снилось?

— Знаешь, наконец мой гном вернулся, и мы летали.

— Во сне летать неинтересно. Вот если бы ты летал, как я, наяву!

— Для этого мне надо натворить кучу глупостей, чтобы стать с тебя ростом.

— Между прочим, я не одни глупости делаю. Ты ведь даже не знаешь, за что меня любят бабочки.

— Откуда мне знать?

— Я оказал им услугу, вот! — заявил он гордо.

— Какую еще услугу?

— В тот день, когда они перенесли меня сюда, начался проливной дождь. У одного мотылька крылья намокли так, что бедняга не мог взлететь. Я приютил его на ночь, иначе он бы погиб. Утром он обсох, и я его выпустил. Оказалось, что это принц мотыльков, а я и не знал. После того, как я его выпустил, на поляну прилетел целый рой мотыльков и бабочек. Честно говоря, я немного испугался, подумав, что опять сделал что-то не так, и они прилетели отомстить мне. Мотылек-принц подлетел ко мне, радостно замахал крыльями, и я понял, что они прилетели благодарить меня. С тех пор мы дружим.

— Добро порождает добро, таков закон жизни. Представляешь, как здорово будет жить на свете, если все станут помогать друг другу. Человечество станет счастливым… И все-таки, что мы будем делать дальше? Я считаю, что тебя надо отвести домой.

— Нет, никогда. Дома все обрушатся на меня, станут кричать: «Мы же говорили тебе — нельзя, нельзя, чи карели, а ты не слушался. Доигрался. Теперь страдай».

— Ладно, убедил. Побудь здесь, я скоро.

— Куда ты?

— Схожу за постелью. Не будем же мы в такую погоду ночевать на земле, — ответил я, глядя на сгущавшиеся тучи.

Я помчался вниз, схватил одеяло и подушку, вышел из комнаты и столкнулся в коридоре с известным поэтом Садояном. Он удивленно поглядел на мой багаж и спросил:

— Куда это вы?

— Надо стряхнуть пыль, а то дышать нечем, — тут же сочинил я.

— Хорошо, хорошо, — печально произнес он, углубившись в свои мысли.

— Что с вами?

— Вам не понять этого. Ах, как болит душа!

— Поделитесь, может, станет легче.

— Я убил героя своей новой поэмы, — зарыдал он, бросившись мне на грудь. — Какой это был прекрасный человек — гордый, честный, мужественный, красивый, добрый. У меня от горя сердце разрывается на части.

— Может быть, стоит его ранить, а не убивать? — посоветовал я. — Потом его вылечат, и у вас все будет в порядке.

— Правильно! — воскликнул он, оторвавшись от меня. — Дорогой мой, вы меня спасли, просто не знаю, как вас благодарить за это!

— Не за что, — усмехнулся я.

Садоян помчался в свою комнату воскрешать несчастного покойника, а я помчался вниз, стараясь не попадаться на глаза администрации.

Я поднимался к поляне. Заходящее солнце заливало последними, слабеющими лучами вершину Техениса, черневшего от туч, а речка, вспомнившая какую-то грустную песню, напевала ее в наступавшей тиши. Лес стоял оторопело, вслушиваясь в эту тишину и, не смея шелохнуться, ожидал наступления сумерек.

— Чикарели, Чикарели, — позвал я, но никто не отзывался.

Я заволновался: что с ним могло случиться, куда он мог деться? Может, его унесла лисица, может, он заблудился в лесу или утонул в ручье? Я вошел в палатку, расстелил в ней одеяло и возобновил поиски. Может, он уже уснул и не слышит моего голоса? Чикарели не было нигде, и меня охватило такое отчаяние и одиночество, что я без сил упал на траву. И только сознание того, что я взрослый человек, вынудило меня подтянуться, взять себя в руки. Взрослый человек, мужчина, не имеет права отчаиваться, он должен уметь сдерживать себя, ведь в жизни встречается много трудностей, и если отчаиваться по каждому поводу, то не останется сил противостоять этим трудностям.

Сумерки сгущались. Я не знал, как мне быть, где искать Чикарели. Я чувствовал огромную ответственность за его судьбу. «Если с ним что-нибудь случится, я не смогу простить себе».

Я снова вышел из палатки. В темноте я заметил сверкающие точки, двигавшиеся по направлению ко мне. Светлячки, что ли? Но светлячки не могут выстраиваться в такие стройные шеренги. Что же тогда? Я удивленно наблюдал за этой подвижной гирляндой и вдруг услышал голос Чикарели:

— Добрый вечер.

— Неужели можно разгуливать по лесу в темноте? — рассердился я.

— Я вовсе не разгуливал, а ходил за светлячками, — оправдался Чикарели. — Или тебе хочется провести весь вечер в темноте?

— Ну, заходите, — сказал я, смягчившись, — милости просим в нашу скромную обитель.

— Входите, друзья, — радостно пригласил светлячков Чикарели и вошел тоже.

Светлячки не заставили себя долго ждать и тут же заполнили палатку. В нашем убежище стало светло и уютно. Я достал из кармана платок, постелил его на земле, положил вместо подушки воробьиное перышко и сказал Чикарели:

— Вот твоя постель, устраивайся.

Он поблагодарил меня за заботу, лег, но тут же захныкал:

— Не хочется спать.

— Может, ты голоден?

— Нет, лучше расскажи что-нибудь.

— Хочешь сказку?

— Только удивительную.

— Ладно, слушай: жил-был на свете король и была у того короля дочь…

— Да ну, неинтересно.

— Какую же ты хочешь?

— Лучше современную, чтобы в ней не было никаких принцев и принцес.

— Хорошо. Тогда про попугая. Значит, так: в королевском дворце жил попугай.

— Говорящий?

— Конечно, болтал лучше любого королевского министра. Король выступал перед придворными, заявлял, что он — самый мудрый правитель в мире, самый красивый мужчина во всем королевстве, что он будет жить на свете вечно. Придворные аплодировали ему, восклицая: «Да здравствует наш славный король!» Дома же, когда рядом не было никого, король спрашивал у попугая:

— А ты, попка, какого мнения о своем короле?

— Король дурак, король дурак, король дурак! — твердил попугай.

— А что король? — спросил Чикарели.

— Хохотал до слез. И так — каждый день: король расхваливал себя, придворные аплодировали, а попугай твердил свое: «Король дурак, король дурак». Потом, когда король умер, попугай говорил то же самое новому королю. Но только этот король не смеялся над попкиной шуткой, а плакал. Смеялись придворные. Потом умер и этот король, а попугай говорил то же самое новому владыке. Владыка приказал вырвать ему язык, но от этого ничего не изменилось: наученный попугаем, народ называл короля дураком. И до сих пор называет и смеется.

— И все? Расскажи лучше такую сказку, где вообще нет никаких королей.

— Попробую, — сказал я и начал: — когда-то жил на свете бедняк и был у него умный осел…

— Ну неужели ты не понимаешь, что я хочу у-ди-ви-тель-ну-ю сказку? — пожал плечами Чикарели.

— Слушай же, Чикарели, слушай удивительную сказку о человеческой верности и запомни ее навсегда, мой мальчик, — посерьезнел я. — Если пешком, нужно идти два дня и две ночи, если верхом — один день и одну ночь, доберешься до озера Ван. На озере есть остров, где стоит храм изумительной красоты. На берегу Вана есть райский сад, где цветут прекраснейшие розы. Когда-то за ними ухаживали старый садовник и его дочь, жившие в доме за садом. На противоположном берегу Ванского озера лежит горный Шатахский край, где в те времена жил мужественный юноша, больше всего на свете дороживший своей свободой. И жил он свободным, как орел, пока однажды не повстречал дочь садовника.

— Кто ты? — спросил юноша, скрывая душевный трепет.

От смущения девушка рассмеялась, а юноша растерялся.

— А ты кто и где ты живешь? — спросила девушка.

— Там, — показал рукой юноша на свой берег, смутившись еще сильнее.

Девушка рассмеялась снова и скрылась в саду, а юноша, стоял как зачарованный, и в его груди, как раненая птица, билось сердце. Растерянный и непонимающий, что с ним происходит, юноша побежал к озеру, бросился в воду и доплыл до родного берега. Забравшись на высокую скалу, он стал смотреть на озеро, которое никогда еще не было таким красивым. На следующее утро он снова переплыл озеро, подошел к саду и ждал до тех пор, пока девушка не вышла из дома.

— Я все время думаю только о тебе, — прошептал юноша, а девушка зарделась, как роза, — дай мне руку, пойдем со мной, будешь моей женой.

— Пойди к моему отцу и попроси у него моей руки, я не вольна решать такие вопросы сама.

— Хоть сейчас! — воскликнул юноша, окрыленный своим счастьем.

— Есть ли у тебя родители? — поинтересовалась девушка.

— Мой отец ушел однажды на охоту и больше не вернулся, мы с матерью живем одни.

— Тебе нужно прийти с матерью и сосватать меня, таков порядок. Меня зовут Тамар, — сказала она и снова скрылась в саду.

— Жди нас завтра в полдень, — крикнул он ей вдогонку и побежал к озеру.

Дома он поцеловал руку матери и сказал:

— Мать, на том берегу озера живет девушка, которую я хочу назвать своей женой.

Мать поцеловала сына в голову и сказала:

— Наступит утро, а с ним добро.

Наутро они, взяв дары, спустились в долину.

В розовом венке и фартуке, убранном цветами, вышла им навстречу дочь садовника. Мать юноши, увидев ее, замерла от восхищения и прошептала:

— Какая красавица!

— Мать, это она и есть, — сказал юноша.

Мать поцеловала Тамар, и та пригласила их войти.

— Милости прошу, — приветствовал их садовник.

Садовник слушал гостей, согласно кивая головой, и когда они кончили, произнес:

— Каждому юноше на свете положена девушка его сердца, я согласен отдать вам свою дочь, но при одном условии: пусть твой сын возведет на озере остров, обсадит его виноградом и розами. И если его сад будет прекраснее моего, можете прийти за Тамар.

Услышав об острове, мать всплеснула руками:

— Как он может возвести остров? Это не под силу ни одному человеку на свете.

— Не волнуйся, мать, — утешил сын, — остров я возведу за год, а сад на нем будет прекраснее всех садов на свете. Жди меня через год, — сказал он Тамар и встал.

Мать вышла хмурая, как туча.

— Не справишься, сын, не сможешь, — била она себя по коленям, — для чего нам связываться с этим человеком, найдем тебе невесту не хуже этой.

— Не хочу никого, кроме нее, — сказал юноша и обернулся.

Тамар смотрела ему вслед, стоя у калитки, и юноша вернулся к ней.

— Мой отец непреклонен, если он сказал что-нибудь, то уже ни за что не откажется от своего слова, но я буду ждать тебя, — сказала она тихо, — хоть тысячу лет.

— У тебя будет и остров, и сад, жди меня, — он поцеловал Тамар и догнал мать.

Всю дорогу мать и сын шли молча. Наконец мать произнесла:

— Сын мой, тебе лучше поискать цветок в другом саду.

— Не хочу других цветов, мать, — вздохнул он, — либо она, либо никто. Я буду трудиться день и ночь, возведу остров своей любви.

— Как знаешь, — опечаленно ответила мать.

На следующее утро юноша взял кузнецкий молот и стал дробить скалу. Он отвозил огромные глыбы на лодке к самой середине озера и бросал их на дно. Год пролетел, как день, озеро поглотило все камни.

— Бездонно ты, что ли? — крикнул юноша в отчаянье и собрался было махнуть рукой на свою затею, как вдруг над водной гладью померещился ему силуэт возлюбленной, прошептавшей:

— Я буду ждать тебя всю жизнь.

Юноша не верил своим глазам. Когда чудесное видение испарилось, он снова взялся за работу.

— Потерпи еще немного, любимая моя! — крикнул он, вдохновившись.

Годы летели как птицы, а остров все не поднимался над водой. Однажды на берег вышла мать, чтобы уговорить сына бросить все, вернуться домой и увидела перед собой усталого, поседевшего человека, дробившего скалу.

— Еще немного, осталось совсем мало, — говорил он сам себе, а мать плакала, стоя за его спиной.

Как ни старалась мать, ей и на этот раз не удалось уговорить сына. А он все дробил скалу и возил камни к середине озера. И однажды — о, счастливый день! — брошенный в воду камень остался на поверхности.

— Остров, мой остров! — крикнул юноша, обезумев от радости. — Остров моей любви!

Он стал возить землю, засыпать ею камни, посадил розовые кусты, виноградную лозу и чудесные яблони.

— Пусть придет садовник и увидит, что во имя любви можно превратить в цветущий сад всю землю! — крикнул он и пошел к садовнику.

Пришел он и встал напротив покосившегося пустого дома.

«Где его хозяева, куда они делись?»

Сердце юноши билось сильнее, чем в тот день, когда он повстречал Тамар. Во рту пересохло, он склонился над родником, чтобы выпить воды, и из воды на него глянуло обросшее седой бородой лицо старика.

— Опоздал, опоздал, — зажурчал родник.

— Тамар! Тамар! — кричал обезумевший от горя юноша, ища свою возлюбленную по всему берегу, но она так и не отозвалась.

Тогда юноша поплыл к своему острову, лег на землю и зарыдал:

— Я все равно найду ее!

Он поднялся с земли, разбежался, чтобы нырнуть в воду и поплыть обратно, но сильный порыв ветра подхватил его, поднял над волнами и унес ввысь. По сей день, говорят, над Ванским озером кружит одинокая чайка, словно ища кого-то. Рыбаки рассказывают, что иногда над волнами раздается человеческий голос, зовущий «Тамар! Тамар!»…

— Как бы я хотел увидеть этот остров! — мечтательно произнес Чикарели.

— Когда-нибудь, может, и увидишь. А теперь, спи. Наступит утро, а с ним добро.

— Спокойной ночи, — сказал Чикарели, положив голову на воробьиное перышко.

Светлячки вылезли из палатки, чтобы не мешать нам. Я устроился рядом с Чикарели и уснул.

РАССВЕТ

В Ереванском институте древних рукописей Матенадаране хранится книга, написанная одним мудрым человеком много веков назад. В этой книге каждое слово так метко и точно, как отточенная стрела, так уместно, как камень в стене. Каждая страница этой книги излучает свет и добро. В ней рассказывается о людях, встававших с рассветом и творивших добрые дела. Книга эта стала моим путеводителем по жизни с того дня, как я прочитал ее.

В этот день я, как обычно, встал ни свет ни заря, пока Чикарели сладко посапывал во сне. Я укрыл его платком, который он во сне скинул с себя, и бесшумно вышел из палатки. Лес еще не пробудился, я шел к Молочному ручью, наступая на сухой валежник и будя птиц. Проснулись первые пернатые и стали окликать остальных подруг:

— Вставайте, вставайте, солнце идет.

Большеголовый шмель промчался мимо со скоростью первоклассника, опаздывающего на урок, даже не поздоровавшись со мной. Синий цветок вытянул шею посмотреть, почему задерживается солнце. Цветок сказал мне «доброе утро» и повернулся к востоку. Усталый светлячок плелся домой с ночного дежурства.

Я умылся студеной водой ручья и сразу же почувствовал себя необыкновенно бодрым и здоровым. Я побродил среди знакомых деревьев, пожелал им доброго утра и вернулся будить Чикарели.

В палатке никого не было. Я ждал своего друга довольно долго и, не дождавшись, вышел на поляну.

— Чикарели, где ты? Эй, Чикарели?!.

Не получив ответа, я снова побежал в сторону ручья, но и там не доискался Чикарели.

— Эх, Чикарели, Чикарели…

— Что? — откликнулся знакомый голос.

— Что за шутки, где ты бродишь?

— Я ходил за медом.

— Как? К дедушке?

— Нет, что ты. Здесь неподалеку в дереве есть дупло, где обитают дикие пчелы. Я попросил немного меда, и они с удовольствием дали мне.

Я наклонился и заметил крохотную повозку, в которую впряглись четыре трутня. На повозке было несколько цветков лилии, наполненных диким медом.

— Угощайся.

— Чикарели, у меня такое ощущение, что тебя знают все обитатели здешнего леса.

— Все не все, но многие знают и уважают, — хвастливо сказал он. — Сейчас я провожу этих бездельников, и мы славно позавтракаем.

Чикарели распряг трутней, и они, лениво жужжа, улетели восвояси.

— Ты ешь, а я пока соберу малины, — предложил Чикарели.

— Я тоже приготовил тебе сюрприз, — сказал я, протянув ему листок, на котором лежало несколько ягод малины и ежевики.

— Спасибо, — обрадовался он.

После завтрака я предложил Чикарели идти к леснику.

— Зачем? — удивился он.

— Думаю, он сможет помочь нам отыскать муравейник или дать какой-нибудь полезный совет.

— А если и он сочтет тебя психом?

— Ни за что. Именно поэтому я и решил идти к нему. В прошлом году я гостил у него несколько дней, он произвел на меня впечатление человека, умеющего понимать каждого. Очень интересный старик, знает такие вещи, о которых ни в одной книге не написано.

— Пошли, — вдохновился Чикарели и прыгнул в мою ладонь.

СОВЕТ ЛЕСНИКА

— Ах, негодники, всю траву вытоптали, цветы оборвали, сломали деревца! — вне себя от ярости кричал человек с бородой почти до колен. — Только попадитесь мне!..

Он был так рассержен, что я не знал, уместно ли подходить к нему. Наконец, когда он немного успокоился и направился к лошади, к седлу которой было подвешено ружье, я положил Чикарели в карман пиджака и направился к леснику.

— Доброе утро.

— Какое там доброе, ты только посмотри, что они натворили, переломали мне все саженцы! Неужели это люди? — сорвал на мне злость лесник. — Ничего, попадутся мне, так высеку крапивой, всю неделю спать не смогут. Как только у них руки не отсохли? В прошлом году эту яблоньку побило градом, насилу спас, выходил, а они, эти… Эх!.. — Лесник опустился на колени перед яблонькой, стал перевязывать сломанные ветви: — Ничего, потерпи, милая, знаю, больно тебе. Вот вырастешь, станешь красавицей, окрепнешь, никто не осмелится тебя тронуть.

На лужайке у сада, где паслась лошадь, валялись обрывки газет, битые бутылки, остатки еды. Мне стало стыдно за тех, которые называют себя людьми, но ведут себя как звери. Тот, кто без зазрения совести уничтожает природу, может преспокойно убить и человека. А разве дерево не живое существо, разве сломавший его не совершил убийство?

— Вчера ездил за семенами в район, — продолжал лесник, — вернулся сегодня, смотрю и глазам своим не верю, — он показал на бутылки. — Пронюхали, что меня нет и решили покутить в свое удовольствие.

— Я к вам за советом. Говорят, здешний родник обладает целебными свойствами.

— Обладал, — поправил меня лесник, — теперь воды нет, родник обиделся на людей и высох, — сказал он и подошел к лошади.

— Простите, можно спросить вас? — крикнул из кармана Чикарели.

Лесник остановился как вкопанный.

— Ты… только что говорил совсем другим голосом, — выдавил он.

— Да, — солгал я, — просто голос сорвался.

— Ну, говори, что у тебя за дело?

— Знаете, один мой знакомый мальчик вдруг ни с того, ни с сего уменьшился, стал ростом с мизинец…

— Ни с того, ни с сего, говоришь? — усмехнулся лесник.

— Не знаю, как выручить его, к кому обратиться?

— Знаю, все знаю, — грустно произнес лесник, — это тот самый мальчишка, который разворошил муравейник на Круглом холме. Стоит ли стараться ради такого?

— Да, он что-то рассказывал мне про муравейник, — смутился я, не зная, как оправдаться.

— Пусть катится к чертовой бабушке, не стану я помогать ему, — рассвирепел лесник, — пусть лучше останется таким, чтобы больше не вредить никому. Знаешь, что он станет вытворять, если вдруг снова вырастет? У меня нет ни желания, ни времени заниматься такими типами, — завершил он круто.

— Я больше не буду таким, честное слово, — истошно завопил Чикарели, высунувшись из кармана. — Клянусь мамой, я больше никогда не сделаю ничего плохого.

— Кто это? — удивленно спросил лесник, снова обернувшись ко мне.

— Это он, — пришлось сознаться мне, — вот, познакомьтесь, это Мушег.

— Здравствуйте, дедушка, — почтительно поздоровался Чикарели, спрыгнув на землю.

— Ну, допустим, здравствуй, — мрачно ответил лесник, — что дальше?

— Пожалуйста, помогите мне, дедушка, я больше не могу оставаться таким.

— А я не могу терпеть таких, как ты. Нет-нет, не приближайся ко мне и не проси ни о чем. Я не стану помогать тебе, нет, ни в коем случае, — лесник шарахнулся от Чикарели, как от страшного чудовища, — в твоих глазах столько недобрых огоньков, что тебе лучше навсегда остаться таким. Аслан, — позвал он лошадь, — Аслан, как ты считаешь, стоит помогать этому негодному мальчишке?

Лошадь мотнула головой.

— Видишь, даже животное понимает, что ты за фрукт.

— Дедушка! — зарыдал Чикарели.

— Почему ты разорил гнездо скворца, почему выбил стекло в соседнем окне, почему…

— Простите, прошу вас… Но откуда вы знаете все это? — изумился Чикарели.

— Сорока на хвосте принесла. Учти, ни один из дурных поступков не остается незамеченным. Рано или поздно тайна становится явью, тем более, что ты, насколько мне известно, все делаешь не особенно заботясь о тайности, а? Не ты ли недавно на глазах у хозяина огорода сорвал его подсолнух? То-то. Сороки, живущие в городском парке, знают все, они мне столько про тебя рассказывали, что даже слушать надоело.

— А однажды ты сломал большую ветку, набил карманы незрелыми персиками и потом хвастался во дворе, что тебя никто не сможет поймать, правильно?

— Правильно, дедушка, только я был там не один, мы лазили в сад вдвоем, я и…

— Оказывается, ты еще и ябеда. А месяц назад у кинотеатра…

— Ой, дедушка, прошу вас, не продолжайте, а то я умру от стыда. Честное слово, это больше не повторится, — зарыдал еще сильнее Чикарели.

— Терпеть не могу, когда мужчины плачут, — презрительно сказал лесник. — Пошли, Аслан, — лесник просунул ногу в стремя, но я задержал его.

— Прошу вас, помогите ему, он, в сущности, неплохой парень, — вступился я. Лесник спрыгнул на землю, сурово поглядел на Чикарели, почесал за ухом, призадумался и стал рассуждать вслух:

— Помочь или не помочь? Помочь или не помочь? — твердил он, словно гадая на ромашке. — Аслан, скажи ты, помочь ему или нет?

Лошадь посмотрела на Чикарели, повернулась к хозяину и согласно кивнула.

— Что, помочь? — удивился лесник.

Лошадь кивнула снова.

— Ладно, Аслан не станет заступаться просто так, значит, тебя еще можно сделать человеком. Скажи спасибо Аслану, бессовестный мальчишка.

— Вы же слышали, он раскаялся, — сказал я.

— Ладно уж, — махнул рукой лесник. — С чего начнем, Аслан?

Лошадь заржала в ответ.

— Ясно, — кивнул ей лесник. — Следуйте за мной.

По дороге лесник спрашивал меня о житье-бытье, вспоминал дни, когда я гостил у него, интересовался жизнью в городе, где давно уже не был.

— Живем тут вдвоем с Асланом, стережем лес. Аслан — мудрая лошадь, знает свое дело.

Аслан дважды стукнул копытом по земле и пошел в сторону Красных камней. Когда мы углубились в лес, стало так темно, будто наступили сумерки.

— Говорите тише, — предупредил лесник шепотом, — здесь неподалеку живет семья бурого медведя, у них сейчас тихий час. Аслан, пошли быстрее.

Через некоторое время деревья стали редеть, и мы вышли на цветочную поляну.

— Старайтесь не топтать цветов, — снова предупредил лесник, — это очень редкие цветы, они растут только здесь.

На том конце поляны стоял дом с башенкой, который я хорошо знал. В нем жил лесник.

— Здесь мы немного отдохнем и подумаем, как быть, — сказал лесник, отпирая дверь.

На свете много роскошных королевских палат и замков, созданных гениальным воображением и мастерством зодчих. Они изумляют всех своей красотой, но ни один из них не сможет сравниться с домом лесника. Внутри этого дома… Впрочем, нет, я не стану описывать его, пусть ваше воображение само нарисует ту обстановку, какая ему больше по душе.

— Как в сказке! — воскликнул Чикарели, устроившись на подлокотнике кресла, в котором я устроился. — Можно попросить воды?

— Сейчас попросим Аслана. Аслан! Аслан, принеси нам воды, — попросил лесник. — Животные прекрасно понимают людей, их язык. Просто нужно заслужить любовь животных. Я выкормил, вырастил Аслана сам. Его мать сорвалась со скалы и погибла, когда он еще был сосунком. Бедняжка. Я кормил Аслана прямо из соски, пока не поставил на ноги. Мы понимаем друг друга с полуслова, к тому же он очень умный, поэтому я всегда советуюсь с ним.

Тут лесник трижды хлопнул в ладоши, дверь отворилась, и в комнату на задних лапах вошла лисица. В передних лапах она несла корзину с малиной и смородиной. Поставив корзину на стол, лисица достала из буфета блюдца, расставила их перед нами, раскланялась и вышла, лукаво взглянув на Чикарели.

— Угощайтесь, пожалуйста, — как ни в чем не бывало сказал лесник, делая вид, будто не замечает нашего удивления, — сейчас нам принесут фрукты.

Он дважды хлопнул в ладоши, дверца снова распахнулась сама собой, и в комнату вбежал еж, весь утыканный яблоками и грушами.

— Спасибо, мой хороший, — лесник погладил животное так, словно это была пушистая кошка, а не колючий еж.

— Я тоже хочу погладить ежа, — запрыгал от восторга Чикарели.

— Нельзя, чи карели, — на всякий случай удержал его я.

— Почему нельзя, пусть погладит, — разрешил лесник.

— До чего ты мягкий, — умилился Чикарели, погладив ежа, который, словно поняв его слова, улыбнулся в ответ.

За окном послышалось ржание Аслана.

— А вот и вода, — сказал лесник и, выглянув в окно, взял у Аслана ведерко с водой. — Молодец, спасибо. Пейте и давайте подумаем, как нам быть с этим негодником, — произнес он, нахмурившись, хотя по всему было видно, что он уже не так сердит на Чикарели. — Сейчас придумаем… Вспомнил, — он хлопнул в ладоши, и в комнату вбежал крот. — Принеси-ка нам Книгу лесничьих воспоминаний.

Крот чихнул и выбежал из дома. Через несколько минут он снова появился в комнате, взвалив на спину огромную-преогромную книгу в толстом кожаном переплете. Лесник взял книгу, положил на стол и стал листать ее. Страницы книги были исписаны непонятными знаками и буквами.

— Вот, нашел, — лесник ткнул пальцем в одну из страниц. — «Тот, кто нарушает закономерную жизнь природы или уничтожает ее, бывает наказан самой природой. Не руби дерево, не топчи цветов, не загрязняй родников».

— Это относится не к нам, — запротестовал я.

— Потерпите, потерпите, — ответил лесник, взглянув на меня исподлобья и продолжая листать книгу. — Видите дуб за окном? — спросил он, не отрываясь от чтения. — Это было молоденькое деревце, когда я, выпускник философского факультета, впервые попал в этот лес, влюбился в него и решил остаться здесь навсегда… Нет, ни в одной библиотеке мира не найти такой мудрой книги, даже в библиотеке философского факультета университета. Вот, кажется, это. Сидите тихо и не мешайте мне, пока я буду читать.

Чикарели смотрел на лесника не отрываясь, и, хотя тот надолго углубился в свою книгу, мы терпеливо ждали, когда он кончит чтение и какое-то подсчитывание на пальцах. Наконец лесник отложил книгу.

— Эту болезнь не излечить лекарствами, — таинственно произнес он.

— Мы связываем с вами большие надежды, — взмолился я, — подскажите хотя бы, как нам поступить.

— Ох, не спрашивайте, не спрашивайте. Это очень, очень трудно. Независимо от возраста, человек должен взвешивать каждый свой шаг, чтобы потом не каяться. Однако не стоит отчаиваться. У вас есть только один выход, один путь, который нужно пройти с честью, и тогда, кто знает, — он снова хитро улыбнулся, — может, все увенчается успехом.

— Мы готовы пройти этот путь, — встали мы.

Лесник вышел из дома.

— Идите за мной, старайтесь меньше говорить и не задавать вопросов. Пошли.

Дело близилось к полудню, когда мы вышли из леса и спустились к западному склону горы.

— Видите скалу? — указал лесник. — Когда-то из-под нее бил тот самый родник. Идите прямо к нему.

— Спасибо, спасибо, — нетерпеливо воскликнули мы и побежали к роднику.

— Стойте, — смеясь, окликнул нас лесник. — От нетерпения вы совсем потеряли голову. А что делать дальше, вы знаете?

— Ах, да… — смутились мы.

— Садитесь рядом со скалой и ждите. Сегодня день рождения королевы лесных цветов. Когда она поднимет голову и станет танцевать, меняя цвет, ни о чем с ней не говорите. Наберитесь терпения и ждите, когда она кончит свой танец и прибудут ее гости — бабочки, птицы, шмели, пчелы. Горе вам, если вы обидите кого-нибудь из них. Потом, когда черная тучка заслонит собой солнце и польет теплый дождик, наклонись к королеве и скажи ей вот эти слова… Подойди поближе, никто, кроме тебя, не должен слышать этих слов. Когда ты произнесешь эти три слова, королева угостит тебя своим нектаром. Ты возьмешь нектар мизинцем, положишь на кончик языка, и в этот миг из родника послышится жалобный стон. Ты наклонишься и увидишь под скалой вертящийся жернов. Положи на него руку и скажи: «Камень, не перекрывай воду». Жернов откатится и перед тобой откроется темный проход, откуда будет доноситься страшный грохот. Не бойтесь ничего и входите.

— А дальше?

— Дальше вы сами разберетесь, как вам быть. И, самое главное, не пытайтесь силой вернуть воду, это бессмысленно. Ну, счастливого пути. У меня своих дел невпроворот. Прощайте.

— Спасибо, дедушка, до свидания.

Лесник вскочил на Аслана и умчался куда-то, а мы остались одни среди лесов, полей, ущелий и гор, наполненных птичьим пением. Переглянувшись, мы с Чикарели зашагали навстречу своей судьбе.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ КОРОЛЕВЫ ЛЕСНЫХ ЦВЕТОВ

На склоне лесистой горы открыл глаза, потянулся и взглянул на синее-пресинее небо прелестный цветок. Мы с Чикарели сидели неподалеку, стараясь быть незамеченными. Королева лесных цветов впервые видела такое синее небо и яркое солнце, ведь она только что родилась.

— Как прекрасен белый свет! — воскликнула она и заплясала, радостно напевая.

Со всех сторон к ней стали слетаться бабочки и присоединялись к танцующей королеве. Золотой шмель прилетел следом за ними и зажужжал:

— Пождравляю, пождравляю ж днем рожденья!

— Кого вы поздравляете? — удивилась королева.

— Тебя, тебя, сегодня день твоего рожденья, сегодня ты родилась на свет.

— Спасибо, мои добрые друзья, — расчувствовалась королева и покраснела.

А когда прилетел желтоклюв и запел сочиненную ко дню рождения королевы лесных цветов песню, она смутилась и изменилась в цвете.

Кругом царила радость, а сама королева была попросту счастлива. Она танцевала, раскачиваясь в такт песне. Неизвестно, как долго продолжался бы праздник, если бы не черная тучка, приплывшая с вершины Техениса. Шмели, бабочки и птицы, не желавшие портить своих праздничных нарядов, скрылись под кустами. В тот же самый миг, как и предсказывал лесник, полил крупный теплый дождь. Я вышел из своего укрытия, наклонился к королеве цветов и шепнул ей три магических слова. Она покачала головой, улыбнулась и выдавила из своего маленького сердечка капельку нектара, который я взял мизинцем и положил на кончик языка. И тут где-то поблизости раздался жалобный стон. Я подошел к скале, откуда, как сказал лесник, некогда бил ключ, наклонился и… Нет, вы представить себе не можете, что тут произошло! Я стал… уменьшаться и стал ростом с Чикарели. Не успел я преодолеть удивление, как под скалой закрутился жернов. «Будь что будет», — мысленно сказал я, положил руку на жернов и произнес:

— Камень, не перекрывай воду.

Жернов закрутился еще быстрее, выскочил и покатился прямо на меня. Не успей я отскочить, он бы раздавил меня насмерть. Жернов выкатился из-под скалы и покатился вниз, открыв проход. Я схватил Чикарели за руку, и мы вошли в темный лабиринт. Сперва мы шли на ощупь, не видя перед собой ничего, но постепенно стали привыкать к темноте и шли до тех пор, пока нам не открылась дорога, освещенная тусклым светом.

Мы вышли на дорогу, и тут Чикарели захныкал:

— Какой я несчастный человек. Все, что ни сделаю, все кончается плохо.

— О чем ты, Чикарели?

— Ведь ты же из-за меня попал в беду. Что будет с тобой?

— То же, что и с тобой. Не переживай, мой мальчик. Нам неспроста выпала участь войти в подземелье. Раз я уменьшился, значит, так было нужно. Сейчас не время для пессимизма, — отчитал я его. — Нет ничего хуже трусости. Человек тем и велик, что умеет побеждать. Вытри слезы и пошли.

ПЕРВЫЕ УДИВЛЕНИЯ

Трудно сказать, как долго мы шли, пока не добрались наконец до крепостной стены какого-то города, и поскольку у городских ворот не было стражи, мы беспрепятственно вошли.

На каждом шагу нам попадались фонтаны без воды. Жители города были примерно нашего роста, разве что чуть меньше, очень медлительные, с маленькими головами и говорили на совершенно незнакомом языке, но весь фокус заключался в том, что мы их прекрасно понимали.

— Надо спросить, где мы находимся, — стал теребить меня Чикарели.

— Потерпи, успеем, лучше пока погуляем просто так, — ответил я, взяв Чикарели за руку, боясь, как бы он не затерялся в толпе.

Мы вышли на широкую улицу, где было множество мастерских и магазинов. Здесь шла бойкая торговля, заключались выгодные сделки, что было заметно по напряженным лицам людей. Когда мы проходили мимо кузницы, у меня екнуло сердце. Честно говоря, я с детства не могу равнодушно проходить мимо кузниц, в них есть что-то загадочное, заставляющее часами смотреть на раскаленный металл и высекающий искры молот.

У наковальни стоял широкоплечий, мускулистый кузнец, молча занимавшийся своим делом.

— Здравствуй, кузнец, — приветствовал я его на своем языке.

Кузнец ответил на мое приветствие кивком головы, не отрываясь от дела.

— Простите, можно вам задать вопрос? — тут же вмешался Чикарели.

— Только предупреждаю, что я ничего не знаю и не хочу знать, — испуганно ответил кузнец, повернувшись к нам спиной.

«Странная неприветливость», — подумал я.

— А почему вы ничего не знаете? — не унимался Чикарели.

— У меня нет времени отвечать на ваши вопросы, я работаю, — заворчал кузнец.

— Послушайте, дружище, — сказал я, — мы впервые в вашем городе и не знаем, кто вы.

— Я же предупредил с самого начала, что ничего не знаю. Нам запрещено думать, за нас думает наш король.

— А где его дворец?

— Недалеко от базарной площади.

— Мы бы хотели знать…

— Идите и узнайте, — ответил кузнец, не меняя тона, — а я ничего не знаю.

Пришлось внять совету кузнеца и идти на базарную площадь.

— Ах, какой мед, — зазывал людей пасечник, — он лечит любую болезнь. Сколько вам взвесить? — потянул он за рукав какую-то женщину.

— А сколько он стоит?

— Всего одну монету.

— Что, целую монету? — возмутилась покупательница.

— Если хотите, могу уступить за полмонеты, — сбавил цену пасечник.

— Нет, слишком дорого, — возразила она и пошла дальше.

— Купите мед за полмонеты, — обратился к нам пасечник.

— Простите, я не захватил с собой тару, зайду потом, — пробормотал я, еще крепче сжав руку Чикарели.

Не прошли мы и нескольких шагов, как другой торговец в белом фартуке преградил нам путь и предложил купить масла.

— Четверть монеты за килограмм. Сколько вам взвесить?

— К сожалению, я сегодня без денег, потом куплю, — ответил я.

— Как хотите, — улыбнулся торговец.

Мы пошли дальше и очутились у входа в магазин, над которым пестрела вывеска «Модные товары».

— Милости просим, — пригласила нас войти торговка, — у нас вы можете приобрести лучшую одежду или обувь по последнему писку моды.

Она выложила на прилавок какие-то тряпки, лохмотья, дырявую обувь и прочую дребедень.

— Но это же утиль! — возмутился я.

— Вы безнадежно отстали от моды, — ответила она, пожалев меня. — Мы торгуем продукцией всемирно известной фирмы «Мэри Дэвис». Утиль это или не утиль, не в этом дело, главное — фирма. Примерьте этот головной убор или эти брюки и сразу помолодеете лет на десять. Могу предложить замечательную обувь. Какой размер вы носите?

— Сорок второй.

— Перестаньте шутить, — мило улыбнулась она.

Я опомнился: ведь тут совсем другие понятия о размерах, мы же уменьшились, здесь, наверно, носят какой-то второй или третий размеры.

— И сколько стоит этот утиль или, как вы его называете, шляпа?

— Напрасно вы так непочтительно отзываетесь о прекрасном товаре, — обиделась она, — эту шляпу любой разбирающийся в моде человек купит у нас за полтора миллиона монет, но вам, так и быть, я уступлю ее за миллион двести тысяч.

— Ну и город, — пожал я плечами. — Нет, спасибо, мне не нравится ваш товар.

— Можно подумать, что вы найдете лучше. Зря теряете время.

Мы вышли из магазина и решили отдохнуть где-нибудь, прежде, чем идти дальше, но тут нас поманил пальцем какой-то плутоватый тип. Мы подошли к нему, и он пригласил нас войти в хозяйственную лавку.

— Не связывайтесь с этой аферисткой, — шепнул он нам, — она подделывает товар: наклеивает к местной продукции импортные этикетки и выдает ее за фирму «Мэри Дэвис». Лучше купите у меня что-нибудь полезное для дома, например, модную импортную мебель или хозяйственные товары.

— Что, например? — поинтересовался я.

— Войдите в магазин и увидите сами, — широко улыбнулся он, и мы вошли.

Какого только хлама не было здесь! Поломанные стулья, диваны с торчащими пружинами, ободранные кресла, покореженные тазы, словом, все, что можно увидеть на любой свалке.

— Ну, где же ваша хваленая мебель?

— Вот она, — гордо указал он на кучу хлама.

— Вы что, издеваетесь над нами? — чуть не крикнул я. — И сколько стоит эта рухлядь?

— Вы имеете в виду этот модный диван? Всего три миллиарда монет.

— Сколько?! — чуть не подпрыгнул я от удивления.

— Три миллиарда. Ну, ладно, ладно, если вам не по карману, могу уступить за два с половиной миллиарда.

— Слушайте, вы… — начал было я, но опомнился и взял себя в руки. — Пошли отсюда, Чикарели.

Мы вышли из лавки, а вслед нам неслось «два миллиарда триста миллионов!.. Ладно, два миллиарда!..»

Не успели мы выйти с рынка, как тревожно зазвенели колокола на башне, а следом раздалась барабанная дробь, сопровождаемая звуками труб. Люди высыпали из домов и побежали куда-то. Мы смешались с толпой. По улице, ведущей на главную городскую площадь, шла процессия, сопровождаемая барабанщиками, горнистами и замыкаемая лучниками. За солдатами тащили человека в кандалах, очевидно, преступника, рядом с которым чинно шел одетый во все красное палач. А следом за ними шли вооруженные до зубов солдаты, охранявшие короля с королевой и придворных. Это были важные из себя, толстопузые люди с короткими шеями, согнувшиеся под тяжестью орденов и медалей на, фраках.

— Как в мультике, — не удержался Чикарели.

— Тише, не привлекай к себе внимания, — сказал я вполголоса.

За королем и королевой шла прислуга, державшая над ними зонты. День выдался жаркий, и один из слуг устал держать зонт. Пока он взял зонт в другую руку, солнечный луч упал на королеву, и та пребольно ущипнула слугу за нос, крикнув:

— Ах ты, бездельник, если ты устал, можешь убираться отсюда, пока я не велела повесить тебя.

Замыкали процессию представители правосудия с черными повязками на глазах — судьи, прокуроры и адвокаты. Министр правосудия держал в одной руке меч, а в другой весы.

У всех были сосредоточенные лица, кроме королевы, что-то весело мурлыкавшей на ухо королю. Тот время от времени толкал свою супругу локтем в бок, и она хихикала в платок, подпрыгивая от щекотки. Тут кто-то в толпе крикнул писклявым голосом:

— Да здравствуют их величества король с королевой, ура!

Не поддержанный никем, голос растаял в эфире, но тут за нашими спинами грянуло такое громогласное «ура», что многие в толпе вздрогнули.

— Кто это кричит? — спросил Чикарели, озираясь по сторонам.

— Сюда привели целую армию, чтобы она приветствовала короля, — оглянувшись, объяснил я. — В эту армию берут самых голосистых мужчин королевства.

Когда процессия вступила на площадь, один из сановников крикнул «Слава королю!» и зааплодировал. Его никто не поддержал, и, чтобы как-то исправить положение, король махнул платком, солдаты так браво и раскатисто крикнули «ура», что заглушили шум толпы.

Министр правосудия поднялся на трибуну, а палач развязал руки осужденному и подвел его к эшафоту.

— Уважаемые сограждане, — заорал министр, — мы предаем смертной казни лицо, осмелившееся болтать лишнее об их королевских величествах. Он обозвал нашего мудрого короля придурком, а кристально чистую королеву безнравственным существом. Мы не желаем дышать одним воздухом с этим лицом. Министерство правосудия, рассмотрев дело преступника, приговорило его к смертной казни через повешение. Да здравствует справедливость, слава нашему мудрому королю и великой королеве!

Министр махнул рукой и презрительно посмотрел на осужденного. Затрубили горнисты, ударили в барабаны барабанщики. Осужденный поднялся на табурет, и палач затянул петлю на его шее.

— Осужденный, ваше последнее слово, — обратился к нему министр.

— Я не желаю говорить.

— Умница, — обрадовался министр, — а то иногда встречаются дураки, которым не терпится выговориться перед смертью, и они напрасно отнимают у нас время. Ты умный преступник, раз тебе нечего сказать.

Осужденный презрительно усмехнулся:

— Мне есть что сказать, просто я презираю ваше правительство.

— Привести приговор в исполнение! — поспешно приказал министр правосудия, не любивший рассуждений и долгих церемоний.

Палач выбил табурет из-под ног осужденного, тот повис в воздухе, покачался и вдруг шлепнулся на землю. Толпа радостно зашумела.

— Повесить его! — взвизгнул король.

— Предатели, разбойники, даже веревок не умеют производить! — завопила королева и дала пощечину кому-то из придворных, случайно попавшемуся ей под горячую руку.

Придворный в свою очередь дал пощечину министру правосудия, а тот, не зная, на ком сорвать злость, подскочил к палачу и прошипел:

— Кретин, немедленно приведи приговор в исполнение.

— Сейчас, ваша светлость, — лениво ответил палач.

Улюлюкавшая толпа напряглась, не веря своим глазам. Люди думали, что король подарит жизнь человеку, которого уже однажды повесили. Но король вновь махнул платком, вновь барабаны и горны оглушили присутствующих.

Палач затянул петлю потуже и резко выбил табурет из-под ног несчастного. Тот покачался в воздухе секунду-другую и снова плюхнулся на землю. Толпа была вне себя от радости.

— Что это за издевательство! — крикнул король в порыве бешенства. — Если невозможно осуществить наше справедливое решение, то я приказываю повесить заодно министра правосудия.

— За что, ваше величество?! — завизжал министр, но напрасно: четверо молодцов из королевской свиты подскочили к трибуне, скрутили министру руки и потащили к виселице.

— Стойте, идиоты, отпустите этого благородного человека! — крикнула королева и повернулась к изумленному королю. — Ты что, совсем того? — она покрутила указательным пальцем у виска.

— Отпу… отпустите его, — сдавленным голосом произнес король, смертельно боявшийся своей супруги.

Министра отпустили. Он благодарно улыбнулся королеве, надменно оглядел толпу, поправил жабо и парик и подошел к палачу:

— В чем дело?

— У этого человека очень маленькая голова, она все время выскальзывает из петли, — дрожа, как осиновый лист, пролепетал палач.

— Неужели в этом городе не найдется хотя бы одного человека с более или менее крупной головой? — топнул ногой министр.

— Отчего не найтись, найдутся, но они не совершили никакого преступления.

— Сегодня не совершили, совершат завтра, — заключил министр, — срочно подыщите замену.

— А что делать с этим?

— Выгнать взашей.

— Слушаюсь, — поклонился палач и дал пинка осужденному, от радости не знавшему, что делать.

А полицейские тем временем уже искали человека с крупной головой, которого можно было бы повесить вместо помилованного, и не прошло десяти минут, как на площадь вывели знакомого нам кузнеца.

— Крупнее этой головы не нашли, ваше величество, — доложили королю полицейские.

— Сойдет, — радостно потер руки король.

— За что, ваше величество? — промычал кузнец, наконец понявший, что с ним собираются делать.

— Заткнуть ему глотку! — приказал король. — Ишь, получили право голоса.

Кузнеца подтащили к виселице, затянули петлю на шее, и министр справедливости огласил приговор:

— Уважаемые сограждане, мы предаем смертной казни лицо, осмелившееся болтать лишнее об их королевских величествах. Он обозвал нашего благородного короля болтуном и обжорой, а кристально чистую королеву — взяточницей. Мы не желаем дышать одним воздухом с этим лицом. Министерство правосудия, рассмотрев дело опасного преступника, приговорило его к смертной казни через повешение. Да здравствует справедливость, слава нашему гениальному королю и мудрой королеве! Ура!

— Уррааа!!! — подхватила армия, загремели барабаны, сверкнули на солнце трубы.

Палач накинул на шею несчастного кузнеца петлю и уже собирался выбить из-под его ног табурет, как вдруг Чикарели вырвал свою руку из моей и побежал к виселице.

— Дураки, за что вы казните невинного человека? Когда это ваше министерство правосудия успело рассмотреть его дело? — крикнул он и повернулся к толпе. — А вы что стоите, как истуканы? Или думаете, что с вами обойдутся иначе?

— Мы ничего не думаем, за нас думает король, — возмутилась толпа.

— Кто этот мальчишка? — королева побелела от злости.

— Нам это лицо неизвестно, — ответил главный сыщик королевства.

— Сейчас же выяснить.

— Схватить его! — приказал король. — Повесить негодяя!

Но не таков был Чикарели, чтобы дать себя схватить. Он ловко увернулся и шмыгнул в толпу, тут же окружившую его тесным кольцом.

— Отпустить кузеца, вместо него повесить мальчишку, — велела королева.

— О, господи, — вздохнула стоявшая рядом со мной женщина, — почему все так фальшиво, как в цирке?

— А разве может быть иначе в городе, где не знают цену истинным ценностям, где позволяют себя вешать ни за что? — ответил я вопросом на вопрос.

— Бегите, бегите! — крикнули в толпе, и я, увидев, что полицейские продираются к нам, схватил Чикарели за руку и помчался вон с площади. Толпа расступилась перед нами и сомкнулась перед полицейскими.

— Схватить! Повесить! — раздавалось за нашими спинами, но мы уже были за чертой города.

ВЛАДЫКА ТАЙНЫХ СОКРОВИЩ

В стране, куда мы попали, не было ни звездного неба, ни семицветной радуги, и свет здесь был не свет, а какая-то сизая дымка, от которой не образовывались тени.

Мы пересекали знойные пустыни, глубокие ущелья, страшные болота, проходили через мрачные пещеры, пока однажды на горизонте не блеснул столь желанный луч солнца, того самого солнца, от которого мы уже стали отвыкать за время нашего путешествия. Мы побежали навстречу свету, но это было не солнце, а огромный дворец из белого мрамора.

— Как красиво, — вполголоса произнес Чикарели, очарованный действительно очень красивым строением. — Давай войдем?

— Не спеши, — решил состорожничать я, — тебе известно, что мы попали в страну, где опасностей больше, чем нужно. Неизвестно, кто обитает в этом дворце и как нас там примут.

— Примут плохо — уйдем, — беззаботно сказал он.

— Наберись терпения.

Купол дворца был из чистого золота, его-то мы и приняли за солнце.

— Скорее всего, это королевский дворец, — предположил Чикарели.

— Не думаю. Если бы здесь жил король, у ворот стояла бы стража.

— Действительно. Значит… — произнес он таинственным тоном и забарабанил по воротам: — Эй, кто-нибудь, отворите!

Никто не ответил, и Чикарели крикнул громче:

— Эй, кто-нибудь!

«Нибудь-будь-будь-ууудь…» — повторило эхо и растворилось где-то вдали.

Вдруг из-за ворот раздался чей-то приглушенный голос:

— Кто там?

— Мы, мы, — радостно отозвался Чикарели.

— Кто это «мы»? — недоверчиво спросили за воротами.

— Гости, — ответил я.

— Я не жду никаких гостей, идите, откуда пришли, — заворчали в ответ.

Мы растерянно переглянулись. «Нет, эту тайну надо раскрыть», — решил я и забарабанил по воротам.

— Ну, чего вам надо? — рассерженно спросили за воротами.

— Мы хотим войти. Всего на несколько минут.

— Боже мой, что за жизнь, даже в собственном доме нет покоя. Подождите, — ответил тот же голос, но уже мягче, и мы поняли, что нас впустят.

Вскоре послышался звон ключей, заскрежетали засовы, ворота приоткрылись со скрипом, и хозяин, которого еще не было видно, сказал ворчливым тоном:

— Только предупреждаю: ни о чем не просить, ничего не трогать, ясно?

— Ясно, — удивленно ответили мы в один голос и вошли.

— Идите за мной, — предложил хозяин, стоя к нам спиной.

Чикарели крепко сжал мою руку и сделал шаг вперед. Хозяин направился ко дворцу, открыл дверь ключом, вошел сам и поманил нас рукой. Нам казалось, что мы попали к злым духам и были готовы отразить любое нападение. Но никакой ловушки нам не готовили. Нас встретил хозяин — обыкновенный человек, на котором была отделанная драгоценными камнями мантия, а на чалме сверкал огромный изумруд невиданной красоты.

— Здравствуйте, — поздоровались мы и остановились в нерешительности. Я замер от удивления: ни в одной сказке своего детства я еще не встречал такой роскоши и великолепия.

— Что вы стали в дверях, входите, раз пришли, — недружелюбно пригласил хозяин.

— Здравствуйте, — снова повторили мы, не зная, что еще сказать.

— Ну, допустим, привет. Что вам надо?

— Ничего, — пролепетали мы, растерявшись еще больше.

— Что значит ничего, — заворчал хозяин, — если вы сюда пришли, значит, вам что-то нужно, в противном случае не стоило приходить.

— Мы рады познакомиться с вами, — сказал я, протянув ему руку.

— Предположим, я тоже рад, — ответил он на мое рукопожатие, — а что толку?

— Мы не совсем вас понимаем, — ответил я.

— Что тут непонятного? От каждого знакомства должен быть толк. Вот я и спрашиваю, какой толк от нашего с вами знакомства, кому это выгодно?

— Мы сюда пришли не за выгодой.

— А зачем еще можно ходить к людям, если не за выгодой?

— Ну, скажем, пообщаться, побеседовать, к примеру.

— Чушь какая-то: общаться, беседовать… Делать вам нечего, что ли? — возмутился хозяин.

— Вы очень похожи на одного султана, честное слово, — радостно воскликнул Чикарели, — в прошлом году я видел его по телевизору. Точно, это были вы. Я тогда хохотал до упаду, потому что никогда не видел ничего смешнее. И вообще я впервые в жизни вижу живого султана. Вы умеете сидеть, поджав под себя ноги?

— Султан, телевизор? Что за вздор несет этот ребенок? Я не имею дела ни с султанами, ни с телевизорами. Любого султана я могу купить за свой самый паршивый рубин. За кого вы меня принимаете? — разгневался он.

— Простите, мы не хотели оскорбить вас, — вмешался я, — мы пришли сюда…

— Не оправдывайтесь понапрасну, сам вижу, что вы купцы, пришли сюда торговать, то есть заниматься надувательством. Я сам кого угодно могу надуть. К тому же я предупреждал вас: ничего не просить, ни к чему не прикасаться, — строго повторил он. — Но раз уж пришли, так и быть, покажу вам свои сокровища. Сидишь тут в одиночестве, некому даже показать то, что накоплено годами изнурительного труда и экономии. Но повторяю снова…

— Ничего не клянчить, ничего не трогать, — передразнил его Чикарели.

— Умница! — обрадовался хозяин, но тут же сник. — Вы все так говорите, но стоит вам увидеть что-нибудь необыкновенное, как вы тут же пускаете в ход руки. Ладно, пошли.

Мы последовали за ним. Хозяин отпер обитую железом дверь, и мы попали в колонный зал, отделанный таким же белым мрамором, что и весь дворец. На пьедесталах лежали огромной величины драгоценные камни, отливавшие всеми цветами радуги.

— Вот самый крупный и красивый изумруд на свете. В разные часы он получает различные оттенки, — начал экскурсию хозяин. — Достаточно коснуться его пальцем, и он тут же получает новый оттенок. Это сокровище принадлежит мне. Мне одному. Ни у кого в целом мире нет такого изумруда, — горделиво произнес он, стукнув себя в грудь кулаком.

Хозяин слегка коснулся пальцем изумруда, и блики от мгновенно посветлевшего камня запрыгали по стенам и потолку. Заметив наше искреннее удивление, хозяин вдохновился и произнес таинственным тоном:

— Это еще что. Здесь хранятся камни, о существовании которых не знает никто на свете. Вот они, любуйтесь. Мои любимые, мои бесценные, — забормотал он, гладя и целуя свои сокровища, — вы моя радость, смысл всей моей жизни. Ну, что же вы стоите? — повернулся он к нам. — Станьте на колени перед этими сокровищами.

— Еще чего, — возмутился Чикарели, — упасть на колени перед грудой стекляшек?

— И ты называешь их стекляшками, мальчишка? Они дороже любых сокровищ на свете, на них я могу купить весь мир. Я — владыка бесценных сокровищ, они принадлежат мне одному, — уже почти кричал он.

— Не волнуйтесь, — стал успокаивать я хозяина, — конечно, конечно, они ваши, а чьи же еще? Никто их у вас не отнимет.

— Что?! — сверкнул на меня глазами хозяин. — Отнять? Отнять у меня то, за что я боролся всю жизнь, то, что добывал с невероятным трудом, то, за что я готов отдать жизнь? Как у вас повернулся язык произнести эти жестокие слова? Идите, идите же за мной, и вы сами убедитесь, что есть на свете вещи, которые дороже жизни.

— Но мы пришли сюда не для того…

— Неважно, что вас привело ко мне. Важно, чтобы вы поняли, в чем заключается смысл жизни. Следуйте за мной! — властно произнес он, направляясь к другой двери.

— Входите, выскочки несчастные! — высокомерно сказал он, входя в следующий зал.

В помещении, куда мы вошли, хранились драгоценные камни куда крупнее и красивее тех, которые мы уже увидели. Они ослепляли своим блеском.

— То-то же, — надменно произнес хозяин, почему-то решив, что мы ошарашены его сокровищами, — таких камней почти нет в природе, они обнаружены только в моей земле, понимаете, только в моей.

— Лучше передать их в музей, пусть любуются все, — предложил Чикарели.

— Ты сошел с ума, — воскликнул хозяин, — придет время, когда благодаря этим сокровищам человечество упадет на колени передо мной, а я, мой милый, я буду презрительно смотреть на людей, унижать и попрекать их бедностью.

— Непонятно, зачем одному человеку столько всего? — обратился Чикарели больше ко мне, нежели к хозяину.

— Чего только не услышишь из неискушенных уст ребенка, — кисло улыбнулся хозяин. — Вы что, не от мира сего? Люди готовы перегрызть друг другу глотки ради самого крохотного алмаза, а у меня самые крупные, самые изысканные драгоценные камни во всем мире. Я стану владыкой всех государств, в моих ногах будут валяться все короли и падишахи, а я буду восседать на троне мира.

— Скажите, а откуда у вас все это? — поинтересовался Чикарели.

— Мне понятен твой интерес, ты хочешь узнать, честным ли путем я накопил такое богатство. Что ж, отвечу. Моя жизнь — сплошная цепь лишений и страданий, я экономил на одежде и даже еде, работал до глубокой ночи, пока не накопил определенного капитала, давшего мне возможность заняться торговлей. На свете множество глупых людей, не знающих ничему цену. Я пользовался их глупостью и невежеством, скупал у них по дешевой цене товары и продавал втридорога. Таким образом я стал владельцем приличного капитала, давшего мне возможность приобретать драгоценности. Но лучшие из них, те, что в верхнем зале, я добывал в земных недрах. Я купил эту землю, построил этот дворец, стал жить счастливо. Знакомые советовали подарить все это народу, но я же не дурак, — он хитро усмехнулся. — Слава судьбе, эти сокровища в надежных руках, в надежном месте, вдали от людских глаз. Кстати, оставайтесь у меня, я как раз нуждаюсь в слугах. Мне нужны именно такие дураки, как вы.

— Простите, мы не дураки! — возмущенно сказал я.

— Как же не дураки, если равнодушны к таким сокровищам, — расхохотался он.

— Благодарим за оказанную честь, но у нас иное понятие о смысле жизни.

— Неужели смысл жизни человека заключается в чем-то другом, а не в накопительстве?

— Представьте себе, да. Спасибо вам за прием, до свидания, вернее, прощайте.

— Постойте, постойте, — окликнул он нас. — Не найдется ли у вас куска хлеба или чего-нибудь еще? Я ужасно проголодался.

— Странно, что самому богатому человеку на свете нечего есть, — хихикнул Чикарели.

— Есть-то есть, да как-то жалко есть, лучше сэкономить, — без тени стыда признался он.

— Ну, так экономьте, пока не протянете ноги, а нам пора.

— Постойте, эй, вы, — вновь окликнул он нас, — а ну, выверните карманы.

— Чего ради? — Чикарели агрессивно скрестил руки на груди.

— А того ради, что вы, может, что-нибудь свистнули у меня.

— Корку хлеба? — усмехнулся Чикарели.

— Выворачивайте, выворачивайте.

— Хорошо, мы сделаем это, только ответьте, пожалуйста, на один вопрос: вы счастливы? — спросил я.

— Глупец, — усмехнулся он, — кто придумал это слово «счастье», о котором никто не имеет понятия? Человек не может быть счастлив хотя бы потому, что он жаден. Возьмем хотя бы меня. Или вы думаете, мне невдомек, что я жаден? Еще как жаден. И если вы хорошенько подумаете, то поймете, что вы такие же алчные и жадные, потому что все люди такие. Но довольно рассуждать, выворачивайте карманы.

— Мы не воры! — возмутился я.

— Вы что, не люди? Раз люди, значит умеете красть, было бы что свистнуть.

— Пожалуйста, убедитесь в том, что вы гнусный человек, не верящий ни во что хорошее, — сказал я и вывернул карманы. Чикарели последовал моему примеру.

Хозяин противно улыбнулся.

— Пошли, Чикарели, нам здесь нечего делать. Выпустите нас.

Когда мы подошли к воротам, я спросил у хозяина:

— Нельзя ли нам выпить воды?

— Почему нельзя? Заплатите, и я вам принесу.

— Лучше умереть от жажды, чем пить воду, принесенную таким гнусным типом, — не сдержался Чикарели.

— Гнусный, зато богатый, самый богатый в мире, — хозяин показал Чикарели язык. — А если у вас нет денег, идите к роднику, может он вас напоит, только знайте, что он давным-давно пересох.

— Пошли, Чикарели, пошли, пока я не… — начал было я, но сдержал свой гнев.

Не попрощавшись с этим отвратительным человеком, мы ушли, даже не оглянувшись.

В ПЛЕНУ ДЫМА

— Взгляни-ка, — крикнул Чикарели, стоявший на большом камне, — кажется, пожар. Бежим туда.

Я посмотрел туда, куда указывал Чикарели, и, действительно, заметил поднимающиеся над холмом густые клубы дыма.

— Скорее всего, это газ, выходящий из земных недр. Что-то на пожар не похоже. При пожаре дым бывает черным. Давай на всякий случай обойдем.

— Нет, я хочу видеть, что это, — заупрямился Чикарели.

— Будь по-твоему, — согласился я, подумав, а вдруг там и впрямь пожар.

Там, где мы очутились спустя каких-нибудь полчаса, стоял маленький городок, состоявший из двухэтажных домов с прокопченными стенами. Над городком вились клубы дыма. Мы остановились на окраине, глотая разъедающий глаза дым.

— Надо возвращаться, — решил я, — здесь мы задохнемся или ослепнем от дыма.

— Может, кому-то нужно помочь, — возразил Чикарели.

— Эй, кто вы и что вам нужно? — окликнул нас хриплый мужской голос.

Мы увидели сидевшего на крыше дома взрослого мужчину с пионерским галстуком на шее и в коротких штанишках, из чьей трубки, как из заводской трубы, валил густой дым.

— Не нужна ли вам помощь? — крикнул Чикарели, сложив ладони рупором.

— Подождите, ни черта не слышно, — ответил человек и спустился к нам. — Добро пожаловать, — приветствовал он нас, выпустив из ноздрей такую струю дыма, что мы зачихали.

— Не нуждаетесь ли вы в помощи, приятель? — поинтересовался я.

— А что случилось? — недоуменно спросил он.

— Нам показалось, что в городе пожар…

— Пожар? Надо же додуматься до такого. Живем себе, не зная забот, только пожара нам не хватало, — пробурчал он.

— Мы своими глазами видели, что над городом стоит дым, — сказал Чикарели.

— Наивные люди, — расхохотался горожанин, — откуда вы взялись такие, если не знаете, что, проснувшись утром, мы первым же делом набиваем трубки и начинаем дымить. «Больше дыма», — таков наш девиз. Если у кого-то гаснет трубка, его изгоняют из города, — сказал он, обдав нас едким дымом.

Мы закашлялись и стали отмахиваться от дыма. Я вгляделся в лицо горожанина и увидел, что оно бледное, как осенний листок, а взгляд у него тусклый и невыразительный. Говорил он хрипя и с трудом переводя дух.

— Дорогие, родные вы наши, курение — величайшее из наслаждений. Вы, насколько я понял, не курите, а зря, — пожалел он нас. — У нас вы можете накуриться вдоволь, не боясь ни родителей, ни учителей. Сейчас я принесу вам новенькие трубки, изысканный табак, и вы перейдете в наши ряды заядлых курильщиков.

— Мы, пожалуй, не будем курить, спасибо, — возразил я.

— Чего же вы притащились сюда? — возмущенно спросил он, выпустив в меня новую струю дыма. — Терпеть не могу не курящих. Может, вы станете агитировать меня бросить курение? Знаю, знаю, сейчас пойдут душеспасительные беседы о том, что у курящих бывает туберкулез, что они раньше умирают…

— Ничего подобного я не собирался советовать вам, я только хотел попрощаться с вами.

— Жаль, — вздохнул горожанин, — зашли бы, покурили, пополнили бы ряды курильщиков.

— Фу! Дышать этой гадостью? — брезгливо поморщился Чикарели.

— Это с непривычки, дружище. Стоит тебе затянуться разок, и все пройдет. Мы ведь тоже так начинали, — решил пояснить он, но наша решительность заставила его переменить тему разговора. — Ладно, как хотите, но среди наших горожан есть такие злостные курильщики, что вам, наверно, будет интересно хотя бы познакомиться с ними. Не хотите? Жаль. Тогда расскажу вам о своих однокашниках, которые, с честью преодолев страшное сопротивление педсовета и родителей, не только не бросили курить, но и научили этому остальных. О, старые, добрые времена, — блаженно потянулся он и снова набил трубку. — Я тоже в первое время задыхался, а теперь, как видите, без дыма не могу обойтись ни минуты. Ну так вот, слушайте: было нас двадцать ребят в пятом «б», вернее, двадцать один, потому что Погос был почти вдвое старше нас, за десять лет учебы он наконец перешел в пятый класс и стал учиться с нами. И вот однажды в мудрой голове Погоса возникла гениальная мысль принести в школу отцовский портсигар, где было целых тридцать сигарет. Мы смылись с уроков, зашли в сквер напротив школы и дружно задымили, руководимые Погосом. О, прекрасный день! О, неповторимое наслаждение! У меня приятно кружилась голова и ноги стали ватными, а некоторых из ребят тошнило и рвало. Но мы были тверды в своем намерении научиться курить по-настоящему и решили не отступать. На следующий день мы уже умели затягиваться, как положено, и выпускать дым из ноздрей. Могу научить, если хотите, или позову Погоса, пусть научит сам.

— Нет-нет, — отказался я снова, — спасибо вам за радушный прием и рассказ. Честно говоря, это не так интересно и даже, признаться, глупо. Но все-таки интересно, каким образом вы попали сюда?

— Вот видите, а говорили — неинтересно, — оживился горожанин. — В нашем городке живут мальчишки, курившие тайком от родителей. Выкурив несколько сигарет, мы постепенно уменьшались и…

Я украдкой взглянул на Чикарели, который, перехватив мой взгляд, отвел глаза.

— Честно говоря, удивляюсь вам, курильщикам, — развел я руками. — Как можно с утра до вечера глотать и выпускать дым? Вы же не паровозы.

— Ах, так! Вместо того, чтобы благодарить за то, что я хочу угостить вас отборным табаком, вы оскорбляете мое достоинство курильщика, — возмутился горожанин. — Сейчас я задушу вас в дыму! Эй, все сюда! — дико заорал он, и в тот же миг у его дома собралась толпа бледных, небритых мужчин в пионерских галстуках и шортах. — Это наши враги, они не хотят стать курильщиками. Задушить их!

Горожане стали выпускать в нас такие клубы дыма, что мы перестали видеть друг друга. Дым становился гуще и невыносимее.

Я нащупал руку Чикарели и, воспользовавшись тем, что курильщики потеряли нас из виду, потащил его за собой. Мы бежали до тех пор, пока городок не остался далеко позади.

— Прости… — с трудом переводя дух, сказал Чикарели, — из-за меня ты… влип… в новую историю… Я виноват…

— Ничего страшного, дружок, мне даже интересно увидеть такие любопытные вещи. Как только мы вернемся домой, я напишу два письма. Первое — детям всего мира. «Слушайте меня, — напишу я, — не курите, если не хотите уменьшиться и попасть в этот отвратительный городишко, где стоит жуткая вонь и духота». А второе — взрослым: «Друзья мои, — напишу я, — проявите силу воли и бросьте курить, потому что из-за вас ваши дети уменьшаются и попадают в плен к дыму».

— Странно, — задумчиво произнес Чикарели, — у нас дома никто не курит. Только Саак.

— Вот и скажи ему, что из-за него…

— Ладно, — перебил меня Чикарели, очевидно, думая, что сейчас я начну читать ему лекцию о вреде курения, — с Сааком я непременно переговорю. Пошли отсюда, — он крепко сжал мою руку и мы, оглянувшись на городок, живший в плену табачного дыма, весело зашагали навстречу новым приключениям.

ТОСКА

Как прекрасны закаты! Я вдруг ни с того ни с сего почувствовал нестерпимую тоску по тем минутам, когда на земле постепенно стихает шум, а усталое солнце склоняет голову на плечо старой горе и засыпает, и его гаснущая улыбка тает на вершинах голых холмов.

Вечер… Ветерок приносит откуда-то издалека песню и смешивает ее с бормотанием речки.

Пастух гонит коров с пастбища в деревню, а у дома, скрестив на груди высохшие, натруженные руки, стоит старая женщина, устремив взор к горизонту, и ждет тех, кто ушел из дома и не вернулся. Это моя бабушка. Она знает, что ушедшие уже не вернутся, но ждет, надеется, и в сумерках ее силуэт напоминает памятник матери, ждущей сына-солдата…

Я соскучился по тишине и покою вечера, соскучился по закату, я не могу жить в другом краю, не могу дышать другим воздухом, я просто умру от тоски. Ах, Чикарели, Чикарели, скорее бы кончились наши злоключения, скорее бы вернуться домой!

Я резко встал и стал подниматься по крутому холму.

— Постой, я не могу угнаться за тобой! — попросил Чикарели.

Я остановился. Увлеченный собственными мыслями, я забыл о существовании моего бедного Чикарели.

— Знаешь, я уже начинаю тосковать, — сказал я, идя медленнее.

— По чему?

— По закату, солнцу, в общем, по всему.

— А больше всего?

— По самому дорогому — родному дому. Там моя семья, родители, дети, там мой город, мои друзья, соседи, там моя жизнь.

— А каково мне? — многозначительно сказал он.

— Ты, кажется, стал кое-что понимать, малыш, — улыбнулся я, — это хорошо. Знаешь, по чему я еще тоскую? По работе. Это такое счастье — работать. Ведь то, что нас окружает, создано трудом, неужели не это есть радость и счастье?

— А я больше всего тоскую по нашим, особенно по сестре. Ужасно хочется оказаться дома, чтобы сесть рядом с роялем и слушать, как она играет. А еще я тоскую по Шеко. Интересно, почему человек тоскует?

— На то он и человек, чтобы тосковать. Это настолько сложно, что не объяснить словами, это нужно чувствовать сердцем.

Чикарели посмотрел на меня таким грустным взглядом, какого я у него еще не замечал, взял меня за руку и сказал твердо:

— В путь.

МЕШКИ С ЛОЖЬЮ

— Смотри, смотри, — воскликнул Чикарели, забежав вперед, — там, на крышах домов, какие-то люди машут нам руками.

Я посмотрел в ту сторону, куда указывал Чикарели, и в самом деле заметил стоявших на крышах домов людей, которые били себя по коленям, рвали на себе волосы и звали на помощь, хотя их голосов не было слышно из-за расстояния.

— Совсем как в театре пантомимы, — заметил я.

— При чем тут театр? — возмутился Чикарели, которому не терпелось совершить подвиг. — Надо бежать им на помощь, — и, не дождавшись моего согласия, помчался в сторону домов.

Я поспешил за ним, и вскоре мы очутились там, где нас ждали попавшие в беду люди.

— Погибаем, люди добрые, погибаем! — истошно кричали они.

— Что здесь произошло? — спросил я, разволновавшись не на шутку.

— Ужасное чудовище с острыми клыками и когтями, как сабли, поселилось в нашем городе и скоро съест всех нас до одного.

— Чем вам помочь, как спасти вас? — крикнул я.

— Если бы мы знали сами, то не звали бы вас на помощь. Ой, спасите, ой, помогите!

— Надо вооружиться и убить чудовище.

— Чем вооружиться?

— А вот чем, — первым догадался Чикарели и поднял с земли толстую палку.

Именно в этот миг где-то неподалеку раздался истошный женский вопль:

— Сюда, на помощь!

— Идем, мы идем! — крикнул я, схватил камень побольше, и мы со всех ног пустились туда, где кричали.

Держа палку наперевес, как копье, Чикарели мчался со скоростью молнии, так, что я едва поспевал за ним. Я бежал, гордясь мужеством Чикарели и думая о том, что случившееся с ним просто недоразумение, что он в скором времени снова вырастет. Не каждый умеет так самозабвенно нестись на помощь пострадавшим, подвергая опасности собственную жизнь. Чикарели бежал на помощь попавшим в беду людям, ни на миг не задумываясь о том, что с ним может случиться. Он был готов одолеть чудовище голыми руками.

Мы влетели на городскую площадь и остановились как вкопанные. Окружившая нас толпа горожан гоготала, схватившись за животы.

— Надули, надули! — радостно прыгая и улюлюкая, кричали они, довольные своей проделкой. — Этих тоже надули! Да здравствует надувательство!

Мы изменились в лице.

— Что? — первым пришел в себя я. — Бессовестные лгуны, подлые обманщики!

— Ура-а-а! — грянуло по всей площади, а один из горожан подошел ко мне, радостно пожал мне руку и сказал торжественно: — Спасибо вам, спасибо огромное, за последние пять лет никто еще не прославлял нас так, как вы, и не делал подобных комплиментов. Да здравствуют наши гости — истинные ценители надувательства!

И вновь над площадью взметнулось громогласное «ура».

— Замолчите! — крикнул я что было мочи.

— Не стоит так кричать, можно лопнуть от натуги, — сделал мне замечание горожанин, у которого на шее висел холщовый мешок.

Я обратил внимание на то, что точно такие же мешки висели на шее у каждого из горожан.

— Где ваше чудовище? — возмущенно спросил я.

— Какое чудовище, наивный вы наш?

— Вы же звали на помощь.

— Правильно, звали, ну и что? Никакого чудовища нет и в помине.

— Вы… Вы… — с трудом сдерживая гнев, набросился на него Чикарели.

— Что — мы, что — мы, — хихикнул горожанин, — говори, милый, что — мы, умоляю, говори.

— Вы — лгуны, отвратительные лгуны, каких свет еще не видел, — выпалил Чикарели.

— Вот это комплимент! — вдохновенно произнес горожанин. — Сердечное вам спасибо. Наконец-то нашлись люди, сумевшие по достоинству оценить нашу деятельность. — Он низко поклонился нам, приложив руку к сердцу. — Позвольте представиться: я — городской голова. Наш город поставил себе целью превратить мир в империю лжи и стать его столицей. Позвольте пригласить вас на пир, который мы сегодня даем в вашу честь.

— Я не буду пировать с такими трепачами, — отказался Чикарели.

— Совершенно верно, мой милый, мы лгуны, трепачи, обманщики и гордимся этим. Я, к примеру, могу надуть любого человека так, что мир лопнет от зависти. Ложь прекрасна, она говорит о тонком уме и интеллекте человека.

— Противно слушать, — процедил сквозь зубы Чикарели, — пойдем отсюда.

— Потерпи немного, — шепнул я ему, — мне бы хотелось поближе познакомиться с этими людьми, понять, почему они лгут.

— Ладно, останемся, — согласился Чикарели, — ведь ты писатель и вряд ли где-нибудь еще встретишь такое.

— Уважаемые лгуны, — произнес я торжественно, — мы буквально счастливы знакомству с вами.

— Я также рад знакомству с человеком, доверяющим таким отъявленным лжецам, как мы, — любезно улыбнулся городской голова. — Прошу вас посетить Дворец приема доверчивых гостей.

— Знаете, — подскочил к нам один из горожан, — в прошлом году в моем саду расцвела гвоздика, весившая тринадцать пудов…

— Такой дурацкой лжи даже пятилетний ребенок не поверит, — обиделся Чикарели, — врите по-человечески.

— Съел? — толкнул горожанина локтем его сосед. — Не слушайте его, это самый бездарный лжец в нашем городе. Лучше я расскажу вам о розе в моем саду, которая вытянулась на целых сорок метров, и нам пришлось построить башню и залезать на нее, чтобы понюхать розу.

— Нашел чем хвастаться, — прервал его третий горожанин, — а вот у меня…

— Довольно, довольно, — помрачнел городской голова, — оставьте гостей в покое. Когда начнем заседание во Дворце приемов, тогда надувайте их, сколько душе угодно. Прошу вас, — пригласил он нас.

Мы вошли в просторное помещение, и горожане, расталкивая друг друга, стали устраиваться в удобных мягких креслах в партере и амфитеатре.

Нас пригласили подняться на сцену.

— Слово предоставляется президенту Академии лжи, всемирно известному лгуну, академику Шельме, — открыл заседание городской голова.

Под бурные аплодисменты академик подошел к трибуне, порылся в висевшем у него на шее мешке и сказал:

— Ага, нашел прекрасную ложь.

— Прошу вас, господин президент, — сказал городской голова, которому не терпелось услышать какую-нибудь неслыханную ложь.

— Итак, однажды я оттолкнулся от земли и взлетел так высоко в небо, что добрался до не известной науке звезды.

— Долой Шельму! — крикнули из зала. — Тоже мне ложь! Это не надувательство, а детский лепет.

— Старый маразматик! — крикнул кто-то из амфитеатра. — Если с такой ложью у нас принимают в академию, то я мог бы уже трижды стать академиком.

— Верно, — поддержали его в партере, — наши академики совсем потеряли стыд, разучились надувать людей. Такую чушь мы слышим почти на каждом заседании академии. Хоть бы гостей постыдились.

— Действительно, господин президент, — вынужденно вмешался городской голова, — неудобно как-то перед гостями. Вы утратили способность оригинально врать, давно пора переизбрать вас, — и городской голова сделал рукой жест, означавший «убирайся вон».

— Помилуйте, господин городской голова, — зарыдал академик, — у меня неоспоримые заслуги и достижения в области надувательства, я воспитал целую плеяду отменных лгунов, меня знает весь мир.

— Довольно лить крокодильи слезы, насмотрелись, хватит, лучше покиньте зал и не позорьте нас перед гостями, — приказал городской голова.

— Тьфу на вас всех! Столько врать, столько надувать, чтобы в конце концов заслужить черную неблагодарность! — оскорбленно воскликнул Шельма и покинул зал под улюлюканье собравшихся.

— Да здравствует наш городской голова, самый принципиальный лжец на свете! — неистовствовал зал.

— У меня сейчас барабанные перепонки лопнут, — недовольно сказал Чикарели.

— Потерпи, сейчас, кажется, начнется самое интересное, — уговорил я его.

— Не пойдет, так не пойдет, друзья мои, — крикнул кто-то из первых рядов, — наши гости игнорируют нас, шепчутся о чем-то, это совершенно недопустимо, — он поднялся на кресло, чтобы его лучше было видно, и попросил слова: — Ваша лживая светлость, я бы хотел выступить.

— Прошу, — позволил городской голова, и человек из зала поднялся на трибуну.

— Граждане, друзья, товарищи! — начал он.

— Красиво врет, — раздалась реплика из зала. — Какие мы тебе товарищи?

— Друзья, товарищи, — ничуть не смутился оратор, — любая ложь, которую мы изрекаем, достойна большего внимания, между тем нашим гостям начхать на то, как мы врем. А все потому, что глава академии оказался не истинным лгуном, а мелким плутом. Во главе академии должен стоять настоящий шарлатан, — и он умоляюще посмотрел на городского голову, но тот никак не прореагировал. Опять же не смутившись, оратор продолжил свою речь, не расставаясь с мечтой стать президентом Академии лжи. — Прежнее руководство Академии не обеспечило должного уровня надувательства, позорило нас своими банальными выдумками, а нам нужен такой президент, которого не переврать. Сейчас я вас надую так…

— В президенты метишь? Ты такой же скучный враль, как Шельма, а нам нужен великий лжец, — крикнул другой человек из зала и поднялся на трибуну. — Да здравствует наш гениальный надувала, наш великий лжец, его светлость господин городской голова. Он-то сумеет отличить истинного лжеца от мелкого плутишки и выбрать достойного президента, — он заискивающе посмотрел на городского голову.

Не стану перечислять и описывать всех выступлений, которые нам пришлось выслушать в тот день. Перебивая друг друга, горожане лезли на трибуну, часами врали, поносили сограждан, но самое ужасное заключалось в том, что они верили в собственные небылицы, и каждый из них мечтал стать президентом академии, чтобы носить на шее самый большой мешок с ложью.

— Довольно! — ударил кулаком по столу городской голова, уставший от однообразия небылиц. — С утра вы сочиняете такие глупости, которые под силу даже честному человеку, и ни один из вас не желает пошевелить мозгами, чтобы сочинить ложь, которая дала бы ему возможность возглавить нашу славную академию. Нет, нет и нет! Место президента будет вакантно до тех пор, пока я не услышу ложь, достойную наших славных предков. Что скажут на это наши уважаемые гости?

— А то, что все это ужасно противно! — воскликнул Чикарели.

— Что-что? Нет, вы слышали? Весь день мы разыгрывали эту комедию, лгали, обманывали, а ему, видите ли, противно. Повесить его! Поверьте, впервые в жизни я изрек правду: повесить его!

Тут один из городских подхалимов подскочил к городскому голове и шепнул ему:

— Ваша светлость, ваша светлость, вы, верно, забыли утвержденный городским советом приказ не казнить иногородних.

— Как же быть? — призадумался городской голова. — Почему мы не можем распространять свои законы на весь мир?

— Однако ваша светлость забыла об одном замечательном параграфе городского закона, приносящем больше пользы, чем любая, самая страшная казнь.

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался городской голова, очевидно, даже не ведавший о законах собственного города.

— А вот что. Пункт двести восемьдесят шестой тысяча четыреста девяносто третьего параграфа гласит: «Если пришелец не желает пополнить ряды лжецов, его запирают в темницу до тех пор, пока он не станет отъявленным плутом и надувалой».

— Воистину прекрасны законы нашего города! — воскликнул городской голова вне себя от радости. — Прекрасны и справедливы! Эй, стража, взять их! Пусть посидят несколько лет в темнице, может, станут людьми. В самом деле, зачем их вешать, если можно перевоспитать? Да, педагогика — великая наука.

— И как же вы собираетесь воспитывать нас? — усмехнулся я.

Городской голова сделал жест рукой, и советник стал листать книгу городских указов:

— Вот, прошу. Раздел сорок восьмой, параграф триста первый, пункт сто двадцать шестой: «В течение пяти лет заключенному излагается одна лишь ложь до тех пор, пока он не поверит, что правды на свете не существует, а есть одна лишь ложь».

— И через пять лет, когда вы станете врать так, что все развесят уши, мы вас выпустим из темницы и с радостью пропишем в нашем городе.

Мы с Чикарели переглянулись. Пять лет в темнице, откуда, может быть, не удастся сбежать, не входило в наши планы.

— Послушайте, — решил схитрить я, — а вы бы не дали нам некоторое время на размышление? Может, мы придумаем такую оригинальную ложь, что нас не придется бросать в темницу.

— А вы, оказывается, толковый человек, — похлопал меня по плечу городской голова. — Эй, стража, отведите их в мой особняк, заприте, накормите, а утром приведете во Дворец приемов, пусть посостязаются с нами во лжи.

— Слушаюсь! — отдал честь начальник караула и предложил следовать за ним.

Нас поместили на четвертом этаже особняка городского головы, принесли еды, постелили в просторной комнате, заперли дверь, к которой приставили часового, и ушли.

— Ты что, в самом деле решил примкнуть к ним? — обиделся на меня Чикарели, когда нас оставили одних. — А я тебе доверял.

— Постой, мальчик, не мешай думать, — я нервно ходил от стены к стене. — Подождем, пока стемнеет.

Мы поели и решили немного отдохнуть. Было уже поздно, и Чикарели незаметно для себя уснул, не раздеваясь. Мне пришла в голову мысль использовать план побега, который из приключенческих книг знает любой мальчишка. Я разрезал простыни и скатерти, крепко связал их и подошел к двери. За дверью слышался мерный храп часового. Этого я и ждал. Я привязал конец самодельной веревки к ножке кровати, выглянул в окно, нет ли кого-нибудь в саду, сбросил вниз другой конец веревки и разбудил Чикарели.

— Ну, дружище, ты готов? — я кивнул на веревку.

Поняв, в чем дело, Чикарели так громко крикнул «ура», что мне пришлось прикрыть ему рот ладонью, чтобы не проснулся часовой, но тот храпел во всю мочь.

Я велел Чикарели спуститься первым. Едва его ноги коснулись земли, он стал тихонько насвистывать, подавая мне сигнал. Наконец я спустился тоже.

— Ты что так долго? — шепнул он.

— Лгал, — весело ответил я.

— ?

— Мы же обещали придумать такую ложь, от которой у них отвиснут челюсти.

— И что?

— Я оставил им записку: «С утра ждите нас во Дворце приемов. Если не дождетесь, начинайте заседание без нас. Советуем набраться ума». Представляешь, Чикарели, какой замечательный лжец мог бы выйти из меня? Меня бы тут же без раздумий выбрали президентом Академии лжи, и я бы звался Шельмой Вторым, — засмеялся я.

— Ты самый честный человек на свете, дай я тебя поцелую, — Чикарели обнял меня и чмокнул в щеку.

— Ну-ну, малыш, — расчувствовался я, — не время для поцелуев, бежим отсюда, пока нас не хватились.

Крадучись, мы выбрались из сада и задворками выбрались из города. Где-то далеко-далеко мерцал тусклый свет, и мы взяли курс на него.

ЕШЬ БОЛЬШЕ, БОЛТАЙ МЕНЬШЕ

Русло высохшего родника, по которому мы углублялись, становилось все шире и таинственнее. По пути нам попадались темные пещеры, из которых раздавались вздохи и стоны.

— Что это за стоны? — всякий раз недоуменно спрашивал Чикарели.

— Так стонет земля, которой люди принесли много страданий.

— Неужели земля чувствует что-то?

— А ты как думал? Природа — это хрупкое сердце земли, она чувствует и переживает так же, как сердце человека. Природу надо не покорять, а беречь. Мы вникаем в тайны природы и разрушаем ее, вместо того, чтобы уловить их суть и сберечь это чудо для потомков. Подумать страшно, что мы вытворяем с природой. А ведь это обернется бедой для нас самих. Будь у меня собственная радиостанция, я бы передавал ежедневные сводки о состоянии Земли, просил бы, нет, требовал бы беречь природу:

НЕЛЬЗЯ РВАТЬ ЦВЕТЫ!

НЕЛЬЗЯ ЛОМАТЬ ДЕРЕВЬЯ!

НЕЛЬЗЯ ПОВОРАЧИВАТЬ РУСЛА РЕК!

НЕЛЬЗЯ ПРОИЗВОДИТЬ ВЗРЫВЫ!

Земля ведь тоже живой организм. Представь, что все это происходило бы в твоем организме, что бы с тобой произошло?

— Я бы… я бы, наверно, лопнул.

— В том-то и дело, мой милый, что Земля тоже однажды не выдержит издевательства над собой и лопнет. Ей с каждым днем все труднее сопротивляться.

— Я никогда не забуду того, что увидел здесь и услышал от тебя, — сказал Чикарели.

Мы пересекли два-три ущелья и оказались перед новой городской стеной.

— Опять какой-то город, — недовольно сказал Чикарели.

— Да, город, — ответил я, не меньше него уставший от неприятных встреч, — но выхода нет, надо идти.

Едва мы вошли в город, как в нос нам ударил запах прогорклого жира. На центральной площади был установлен огромный памятник столовой ложке. На крыше каждого дома, как древки, торчали такие же столовые ложки, только размером поменьше, а на дверях и ставнях были изображения тех же ложек, сделанные масляной краской. На улицах не было никого. Город словно вымер.

— Эй, кто-нибудь! — звонко крикнул Чикарели.

И в тот же миг окна домов распахнулись, и в них высунулись упитанные физиономии с невероятно большими ртами.

— Чего разорались? — завозмущались они. — Не даете людям отдохнуть.

— Мы хотели поприветствовать вас, — ответил я.

— Нечего, — ответили они в один голос и дружно захлопнули ставни.

Мы с Чикарели растерянно переглянулись и, честно говоря, обиделись. Мы уже решили идти восвояси, как вдруг зазвенели колокола, и кто-то зычно крикнул с городской башни:

— Пора вставать, сограждане, время обедать!

— Любопытно, — сказал Чикарели, и мы решили вернуться на городскую площадь к памятнику столовой ложке.

Подойдя поближе к памятнику, мы заметили, что на пьедестале золотыми буквами высечено: «Ешь больше, болтай меньше». Ведущая внутрь пьедестала дверь распахнулась, и оттуда вышел толстяк-повар с оловянной ложкой через плечо. Поставив ее на землю и держа, как часовой винтовку, он торжественно заявил:

— Уважаемые сограждане, сегодня повара приготовили для нашего губернатора пятьдесят гусей в яблоках, зажарили четырех поросят с молодой картошкой… Ах, как я люблю жареную на свином сале картошку!.. Простите за лирическое отступление. Суп из куриных потрохов…

Тут пошло перечисление блюд, которые мы, простые смертные, позволяем себе есть не чаще, чем два раза в году: рябчики, стерлядь, грибы и прочее, и прочее, чего я при всем своем желании не могу припомнить. Мы стояли, глотая слюни, а повар продолжал:

— С сегодняшнего дня мы решили внести некоторые изменения в нашу деятельность. Если раньше наш бесценный губернатор, отобедав, мыл руки перед десертом, отныне этого не будет. Спрашивается, зачем понапрасну терять время на мытье рук? Совершенно верно, незачем. Жизнь коротка, и просто бессмысленно убивать время, тратя его на формальности. Нужно дорожить каждым мгновением нашей скоротечной жизни. Только бездельники способны попусту убивать время. Будем экономить время, чтобы спокойно тратить его на еду. Да, сограждане, нужны преобразования. А теперь позвольте огласить сегодняшнее десертное меню.

У меня от голода уже кружилась голова, а повар перечислял торты, которые у нас дома бывают только по большим праздникам.

— Вот бы поприсутствовать на таком обеде! — облизнулся Чикарели, как любой ребенок, питавший слабость к сладкому.

Мы поспешили проникнуть в таинственную дверь попытать счастья и последовали за поварами.

— Фу! — воскликнул Чикарели, едва мы вошли. — Терпеть не могу запаха жареного лука.

— Эй, кто вы такие, сюда нельзя! — остановил нас один из поваров, с трудом волочивший собственный живот.

— Мы бы хотели повидаться с губернатором.

— Что вы, ни в коем случае, господин Объедала питается, — он презрительно измерил нас взглядом с ног до головы. — До чего неприятные типы, противно смотреть на вашу худобу. Откуда вы взялись?

— Откуда надо. Нам нужен губернатор.

— Только вас не хватало. Катитесь, откуда пришли, и не портьте нам аппетит.

— Нам нужно встретиться с вашим губернатором.

— Фу, тощие зануды! Идите прямо, там увидите.

Пройдя глубокий коридор, мы наконец очутились в просторной комнате, где за невероятно большим столом, накрытым белоснежной скатертью, толстопузый человек уплетал торт прямо с подноса.

— Здравствуйте, — поздоровались мы.

— Ах! — вскрикнул толстопузый и от неожиданности уронил поднос. — Бедняжка, отчего вы такой худой?

— Разве? По-моему вполне нормальный.

Увидев, как толстопузый уронил торт, слуги засуетились, тут же заменили скатерть и принесли новый торт.

— Скорее, бездельники! — прикрикнул на них толстопузый.

— У меня живот подвело из-за вашей нерасторопности.

— Послушайте, каким образом вам удалось стать таким обжорой? — поинтересовался я.

— Кем-то становятся только дураки, — надменно ответил он, — я таким родился, это во-первых. Во-вторых, в нашем городе есть такие обжоры, что я по сравнению с ними обычный едок. А вы, собственно, кто такой?

— Писатель.

— Не может быть! Не может быть — радостно воскликнул он. — Милости просим, садитесь за стол, пообедаем вместе. Я не прочь поесть еще, уже проголодался. Этот дистрофик с вами? — кивнул он на Чикарели. — Пусть сядет тоже. Писатель, говорите? Именно вас нам и не хватало. Эй, вы, — окликнул он слуг, — несите все, что у вас имеется, да поживей. Так вот, уважаемый, мне доставляет удовольствие беседовать с писателем. Сам я человек начитанный, у меня довольно богатая библиотека по кулинарии. И только об одном мне приходится сожалеть — об отсутствии писательского дара. Всю жизнь я мечтал написать книгу о пользе обжорства, но судьба обделила меня талантом литератора. Для полного счастья мне не хватает лишь умения излагать свои взгляды относительно той великой пользы, которую приносит обжорство. Воистину в здоровом теле здоровый дух. Я много ем и поэтому здорово мое тело, затем я отдыхаю до следующей трапезы, и потому здоров мой дух. В каком случае, на ваш взгляд, наступает гармония духа и тела? Не задумывались? А я вам отвечу: только тогда, когда человек бывает толстым и упитанным. Когда все люди станут такими, тогда на свете не будет проблем, люди не будут интересоваться ничем, кроме своего желудка, и жизнь станет истинным раем. Я хочу предложить вам погостить в нашем городе, поближе познакомиться с нашим бытом и нравами, собрать богатый материал и написать отдельную книгу о счастье быть сытым и довольным. А наши повара, будьте уверены, за какой-нибудь месяц-другой поставят вас на ноги.

— Прекрасное предложение, — язвительно ответил я. — Теперь позвольте мне задать вам вопрос.

— Конечно, мой дорогой, задавайте.

— Меня интересует, за чей счет вы так обжираетесь?

— Глупейший вопрос, недостойный истинного писателя. Разве это так важно, за чей счет я ем? Важнее то, сколько я ем и сколько я вешу. Таков закон жизни: одни работают, другие едят. Не съем я — съест другой. Лучше есть самому, чем отдавать невесть кому, — он довольно погладил свой живот.

— Человек рожден не для того, чтобы есть.

— Тощий дурак! — рассвирепел губернатор. — Я всю жизнь утверждал, что все вредные и опасные мысли исходят от писателей. «Человек рожден для великих дел и помыслов…» Знаем, слышали. А разве не великое дело сытно поесть, а затем, лежа в мягкой постели, помышлять о следующей трапезе? Человечество потому и несчастно, что тысячелетиями думало о бессмысленных вещах — искусстве, труде и прочей чепухе. Мы исправим эту историческую ошибку. Дети в нашем городе учатся правильно жить и любой из них может разъяснить вам смысл человеческого бытия. Эй, Пышка, — подозвал он толстенького поваренка, — ответь мне, в чем смысл жизни?

— В упитанности.

— Перечисли мне все четыре заповеди.

— Завтрак, обед, полдник, ужин.

— Молодчина! Когда есть такие дети, можно не беспокоиться о будущем государства. А вы, — повернулся он к нам, — наши идеологические враги. Эй, слуги, возьмите самые большие ложки, поколотите этих людей и прогоните из нашего города.

— Да ну, — лениво ответил один из слуг, — еще похудеем.

— Тому, кто выполнит мой приказ, будет выдана двойная порция обеда.

Что тут началось! Слуги вырывали друг у друга ложки, хватали, что попало, чтобы поколотить нас.

— Ах, так! — разозлился Чикарели, схватил со стола поднос с тортом и швырнул его в губернатора. — Получай, толстый боров!

Слуги бросились вытирать лицо своему повелителю, а я перевернул стол, чтобы задержать преследователей, и мы выскочили вон.

Отдышавшись за пределами города, мы присели отдохнуть на обочине дороги.

— Попадись они в руки нашему директору, он бы за одну неделю сделал их людьми.

— Ах, милый мой, — вздохнул я, — если бы такие вопросы решались за одну неделю, многое на свете давно изменилось бы к лучшему.

Мы шли по руслу родника, освещенному тусклым светом, и я думал о том, как порой легко потерять человеческий облик.

ДЛИННОПАЛЫЕ

Из-за мшистой скалы высунулся человек с худым желтым лицом, державший руки в карманах.

— Привет, друзья, — поздоровался он певучим голосом.

— Здравствуйте.

— Куда путь держите?

— К истоку родника.

— Далековато. Исток не убежит, пошли лучше к нам, — предложил он, еще глубже сунув руки в карманы.

— Мы спешим.

— Бросьте. К истоку вы так или иначе должны пройти через наш город, так что милости просим в гости, — сказал он и кивнул на узкий проход в скале. — Ну, чего уставились, входите.

— Как?

— Очень просто, ползком. Смотрите, — он ловко нырнул в проход и подал оттуда голос: — Входите.

Я первым просунул голову в отверстие и вполз, а Чикарели последовал за мной.

Город состоял из множества кривых, извилистых улочек и переулков с глинобитными домишками.

— Сейчас придут ребята, — сказал наш знакомый, свистнул и потом почему-то спрятал руки за спину. На его свист, как из-под земли, выскочили здоровые парни и, размахивая длиннющими руками, запели, пританцовывая:

Наши пальцы, наши пальцы,

Просто чудо — наши пальцы,

Удлиниться им несложно,

Так что, будьте осторожны.

То, чего не видит глаз,

Видят пальчики у нас,

Влезут в кошелек любой,

Деньги унесут с собой,

Раз-два-три и три-два-раз —

Нету кошелька у вас.

— Это наши карманники, — сказал наш провожатый, — ужасно ловкие ребята, один ловчее другого. Вон тот — Чамо, рядом с ним — долговязый Каланча, слева стоит Чижик, первоклассный специалист, мы на него возлагаем большие надежды. Сейчас познакомлю, может, захотите поучиться у них ремеслу. Эй, Чиж, лети сюда.

— Ну? — сунув руки в карманы, подошел к нам тот, кого звали Чижом.

— Знакомься, — кивнул на нас желтолицый.

Чиж недоверчиво посмотрел на нас и бросил желтолицему:

— Ты кого это привел сюда, козел? А что, если это фараоны?

— Какие фараоны, дурак! Ты только посмотри, какие у них честные физиономии, разве такие могут быть фараонами?

— Смотри у меня, — пригрозил Чиж желтолицему, — в момент пришью.

— Брось выпендриваться, Чижик, я сам могу пришить кого хошь. Лучше возьмись за этих типов и поучи их своему ремеслу, а то гляди, какие у них короткие руки.

Да, сомнений не оставалось: мы очутились в городе воров. То-то у них такие длинные руки и пальцы. Только этого нам не хватало.

— Мы не будем красть, — возразил я.

— Заткнись, — оборвал меня Чиж, — тебя не спрашивают. Перейдем к делу. Сперва — теория. Дело у нас в общем клевое, лишь бы фараоны не замели. А заметут, отсидишь свой срок и снова за свое. А на свободе не жизнь, а малина: кради в свое удовольствие.

— Нет уж, спасибо, для того, чтобы жить на свободе, не обязательно красть.

Чиж недоуменно пожал плечами, мол, как хотите, и отошел, насвистывая.

— У вас в городе все такие? — поинтересовался я у желтолицего.

— Абсолютно все. Разница только в узкой специализации: есть карманники, домушники, медвежатники, в общем, воры любой масти. Кстати, почему у вас в карманах ничего нет? — возмутился он. — Я шарил, шарил…

Мы с Чикарели невольно схватились на карманы.

— Я же сказал, что там ничего нет, — повторил желтолицый, — я-то знаю, что говорю.

— Город воров! — недоуменно сказал я. — Это же психическая болезнь, это клептомания.

— Не знаю, какая это мания, меня это мало волнует. Хуже то, что в городе нет общественного транспорта, это лишает карманников основной части их заработка. Приходится промышлять на улицах и рынках. Только надо быть начеку, как бы тебя самого не обокрали. Смотрите, вот идет наш босс Кандал Було. Экстрамирового класса специалист, профессор. Ему стоит посмотреть человеку в глаза, и он уже знает, что у того в карманах.

— Привет, кореши, — мрачно поздоровался Кандал Було, сверля нас глазами.

Я обратил внимание на его красивые длинные пальцы, которым мог бы позавидовать любой виолончелист. Они казались изваянными лучшим в мире скульптором.

— Вы чего так изучаете мои пальцы, — насмешливо спросил он, — вам так же, как моим родителям, кажется, что они должны принадлежать музыканту? Мой папаша говорил, что такие пальцы были только у Паганини. Я думал, что Паганини — великий карманник, оказалось, это — простой музыкантишка, на скрипке пиликал. Родители отдали меня в музыкальную школу, а я сачковал, смывался с уроков. И однажды, сплавив ненавистную скрипку, я перешел к настоящей работе. Первое же дело у меня вышло на славу: всего двумя пальчиками, вот этими, — он пошевелил указательным и средним пальцами, — я завладел крупной суммой. Дела мои пошли успешно, я стал асом. Спросите обо мне любого карманника, он вам такое расскажет, ахнете!

— Лучше расскажите, как вы очутились в этом краю.

— Ну, это длинный рассказ. Ладно, так и быть, расскажу, давно не вспоминал. Когда я был мал, примерно твоего возраста, со мной приключилась история, с которой все и началось. Мы жили на улице, обсаженной фруктовыми садами, и почти у всех жителей были яблони, в том числе у нас, но такие, как у одного старика, нам и не снились. На его деревьях росли такие большие, красивые и сочные яблоки, что мы умирали от зависти. Но самое главное то, что те яблоки обладали целебными свойствами. Однажды, когда садовника не оказалось дома, я влез в его сад и стал набивать карманы незрелыми зелеными яблоками. Сделав свое дело, я уже собирался смыться, как вдруг самая юная яблонька вырвалась из земли и погналась за мной. Я собирался перепрыгнуть через забор, но она вцепилась в меня ветками и не отпускала. Вырвавшись кое-как я вбежал в дом садовника и заперся в нем. Яблонька вросла корнями прямо напротив двери. Зная, что садовник должен скоро вернуться, я приоткрыл дверь, но яблонька стала царапать мне глаза. Тут скрипнула калитка: это был садовник. Я заперся снова, не зная как мне быть. Заметив хозяина, яблонька заволновалась и зашелестела ветками.

— Что случилось, милая, ты почему здесь? — обняв ее, спросил садовник.

Яблонька зашуршала листвой.

— Вот оно что, — покачал головой садовник. — Безмозглый мальчишка, что ты натворил? Ступай на место, милая, я сейчас полью тебя, а потом проучу его.

Садовник запер дверь снаружи и ушел, а я просидел в его доме до темноты, не зная, как быть. Ставни были закрыты, и убежать через окно я не мог тоже. Поздно вечером, поняв, что обо мне совсем забыли и что родители уже волнуются и ищут меня, я стал кричать, звать на помощь. Наконец, когда я окончательно охрип, за дверью раздался голос садовника:

— Кто там кричит?

— Это я, откройте, пожалуйста.

— Кто ты?

— Откройте, меня мама ждет!

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Откройте!! — отчаянно завопил я.

Садовник открыл дверь, вошел и посмотрел мне прямо в глаза.

— Где яблоки?

— Какие такие яблоки? — невинным тоном спросил я.

— Те, которыми ты набил карманы, не дав им дозреть.

— Ничего не знаю, я ничего не рвал, — пролепетал я, искоса взглянув на яблоки, предательски выглядывавшие из-под шкафа, куда я их бросил еще днем.

— Ах, ты ничего не знаешь? — спокойно произнес садовник. — Ну, посиди до тех пор, пока не вспомнишь.

Он направился к двери.

— Постойте! — крикнул я. — Вспомнил, я сорвал несколько яблок, прошу меня извинить. Вот они, под шкафом.

— Бессовестный мальчишка, ты заслуживаешь двойного наказания за кражу и за ложь.

— Я совсем случайно… Я не знал… Я не хотел… Выпустите, меня родители ждут…

— Ничего, подождут. Они должны узнать, что их сын совершил кражу.

— Сорвать пару зеленых яблок вовсе не значит совершить кражу, — стал оправдываться я.

— Сядь-ка рядом, — по-прежнему спокойно сказал садовник и сел на тахту.

— Разрешите мне пойти домой, — взмолился я.

— Садись.

Я молча повиновался.

— Послушай одну поучительную историю, а потом делай, что хочешь. Однажды морозным зимним днем ко мне на сеновал влетела воробьиха. Бедняжка рылась в сене в поисках хотя бы одного зернышка. Наконец найдя его, она положила зернышко в карман и улетела. По пути ей повстречался знакомый воробей и, узнав откуда она летит, весело защебетал:

— Ну и дура. Неподалеку отсюда я знаю место, где полным-полно ячменя. Летим, покажу.

— Я не стану красть.

— Честное слово, дура, — ответил воробей и улетел.

Воробьиха была страшно рада тому, что не поддалась искушению и не стала воришкой. Ничего, заболевший от голода и холода птенец как-нибудь продержится на этом зернышке, пока она добудет еще, зато мама не стала воровкой. Летя к своему гнезду, воробьиха заметила, как на чьей-то крыше поднялся птичий переполох, и поспешила туда. «Может, кому-то нужна помощь».

— Что случилось, кому-то плохо? — поинтересовалась она, приземлившись.

— Не суйся не в свои дела, — грубо ответили ей воробьи.

Обиженная, воробьиха полетела домой. Птенец уже плакал от голода.

— Не плачь, малыш, — ласково произнесла она, — я принесла тебе зернышко.

— Воробьиха полезла в карман, чтобы достать зерно, но его там не оказалось. «Куда же оно запропастилось, может, выпало по пути?»

Нет, зерно не выпало из кармана. Вороватый воробьишка, один из тех, что затеяли ссору на крыше, умыкнул его.

Знаешь, есть такая закономерность: можно радоваться краденому, но счастья от него не жди. Так случилось и с воришкой-воробьишкой: через три дня он внезапно ослеп. Не зная, что ему делать, он вылетел из гнезда, ничего не видя перед собой, со всего размаха ударился о стену дома и погиб. Такой печальный конец ожидает каждого, кто украдет, — природа неминуемо накажет его.

Босс умолк. Мы тоже не знали, что сказать. Первым заговорил Чикарели.

— А для чего вы рассказали эту историю с воробьихой? — спросил он.

— Сам не знаю, — вздохнул босс. — Тогда я не понял смысла этого рассказа. Правда, садовник меня простил и отпустил безнаказанно, но я не образумился. Я продолжал опустошать сады, крал понемногу, и мои пальцы стали потихоньку удлиняться, а сам я уменьшался день ото дня. Пришлось смыться из дома, чтобы родители ничего не заметили. Так я стал вором-профессионалом и попал сюда. Кстати, не хотите ли посетить мой музей? — поменял он тему разговора.

— Интересный? — спросил Чикарели.

— Уникальный. Чего там только нет. Пошли.

Он привел нас в какую-то землянку, где под стеклянными витринами хранилось огромное множество ручных и карманных часов, золотых цепочек, авторучек и блокнотов.

— Выставленные экспонаты, — начал босс тоном профессионального гида, — мой личный вклад в экспозицию музея. Все, что вы видите здесь, итог многолетней, кропотливой работы, — он любовно посмотрел на свои пальцы. — Это не просто пальцы, а орудие труда. В мгновение ока мои пальчики могут опустошить содержимое любого кармана. Надо сказать, что наиболее омерзительные карманы принадлежат студентам: в них не найти ничего, кроме обгрызенных авторучек, проездных талонов и блокнотов с телефонами девчонок. Честно говоря, я питаю слабость к карманам стариков. Правда, там не найти золота и бриллиантов, зато попадаются конфеты. Влезешь в карман какой-нибудь старушенции, а там — самый вкусный в мире леденец, который она приберегла для любимого внука. Или влезешь в карман старика, пошаришь, а там ничего, кроме носового платка. Но ведь умный человек знает, что в этом паршивом платке — пенсия старичка. Ну, а это — он указал на витрину с драгоценностями, — моя гордость. Взгляните на эти карманные часы: я их достал только с третьей попытки и чуть было не попался из-за того, что карман был очень уж глубоким.

— И вам не стыдно? — горестно произнес я.

— А чего стыдиться, ведь это моя профессия. Вот вы, — он ткнул меня в грудь двадцатисантиметровым указательным пальцем, — вы же не стыдитесь того, что пишете книги. А я бы на вашем месте от стыда провалился сквозь землю, если бы у меня были пустые карманы. Тоже мне, — он презрительно усмехнулся. — Ладно, пошли, как видно, музеи не вашего ума дело. — Босс пронзительно свистнул, и у землянки тут же возникла уже знакомая нам шайка карманников. — Проводите их. Хорошие ребята, но жить не умеют.

Каланча, Чиж, Чамо и остальные повели нас по улицам и подворотням, напевая свою песенку:

Наши пальцы, наши пальцы,

Это чудо — наши пальцы,

Удлиниться им несложно,

Так что, будьте осторожны.

То, чего не видит глаз,

Видят пальчики у нас.

Влезут в кошелек любой,

Деньги унесут с собой,

Раз-два-три и три-два-раз —

Нету кошелька у вас…

РОГАТОЧНИКИ

На склонах холмов нам стали попадаться деревья с оборванными и сломанными ветвями. Я подошел поближе и стал разглядывать одно из деревьев.

— Видимо, их побило градом, — предположил я.

— Нет, не градом, не градом.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Что?

— Что их побило не градом.

— Я не говорил ничего такого, — удивился Чикарели.

— Не градом, люди добрые, не градом, помогите нам, — вздохнуло дерево, и с его ветвей закапали слезы.

— Отчего ты плачешь, тебе больно?

— И больно, и обидно. Какие-то мальчишки не дают нам покоя, думая, что легко быть деревом. А вы попробуйте всю жизнь стоять на одном месте под палящим солнцем или проливным дождем. Мы так обижены на этих мальчишек, что могли бы плюнуть на все и высохнуть. Но совесть не позволяет, мы все-таки деревья, нам положено зеленеть, выделять кислород, чтобы эти скверные мальчишки не задохнулись в своем же углекислом газе.

Чикарели обвязывал сломанные ветки и ставил под них подпорки.

— Спасибо, мальчик, я не забуду твоей доброты, — облегченно вздохнуло дерево.

Мы лежали под деревом и думали о том, сколько времени прошло с тех пор, как мы проникли в русло родника.

— Домой хочется, — всхлипнул Чикарели, схватив меня за руку. — Пойдем.

В его глазах было столько тоски, сколько может быть в глазах только взрослого человека, многое испытавшего за свою жизнь. Дети всегда нуждаются в доброте и ласке взрослых, а мы, взрослые, часто не понимаем этого, словно на свете не существует ни душевной теплоты, ни ласковых слов.

Мы поднялись и пошли. Не успели мы спуститься с холма, как на нас обрушился град камешков. Они со свистом проносились рядом, не задевая нас.

— Ложись! — крикнул я, бросился на землю и прикрыл собой Чикарели.

Град прекратился так же внезапно, как и начался.

— Что, струсили? — раздался откуда-то сверху голос.

Я поднял голову и увидел стоявшего над собой самодовольно ухмылявшегося мальчишку.

— Вы думаете, что мы мазилы? Просто мы решили слегка попугать вас. Ну что вы прилипли к земле, вставайте.

И тут Чикарели в резком прыжке схватил мальчишку за шиворот, свалил его, и они стали кататься по земле. Наконец Чикарели удалось отнять у него рогатку.

— Вот кто, оказывается, калечит деревья! — заорал он вне себя от бешенства.

Таким злым я его еще не видел.

— Отпусти, — извивался мальчишка, пытаясь высвободиться из цепких объятий Чикарели, — или ты не знаешь, кто я такой?

— Как не знать, самый настоящий паразит! — прошипел Чикарели.

— Чего-чего? — обезумел от обиды мальчишка. — Знаменитого рогаточника Жорку называют паразитом. Да я тебе глаз выбью. Я любую птицу могу влет… А меня — паразитом?!

— Ладно, отпусти его, Чикарели, — заступился я, — сейчас разберемся.

— Это другое дело, — сказал мальчишка, отряхивая с себя землю, — будем знакомы: Жорка. — Он протянул нам руку, но мы отказались пожать ее.

Его рука повисла в воздухе, и он от смущения полез в карман, достал оттуда пригоршню камешков, стал подбрасывать и ловить их.

— Постой, постой, — вдруг осенило Чикарели, — я же тебя знаю. Так и есть. Это не ты ли выбил все стекла в школе, потом подбил ласточку, искалечил котенка?

— Конечно, я, — гордо заявил Жорка.

— Участковый Акопян весь день гонялся за тобой, но так и не поймал.

— Не родился еще тот участковый, который поймал бы меня. А теперь — внимание, — он достал из кармана еще одну рогатку, прицелился, и не успел я схватить его за руку, как ветка хрустнула и беспомощно повисла в воздухе.

— Отдай рогатку! — крикнул я в бешенстве.

— Еще чего! — он показал язык и побежал к пещере.

Мы погнались за ним. В пещере мы шли на ощупь, почти ничего не видя. Впереди маячил тусклый свет, и мы шли на него. Но это была ловушка: едва наши силуэты стали различаться в темноте, как на нас обрушился град камешков. Мы прислонились к стене и прикрыли головы руками.

— Вот они, герои, напали вдвоем на одного, — раздался Жоркин голос. — Ну, как дела, голова еще цела?

— Бессовестный мальчишка, только попадись мне…

— Не приближаться! — крикнул Жорка, и вся группа окружавших его рогаточников снова прицелилась в нас.

— Что ж, — пошел я на компромисс, — пусть твои ребята уберут рогатки, а ты подойди, надо переговорить.

— Это по-мужски, — ответил Жорка, — а ну, по местам.

Группа заняла позиции, чтобы в случае чего защитить своего атамана, а Жорка подошел к нам и скрестил руки на груди.

— Жора, — сказал я, стараясь быть ласковее, — пора кончать с этим. Ты же взрослый парень, а занимаешься такими гадостями. Лучше запишись в секцию стрельбы, станешь чемпионом страны, будешь ездить на соревнования. Чего без толку стрелять в кошек и людей?

— Кто меня возьмет в секцию? Для этого нужна характеристика из школы, а меня, он знает, — Жорка кивнул на Чикарели, — из школы вытурили.

— За дело вытурили, нечего калечить животных. Ладно, не переживай. Я помогу тебе. Главное, чтобы ты сам осознал, что это недостойно настоящего мужчины. Вот вернемся и обсудим все подробно.

— А куда вы сейчас?

— Это, брат, наша тайна. Через некоторое время мы вернемся. Обещаю, что участковый тебя простит, а директор примет в школу и даст характеристику.

— А мы что, рыжие? — крикнул один из жоркиных парней. — Мы тоже хотим домой. А ну, ребята, за мной. Ты что это, предатель, хочешь смыться один? — обрушился он на своего атамана.

— Прекратить шум! — крикнул я. — Сказанное Жоре относится ко всем. Но при одном условии: ко времени нашего возвращения все покалеченные деревья должны быть здоровы, сделайте им подпорки и перевяжите ветки. А теперь ломайте рогатки.

Ребята недоверчиво поглядели на своего атамана. Жорка достал из-за пазухи рогатку, сломал ее, затем вынул из кармана вторую, сделал с ней то же самое и сурово поглядел на своих дружков. Те незамедлительно последовали его примеру.

— Я вижу, вы — настоящие мужчины. До встречи.

Мы поочередно пожали руки всем рогаточникам и вышли из пещеры.

РЕЖИМ ДНЯ ЛЕНТЯЕВ

Мы попали на какую-то свалку, где среди кучи хлама, отбросов и мусора валялись люди, а один из них декламировал стихи в микрофон:

Если надо что-то сделать,

Отложи и отдохни,

О своем заботься теле,

От забот легко вздохни.

Кто придумал, что без дела

В жизни скучно? Черта с два!

В мире счастлив лишь бездельник,

Остальное — ерунда.

Кончив декламировать, он сладко зевнул, потянулся и произнес сонно:

— А теперь — отдых. Полежите, помечтайте, братья, не грех бы вздремнуть.

«Братья» дружно зазевали и буквально через минуту по всей свалке раздался мощный храп.

За время нашего путешествия мы с Чикарели навидались таких удивительных вещей, что эта картина не произвела на нас особого впечатления. Чтобы не терять времени, мы решили обогнуть свалку, но нам преграждали путь горы мусора. Пришлось идти напрямик, осторожно переступая через лежавших.

Пройдя немного, мы поняли, что находимся не просто на свалке, а в городе, где все запущено и захламлено, где жители выбрасывают свой мусор куда попало. На улицах не было ничего, кроме мусора и помоев. Стояла мертвая тишина. К стене одного из домов была прибита доска, на которой было написано: «Режим дня в городе». Мы подошли к доске и стали читать:

13.00 — пробуждение.

Отдых после пробуждения.

Покой после отдыха.

Завтрак.

Отдых после завтрака.

Покой после отдыха.

Обед.

Отдых после обеда.

Покой после отдыха.

Тихий час.

Отдых после тихого часа.

Покой после отдыха.

Ужин.

Отдых после ужина.

Покой после отдыха.

Отбой.

Чикарели читал, покатываясь со смеху. Я тоже хохотал, трясясь всем телом, и случайно стукнулся лбом о голову человека, спавшего, уронив ее на подоконник. Лениво потянувшись, человек приподнял голову и спросил, с трудом открыв глаза:

— Вы чего не отдыхаете и другим не даете?

— Мы случайно попали в ваш город и хотели бы познакомиться с его жителями и обычаями. Можно войти к вам?

— Людям делать нечего, — произнес он, сползая с подоконника. — Ладно, подождите, сейчас отопру.

Прошло около четверти часа, но нас так и не впустили. Я постучался — никто не отозвался. Чикарели забрался на подоконник и увидел, что наш собеседник спит прямо на полу.

— Мы ждем вас, — тихо произнес он.

В ответ раздался раскатистый храп.

— Мы ждем вас, — повторил Чикарели громче.

Спавший приоткрыл глаза:

— Ну и ждите, я же сказал — открою. Вот вздремну часок-другой и открою. Я же не птичка какая-нибудь, чтобы вскочить и отпереть.

— С ним все ясно, — сказал Чикарели, — пошли дальше.

Не успел он спрыгнуть с подоконника, как в микрофоне раздался знакомый голос оратора:

— Отдохнули, братья? Вот и славно. А теперь, перед очередным покоем, предоставим слово представителю нашей молодежи — подающему большие надежды лоботрясу Лежебоке.

— Это уже интересно, давай послушаем, — как всегда, не удержался я от соблазна.

Лежебоке, даже не удосужившемуся подняться, передали микрофон, и он, закинув ногу на ногу, начал:

— Благородные лентяи, мы — скромный народ, а скромность, как известно, украшает личность… Уф, устал говорить, предлагаю сделать небольшую передышку, — и тут же захрапел в микрофон.

Лентяи последовали его примеру. Через некоторое время Лежебока, с трудом продрав глаза, нащупал микрофон и продолжил:

— Отдохнули, братья? Рад за вас. Итак, благородные бездельники, текущий год у нас проходит столь же замечательно, сколь и прошлый. Прогресс налицо: мы отдыхаем и пребываем в состоянии покоя в полтора раза больше, мусора и помоев в городе уже не шестьдесят процентов, как в прошлом году, а восемьдесят три. Это говорит о правильном руководстве городом. От имени нашей молодежи я хочу прочитать стихотворение, которое писал целый год:

Не стоит ни о чем вздыхать,

Необходимо отдыхать.

Это свое произведение я посвящаю мудрым властям нашего города. Только не подумайте, что, сочинив такое длиннющее стихотворение, я стал трудолюбивым. Этому не бывать никогда! Мое усердие было направлено на пополнение наших рядов. Ведь среди нас находятся еще отдельные лица, и это ни для кого не секрет, которые возмущаются тем, что в городе стоит страшная вонь. Мы бы могли выдворить этих людей из города, но не лучше ли перевоспитать их? Не вонь, говорю я им, а запах. А разве есть на свете уголок, где бы вообще ничем не пахло? Нет и не может быть. В природе все пахнет. А запах, как известно, имеет синонимы — аромат, благоухание. Если в нашем городе стоит помойный аромат… аромат… Что-то ко сну потянуло… Вздремнем, братья, а потом уже разберехррр…х-р-р…

— И что, тебе нравится этот вздор? — пожал плечами Чикарели.

— Умоляю, потерпи еще, надо дослушать, — попросил я, входя в азарт.

— Ты надеешься, что они когда-нибудь очнутся? — недоверчиво спросил Чикарели и вновь забрался на подоконник. — Эй, вы, ну, вы же, мы ждем.

— Вот и ждите, все равно больше делать нечего, — было ответом.

— Благородные бездельники, — прохрипел микрофон, — а теперь пусть выскажется наш известный поэт Дуралей. Когда-то он был совсем непопулярен, потому что писал длиннющие стихи. Но он прогрессирует с каждым годом и пишет все короче и короче. Прошу вас.

— Братья-бездельники, сейчас я прочитаю вам свою последнюю поэму. Но прежде всего я должен в порядке самокритики признать, что когда-то писал очень длинные поэмы, надоедавшие вам. Сейчас я стал куда более лаконичным. Обещаю, что следующая поэма будет еще короче.

— Короче! — подал голос кто-то из лежавших. — Пора отдыхать.

— Короче так, — смущенно продолжил Дуралей, — поэма описывает то глубокое состояние души, которое может переживать лишь истинный бездельник. Итак:

Я под деревом лежу

И на грушу я гляжу,

Я хотел бы съесть ту грушу,

Лежа на своей подушке.

Нету ветра, очень жаль,

Он бы грушу оторвал,

Бросил бы мне прямо в рот.

Эту грушу первый сорт.

— Чудесная поэма, главное короткая, — прокомментировал оратор, взяв у Дуралея микрофон. — А было время, когда иные читатели думали, что этот парень — бездарь и рифмоплет. Видите, какие кадры растут в нашем городе? Мы дали миру… Впрочем, не буду утомлять вашего слуха, сейчас вам необходим покой. Но перед тем как вздремнуть, я хочу передать вам последнюю сводку из нашего статистического управления: по сравнению с прошлым годом сила нашего храпа увеличилась на тридцать децибелл. Вздремнем, братья!

— Ну и ну! — воскликнул я.

— Опять вы? — заныл хозяин дома. — Совсем совесть потеряли, не думаете о ближнем своем. Вам и в голову не приходит, что я, может, сплю, отдыхаю, а вы мне всю нервную систему изматываете.

— Нам нужно задать вам всего один вопрос.

— Задавайте. А я пока вздремну.

— Нет уж, будьте добры проснуться и сказать, как можно выбраться из вашего города.

— А зачем вам выбираться? Оставайтесь здесь, отдыхайте, бездельничайте на здоровье. У нас, слава богу, никто не заставляет умываться, учиться, работать. Тут просто здорово.

— Да ну вас! — возмутился Чикарели.

— А-а, — раздалось за окном, — я, кажется, догадываюсь, кто вы такие. А ну, погодите. — Наконец дверь открылась, и на пороге возник человек в засаленной пижаме, ночном колпаке и разных шлепанцах. — Так и есть, — сказал он, оглядев нас, — вы сбежали оттуда, — он указал в том направлении, откуда мы пришли. — Мы тоже когда-то кое-как унесли оттуда ноги. Каждый день учиться, каждый день умываться, каждый день рано вставать, прямо ужас какой-то! У меня при одних воспоминаниях слезы на глаза наворачиваются. — Он стащил с головы колпак и вытер слезы, черными ручьями текшие по немытому лицу. — Сколько лет прошло, а я по-прежнему вижу кошмарные сны: склонения и спряжежения, задачки по арифметике… Из пункта А в пункт Б… Нет уж, хватит, я нашел свой пункт и меня отсюда никуда не выманить.

— Дядя, у вас были родители? — поинтересовался Чикарели.

— Именно от них я и сбежал, чтобы не выслушивать их вечных укоров: читай, пиши… А чего ради читать, чего ради писать? Ну, день-другой еще можно потерпеть, но целых десять лет… Ладно, разговорился я с вами, а мне пора отдыхать после покоя.

— Постойте, — остановил я его, — скажите все-таки, как нам выбраться из города?

— Чего не знаю, того не знаю, — ответил он искренне, — я никогда не выходил отсюда с тех пор, как сбежал от родителей, — и он ушел, шаркая шлепанцами.

Мне стало страшно. Знаешь, отчего? Догадайся сам. Понял? Ну, конечно, ты понял, мой читатель: мне стало страшно оттого, что в этом отвратительном городе к тяжело больному человеку не придет даже врач, оттого, что умирающему от жажды здесь поленятся дать воды. А все потому, что лень — один из отвратительных пороков, превращающая человека в тупое, самодовольное животное. Мне хотелось крикнуть что-нибудь неприятное хозяину дома, но вспомнил слова отца о том, что самообладание украшает истинного мужчину. И, словно поняв, о чем я думаю, хозяин дома подал голос, не удосужившись даже выглянуть в окно:

— Если вам не лень, пройдите до конца улицы, спросите дом Ленивца, может, он подскажет, если не поленится.

— И на том спасибо, — ответили мы и пошли по улице, а городские репродукторы уже передавали беседу с врачом на тему о том, как излечиться от бессонницы: «Если вы спите меньше восемнадцати часов в сутки…»

Из дома Ленивца доносился мечтательный голос:

— Хорошо иметь папу, который все делает за тебя: учит уроки, причесывает…

Мы постучались.

— Кто там? — отозвались изнутри.

— Хотим посоветоваться с вами.

— Ах, почему у меня нет папы, с которым вы могли бы посоветоваться? — проворчали за дверью. — Ладно, входите, если не лень.

На диване валялся усатый небритый человек с всклокоченными волосами, в дырявой одежде.

— Это вы Ленивец?

— Я, а что, не видно? Вы, наверно, зашли посоветоваться по поводу пончиков? Садитесь, если не лень. Слушайте, однажды еще в шестом классе я зашел в кафе и купил пончики. Клянусь папой, это были ужасно вкусные пончики…

— Вы нас не совсем правильно поняли, — прервал я его, — мы хотели спросить, как можно выбраться из города?

— Только дуракам хочется выбраться отсюда. Куда вы пойдете — учиться, работать? Образумьтесь, зачем вам это нужно? Себя не жалеете — хотя бы ребенка пожалейте.

— Да ну его, — разозлился Чикарели, считавший себя вполне взрослым человеком.

Пришлось уйти от Ленивца, опять ничего не дознавшись.

— Может ли кто-нибудь показать нам дорогу из города? — крикнул я, когда мы вышли на улицу.

— Я могу, — раздался детский голос из соседнего дома.

Мы постучались.

— Ах ты бесстыжая, — раздался за дверью другой голос, — предательница, как ты посмела?

Не дожидаясь, когда нас пригласят, мы вынужденно вошли в дом без приглашения и увидели двух девочек: одна из них играла в шашки сама с собой, другая ругала ее, развалившись на мятой постели.:

— Не делай глупостей, слышишь, не вздумай делать этого! — угрожала она. — Все равно ни родители, ни учителя тебя не простят.

— Почему это? — решил заступиться я.

— Не слушайте ее, — сказала девочка, не вставая с постели, — она психованная.

— И вовсе я не психованная, просто мне опротивело здесь. Пойдем, я выведу вас отсюда.

— Тогда пошли скорее, — засуетился Чикарели, — а то нас догонят и не дадут уйти.

— На этот счет можете быть спокойны, — усмехнулась девочка, — пока они тронутся с места, пройдет три года. — Она вывела нас на широкую улицу, по которой мы пошли уже быстрее и веселее. — Скоро я сама сбегу отсюда.

— А почему не сейчас?

— Не могу бросить подругу, постараюсь уговорить ее уйти вместе. Мы очутились в этом дурацком городе совершенно случайно. Однажды я зашла к ней помочь по математике, а она совсем разленилась и предложила сбежать с уроков. Я почему-то согласилась, мы сбежали и после долгих приключений оказались здесь. Ничего, надеюсь, скоро и она образумится, уж я постараюсь. Идите прямо, не оглядываясь. Если оглянетесь — заблудитесь и будете кружить на одном месте. Нужно смотреть только вперед. Счастливого пути.

— Спасибо тебе, желаем скорого возвращения домой.

— Спасибо. Вам также, счастливого пути.

Едва выйдя за черту города, мы вновь ощутили всю прелесть чистого воздуха и задышали в полную грудь.

А МНЕ КАКОЕ ДЕЛО?

— Пожар, пожар! — закричал Чикарели, указывая куда-то вдаль.

— Опять тебе пожар мерещится?

— Не мерещится, посмотри сам.

Я поднялся на большой камень, куда забрался Чикарели, и всмотрелся: вдали горел огромный костер.

— Действительно, огонь, — согласился я, — но в этом краю все настолько странно, что начинаешь сомневаться, может, это и не пожар вовсе. Помнишь лгунов, звавших на помощь? Может, и здесь что-то вроде этого.

— Нет-нет, это самый настоящий пожар, надо бежать туда, спасать людей, — крикнул он, схватил меня за руку и мы помчались в направлении огня.

В самом центре города, куда мы примчались, горел большой дом, откуда доносились крики о помощи, но ни соседи, ни прохожие не обращали на это ни малейшего внимания, каждый был занят своим делом.

— Что вы стоите, помогите! — крикнул Чикарели, но никто не отреагировал на его крик, и только один из прохожих удивленно пожал плечами, выразив удивление нашим вмешательством не в свое дело.

— Где у вас лестницы, где вода? — спрашивал я то одного, то другого прохожего, но они даже не останавливались, чтобы ответить мне.

— Может, они глухие? — удивился Чикарели.

— Но не слепые, — ответил я и схватил за руку кого-то из прохожих. — Там люди погибают, надо их спасти!

— Чего ты орешь, — разозлился он, — я же не глухой, отпусти мою руку. И вообще я не слепой, сам вижу, что пожар. Если вам нечего делать, спасайте их сами, а я человек занятой.

От возмущения и удивления я на миг оцепенел.

— Простите, гражданка, — метнулся я к женщине, выгуливавшей собачку, — как можно вызвать пожарных?

— Как хотите, так и вызывайте, — невозмутимо ответила она и позвала болонку: — Ко мне, Лулу.

— Эй, на помощь! Помогите! — заголосили мы с Чикарели.

— Что за шумный квартал, даже десяти минут нельзя посидеть в тишине и спокойствии! — возмущенно выскочила дама из ресторана напротив, и как ее ни упрашивал метрдотель вернуться, она наотрез отказалась, села в такси и укатила.

— Ясно, они все на одно лицо, — мрачно сказал я, — за дело, Чикарели, сами справимся.

В готовом рухнуть доме не прекращались крики, плач и зов о помощи. Я накинул на голову пиджак, а Чикарели куртку. Мы с трудом проникли на второй этаж. Вышибли дверь и вынесли из огня женщину с двумя детьми. Вокруг нас собралась толпа зевак.

— Чего уставился? — крикнул я на одного из них, — не можешь, что ли, принести хотя бы ведро воды?

— Чего ты кричишь на меня? — невозмутимо ответил он. — А мне какое дело: дом не мой, жена и дети не мои.

— Раз не твои, пусть сгорят живьем? — рассвирепел я.

— Какое мне дело, — сказал он, не меняясь в лице, — моя хата с краю, с чего я должен вмешиваться в чужие дела?

— Слушай, друг, — обратился я к мускулистому парню, — ребенок получил ожоги, его необходимо немедленно перенести в больницу, помоги, пожалуйста.

— А почему именно я? Тут столько людей, а он заприметил почему-то именно меня. Я вам не козел отпущения. Какое мне дело до чужих детей?

— Кто-нибудь, помогите! — закричал я не своим голосом.

Спасать дом было уже поздно, надо было позаботиться о пострадавших. Толпа гоготала, тыча в нас пальцами.

— Чему вы радуетесь? — крикнул Чикарели.

— Хотим — радуемся, хотим — нет, вам какое дело? Самим радоваться нечему, вот и завидуют, особенно этот, — кивнула на Чикарели старуха с крючковатым носом.

— У людей несчастье, а вы радуетесь.

— Тому и радуемся, что не наш дом сгорел, — ответил кто-то, и толпа загоготала сильнее.

— Ах, какой огонь! — потер руки кто-то из мужчин. — Шашлычок бы, а?

— И то правда, чего зря гасить, — поддержала какая-то женщина, — сейчас принесу воды, согрею, постираю белье.

Тем временем Чикарели утешал получившую ожоги девочку:

— Ничего страшного, главное, что ты жива, а ожоги пройдут, — он разорвал на себе рубашку, сделал из нее бинты и перевязал девочке ногу. — Пожалуйста, перевяжи мне руку, — он вытянул обожженную кисть.

— Чего ради? — преспокойно ответила девочка, ковыряясь в носу. — Не моя же рука.

— Что-о? — у Чикарели глаза полезли на лоб.

— То, что слышал, — надменно ответила за нее мать, — какое ей дело до твоей руки? Твоя, ты и перевязывай.

— Я же ее из огня вынес.

— Можно подумать, мы тебя об этом просили.

На Чикарели словно вылили ушат холодной воды, он чуть не зарыдал от обиды. Я перевязал ему руку и сказал с грустью:

— Пойдем отсюда, друг мой. Одно пребывание в этом отвратительном городе оскорбительно для нас.

ТЫ КТО ТАКОЙ?

На нас так подействовал случай с пожаром, что долгое время мы шли рядом, не смея заглянуть друг другу в глаза, словно сами были причиной низости и бездушия тех людей. Но разве не ответствен каждый из нас за все на свете? Если происходит что-то плохое, значит, кто-то виновен, а этим «кто-то» может оказаться любой из нас. Я думал об этом, как вдруг Чикарели резко остановился и решительно сказал:

— Я не пойду дальше.

— Это исключено.

— Я больше не могу видеть таких людей, — сказал он и сел прямо на дороге.

— Будь сильнее, прикажи себе встать, настоящий мужчина должен уметь приказывать себе.

— Не пойду.

— Чикарели, мы и так потеряли слишком много времени, а цели пока не достигли.

— У меня нет никакой цели, я так и останусь сидеть здесь.

— Ах, у тебя, оказывается, нет никакой цели? Знаешь, милый мой, кого ты мне сейчас напоминаешь? Тех самых лентяев, у которых тоже не было никакой цели и вообще ничего на свете им не было нужно.

— Что? — Чикарели вскочил, как ужаленный. — Видно, ты меня плохо знаешь.

— Молодчина, Чикарели, соберись с силами и продолжим путь. Надо крепиться, потому что неизвестно, какие еще трудности нам придется преодолевать впереди. Знаешь, жизнь прекрасна даже в минуты неудач и трудностей. Поверь моему опыту и никогда не отчаивайся: к цели нужно идти до конца. И не забывай, что нас двое, а это уже сила, — я подмигнул ему.

Чикарели посмотрел на меня благодарными глазами, обнял меня, а я его, и так в обнимку мы пошли дальше.

Трудно сказать, как долго мы шли. Помню только, что, почувствовав неприятную усталость, мы присели отдохнуть у пригорка, но издали до нас донеслись какие-то голоса, и Чикарели забрался на дерево посмотреть, что там происходит. Оказалось, что неподалеку от пригорка два человека строят себе дома, при этом споря и ссорясь между собой.

— Подойдем, что ли? — на сей раз предложил Чикарели, желая сделать мне приятное.

— Конечно, подойдем, — придавая своему голосу больше бодрости, согласился я, хотя, честное слово, в этот раз мне из-за сильной усталости и головной боли не хотелось общаться ни с кем.

Перед нами стояли два совершенно разные по проекту и конструкции дома, а два человека, уже достроившие вторые этажи, сидели каждый на своем балконе и пристально смотрели друг на друга. Один из них, поменьше ростом и с хитрыми глазами, неожиданно вскочил, бегом спустился вниз и, схватив ведро с желтой краской, стал красить стены своего жилища. Не сказав ни слова, долговязый последовал примеру своего соседа: перескакивая через три ступени, он сбежал вниз, взял ведро с точно такой же желтой краской и принялся красить свой дом. Они работали, ежеминутно оборачиваясь и что-то говоря друг другу.

— С чего я должен тебе завидовать, дражайший сосед? Моя краска куда ярче твоей, — донесся до нас голос хитроглазого.

— Ха-ха, — ответил ему долговязый, — этот цвет у меня пробный, а настоящий ты увидишь позже.

— Я, кстати, тоже крашу пробно, можешь не волноваться, — усмехнулся хитроглазый коротышка и стал энергичнее водить кистью по стене.

Переглядываясь, они занимались своей мазкой до тех пор, пока долговязый не бросил кисть в ведро. Заметив это, коротышка незамедлительно последовал его примеру. Долговязый бросился в дом, притащил оттуда ведро с голубой краской и стал перекрашивать ту же стену.

— Ты думаешь, я не понимаю, для чего ты это все затеял? Хочешь, чтобы твой дом был красивее моего. Так я и позволю. Мой дом будет в десять, нет, в двадцать раз красивее твоего, — выпалил коротышка и тоже стал усердно красить стену в голубой цвет.

Долговязый поглядел на соседа, сморщился и сказал насмешливо:

— Дурацкий цвет.

Коротышка насторожился, ожидая новых действий соседа, но долговязый взял кувалду и принялся разрушать собственный дом, приговаривая:

— Я отгрохаю себе такой дворец, какого свет не видывал.

Не вынеся такого издевательства над собой, коротышка схватился за лом, размахнулся, но, передумав, отбросил его в сторону и расхохотался:

— Тебе уже не построить дома, дражайший сосед, ты остался на собственных руинах, ха-ха, ха-ха-ха, — он смеялся до тех пор, пока не упал без сил на ведро с краской.

— Не тебе тягаться со мной, — мрачно сказал сосед. — И вообще, кто ты такой?!

— А ты кто такой?! — разозлился коротышка и встал, с трудом оторвавшись от ведра.

— Я докажу тебе, кто я такой, — крикнул долговязый, продолжая заниматься своим делом.

Он работал с невероятной скоростью и вскоре первый этаж был готов. Тогда он поставил леса и взялся за второй этаж. У нас на глазах вырос большой и очень красивый особняк, действительно напоминавший дворец. Долговязый сиял от счастья, а коротышка от зависти кусал губы, не зная, как переплюнуть соседа. Он сел на тачку, обнял голову руками и стал думать о том, как отомстить коварному соседу.

— Не может быть… Это невероятно… — бормотал он, — я его… да-да, из ружья…

Он вошел в дом, вынес оттуда охотничье ружье и прицелился в долговязого, красившего крышу нового дома.

— Бабах! — выстрелило ружье.

Долговязый, упав на крышу, покатился вниз и рухнул прямо в бак с водой.

— Ну что, доигрался? — злорадствовал коротышка. — Теперь посмотрим, чей дом красивее. Я поселюсь в твоем дворце, и пусть кто-нибудь докажет, что не я его построил.

Коротышка подошел к баку и, подражая священнику, стал комично читать заупокойную молитву. Произнеся «аминь», он сплюнул и повернулся к баку спиной, но тут из бака высунулась голова долговязого и произнесла:

— Так чей же дом лучше?

Коротышка икнул от страха и замер, а долговязый, так и не выходя из бака, обрушился на коварного соседа:

— Да кто ты такой, чтобы убить меня! Уж кто-кто, а я-то знаю, на что ты способен. Я подменил твои патроны на холостые и бак с водой поставил именно здесь, чтобы мягко было падать.

Коротышка от злости грыз ногти, а долговязый, выйдя из бака, отжал на себе одежду, поднялся наверх, вынес на балкон самовар и стал пить чай с вишневым вареньем, выплевывая косточки в соседа.

— Подавись своим вареньем, — раздосадованно ворчал коротышка, — сейчас ты увидишь, чей дом лучше. — Он взял лом и стал сносить собственный дом. — Нет, кто ты такой, чтобы преспокойно пить чай на балконе? Я сейчас такой балкон себе отгрохаю, что ты от зависти сам упадешь в свой вонючий бак.

— Мечтать не вредно, — насмешливо ответил долговязый, — ты и сам прекрасно знаешь, что я умнее и хитрее тебя.

— Да кто ты такой, чтобы считаться умнее и хитрее меня? — окончательно разозлился коротышка, отбросил лом и стал с невероятной скоростью возводить новый дом. Чтобы вывести из себя соседа, коротышка вместо одного построил целых четыре балкона увитых плющом, устроился в шезлонге напротив долговязого и сказал ехидным тоном:

— Милости просим на чай с ежевичным вареньем, дражайший сосед. Что, не можете встать с места? А, понимаю, у вас от зависти коленки подкосились. Ничего, бывает.

— Нет, кто ты такой, чтобы приглашать меня на чай с ежевичным вареньем? — возмутился долговязый. — Сейчас посмотрим, на чьем балконе чай вкуснее и чей дом выше.

Так, перебраниваясь и издеваясь друг над другом, они разрушали свои дома, возводили новые, лучше прежних, снова разрушали, строили новые, трех-, четырех-, пятиэтажные дворцы, забыв обо всем на свете.

— Ты всегда будешь жить в моей тени, — надменно крикнул долговязый с крыши своего десятиэтажного дворца.

Вдруг земля под нами задрожала, сильное землетрясение качнуло дворец, он рухнул на семиэтажный дом коротышки, и соседи остались под руинами.

Мы с Чикарели, до этого с веселым хохотом наблюдавшие за поведением двух соседей, вскочили и понеслись к месту происшествия в надежде, что люди уцелели.

— Без экскаватора тут не обойтись. Осторожнее, Чикарели! — крикнул я, увидев, как Чикарели лезет на груду камней.

Чикарели наклонился и стал смотреть в какую-то щель между камнями.

— Что там? — крикнул я.

Чикарели поманил меня рукой. Я полез за ним и услышал гулкие голоса из-под руин. «Неужели они остались живы? — подумал я. — Слава богу», — и вдруг услышал из-под руин:

— Зато твой дом пострадал сильнее…

Чудом уцелевшие под руинами своих домов соседи удобно устроились под грудой камней и устроили новую перебранку.

— Да кто ты такой, чтобы так отзываться о моих руинах? Зато моя голова крепче: на нее упал твой балкон, а я, как видишь, нисколько не пострадал.

— Не волнуйся, дражайший сосед, я, как видишь, тоже не умер. А вообще, кто ты такой, чтобы иметь такое мнение о собственной глупой башке? Сиди тут, если хочешь, а я пошел наверх дышать свежим воздухом.

— Нет, кто ты такой, чтобы дышать кислородом больше меня? Я выйду первым.

Они вцепились друг в друга, и неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы Чикарели не остановил их:

— Прекратите!

— Да кто ты такой, чтобы разнимать нас? — в один голос ответили оба соседа, даже не вникнув, откуда и чей голос донесся до них.

— Ну-ка, Чикарели, пропусти меня, — я просунул руку в щель, схватил коротышку за ногу и вытащил наверх.

— Ну что, съел? — крикнул он вниз, нисколько не интересуясь тем, кто и зачем вытащил его. — Я буду дышать кислородом больше. Вот тебе!

— Как бы не так! — завопил долговязый, тут же вылез сам и, не обращая ни малейшего внимания ни на меня, ни на Чикарели, набросился на соседа:

— А ну, прекрати дышать так интенсивно, весь кислород в себя втянул.

— А ты не завидуй, — коротышка задышал глубже и чаще, выводя соседа из равновесия.

— Эй, что вы постоянно ссоритесь? — мне уже становилось противно.

— А кто ты такой, чтобы обсуждать наши споры? — ответили они в один голос.

— Я такой же человек, как и вы, а разнимаю потому, что не люблю ссор.

— Это все он виноват, — обиженно произнес коротышка, — указывая на долговязого, — во всем подражает мне, во всем хочет меня перещеголять.

— Мозгами не вышел, хоть бы вышел ростом, — огрызнулся долговязый, — это ты виноват во всем, потому что хочешь жить лучше меня.

— А нельзя, чтобы вы оба жили хорошо? — сказал Чикарели.

— С чего это?

— С того, что вы оба люди и имеете одинаковые права в жизни, — сказал я. — А теперь давайте познакомимся и расскажите, как вы оказались здесь?

— Нас сюда командировали. Эта территория принадлежит научно-исследовательской лаборатории института зависти. Мы — сотрудники этой лаборатории, а здесь разрабатываем новые методы вызывания зависти.

— Ой, не могу! — расхохотался Чикарели. — Институт зависти, ха-ха-ха!..

— Когда вырастешь, мальчик, поймешь, что без зависти жить невозможно, — серьезно сказал долговязый. — Ты еще мал рассуждать на такие темы.

— Рассуждать на такие темы и приходить к правильным выводам необходимо с раннего детства, — заметил я.

— Что вы можете знать о зависти? Запишитесь в библиотеку нашего института, мы вас напичкаем такой богатой научной литературой, что сами не заметите, как станете отъявленными завистниками. Кстати, мы прихватили с собой кое-какие брошюры, можем дать почитать. Ну-ка, сбегай принеси, — обратился долговязый к коротышке.

— Кто ты такой, чтобы приказывать мне? Принеси сам, — надулся коротышка.

— Тогда я принесу свою брошюру, а не твою, — выпалил долговязый.

— Кто ты такой, чтобы давать читать этим людям не мою, а свою брошюру? — вскочил с места коротышка.

— Ладно, тащите обе, — весело скомандовал Чикарели.

— А кто ты такой, чтобы хотеть читать обе брошюры? — дружно ответили ему коротышка и долговязый.

— Ну, хорошо, скажите, где они лежат, а я сбегаю выберу сам.

— Нет, кто ты такой, чтобы сбегать вместо нас? — ответили они разом и наперегонки побежали откапывать из-под руин свои брошюры.

Вернувшись, они стали совать нам свои сочинения, требуя немедленно ознакомиться с ними.

— Лучше расскажите о себе сами, прочитать всегда успеем, — вежливо отклонил я их предложение.

— Живем, как все завистники, с утра до вечера бранимся и ссоримся. Стоит одному из нас купить что-то хорошее, другой не уснет до утра, завидуя и думая, что бы такое получше купить самому. Если моя жена купит себе новое платье, его жена от зависти обязательно обольет его чернилами, и тогда моя жена начинает думать о том, какую бы ей подложить свинью. Вот, послушайте любопытный фрагмент из моей брошюры…

— Почему это из твоей? Кто ты такой, чтобы навязывать людям свою писанину? Читать буду я.

— Сейчас я выколю тебе глаза, тогда ты, может, поймешь, кто я такой, — взвизгнул коротышка, достал из кармана ржавый гвоздь и набросился на долговязого.

— Прекратите! — крикнул я, отняв у коротышки гвоздь, но тут долговязый достал из кармана шило.

— Прекратите! — крикнул я снова.

— Нет, не прекратим. Раз вы хотите, чтобы мы не завидовали друг другу, то мы выколем вам глаза, чтобы не лезли не в свое дело.

— Правильно, — поддержал его коротышка, — выколем им глаза, а потом уже разберемся, кто из нас умнее.

— И так ясно, что я умнее, нечего разбираться.

— Да кто ты такой, чтобы иметь о себе такое мнение?

— Сейчас я покажу тебе, кто я такой.

— Да я тебя…

Они схватили друг друга за волосы и стали кататься по земле, как мальчишки, ругаясь и доказывая друг другу собственное преимущество:

— Самое время уходить, — шепнул я Чикарели.

Мы побежали вниз, к дороге, а за нашими спинами раздавалось все то же «ты кто такой?»…

ЧЕЛОВЕК-ХАМЕЛЕОН

Бьющий из недр горы Техенис холодный родник, веками журчавший на здешних зеленых лугах, утолявший жажду, несший воду изнывавшим от зноя полям, неожиданно высох. Что с ним произошло, кто его обидел?

Мне вспомнилась древняя книга, написанная много веков тому назад в Кечарисском монастыре. На полях книги были нарисованы такие цветы, деревья и животные, которых я в жизни не видел. В той же книге описывалась история родника и дуба: «И когда я стал плох зрением, родник вернул мне свет моих очей. Когда после долгих и усердных трудов я истощился полностью, лес вернул мне силы. Будь трижды проклята рука, которая бросит камень в родник и перекроет его русло. Но сейчас я поведу рассказ не о роднике, спасшем меня от слепоты, а о шагающем дереве, которое я увидел своими глазами весенним вечером», — пишет автор. Вот что он рассказывает.

На лесной опушке, окруженный кустами и молодыми деревцами, рос могучий дуб. Уже много десятков лет он стоял на страже леса, и когда грозные ветры пытались вырвать с корнем юные деревца, дуб противостоял ветрам, не давая им проникнуть глубоко в лес.

Когда таявший на горных вершинах снег превращался в страшный поток и несся вниз, смывая на своем пути все, дуб стеной вставал против потока, и тот, изменив русло, несся дальше, не причинив вреда лесу.

Но однажды случилось ужасное. Злой человек вошел в лес. Увидев его, деревья ужаснулись, но что могли поделать они, беспомощные, с бессовестным и злым существом? Топор безжалостно рубил деревья, валил их наземь, а они стонали, взывая к милосердию. Едва услышав зов деревьев о помощи, дуб напрягся, вырвал из земли собственные корни и пошел на звук топора. Увидев шагающее дерево, человек оцепенел на миг, затем, придя в себя, пустился наутек, но ветки дуба схватили его и стали колошматить так, что злодей испустил дух. Тогда дуб вернулся на свое место, закопал злодея поглубже в землю, а сам врос в него корнями.

На полях книги, о которой я рассказал, был нарисован этот самый дуб. Я знаю здешние места, как свои пять пальцев, но никогда не видел этого дуба. Где он, жив ли, а может, давно уже высох от старости и рухнул наземь?

Пока я вспоминал историю с дубом, забежавший вперед и остановившийся перед непроходимой сетью корней Чикарели подал голос:

— Здесь мы и застряли.

— Да, надо идти в обход, — призадумался я, поняв, что дело действительно осложняется.

И вдруг из-под корней выскочил юркий человечек. Увидев нас, он отбросил топор и заорал хриплым голосом:

— Мои дорогие, мои бесценные друзья, никогда еще я не был так счастлив, как в этот миг нашей встречи. Позвольте поприветствовать и обнять вас.

— Кто вы? — спросил Чикарели, напуганный неожиданным появлением незнакомца.

— Ваш покорный слуга, ваш раб и лакей, — произнес он, склонившись до самой земли.

— Встаньте, не теряйте своего человеческого достоинства, — сказал я строго.

— Не гневайтесь, господин, — взмолился он, упав на колени, — единственное мое желание — служить вам, красивейшему, сильнейшему, умнейшему…

— Уймитесь, вы, я вам не красивейший и не умнейший, — уже возмутился я.

— О, как скромность украшает человека. Но вы не просто сильнейший, красивейший и мудрейший, вы еще и добрейший, благороднейший и… и всякий еще, — добавил он, не найдя новых эпитетов, — а у вашего спутника большое будущее, не исключено, что он когда-нибудь станет правителем нашей страны, и тогда солнце сойдет с небосклона и ляжет на его грудь золотым орденом.

— Вы что-то путаете, — смутился я, — мы простые люди, ваши слова относятся к кому-то другому.

— С чего вы взяли? Неужели мой вид не внушает вам доверия? — огорчился он. — A-а, ну конечно, конечно, вам не нравится мой цвет. Так я мигом, — засуетился он и исчез под корнями.

Надо сказать, что у нашего знакомца кожа была довольно неприятного цвета, какого я вообще не встречал в природе.

— Видимо, там какая-то лазейка, — догадался Чикарели, — попробуем проникнуть?

Но не успел он произнести эти слова, как наш знакомый вылез из своего укрытия… совершенно белый, как мел.

— Потрясающе! — зааплодировал Чикарели. — Но кто вы?

— Я один из тех людей, которые умеют приспособиться к любой ситуации, любому человеку. Мне везде удобно, меня все устраивает. Я могу плясать под любую дудку, подыгрывать и нашим и вашим… Своим талантом, тактом и скромностью вы покорили меня, и вряд ли найдутся на свете люди, равные вам… — он опять запутался в словах, — равные вам… по всяким этим. О, судьба, как я счастлив, что ты свела меня с этими людьми! — он распростер руки, собираясь броситься в наши объятия, но эта сцена так рассмешила Чикарели, что он от хохота упал на землю, а человек так и застыл на месте с воздетыми к небу руками.

— Довольно! — возмутился я. — Терпеть не могу болтунов и лицемеров.

— О, владыка, вы только прикажите, и я сделаю для вас все, только не гневайтесь на меня! — снова воскликнул он и грохнулся на колени.

— Я не гневаюсь, меня просто тошнит от вас.

— О, господин, неужели и этот цвет вам не по душе? Извольте подождать одну секундочку, — сказал он, ничуть не оскорбившись, и снова исчез под корнями.

По всему было видно, что игра пришлась Чикарели по вкусу. Ребенок есть ребенок.

— Эй, куда же вы пропали? — крикнул он с нетерпением.

— Я не из тех, которые могут пропасть, — самодовольно улыбаясь, наш знакомый вылез из-под корней, весь посиневший.

— Мне кажется, вы сумеете по достоинству оценить синий цвет. Если пожелаете, я останусь синим, — подобострастно произнес он, поклонившись.

— Лично мне абсолютно безразлично, какого вы цвета, но интересно, зачем вы так стараетесь?

— Как зачем? Чтобы понравиться вам.

— Только и всего? — я уже рассердился не на шутку. — Вы на себя посмотрите, вы же посинели, как утопленник.

— Опять не угодил, — раздосадованно произнес человек-хамелеон, — ладно, потерпите, я сейчас снова перекрашусь.

Когда он в очередной раз исчез в своем укрытии, я спросил Чикарели:

— Чем тебе нравится этот тип?

— Не знаю, просто с ним интересно.

— Может быть, вам нравится этот цвет, — вылез из-под корней подхалим, покрасневший, как вареный рак.

Я промолчал, Чикарели из солидарности тоже не проронил ни слова.

— Молчание — знак согласия. Ура! — обрадовался человек-хамелеон, обращаясь к Чикарели. — Ну, что прикажете?

— Приказывать я не собираюсь, а вот уйти отсюда хочу очень.

— Как? Неужели так скоро? Нет, я не вынесу такого удара, я не могу жить без вас. Любой цвет к вашим услугам, только останьтесь. Потерпите, умоляю вас, сейчас вы увидите меня в лучшем моем цвете! — крикнул он на бегу и, не дожидаясь нашего согласия, нырнул в свое убежище.

— Как будем действовать? — Чикарели устал от этой игры и решил перейти к решительным действиям.

— Потерпи, сейчас посмотрим.

Терпеть пришлось недолго: из-под корней донеслось шуршание, и человек-хамелеон вылез, посеревший, как зола.

— А вот и я! — воскликнул он, сияя от радости, думая, что этот цвет наконец приведет нас в восторг, но, увидев наше равнодушие, пришел в отчаяние: — Дорогие мои, золотые, родные, не прошло и часа, как мы познакомились, а я уже не представляю своей жизни без вас. Как красив этот мальчик, какой у него красивый нос, а какой высокий рост…

— Что?! — Чикарели съежился, вдруг вспомнив причину всех своих несчастий. — Мой рост… мой рост… — он с трудом сдерживал слезы.

— Скромность украшает человека, — повторил свою любимую поговорку хамелеон, словно подливая масла в огонь.

Я обнял Чикарели за плечо и шепнул ему на ухо:

— Не отчаивайся, скоро все будет в порядке, крепись, мой мальчик.

Человек-хамелеон, приложив ладонь к уху, старался подслушать наш разговор. Ему казалось, что мы обсуждаем его цвет.

— Если вам не нравится серость, вы только скажите, я совсем не стыжусь менять цвет.

— Нет, почему же, прекрасный цвет, только отстаньте, — махнул рукой я.

— Фу, отлегло от сердца! Наконец угодил вам, — искренне обрадовался он, хотя, честно говоря, мне что-то не очень верится в искренность таких типов. — Знаете, я и сам больше всего на свете люблю серость. Безликость и серость дают возможность спокойно, без лишних проблем жить на свете. Но об этом потом. Теперь нижайше прошу вас быть моими гостями.

— Нет уж! — категорически отказался я, но Чикарели незаметно наступил мне на ногу.

— У нас нет другого выхода, — шепнул он, — дорога проходит через его убежище, надо соглашаться.

Я дал понять глазами, что он прав.

— Мы передумали, — заявил Чикарели, — и решили с благодарностью принять ваше предложение.

— О, спасибо, спасибо, мои господа, с этой минуты располагайте мной, как пожелаете. Ради вас я готов на все.

— Только ли ради нас? — съязвил я.

— Для кого угодно, лишь бы угодить, — весело откликнулся хамелеон.

— А ты вываляешься в грязи, если я пожелаю? — насмешливо сказал Чикарели.

— Конечно, с огромным наслаждением.

— Чикарели! — сурово произнес я, желая сказать, что ему не к лицу опускаться до уровня хамелеона, но тот понял мое замечание по-своему.

— А что, — преспокойно ответил он, — таков мой образ жизни: угождать, лебезить, угодничать.

— Тогда выполни мой приказ, — Чикарели скрестил руки на груди, приняв позу полководца, — покажи, куда ведет лазейка через твою нору.

— Слушаюсь и повинуюсь, — человек-хамелеон взялся за топор, — сейчас вырублю корни, увидите сами.

— Корней не рубить, — приказал Чикарели, входя в роль, — могу рассердиться.

— Не вели казнить, владыка! — взмолился человек-хамелеон и упал на колени.

— Ладно, — смягчился Чикарели, — говори.

— Дорога ведет к истоку родника, мой господин.

— Прекрасно, — обрадовался Чикарели, — теперь можно идти.

— Как! — насторожился человек-хамелеон. — Вы собираетесь покинуть меня?

— А как вы думали?

— И куда же вы пойдете?

— К роднику.

— Стоит ли? Здесь куда интереснее, уверяю вас. Если вы меня покинете, мне не для кого будет меняться в цвете.

— Подыщите себе другую компанию.

— Никуда вы не уйдете, — оскалился человек-хамелеон, — даром я старался, что ли? Нет, вы останетесь здесь, один из вас будет здешним владыкой, другой станет его министром, а меня назначит лакеем.

— Еще чего! — возмутился я.

— Ах, не хотите… Ладно, — прошипел он, как змея, и скрылся куда-то.

Я уже собирался проникнуть в убежище человека-хамелеона, как Чикарели крикнул:

— Осторожно!

Я инстинктивно отскочил в сторону, и на то место, где я стоял, упал огромный камень. Упади такой камешек мне на голову, Чикарели пришлось бы идти к истоку родника в одиночку. А человек-хамелеон уже готовился к новой атаке. Забравшись выше, он обнял новую глыбу, поднял ее над собой, готовясь швырнуть в нас.

— Постой, — опять не растерялся Чикарели, — мы согласны выполнить твою просьбу. А ну, беги менять цвет.

— Сию секунду, — обрадовался человек-хамелеон и отбросил камень в сторону. Сейчас я перекрашусь так, что вы ахнете. Видите, я добился-таки своей цели, а все благодаря моему вероломству и умению унижаться.

— Такие, как ты, всегда и любой ценой добиваются своей цели, — сказал я, огорченный тем, что судьбы людей нередко зависят от таких негодяев.

— Еще бы, — хвастливо заявил он, — обо мне написано в книгах многих великих писателей, начиная с античных времен. Я всегда безропотно служу своим господам, выполняя любую их прихоть, и добиваюсь больших успехов. Но если меня довести до отчаяния, я отомщу самым коварным, самым подлым способом. Я не нападаю честно, что вы? Я бью из-за угла, чтобы меня не было видно, — рассказывая, он полез в свою нору.

Я стоял в растерянности.

— За ним, скорее! — Чикарели взял инициативу в свои руки.

— Я буду перекрашиваться и одновременно расскажу вам одну печальную историю, случившуюся со мной давным-давно, два-три века тому назад…

Мы бесшумно ползли за ним.

— … Так вот, — продолжал он, думая, что мы слушаем его сверху, — когда-то я служил лесничим у своего господина, но вместо того, чтобы оберегать лес, я беспощадно вырубал его. И вот однажды какой-то мерзкий дуб… Можно подумать, это его касалось… Этот мерзкий дуб решил защитить деревья от моего топора… Он схватил меня ветками и зарыл прямо под своими корнями.

«Так вот, оказывается, кто ты, — подумал я, — ну и подлец!»

— Но я отомстил паршивому дубу за свою смерть: я стал потихоньку подрубать его корни, и дуб умирал медленной, мучительной смертью. Наконец он высох, а я продолжаю преспокойно обитать под его корнями. Хи-хи-хи. Так ему и надо. Пусть не лезет не в свое дело. Вы меня слышите?

— Слышим, — сложив ладони рупором, отозвался Чикарели приглушенным голосом, словно мы находились над норой.

Мы поползли дальше.

— Сейчас я предстану перед вами в слиянии своих лучших цветов! — хвастливо заявил он, идя в направлении, обратном нашему. — Эй, где вы? — заметался он, ища нас.

Мы вышли из лабиринта, а вслед нам неслось:

— Куда же вы, стойте, я убью вас, то есть, нет, я сделаю все, что вы прикажете!..

КОРОВА В ГОСТЯХ У КОРОЛЯ

Мы с трудом вылезли из сети корней и быстрым шагом пошли вперед, не обращая внимания на истошные крики человека-хамелеона, раздававшиеся за нашими спинами.

Перед нами расстилался зеленый луг. Интереснее всего было то, что здесь и воздух был совсем иным, более свежим, и свет был ярче. Наши сердца радостно забились: свежесть воздуха и яркий свет подсказывали нам, что исток родника уже где-то поблизости.

На лугу паслась рыжая корова. Мы так давно не видели животных, что удивились так, будто перед нами было не обыкновенное домашнее животное, а по крайней мере крокодил. Мы подошли ближе и увидели, что рядом с коровой сидит старик.

— Здравствуй, дедушка, — радостно поздоровались мы.

— Здравствуйте, родные, — он грустно посмотрел на нас.

— Что с тобой, дедушка, кто тебя огорчил? — участливо спросил Чикарели.

— Не спрашивай, внучек, — он махнул рукой в отчаянии. — Не могу понять, как это случилось, как я влип в эту историю. Ну и дела!

— Ты, дедушка, толком объясни, а то мы ничего не можем понять.

— А что тут понимать? Вот беда, вот беда! Эта дуреха, — он кивнул на корову, — объелась какой-то травы и тут же уменьшилась. Я от удивления решил попробовать на язык эту удивительную траву и вдруг гляжу — сам стал таким же крохотным. Не зная, куда деваться, чтобы не попадаться на глаза знакомым, мы вошли в подземелье и пришли сюда. Мы долго плутали по здешним местам, пока я не опомнился. Но было поздно: я так и не смог найти обратную дорогу.

— Ты, дедушка, не отчаивайся и не вздыхай понапрасну. Нет такой беды, из которой нельзя найти выхода, — обнадежил я старика, а сам подумал о том, что этот же выход мы с Чикарели ищем вот уже сколько времени.

— Какой тут может быть выход? — вздохнул старик. — Столько лет живу на свете, а про такие чудеса читал только в сказках. Нет, ты скажи, как мне теперь в таком виде вернуться к своей старухе, она же меня не захочет признать. Ну и чудеса, — он ударил себя по коленям, — совсем как в сказке.

— А ты считай, что попал в сказку, — невесело улыбнулся Чикарели, — чтобы все стало, как прежде.

— Верно, дедушка, — поддержал я своего друга. — А пока вставай, пошли с нами.

— Куда вы собрались, милые?

— К истоку родника, спросить, почему он высох.

— Пошли, — охотно согласился старик, поднявшись, — хоть воды попьем.

Мы пошли через луг, шутя и вспоминая забавные истории из своей жизни, чтобы не чувствовать усталости. Выйдя на проселочную дорогу, мы зашагали по ней. Вдали замаячила идущая навстречу нам фигура человека. Спустя несколько минут к нам приблизился вооруженный с ног до головы человек в военной форме.

— Стойте: полиция! — он властно поднял руку и остановился сам.

Мы замедлили шаг, но не остановились.

— Стой, тебе говорят, скотина! — полицейский схватил старика за плечо и повернул к себе.

— Прости, сынок, — довольно вежливо ответил ему старик, остановившись, — но мне кажется, ты ошибся адресом.

— Ты на что намекаешь? — полицейский потянулся к дубинке.

— Скотина стоит слева от меня, можешь схватить за плечо ее.

— Не возражать, скотина!

— Я тебе повторяю, сынок, — сказал старик, по-прежнему не теряя самообладания, — что я не скотина, а человек. Если в ваших краях все скоты, то это не значит, что мы такие же.

— Не возражаааать! — заорал полицейский. — Следуйте за мной, иначе…

— В чем дело, объяснитесь! — потребовал я.

— Вообще-то в мои функции входит не объяснять, а бить, но раз уж вы такие тупые, я вам кое-что объясню. Его величество король заболел, и врачи прописали ему коровье молоко. Мне приказано хоть из-под земли найти корову и привести ее во дворец. Теперь ясно или объяснить нагляднее? — он взглянул на свою дубинку.

— Впервые встречаю короля, у которого не было бы коров, — расхохотался я, — это действительно сказка.

— Никакая это вам не сказка, а самая настоящая реальность, — сплюнул полицейский.

— В конце концов молоко можно купить в магазине, — по чистоте сердечной предположил Чикарели.

— В магазине… — полицейский мрачно покачал головой. Так он и станет пить магазинное молоко, это же король. Ты что, мальчишка, не понимаешь, что значит быть королем? Ты в самом деле дурак или прикидываешься?

— Дурака увидишь в зеркале, — Чикарели показал полицейскому язык.

— Я тебе… — полицейский поднял дубинку, чтобы ударить Чикарели, но мы со стариком успели схватить его за руки и закрутить их за спину.

— Отпустите, иначе…

— Что иначе, говори, что иначе?

— Ничего, просто отпустите, и все, — сказал он, поняв, что с двумя ему не справиться.

— Умница. А дубинку заткни за ремень, — старик похлопал его по гладко выбритой щеке.

— Ладно, побаловались и будет, — весьма агрессивно произнес полицейский, как только его отпустили, но дубинку все-таки убрал. — Шагом марш за мной, иначе я арестую вас.

— Пойдем, что ли? — предложил я. — Любопытно поглядеть на такого короля.

— Пошли, — откликнулись Чикарели и старик.

Полицейский облегченно вздохнул.

— В колонну по одному становись! Шагом марш! Левой, левой! — крикнул полицейский и сам пошел строевым шагом, но мы шли вразброд, смеясь над его самоуверенностью и не обращая внимания на его глупые приказы.

Отстав от нас, корова пощипывала травку у обочины дороги.

— Стой! — завопил полицейский. — А кто поведет эту скотину?

— Здесь ты командуешь, — старик подмигнул нам, — вот и прикажи ей, чтобы пошла с нами, да не просто так, а строем.

— Сейчас я ей покажу! — взревел полицейский и подскочил к мирно пасущемуся животному. — Равняйсь! — крикнул он, и корова, словно поняв его приказ, покорно повернула голову направо. — Так-то. Смирно!

На этот приказ корова прореагировала по-своему: подняв хвост, она сделала такое, что полицейский отскочил от нее с дикой бранью и угрозами:

— Десять суток гауптвахты, потом под трибунал. Шагом марш! Левой, левой!

Однако корова повернулась к нему спиной и снова сделала «по-большому», окончательно выведя полицейского из терпения.

Мы хохотали до слез, хотя по-человечески жалели полицейского, за всю жизнь усвоившего одну-единственную истину: «Сила есть, ума не надо».

— Постой, постой, — наконец сказал старик вспотевшему от злости полицейскому, — с ней надо по-хорошему, даром что скотина.

— По-хорошему до добра не доводит, это все бабушкины сказки, надо по уставу.

Не слушая его глупых речей, старик подошел к корове, погладил ее по спине и сказал ласково:

— Пойдем, милая, нужна наша помощь.

Корова послушно кивнула и последовала за хозяином.

Пройдя по проселочной дороге, мы вошли в город, и полицейский повел нас прямо во дворец.

Никогда не видевшие коров жители шарахались от нее, как от хищного зверя, что приводило в восторг Чикарели.

— Стойте здесь и никуда не уходите, пока не позову, — приказал нам полицейский, а сам вбежал во дворец по крутым ступенькам.

Корова подошла к газону и стала пощипывать траву, а мы уселись на ступеньках, в ожидании, когда его величество король соизволит принять нас.

Из окон дворца выглядывали люди, указывавшие на нас и корову, лениво пасшуюся на газоне.

А тем временем полицейский докладывал министру здравоохранения, что корова раздобыта и приведена ко дворцу в целости и сохранности.

— Прикажете доить? — осведомился полицейский.

— Нет уж, — возмутился министр, — я снимаю с себя всякую ответственность, — пусть решает кардинал.

Они вдвоем отправились в другое крыло дворца, где в это время находился кардинал, от которого зависело слишком многое в этом королевстве. Кардиналу доложили о прибытии министра здравоохранения.

— Ну? — поднялся кардинал навстречу министру и полицейскому.

— Нашли, ваше преосвященство, — ответил министр, поклонившись.

— Нашел лично я, — сделав шаг вперед, отрапортовал полицейский.

Кардинал задумался о чем-то, затем, не произнеся ни слова, вышел из кабинета. Министр здравоохранения и полицейский засеменили за ним.

Пройдя в центральную часть дворца, кардинал без доклада вошел в королевские покои.

Король дремал на троне, положив голову на подлокотник. Кардинал на цыпочках подошел к трону.

— Ваше величество, — шепнул кардинал, — я привел коровку, ваше величество.

— Это я ее привел, ваше величество, — сказал министр, сделав реверанс.

— Ваше величество, необходимую для вашего драгоценного здоровья скотину нашел и привел лично я, — отчеканил полицейский так, что люстра задрожала.

— Что вы кричите? — недовольно произнес король, не поднимая головы. — Вам хорошо известно, что я вижу и слышу даже во сне. Я сплю и знаю, кто чем занят и о чем думает. Говорите вы, кардинал.

— Ваше величество, ваше драгоценное здоровье давно уже беспокоит нас. Мы, ваши покорные слуги, не сможем прожить без вас и одного дня.

— Вот это точно, — приободрился король, подняв голову, — без меня вы сразу перегрызетесь, как собаки. — Он снова помрачнел. — Хочешь, я скажу, о чем ты думаешь?

— О благе государства и здоровье вашего величества, больше мне думать не о чем, — поклонился кардинал.

— Неужели? — усмехнулся король. — Ты думаешь только о том, чтобы я поскорее отправился на тот свет, и ты занял мой трон.

— Ваше величество!.. — воздев глаза к небу, произнес кардинал таким оскорбленным тоном, что король чуть было не поверил в его любовь к себе.

— Ладно, ладно, ближе к делу, — отмахнулся он. — Докладывайте, министр.

— Ваше величество, — сказал министр здравоохранения, достав из кармана сюртука заранее заготовленную бумагу, — науке достоверно известно, что молоко есть продукт молочной железы млекопитающих животных, являющийся ценным пищевым продуктом. Например, в состав калорийного коровьего молока входят такие необходимые для здоровья компоненты, как…

— Короче, зануда, — потребовал король, — у меня голова трещит от вашей коровьей науки.

— Короче так, ваше величество, — министр спрятал бумагу, — я привел вам корову.

— Простите, ваше величество, но корову привел я, — сделав еще один шаг вперед, повторил полицейский.

— Вы свободны, — небрежно бросил ему король, и полицейский был вынужден удалиться под сдержанный смешок министра и кардинала.

— Итак, ваше величество, корова здесь, и мы велели подоить ее.

— Что?! — вскочил с места король. — Подоить, а потом подсыпать в молоко яд!?.

— Ваше величество, — упал на колени министр, — неужели мы можем себе позволить…

— Надоенным молоком я прикажу напоить вас обоих, тогда посмотрим, кто кого отравит. Корову привести сюда, доить при мне. Нет, доить буду лично я.

— Ну, что стоите, выполняйте, — сказал кардинал, подмигнув министру.

— Слушаюсь, слушаюсь, — ответил министр, пятясь к двери. — Эй, вы, — позвал он полицейского, — приведите корову.

— Слушаюсь, — ответил полицейский в свою очередь и выбежал из дворца.

— Эй, старик, веди свою скотину, — крикнул он.

Старик потащил упиравшуюся корову, ни за что не желавшую подниматься по крутым ступеням, а мы с Чикарели последовали за ними.

— Королю поклониться в пояс, называть его мудрейшим и справедливейшим, — инструктировал нас полицейский, пока мы поднимались на третий этаж, — попусту не болтать, не утомлять короля.

На третьем этаже нас встретил министр здравоохранения.

— Скорее, скорее, — прошипел он, грозно поглядев на полицейского.

Несчастная корова, впервые ступавшая по мраморному полу, то и дело скользила и падала, вызывая раздражение министра, при каждом падении обзывавшего бедное животное невоспитанной скотиной.

— Где нам тягаться с вами, господин министр, — насмешничал старик, — мы люди простые, по мраморным полам ходить не приходилось.

— Молчать, — прошипел министр у дверей королевского кабинета, где его величество намеревалось принять нас.

Двери распахнулись, и мы вошли. Старик снял с головы соломенную шляпу, сказал королю «Здрасьте» и напялил шляпу на коровью голову.

Король робко подошел к корове, окинул ее странным взглядом и произнес:

— Всем, кроме коровы, убраться!

Мы повиновались и покинули кабинет. Нас оставили в просторном зале, где Чикарели тут же стал кататься по мраморному полу, то и дело налетая на людей в ливреях, сновавших по всему дворцу. Старик улегся на диване и мирно захрапел, а я задумался о нравах этого королевства. Отчего люди здесь презирают, обманывают, боятся друг друга? Что вообще порождает в человеке дурные наклонности? В своей жизни я неоднократно задумывался о том, где искать первопричину всех пороков, а здесь, в этом королевстве, вдруг ясно понял: в трусости. Не в страхе, а именно в трусости. Человеку может быть страшно, но он не выдаст друга, не сподличает, не обманет, пожертвует собой. Трусость — это совсем другое. Ради своих мелких интересов, ради спасения собственной шкуры трус способен на любую низость. Трус боится смотреть правде в глаза. И не исключено, что наш знакомый полицейский в один прекрасный день прикончит министра, займет его пост, потом, испугавшись гнева кардинала, подложит ему свинью, а сам сядет в кардинальское кресло, затем отравит короля, поднимется на трон и будет управлять государством, воспитывая таких же трусов и негодяев, как он сам.

Что, не так? А вот послушай, о чем задумался король, когда его оставили наедине с коровой? Он вспомнил свое безрадостное детство, вспомнил свою бедную мать, которая ради заработка нанималась прачкой к богатым господам. Однажды он, уже взрослый парень, нанялся прислугой к купцу. Случайно разбив дорогую вазу своего хозяина и не рискнув сказать правду, он забрал, а точнее свистнул все имевшееся в доме купца золото и сбежал. Придя в этот город, он дал взятку важному государственному лицу, чтобы его назначили министром внутренних дел. Зная, каким путем он занял этот пост, тогдашний кардинал пригрозил ему тюрьмой, однако новоиспеченный министр, струхнув, сам оклеветал кардинала, обвинив его в государственной измене, и упек за решетку. Втеревшись в доверие к королю, он очень скоро стал кардиналом и однажды на балу незаметно подсыпал яду в королевский бокал. Вот каким путем он забрался на трон. Так что его опасения относительно отравленного молока были не напрасны. Уж кто-кто, а король прекрасно понимал смысл поговорки «что посеешь, то пожнешь».

— Ну что, скотина, — произнес король, оставшись наедине с коровой, жевавшей скатерть. — Говорят, твое молоко исцеляет любые болезни. Сейчас посмотрим. Но учти, если это не так, я велю забить тебя, а мясо отдать моим борзым. Ну, подойди ближе, глупая скотина.

«Не человек, а скотина какая-то», — подумала корова, прекрасно вникнувшая в смысл слов короля. Она усмехнулась и подошла к нему.

— Как только я стану здоровым, велю… велю… Нет, ты представляешь, этот поганец кардинал распускает по всему королевству слух о том, что король при смерти, и придворные поэты перестали посвящать мне хвалебные оды. Посмотрим, как я умираю, — король с удовольствием потер руки и встал.

Взяв со стола старинную хрустальную вазу, он схватил корову за сосок и потянул его. Молоко брызнуло королю в лицо.

— Дурацкая скотина, — разозлился король, — даже доиться не умеешь.

Он хорошенько прицелился соском в вазу и стал доить. Прошло не меньше часа прежде, чем король завершил свое дело. Весь мокрый от молока и собственного пота, он уселся на трон и стал жадными глотками пить парное молоко, то и дело причмокивая от удовольствия:

— Вот вкуснятина, вот это молочко!

Выпив все молоко, король отложил вазу и махнул корове рукой:

— Брысь, паршивая скотина, от тебя воняет хлевом.

Корова насмешливо поглядела на короля, сделала реверанс, отворила дверь рогами и вышла. Министр здравоохранения и кардинал бросились ей навстречу:

— Выпил?

Корова промычала в ответ что-то несуразное и подошла к хозяину. Лизнув его в ухо, она громко промычала, отчего старик проснулся.

— А, милая, как дела? — спросил он, посмотрев на коровье вымя. — Ба, я смотрю, королю пришлось по душе твое молочко. Прикажете очистить дворец, ваши светлости? — обратился он к окружившим корову придворным.

— Да, да, убирайтесь поживее, от вас ужасно несет, — велел министр здравоохранения.

«Ах, вам не нравится, как от меня пахнет?» — подумала корова и подняла хвост.

— Фи, какая мерзость! — воскликнул министр и поднес к носу платок.

— Не обессудьте, ваши светлости, — расхохотался старик, — мою корову придворным манерам не обучали.

— Вон из дворца! — крикнул кардинал, и мы с облегчением покинули наконец этот зал.

Кардинал заглянул в замочную скважину и, видимо, поняв, что настроение у короля хорошее, вошел.

Щеки короля разрумянились, он ходил вокруг письменного стола, загибая пальцы на руках:

— Сперва вот этого… потом того… а затем…

— Ваше величество, — воздев руки к небу, воскликнул кардинал, — какое счастье видеть вас снова здоровым и бодрым!

Вслед за кардиналом в кабинет влетели министры и остальные придворные.

— Ваше величество! Какое счастье! Благодарность судьбе! Да здравствует король! — кричали они, перебивая друг друга в надежде обратить на себя королевское внимание.

Но король помрачнел и поднял руку. Все разом умолкли.

— Что, шакалы, думали, король сдохнет? Рано радовались, негодяи. Ну-ка, господин министр юстиции, подойдите ко мне. Кто шептался вчера в министерстве, что в нашем королевстве нет справедливости? — произнес король, схватив беднягу министра за крахмальный воротничок. — Сейчас же напишите заявление об уходе на пенсию, и справедливость, о которой вы так мечтаете, будет восстановлена. Справедливость! Послушайте, вы в самом деле думаете, что это нечто необходимое и прекрасное? Я найду человека, который не думает о таких глупостях. Министром юстиции назначается…

— Ваше величество, не губите, ваше величество! — взмолился министр.

— Ничего не хочу знать. Ох, опять голова разболелась, — заорал король, схватившись за голову. — Что это за шишка у меня выскочила? И здесь. Сразу две. Вроде растут. Ой!

— Ва… ваше величество, — сам не свой от изумления, залепетал кардинал, — у… у вас…

— Что у меня? — завопил король испуганно.

— Нет, я не могу произнести вслух.

— Я вам приказываю!

— Ваше величество, у вас пробились… рога.

— Что?! — рассвирепел король. — У меня рога?

— Так точно, ваше величество, рога.

Воцарилось каменное молчание.

— Зеркало, — нарушил тишину кто-то из придворных, — скорее зеркало!

Все засуетились, каждому хотелось поднести королю зеркало первым.

— Ни с места! — остановил их король. — Зеркало принесет министр иностранных дел, я доверяю только его зеркалу, тем более, что оно импортное.

Министр побежал выполнять приказ. Не прошло и минуты, как он стоял перед королем с большим зеркалом в руках. Король слегка наклонился, посмотрел в зеркало и в ужасе схватился за рога, которые успели изрядно вырасти. Едва прошла первая волна оцепенения, король в упор посмотрел на министра внутренних дел и мрачно произнес:

— Как это понимать?

— Я не в курсе, ваше величество.

— Кто же, по-вашему, должен быть в курсе этого безобразия?

— Надо подумать, ваше величество.

— Думать тут нечего, — вмешался кардинал, — живо пошлите за королевским плотником, пусть берет пилу и мчится сюда.

— Лечу, ваше величество, — ответил министр полиции.

— Стой! — испуганно воскликнул король. — Пошли тебя за плотником, через полчаса все королевство узнает, что у меня рога.

— Клянусь мамой, ваше величество, никому ничего не скажу, — поклялся министр и выбежал вон.

Вскоре он вернулся с плотником, не понимавшим, что от него требуется. Он поклонился королю, трепеща от ужаса.

— Подойди, — велел король. — Видишь это?

Плотник посмотрел и не поверил своим глазам.

— Не может быть, — только и смог произнести он.

— Как видишь, в этом ужасном королевстве все может быть. Ладно, ближе к делу. Ты спилишь эти рога, и я тебе хорошо заплачу. А за молчание ты получишь двойную плату. Если об этом кто-нибудь пронюхает, ты будешь повешен. Ясно?

— Ясно, как день, ваше величество, что ж тут неясного?

Плотник поплевал на ладони, взял пилу, схватил короля за рога, и стал пилить их. Отпилив, он снова поклонился королю, ожидая обещанного вознаграждения, но король небрежно произнес:

— Повесить его.

— За что, ваше величество? — упал на колени плотник. — Пожалейте моих деток.

— Увести.

Но не успели полицейские увести отбивавшегося плотника, как раздался истошный вопль короля:

— Назад!

Полицейские вместе с плотником вернулись обратно.

— Развяжите его, — приказал король, — они снова выросли. Пили.

— Чего ради? — уперся плотник. — Все равно повесите. Не верю я в королевское благородство. Так и живите рогатым.

— Видишь ли, мой дорогой, — тут же изменил тактику король, — я, можно сказать, был в некотором отчаянии и поэтому поспешил с выводами. Даю честное королевское слово вознаградить и отпустить тебя.

— Эх, была не была, — поверил плотник, — подставьте-ка голову, ваше величество.

Король покорно склонил голову, и плотник один за другим спилил оба рога.

— Зеркало! — потребовал король и стал разглядывать свою голову. — Что ж, неплохо сработано… Ой, они снова растут.

В самом деле, рога удлинились снова.

— Может, вызвать кого-нибудь из мудрецов, ваше величество? — предложил министр здравоохранения.

— Мудрец тут не поможет, — послышался голос плотника. — На все есть своя причина, ее-то и следует искать. Лучше вспомните, ваше величество, что вы сегодня ели.

— Ничего не ел, только парного молока выпил, — ответил король, взглянув на хрустальную вазу.

— То-то и оно, — улыбнулся плотник, — напились какого-то особенного молока и стали рогатым.

Король гневно посмотрел на кардинала, кардинал сурово взглянул на министра здравоохранения, министр метнул свирепый взгляд на полицейского, и тот, поняв, что от него требуется, пулей вылетел из кабинета.

Не ведавшие о том, какой переполох поднялся во дворце после нашего ухода, мы радостно шли своей дорогой, как вдруг дорогу нам преградил целый взвод полицейских, и нас под большой охраной вернули во дворец.

— Ну, гнусный старикашка, отвечай, что это? — зашипел король, показывая на свою голову.

— Рога, — невозмутимо ответил старик.

— Насмешничать вздумал? — король спрыгнул с трона. — Отвечай, кто тебя подослал, чей ты агент?

— Агент? — искренне удивился старик. — Простите, ваше величество, мы люди простые, таких слов не знаем.

— Притворщик! — закричал король. — Вы все здесь притворщики и заговорщики. Кто привел эту корову?

Кардинал взглянул на министра здравоохранения, а министр повернулся к полицейскому.

— Мне приказал господин министр, — сказал полицейский, отдав честь.

— А мне — господин кардинал, — робко произнес министр, поклонившись королю.

— Вот оно что! В короли метишь? — Король вплотную подошел к кардиналу. — Лезь под корову.

— Зачем, ваше величество?

— Без лишних вопросов. Полезай и пей.

Подумав, что с королем лучше не связываться, кардинал полез под корову, схватил вымя и стал пить.

— Чудесное молочко, — то и дело приговаривал он, причмокивая, — просто чудесное!

— Ну, довольно, вылезай, — приказал король, но кардинал не собирался выполнять его приказ, до того ему нравилось натуральное коровье молоко.

Пришлось двум дюжим полицейским насильно оторвать кардинала от вымени. Придворные окружили кардинала и стали ждать, что же произойдет. Ждать пришлось недолго: через несколько минут кожа на лбу кардинала покраснела, на нем вздулись две большие шишки, кожа лопнула, и из-под нее появились рожки, которые росли на глазах у изумленных придворных.

— Теперь у нас есть веское доказательство того, кто виновник, — обрадованно сказал министр здравоохранения, указав на корову, — и мы ее забьем, а ее хозяина повесим.

— Что с ними делать, я знаю не хуже твоего, — сказал король, — лучше полезай под корову.

— Знаете, ваше величество, — попытался увильнуть министр здравоохранения, — мне с самого детства противопоказано коровье молоко.

— Ничего-ничего, родной, ты уже повзрослел, тебе уже можно, — ехидно сказал король. — Полезай, живо!

Министру пришлось повиноваться, а полицейский, поняв, что очередь за ним, попятился к двери.

— Стой, голубчик, не спеши, — остановил его король, — тебе также придется отведать этого чудесного молочка. Раз король рогатый, придворные должны быть такими же, — и король заставил всех министров и полицейских отведать волшебного молока.

— Как же так, ваше величество, — недоумевающе спросил кардинал, — вожди рогаты, а народ?

— Это выход, это вы просто здорово придумали, господин кардинал! — возликовал король. — Призываю собрать на дворцовой площади всех жителей и напоить каждого от мала до велика молоком. Рубить голову каждому, кто откажется пить. Что это за безобразие, я вас спрашиваю: правительство рогатое, а народ нет? Это просто недопустимо. Собирайте жителей, а этих — король указал на нас, — мы пока запрем здесь, чтобы не сбежали.

Нас заперли в королевском кабинете. Едва шум за дверью утих, кто-то произнес шепотом:

— Идите сюда.

Оказывается, почуяв неладное, королевский плотник скрылся за портьерой и ждал там до тех пор, пока рогатое правительство не покинуло кабинет.

— Идите сюда, — поманил он нас, — здесь запасный выход, бегите через сад к лугу, а оттуда прямо на север, иначе будет беда.

Сопровождаемые плотником, мы вышли через запасный выход, пересекли сад и сломя голову помчались в ту сторону, куда нам указал плотник. Старик с коровой побежали к своему лугу, а мы — на север.

Через час после нашего побега власти собрали жителей на центральной площади и, не объявляя в чем причина такого экстренного сбора, велели ждать дальнейших распоряжений. Прислав за нами полицейских и увидев, что нас и след простыл, король послал нам вдогон наряды полицейских, но мы под покровом ночи без особого труда скрылись от них.

Поняв, что поиск беглецов напрасен, король велел распустить народ, а сам собрал в тронном зале чрезвычайное заседание правительства.

— Что будем делать? — спросил он. — Что будем делать, скоты?

— От такого слышим, — вполголоса ответил кто-то.

— Кто это сказал? Молчите? Ладно, я это выясню позже, а теперь думайте, шевелите мозгами, если они у вас есть, конечно, что будем делать?

Воцарилось каменное молчание, которое через несколько минут нарушил министр иностранных дел.

— Ваше величество, — сказал он, потерев лоб, — кто сказал, что носить рога — такое уж большое несчастье? Да-да, господа, я обращаюсь ко всем вам, кто сказал? У меня есть одно оригинальное предложение. Завтра утром глашатаи возвестят народ о том, что отныне ношение рогов является привилегией только придворных и правительства.

— Действительно, — поддержал его король, — кто сказал, что простой народ должен тягаться с нами? Секретарь! — позвал он.

— Я здесь, ваше величество, — секретарь занял место за письменным столом.

— Пишите. Королевский указ. Всем, всем, всем. Горожанам, крестьянам, ремесленникам. Сим объявляем, что отныне правительство и придворные будут носить крупные рога, что является их привилегией. Если кому-то из простолюдинов вздумается заиметь рога, дабы сравниться с людьми знатного происхождения, он будет казнен без суда и следствия. Подпись, печать.

— Ура нашему мудрейшему, справедливейшему королю! — первым крикнул кардинал. — Ура нашему рогатому правительству!

— Далее, — произнес король, и шум стих. — Я учреждаю новый орден Золотого Рога и первым награждаю им министра иностранных дел, не растерявшегося в сложной политической ситуации и внесшего такое замечательное предложение. Думаю, меня не зря называют в народе мудрейшим и справедливейшим.

— Слава нашему рогатому правителю, ура! — воскликнул министр иностранных дел, поддержанный толпой придворных.

— И еще, господа, — прервал король аплодисменты и восторженные крики. — Завтра я даю бал в честь такого выдающегося исторического события. Да здравствует самое рогатое правительство на свете, мууу!..

ОБИЖЕННЫЙ РОДНИК

Любому страданию и несчастью, каждой боли и муке приходит конец. Если страдать во имя истины, любая несправедливость будет наказана. В этом я убеждался неоднократно, а здесь, в этом краю, убедился окончательно, когда у самого истока родника мы наконец вздохнули с облегчением.

Яркий солнечный свет освещал местность, где мы остановились. Нас окружали окаменевшие деревья и цветы. Да-да, именно окаменевшие. Зрелище было настолько странным и необычным, что мы не осмеливались даже прикоснуться к деревьям: в этом краю можно было ожидать любой неприятности.

— Отдохнем немного и начнем искать исток родника, — предложил я.

— Постойте, вслушайтесь, — вдруг насторожился Чикарели, — я, кажется, слышу журчание воды.

Я прислушался.

— Да-да, это точно вода.

Забыв о всякой усталости, мы пошли на звук. По мере приближения к истоку свет становился ярче, а небо чище и лазурней. Едва мы вышли из каменной рощи, как перед нами открылось пространство, по которому разливалась печальная мелодия. Мы, как зачарованные, слушали доносящуюся непонятно откуда мелодию и неотрывно смотрели на горизонт. Ее волшебные звуки уносили нас далеко-далеко, туда, где мы оставили самое дорогое — дом, родных, друзей, работу, все-все…

Я очнулся первым.

— Это можно слушать без конца, а нам еще идти и идти, — сказал я Чикарели.

Всю дорогу мелодия сопутствовала нам, становясь все четче и слышней. И вдруг перед нами открылась сказочная картина: мы увидели сидевшую на мраморном троне прекрасную девушку с синими, как небо, глазами. Ее волосы, подобно водопаду, спадали с плеч и уходили в недра земли. Мы замерли.

— Кто ты, прекрасное дитя? — прошептал я.

— Не узнаете? Я — Вода, дочь Родника.

— Не может быть. Вот так встреча! — воскликнул Чикарели и протянул ладонь, но Вода словно окаменела.

Чикарели отпрянул и испуганно посмотрел на меня.

— Что с ней?

— Вода, бесценная Вода, ради встречи с тобой мы прошли долгий и трудный путь. Пожалуйста, позволь мальчику утолить жажду, — попросил я, опустившись на одно колено.

Но Вода не отвечала.

— Чем мы провинились перед тобой? — ласково спросил ее Чикарели.

— Вы говорите, что ради встречи со мной прошли долгий и трудный путь, даже не подумав о том, что я уже много веков совершаю тот же путь ежедневно. А вы, неблагодарные люди, не смогли оценить этого.

Мы виновато переглянулись.

Вода грустно посмотрела на нас и сказала, невесело улыбнувшись:

— Мой отец обиделся на людей и велел мне течь в недра Матери-Земли.

— За что?

— И вы еще спрашиваете, за что? Это я должна спросить у вас, за что вы так жестоко обращаетесь с тем, без чего не сможете прожить и нескольких дней. Веками я текла на землю ради того, чтобы люди жили и радовались. Я бежала к вам, поя луга и сады, беззаботно журча для того, чтобы ликовала природа, ликовали люди, дети. А вы даже не подумали о своих детях. По ночам я купала звезды, на рассвете ко мне приходили олени. Я помогала всем без исключения, никто не мог упрекнуть меня в безразличии, а вы, люди, обидели меня так, что отец запретил мне течь к вам.

— Что сделали люди, ответь, прекрасная Вода.

— Люди словно обезумели. Раньше они умели беречь меня, знали мне цену, а теперь их словно подменили. Они приходят ко мне с бутылками, наполненными какой-то мерзкой жидкостью, охлаждают, пьют эту жидкость, а потом бросают в меня эти бутылки, остатки еды, моют тарелки. Каждый раз я буквально мутнела от обиды и оскорбления, но жалела людей и по-прежнему старалась для них. А они меня почему-то не жалели. Неужели я заслужила такую участь? Ведь вы не мне, а себе делаете плохо. Люди оборвали растущие вокруг меня цветы, выломали деревья, переловили всех бабочек, и тогда отец не выдержал, разгневался и велел мне течь обратно.

Меня охватило жгучее чувство стыда: ведь я и сам неоднократно… Словом, я не мог поднять глаз, готовый сквозь землю провалиться от смущения.

— Я еще издалека услышала ваши шаги, поняла, что вы направляетесь ко мне, и рада бы помочь, да не могу, отец разгневается на меня, — она умолкла и замерла, словно давая понять, что говорить больше не о чем.

— Выходит, лесник обманул нас? Тоже мне советчик, — надулся Чикарели.

— Лесник? Значит, это лесник направил вас ко мне? — Вода оживилась, глаза ее радостно заблестели. — Раз так… Но учтите, воду вы получите только при одном условии…

— Мы готовы выполнить любое твое условие, — ответили мы в один голос.

— Будь по-вашему, я уговорю отца и вернусь на землю, к людям, если вы очистите русло. Я не могу видеть все то отвратительное и гнусное, что будет лежать на моем пути. Возьмите эти сосуды, — она протянула нам сосуды с прозрачной жидкостью, — они наполнены водой. Но предупреждаю — эту воду нельзя пить ни в коем случае. Возвращайтесь той же дорогой, откуда пришли, и поливайте водой всех, кого встретите на своем пути. Они терпеть не могут чистоты. Ждите меня на том самом месте, откуда вы начали свое испытание.

— Не сомневайся, прекрасная Вода, мы выполним все, что ты велела.

— В добрый час, — ответила Вода, улыбнувшись, — до встречи на земле.

— До встречи, — радостно ответили мы и быстрым шагом пошли обратно.

ОЧИЩЕНИЕ

Несмотря на то, что нам было очень трудно нести тяжелые сосуды с водой, мы не придавали этому значения, сознавая, какой большой цели служим. Даже жажда не могла сломить нас, потому что мы были счастливы и тверды духом. Счастливы именно тем, что не напрасно родились на белый свет, не просто существуем, что на нас возложена благородная миссия вернуть людям Воду.

— Знаешь, что такое мужество? — обратился ко мне Чикарели. — Это умение без ложного стыда исправлять собственные ошибки.

Его слова были произнесены с убежденностью взрослого человека, и я с уважением посмотрел на мальчишку, к которому до сих пор питал чувство жалости, и понял, как он вырос и возмужал за время нашего испытания.

— Ты прав, дружище, — ответил я своему другу, при этом человек сам начинает относиться к себе с большим уважением, поскольку, исправляя собственную ошибку, он еще и преодолевает трусость.

— Теперь-то я знаю, как буду жить дальше, лишь бы поскорее вернуть Воду.

— Об этом не тревожься, Вода скоро вернется к людям. Главное потом не повторять своих глупостей. Мне кажется, никто и ничто не в состоянии унизить человека так, как отвращение к самому себе. А если припомнить некоторые поступки… — я многозначительно посмотрел на Чикарели, и он прекрасно понял меня. — Взгляни-ка, Чикарели, у тебя глаз острее, это не наша ли там корова?

— Где? — Чикарели пригляделся. — Конечно, она. Дедушка, дедушка! — закричал Чикарели что было мочи, и побежал навстречу старику.

— Ну, вот и свиделись, — обрадовался старик, обняв нас. — А мы скрываемся от этих дураков, чтобы не заставили нас служить себе.

— Будь спокоен, дедушка, отныне никто не посмеет приказать тебе служить своим целям. С этими твоими дураками мы живо справимся.

— А как быть с молоком?

— Как только мы вернемся на землю, твоя корова по-прежнему будет давать нормальное молоко. Жди нас здесь, мы скоро.

Мы приблизились к городу рогатых тогда, когда во дворце царила праздничная обстановка: король давал бал в честь того, что у него и его придворных выросли такие замечательные рога. Нацепив на рога все свои ордена и медали, министры чванливо расхаживали по залу, хвастаясь, чьи рога наряднее. Придворные поэты состязались в чтении стихов, посвященных рогам его величества короля. Когда мы проникли через тот же запасный выход, один из них читал свое новое произведение:

Воспоем рогатого владыку,

Он бодливей всякого быка.

С нашим королем поди сравни-ка

Хоть козла, хоть даже ишака.

При этом придворные гоготали, топали ногами в такт стихам, мычали, блеяли, хрюкали, а поэт продолжал:

Нет, ничто с тобою не сравнится,

О, крупнорогий наш отец.

Весь народ твоих рогов боится

И обходит за версту дворец.

Не стыдимся никого ни грамма,

Мы любого победим врага:

Мы его — копытами, рогами.

Наша гордость — это вы, рога!

«Наша гордость — это вы, рога!» — подхватили придворные, но тут я распахнул дверь и резко вошел в зал.

— Ты кто такой? — возмутился король, увидев в своем дворце человека без рогов. — Убирайся вон, скотина!

— Ваше величество, — незаметно ущипнул короля кардинал, — вы снова забыли о том, что отныне этим титулом мы величаем только придворных.

— Ах, да, — опомнился король, — убирайся вон, человек. Муу, забодаю!

— Мне кажется, убраться отсюда придется кое-кому другому, — вошел в зал Чикарели, откупорил один из сосудов и брызнул водой на собравшихся.

Пролившись на пол, вода образовала большую волну и смыла рогатого короля вместе со всей его свитой. Куда-то испарился и сам дворец. Мы с Чикарели стояли на зеленом лугу, удивляясь тому, куда сгинул дворец вместе со своими самодовольными обитателями.

— Вперед, только вперед! — вдохновенно воскликнул Чикарели и зашагал навстречу новым приключениям.

По дороге мы подобрали своего старика с коровой и пошли обратно.

Вы, конечно, догадываетесь, кто должен был встретиться нам впереди. Совершенно верно: хорошо знакомый вам человек-хамелеон. Не успели мы и близко подойти к его логову, как из-под высохших корней дуба раздался отвратительный писклявый голос:

— Ах, мои дорогие, ох, мои родные, бесценные вы мои, какое счастье видеть вас снова, какая огромная радость лицезреть вас на пороге моего дома, и если вам не нравится мой цвет, я сейчас же сменю его, — понес он свой обычный вздор. — Ах, как я рад, как я рад видеть вас!

— Думаю, это наша последняя встреча, — ответил я, откупорил второй сосуд и хорошенько облил хамелеона волшебной водой.

Вода вспенилась, стала могучей волной и унесла болтуна-подхалима, оравшего «…но если вам не нравится этот цвет…»

— Очень нравится, — крикнул я вдогонку и помахал рукой человеку-хамелеону.

— Счастливого плавания, — не удержался от шутки старик.

— За мной, — весело скомандовал Чикарели, нырнув в логово хамелеона.

С трудом выбравшись из этого чертова лабиринта, мы поспешили вперед. Останавливаться на отдых не было времени: природа ждала Воду. Идти обратно было куда легче, потому что знакомая дорога всегда кажется короче, к тому же основные трудности были позади, и мы возвращались с победой.

И вот вдали показались руины домов завистников.

— Интересно, чем они заняты сейчас? — засмеялся Чикарели, вспомнив двух потешных типов.

— Сейчас увидим.

Мы поднялись на холм и увидели неподалеку от руин хитроглазого и долговязого. Подобно петухам, они стояли друг против друга и несли свою обычную околесицу:

— Нет, кто ты такой?

— Я тебе сейчас покажу, кто я такой, видали мы таких остолопов, как ты.

— Все равно я умнее тебя.

— Зато не завистливее.

— Ха-ха. Да кто ты такой, чтобы тягаться со мной в завистливости?

Старик наблюдал за этой сценой, ничего не понимая в происходящем.

— Пропадите вы пропадом! — сказал я, окончательно потеряв надежду на их исправление, откупорил сосуд и вылил воду прямо на землю.

Вода потекла вниз по холму, образуя мощный поток, подхватила завистников и унесла их.

— Все равно ты утонешь первым, — только и успел сказать хитроглазый и захлебнулся в воде.

— Нет, ты кто такой, чтобы гово… буль-буль-буль…

— Странные люди, — почесал в затылке старик. — Ой, там, кажется, пожар.

Мы посмотрели в ту сторону, куда он показывал.

— Ну и дела, — вздохнул Чикарели, — до сих пор никто не удосужился погасить.

В самом деле, дом в городе равнодушных продолжал гореть, та же толпа ротозеев стояла вокруг дома и гоготала.

— Чего уставились, трудно, что ли, погасить? — вызывающе спросил Чикарели.

— А нам какое дело, дом-то не наш, — последовал обычный ответ, хотя другого мы, признаться, и не ждали.

— Ладно, — разозлился Чикарели, откупоривая новый сосуд.

Вода зашипела, запенилась, разлилась по всему городу и подняла такую волну, что нам самим стало страшновато. Поток уносил городские строения и его равнодушных жителей.

— Ну и чудеса, — не уставал удивляться старик.

Я смотрел на Чикарели и удивлялся: наряду с озорством, присущим любому мальчишке в этом возрасте, в его глазах появилась такая серьезность, будто за это время он вырос лет на десять. Я смотрел на Чикарели, гордясь своим другом, и чувствовал, как он счастлив. Тогда на цахкадзорской поляне я мог бы отчитать его и просто-напросто отправить к родителям, но я поверил в то, что мальчишку можно спасти, поверил в него, а ведь это такое счастье, когда в тебя верят.

Чикарели был счастлив, а вместе с ним был счастлив и я, потому что сделал что-то хорошее. Поленись я тогда связаться с этим шалопаем, ничего такого не произошло бы. Я бы преспокойно писал свои рассказы, отдыхал бы в свое удовольствие в писательском доме творчества, но…

Но, дорогой читатель, на свете есть вещи поважнее отдыха и благополучия: это чувство плеча, чувство долга. Иные берегут все только для самих себя, даже собственные душевные силы, не понимая одного: чем больше отдаешь, тем больше получаешь, тем больше обогащаешься. И мы с Чикарели получили нечто очень важное, и это слово мне хочется написать с большой буквы — Дружбу.

Но поспешим, читатель, надо успеть в город лентяев, чтобы спасти двух девочек. А издалека уже раздавался приглушенный голос, то и дело прерываемый дружным храпом. Местный оратор, лежа на спине и закинув ногу на ногу, лепетал в полудреме:

— … И наступит счастливый день, когда весь мир последует нашему примеру: все будут есть и спать, спать и есть. Вздремнем, сограждане.

В городе уже было невозможно дышать из-за зловония помоек. Прикрыв носы ладонями, мы шли к дому, где жили девочки, с трудом таща за собой корову, взбесившуюся от такой страшной вонищи.

— Есть кто-нибудь дома? — постучался я.

Дверь открыла указавшая нам дорогу из города Наринэ, столь же опрятная и хорошенькая.

— Ой, здравствуйте, — искренне обрадовалась она, увидев нас, — вы уже идете обратно?

— Да, милая, мы достигли своей цели.

— Можно мне с вами?

— Не можно, а нужно, — по-взрослому ответил Чикарели. — А где подружка?

— Беда с ней, никак не удается уговорить, — вздохнула Наринэ так, словно совершила какой-то ужасный поступок.

— А может, нам попытаться это сделать? — предложил я, видя, как трудно Наринэ оставлять подружку.

— И не думайте, — раздался голос из дома, — ничего не выйдет. Мне и здесь неплохо.

Мы отошли на несколько шагов, и Чикарели выплеснул весь сосуд до дна. Поток уносил вонючий город с его помоями и жителями, один из которых, лежа на гребне волны, вещал в микрофон сонным голосом, ничего еще не соображая:

— А теперь, сограждане, отдохнем после сна.

Наринэ и Чикарели шли рука об руку, сияя от счастья. Мне показалось, что они с первого же взгляда… Тсс, читатель, родители строго-настрого запрещают своим детям влюбляться в этом возрасте. Чикарели гордо шел вперед, рассказывая Наринэ о наших похождениях, а она слушала его, хохоча и подпрыгивая от радости в самых интересных местах.

Так мы шли, пока не достигли местности, захваченной рогаточниками.

Еще издали я сложил ладони рупором и подал голос:

— Мы вернулись!

Меня охватило радостное чувство: сейчас мы увидим исцеленные деревья, сейчас встретим Жорку и его ребят, возьмем их с собой.

Но на сей раз я ошибся: вместо исцеленных деревьев мы увидели вдвое больше искалеченных и сломанных.

И вдруг раздался знакомый голос:

— Вот он, целься, пли!

Из-под куста выскочил котенок, к хвосту которого была привязана консервная банка, и побежал к нам.

— A-а, защитнички явились, — увидев нас, Жорка злорадно засмеялся и скрестил руки на груди, — сейчас мы и вам заодно…

— Жорка, ты же мужчина, ты обещал, — крикнул я.

— Обещанного три года ждут, — ответил он насмешливо. — Целься, пли!

Но Чикарели оказался проворнее всех. Он мгновенно размахнулся и швырнул в них сосуд с водой. Камень, выпущенный Жоркой, попал в летящий сосуд, разбил его вдребезги, и вода волна за волной покатила на рогаточников, смывая их вместе с пещерой…

Нарине отвязала консервную банку, прижала к себе котенка и приласкала его.

— Рассказать дома, никто не поверит, — произнес старик, — вы только поглядите назад.

Мы обернулись и увидели чистый небосвод, над которым ярко светило солнце, а впереди, там, куда нам предстояло идти, царил тот же тусклый свет.

— Это оживает природа, — догадался Чикарели, — вперед, друзья, она ждет нашей помощи.

Нам предстояло очистить русло родника от длиннопалых, обжор, лгунов, курильщиков и хранителя тайных сокровищ. С ними все оказалось куда проще: не желая понапрасну терять время, мы обходили эти города, просто поливая их водой из сосудов, и пенистые волны смывали на своем пути все, очищая русло родника. Но как быть с городом дураков, где народ не ведал об истинных ценностях? Ведь там, кроме злодеев и палачей, жили нормальные люди, которых надо было спасать. Пока мы шли, раздумывая об этом, раздалась отдаленная барабанная дробь и шум толпы. Мы пошли прямо на городскую площадь, где собрались отборные войска, собиравшиеся учинить массовую бойню.

— Что будем делать? — шепнул мне Чикарели. — Может, я отвлеку солдат, а ты выведешь отсюда людей, а потом искупаем этих злодеев как следует.

— Попробуем, — живо отозвался я.

— Эй, вы! — крикнул Чикарели на всю площадь.

Солдаты тут же обернулись на голос, а с эшафота раздался голос нашего знакомого кузнеца:

— A-а, пожаловали, голубчики, теперь-то вы от нас не убежите. Ваше величество, прикажите схватить этих смутьянов, это они создали такую обстановку в городе.

— Правильно, правильно, — подхватила толпа, — ходят тут всякие подозрительные типы, сеют смуту, не дают нашему королю выносить мудрые и справедливые решения!

— Неисправимые дураки, — огорченно сказал Чикарели и откупорил последний сосуд, — получите по заслугам.

Страшный поток хлынул на город и мгновенно поглотил его, но вместо радости за то, что мы наконец очистили русло родника, нас охватила внезапная грусть: почему эти люди не верили себе, не имели собственного мнения, почему они доверяли глупым, безжалостным тиранам? Что ж, они разделили участь своих господ, которым поручили думать за себя.

— Друзья, — обратился я к своим спутникам, — осталось совсем немного времени, когда мы вновь, после стольких скитаний и мытарств, увидим нашу прекрасную землю. Уж кто-кто, а мы с вами, увидевшие и понявшие в этом краю многое, знаем, что она действительно прекрасна. Расскажем всем, кому только сможем, о том, что мы здесь увидели и пережили. Пусть каждый, кто именует себя человеком, бережет землю, природу, пусть наши сердца болят за любую сломанную ветку или сорванный цветок.

— И счастливого возвращения домой! — выкрикнул Чикарели, которого я в эту минуту понимал как никто другой. — Обещай написать об этом, — обратился он ко мне.

— Даю тебе слово, друг мой, я сделаю это, — твердо пообещал я. — Мы выполнили свой долг, можно идти.

— Надо бы присесть на дорогу по народному обычаю, — упрекнул меня старик.

Мы присели на придорожные камни и через минуту встали.

С легким сердцем и радостными мыслями мы зашагали к свету, ожидавшему нас там, при выходе из земных недр.

Приближалась счастливая минута возвращения.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Над нами мелькнул кусочек синего-пресинего неба. Боже мой, какое это счастье — видеть над собой небо! Мы замерли на миг, словно впервые в жизни видели его.

— Скорее, скорее, я больше не могу оставаться здесь, — поторопил нас Чикарели и рванулся вперед.

… Объятые солнечным светом, небесной синевой и чистым воздухом, которого так недоставало нашим легким, мы стояли поодаль, глядя на расстилавшееся перед нами поле, молча переживая случившееся с нами.

Я присел на траву, обхватил колени руками и сказал себе: «Как пить хочется».

— Мне тоже, — раздался рядом чей-то голос, и мне показалось, что я разговариваю вслух, — если воды не будет и сегодня, я непременно высохну.

Я оглянулся и заметил королеву лесных цветов, на дне рождения которой мы присутствовали.

— Ах, это ты, милая! Потерпи чуть-чуть, вода скоро придет, — успокоил ее я и подозвал к себе друзей.

Мы по-прежнему были такими маленькими, что окружавшие нас травы казались непроходимыми зарослями.

— Почему воды нет? — забеспокоился Чикарели.

— Может, надо позвать ее? — догадался старик.

— Точно, — отозвался Чикарели и склонился над родником. — Водааа! — крикнул он звонко. — Русло чисто, беги к нам, мы ждем тебя!

В подземелье царил гул, но журчания не было слышно.

— Надо позвать вместе, — предложила Наринэ.

— Водааа! — позвали мы хором. — Беги к нам!

И сразу же под землей раздался такой грохот, словно рухнули скалы, затем раздался всплеск, послышалось журчание и до нас донесся очаровательный смех.

— А вот и я, — радостно воскликнула Вода, вырвавшись из земных недр и обрызгав нас.

— Ураа! — закричали мы, и эхо разнесло наш крик по полям и ущельям.

— Погодите пить, — предостерег нас старик, — пусть она станет прозрачной. Сперва вода вынесет всю муть, затем очистится.

Ждать пришлось недолго. Едва песок на дне родника засверкал серебром, Чикарели первым припал к воде и стал пить жадными глотками. Мы последовали его примеру. Утолив жажду, мы поднялись и испуганно шарахнулись друг от друга.

— Ой, осторожно, что вы делаете? Так и раздавить можно, — пискнула королева лесных цветов.

Я посмотрел под ноги и замер от удивления и радости. Мы… мы снова выросли, мы стали прежними.

Чикарели рассматривал себя в роднике, щупал свой нос, уши, словно впервые видел их, а мы хохотали, делая то же самое, и только Наринэ плакала. Я обнял и поцеловал ее.

— Что ты, милая?

— Я плачу от счастья, я… Что я стану говорить дома?

— Правду и только правду, — строго сказал я.

— Кто мне поверит, где я возьму доказательства?

— Правда не нуждается в доказательствах.

Наринэ с благодарностью посмотрела на меня, прижала к себе котенка и сказала, вытирая слезы:

— Тогда я побегу, ладно?

— Беги, милая, беги.

Наринэ сделала шаг вперед, но, передумав, обернулась и посмотрела на Чикарели.

— Пока, Наринэ, — махнул ей рукой Чикарели, — я разыщу тебя в городе.

— Ну, и нам пора, — грустно вздохнул старик, — жаль расставаться с вами, добрые люди, а надо. Я живу вон в той деревне, — он показал рукой на стоявшие у леса дома, заходите в гости, буду очень рад.

— Спасибо, всего доброго.

— И вам того же желаю. Только… только никому ни слова о том, что я был там, договорились? — старик густо покраснел.

— Договорились.

Мы с Чикарели остались одни.

— А почему он покраснел? — спросил Чикарели.

— Мой дорогой друг, тебе это тоже не повредило бы, — ответил я насмешливо. — Видимо, наш старик натворил что-то, раз уменьшился и попал в подземелье.

— Но он же совершенно случайно попробовал на вкус ту волшебную траву.

— Эта трава неспроста попалась именно ему, на это есть, наверно, причины.

— Но он же взрослый человек.

— Взрослым тоже свойственно ошибаться, главное вовремя исправить свою ошибку.

— И тебе тоже? — удивился он.

— Увы, да, я слишком часто ошибаюсь, Чикарели.

— Никакой я тебе… вам не Чикарели, у меня есть имя.

— Не обижайся, Мушег, я совсем забыл об этом, — оправдался я.

— Что вы, я не обиделся на вас, просто злюсь на самого себя из-за всей этой истории.

— Все позади, мы не только вернулись сами, но и вернули Воду. Так что радуйся. — Я достал из кармана свой обгрызенный карандаш и клочок бумаги. — Вот мой телефон. Позвони, как только вернешься в город. Ну, беги на пасеку, а то там сейчас, наверно, подняли панику из-за твоего исчезновения.

— Спасибо вам за все, — он крепко пожал мне руку и открыто, по-мужски заглянул мне в глаза.

Я посмотрел вслед уходящему Мушегу и думал об истине и лжи, добре и зле, мужестве и трусости, думал о природе, которую мы любим беспощадно, а не милосердно, и мне становилось то радостно, то грустно.

Я склонился к роднику и выпил воды.

— Какое счастье! — сказала королева лесных цветов. — После дождика в день моего рождения я не выпила ни капли воды и уже думала, что погибну. Целых шесть дней меня мучила жажда.

Шесть дней? Значит, мы пробыли в подземелье всего шесть дней, показавшихся нам целой вечностью? Значит, сегодня воскресенье, об исчезновении Мушега никто не узнает, родители не будут искать его и плакать, думая, что с ним произошло что-нибудь ужасное. Беги, Мушег, беги, мой мальчик, удачи тебе!

НА ПРОЩАНИЕ

Дорогой друг! Вот и дописана последняя страница удивительной истории, случившейся с нами. В Цахкадзоре идут проливные дожди, и Дом творчества писателей постепенно пустеет. Мне тоже пора уезжать, в Ереване меня ждут семья, театр, друзья, по которым я ужасно соскучился. Мне остается сказать тебе несколько слов на прощание.

Жизнь — это бесконечная дорога к заветной мечте. Сами того не замечая, мы то и дело сбиваемся с пути, совершаем такие ошибки, что постепенно уменьшаемся и исчезаем. Я хочу пожелать тебе в первую очередь умения исправлять свои ошибки. Не бойся их, иначе они станут властвовать над тобой, и ты станешь стыдиться самого себя.

Пусть твоя дорога проходит через опасности и трудности, лишь бы она была прямой, и тогда ты обязательно достигнешь своей цели. Для этого только нужно быть мужественным, честным, трудолюбивым и последовательным. Никогда не отчаивайся и не падай духом, это недостойно тебя. Если тебе грустно — спой что-нибудь веселое, и ты забудешь всякую грусть. Если тебе плохо — думай о том, что может стать хуже, если расслабишься. Если тебя разозлили — сделай что-нибудь доброе, и злость как рукой снимет. И вообще постарайся, чтобы тебе поменьше говорили «нельзя, чи карели», старайся до всего доходить своим умом. А если ты что-то недопонял, не стесняйся советоваться с другими.

Ну, а если снова попадешь в какую-нибудь переделку, обязательно позвони мне, я буду тут как тут.

Твой РУБЕН МАРУХЯН

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Чи карели — нельзя (арм.)

2

Сарнануш — мороженое (арм.), досл. — холодная сладость.

3

Хачкар — камень-крест резной работы (арм.)

Content

Рубен Марухян
Приключения Чикарели
повесть-сказка

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

КАК СУББОТНЯЯ РАДОСТЬ СМЕНИЛАСЬ ГРУСТЬЮ

СОВЕТЫ ТЕТУШКИ САРНАНУШ

ИЗНЫВАЮЩИЙ ОТ ТОСКИ СЛОН

О ЧЕМ БЕСЕДУЮТ МАМА И СЕСТРА

ВСТРЕЧА СО СТАРОЙ ВЕДЬМОЙ

КТО ПОМОЖЕТ ЧИКАРЕЛИ?

РАССВЕТ

СОВЕТ ЛЕСНИКА

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ КОРОЛЕВЫ ЛЕСНЫХ ЦВЕТОВ

ПЕРВЫЕ УДИВЛЕНИЯ

ВЛАДЫКА ТАЙНЫХ СОКРОВИЩ

В ПЛЕНУ ДЫМА

ТОСКА

МЕШКИ С ЛОЖЬЮ

ЕШЬ БОЛЬШЕ, БОЛТАЙ МЕНЬШЕ

ДЛИННОПАЛЫЕ

РОГАТОЧНИКИ

РЕЖИМ ДНЯ ЛЕНТЯЕВ

А МНЕ КАКОЕ ДЕЛО?

ТЫ КТО ТАКОЙ?

ЧЕЛОВЕК-ХАМЕЛЕОН

КОРОВА В ГОСТЯХ У КОРОЛЯ

ОБИЖЕННЫЙ РОДНИК

ОЧИЩЕНИЕ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

НА ПРОЩАНИЕ

Примечания