Кларк Говард

Кровавая любовь. История девушки, убившей семью ради мужчины вдвое старше нее

Clark Howard

LOVE’S BLOOD: THE SHOCKING TRUE STORY OF A TEENAGER WHO WOULD DO ANYTHING FOR THE OLDER MAN SHE LOVED- EVEN KILL HER WHOLE FAMILY

Copyright © 1993 by Clark Howard

© Мордашев Е. А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Эта книга ошеломляет обилием откровенных сцен – и это заслуга писателя, убедившего главную героиню рассказать свою историю без купюр. Интригующий тру-крайн, в котором читатель вместе с автором определяет степень виновности каждого из героев в жестоком убийстве.

Яна Логинова, редактор

* * *

Памяти хорошего друга и особенной леди

Элеанор Салливан

Примечание автора

Щупальца убийства тянутся ко многим людям, одних беря в удушающий захват, других доставая легким касанием. Однако сколь бы кратким ни было их прикосновение, его никому не забыть. Люди, события и разговоры, представленные в этой книге о тройном убийстве, воссозданы на основе всестороннего исследования, разворачивающегося перед читателями по мере развития нашего повествования. Многое из описанного взято из открытых источников и следственного досье, которое вели полицейские, другая информация основана на воспоминаниях людей, находившихся как в самом эпицентре, так на отдаленнейшей периферии трагического преступления. Отдельные детали, такие как конфиденциальные сеансы психотерапии одной из исполнительниц преступления, явно могли исходить только от пациентки, хотя в некоторых случаях информация подтверждается и внешними источниками. Как и в любой другой научной работе, бывают моменты, когда ради логики и последовательности от автора требуется интерпретировать и даже экстраполировать известные факты. Кроме того, для защиты частной жизни определенных лиц автор изменил их имена и другие данные, по которым их можно опознать. Однако я считаю, что по своей сути история настолько правдива и полна, насколько это возможно.

Предисловие

В этой книге читатель познакомится с подробностями одного из самых странных и самых бессмысленных убийств в истории. Это преступление, основанное на любви и похоти, порожденное сексуальной энергией в самом широком ее диапазоне.

Поскольку преступление совершено почти два десятилетия назад и поскольку одна из его исполнительниц рассказывает свою историю впервые, в первой части книги повествование потребовалось структурировать так, чтобы читатель переносился назад и вперед по времени. Некоторые детали из рассказа преступницы подтверждены следствием, некоторые нет. Вставки в текст, обозначенные инициалами автора – «К.Г.», – представляют собой его личные воспоминания, а также хронологию проведенных им обширных исследований. Мало-помалу все это собирается воедино – история преступницы, известные и новые факты, а также извращенность людей, поощрявших убийства, – впервые создавая полную картину преступления, которого не должно было произойти.

К тому времени, когда читатель доберется до второй части книги, повествующей о судебном процессе, у него скорее всего сложится мнение о женщине, чья история, по сути, и есть эта книга. Суд и его последствия могут это мнение изменить – или оставить неизменным. Однако независимо от этого читатель, самостоятельно решая, во что ему верить, а во что – нет, впервые получит возможность узнать многие неизвестные аспекты и не обнародованные ранее факты этой долгой и странной истории.

Часть первая

Преступление

К. Г.[1]

МАЙ 1976 ГОДА

Я был в Чикаго, проводя заключительные исследования к книге, которую в конечном итоге назвал «Шестеро напротив скалы», эта книга посвящена состоявшейся в 1946 году наиболее отчаянной попытке побега с легендарного острова-тюрьмы Алькатрас. Я исколесил всю страну, опрашивая старых преступников, которые были на Скале во время осады.

Это была долгая и утомительная исследовательская поездка, и я поехал в Чикаго на пару дней отдохнуть и привести в порядок все свои записи. Так я себе сказал. По правде говоря, Чикаго периодически притягивал меня к своей бетонной груди. Я не жил там почти двадцать лет, но время от времени мне требовалось возвращаться, я бродил по улицам нижнего Вест-Сайда, как призрак по кладбищу. Возможно, потому что в возрасте с восьми до четырнадцати лет я провел на этих улицах словно бы сотню лет в поисках отца, бывшего заключенного, который на самом деле уже был мертв, или потому, что моя мать скончалась там от передозировки героина, или потому, что самые первые мои настоящие друзья были, как и я, детьми улицы, и всех их – кроме меня – затянуло в водоворот убийств, уголовщины, тюрем, наркотиков, алкоголя. Свой единственный «срок» я отбыл в «учебном заведении штата» для мальчиков – читай, исправительной школы, – а единственное совершенное мною убийство санкционировал Корпус морской пехоты. Я уже давно самостоятельно выбрался из своей тюрьмы, и это был успех. Остальным детям сбежать не удалось. Может быть, именно поэтому меня время от времени тянуло вернуться. Хотелось узнать: «Почему именно я?»

Я окопался в маленьком отеле на Раш-стрит, через реку от района Луп[2], когда впервые увидел фотографию Патрисии Коломбо. Снимок поместила «Трибьюн», и на нем была изображена симпатичная, но напряженная девятнадцатилетняя девушка с густой копной темно-русых волос, входящая в похоронное бюро с красивым мужчиной, названным всего лишь ее неопознанным сопровождающим.

Статью «Трибьюн» написала журналистка Митчелл Локин. Хорошо написано, подумал я.

Она собрала силы, чтобы преклонить колени перед тремя гробами – всей своей семьей.

Патрисия Коломбо была единственной выжившей из семьи Фрэнка Коломбо из Элк-Гроув-Виллидж, семьи, которую называли «идеальными соседями».

Девятнадцатилетняя девушка вошла в похоронное бюро «Гейлвуд», Норт-Гарлем-авеню, 1857, и поприветствовала родственников, друзей и знакомых слабой улыбкой. На вопрос, готова ли она пойти в часовню, она тихо ответила: «Не хочу, но должна».

Она преклонила колени перед сизовато-серыми гробами, в которых покоились останки отца Фрэнка, сорока трех лет, матери Мэри, сорока лет, и брата Майкла, тринадцати лет.

Все трое были убиты предположительно в прошлый вторник в своем доме по адресу Ист-Брэнтвуд, 55, но полиция обнаружила их тела только в полдень пятницы. Власти утверждают, что их избили дубинками, нанесли им от 40 до 50 ножевых ранений, выстрелили им в голову и перерезали горло. Миссис Коломбо изнасиловали.

– Патти похожа на Майка, – пробурчал один из родственников, наблюдая за переходящей от гроба к гробу мрачной процессией.

– Не понимаю. Не понимаю, – бормотали многие.

Преподобный Дж. Уорд Моррисон, священник католической церкви Королевы Святого Розария в Элк-Гроув-Виллидж, сказал, что за тридцать два года служения не знал более печального случая. Коломбо ходили в его церковь одиннадцать лет.

Тем временем полиция продолжала поиск убийц.

Следователи Элк-Гроув-Виллидж дежурили внутри и снаружи часовни, их интересовало, есть ли здесь посторонние.

Их гипотеза состояла в том, что, возможно, банда профессиональных грабителей перешла от грабежа к пыткам и убийствам под действием наркотиков.

Грабители? Что за безумное предположение? Грабители, которых я знал, заходили в дома, чтобы украсть, а не убить. И они никогда не употребляли наркотики во время работы.

Позже тем же вечером я услышал новость по телевизору:

«…Тела обнаружены поздно вечером в пятницу после обычного звонка в полицию по поводу обнаруженного бесхозного автомобиля. Неясная поначалу причина смерти трех жертв теперь установлена – огнестрельные ранения в голову, хотя всем троим также перерезали горло, а их тела сильно обезображены. Следователи сообщили репортерам, что изнутри дом напоминал скотобойню в южной части Чикаго. Среди сотрудников правоохранительных органов распространена версия, что убийства – дело рук грабителей, таких как последователи начавшегося в 1969 году культа Мэнсона или годом позже убившего семью бывшего врача «зеленых беретов» Джеффри Макдональда. Подобные преступления происходят в Америке все чаще и чаще, о чем в последние годы сообщают из Оклахомы, Джорджии, Калифорнии, Виргинии и Техаса…»

Я снова посмотрел на фотографию в «Трибьюн», на красивое молодое лицо под копной волос, большие темные глаза, невероятно высокую стройную фигуру…

«Девятнадцать лет, – подумал я. – Малышка, тебе повезло, что тебя там не было».

1

Май 1976 года

Маленького пуделя звали Джиджи.

Он прижался к телу мертвой женщины. Время от времени он неконтролируемо вздрагивал, хотя температура в доме была комфортной – двадцать один градус. Иногда пудель несколько минут скулил, порой поворачивал голову, чтобы лизнуть неподвижную руку женщины. Лицо ей он не облизывал, потому что на нем было слишком много крови.

Песика охватил страх. Почти три дня он не ходил в туалет, еда в его миске засохла и затвердела.

Наступил день, затем ночь, снова день. Иногда песик подходил к другим мертвым телам и какое-то время стоял, пища и скуля. Или подходил к приоткрытым входным дверям и подвывал через выходившую на крыльцо узкую щель. Однако неизменно возвращался к телу женщины.

Еще одна ночь, еще один день.

Песик продолжал скулить.

В пятницу днем, 7 мая 1976 года, чикагские полицейские Джо Джулиано и Эдди Козловски приняли вызов и отправились осмотреть подозрительный автомобиль, припаркованный на Саут-Уиппл-стрит, 140, в западной части города. Они встали у обочины за бордовым «Тандербердом», доложили о своем местонахождении и вышли, чтобы разобраться. Джулиано говорил, а Козловски записывал.

– Итак, это «Тандерберд» 1972 года, темно-бордовый, номерной знак EG 5322, правое переднее стекло выбито и зажигание вырвано, – произнес Джулиано, указывая на то, что вся система зажигания машины выдернута. Обычно угонщики, в особенности автомобилей «Форд», пользуются специальным инструментом, именуемым «съемщик замка». Он предназначен для быстрого и легкого запуска автомобилей без ключа.

– Салон машины завален битым стеклом, – продолжил, обходя машину, Джулиано.

– Покрышки отсутствуют, багажник закрыт, – он вернулся к передней части машины. – На лобовом стекле есть наклейка об уплате налога в Элк-Гроув-Виллидж.

Он стер грязь, чтобы посмотреть на идентификационный номер автомобиля на приборной панели.

– ZY87N111090 – идентификационный номер автомобиля.

Джулиано связался по рации с компьютерным отделом полиции. Ответ отрицательный, машина с таким идентификационным номером в угоне не числится. Проверка регистрации показала, что машина принадлежит некоему Фрэнку П. Коломбо, проживающему по адресу Брэнтвуд, 55, в западном пригороде Элк-Гроув-Виллидж.

В тот день Джо Джулиано несколько раз пытался дозвониться до Фрэнка П. Коломбо, чтобы сообщить ему о местонахождении его машины. Ближе к концу смены Джулиано передал имеющуюся у него информацию полицейскому диспетчеру и попросил ее отправить в Департамент полиции Элк-Гроув уведомление: кто-то должен лично заехать к этому человеку и попросить его позвонить в полицию Одиннадцатого района города.

В 16:45 в пятницу днем полицейский Кеннет Квидера из Департамента полиции Элк-Гроув-Виллидж совершал обычное патрулирование Арлингтон-Хайтс-роуд, когда диспетчер передала по рации запрос чикагских полицейских. Обычный звонок, диспетчер даже не сказала Квидере о содержании уведомления, которое нужно было передать Фрэнку П. Коломбо. Это не имело никакого значения, полицейских Элк-Гроув часто привлекали в качестве посыльных.

Квидера, в форме и за рулем черно-белой патрульной машины, записал имя Фрэнка П. Коломбо и адрес: Брэнтвуд, 55, пока ждал зеленый на бульваре Джона Ф. Кеннеди. Затем, свернув на обочину бульвара, он достал карту. Элк-Гроув-Виллидж находится прямо на запад от огромного чикагского международного аэропорта О’Хара. Этот городок с примерно двадцатитысячным населением представляет собой запутанное переплетение улиц с одинаковыми названиями, которые извиваются во всех направлениях. Брэнтвуд, например, может означать Брэнтвуд-авеню, Брэнтвуд-лейн или даже Брэнтвуд-корт.

Изучив карту улиц, Квидера увидел, что находится практически на самом западном конце Брэнтвуд-авеню, не исключено, что нужное место всего в трех кварталах. Он поехал. В Лонсдейле полицейский повернул на квартал налево, в Ланкастере на полквартала направо, потом налево на Брэнтвуд, и – какое везение – справа был номер 55, третий дом от угла. Хотя подъездная аллея была пуста, Квидера припарковался на улице.

Дом был типичным для этого пригородного квартала, заселенного верхушкой среднего класса, – со средней ценой в районе шестидесяти пяти тысяч долларов, некоторые дома двухуровневые, некоторые с кирпичным первым этажом, все легко поддается перестройке, участки небольшие, хозяева в основном пары среднего возраста с подростками или взрослыми детьми. Большинство домовладельцев долго и упорно трудились, чтобы переехать сюда и выбраться из маргинальных кварталов в центре города, далеко не идеальных для семей с детьми. Жизнь в Элк-Гроув-Виллидж безопаснее.

Квидера вышел из патрульной машины и прошел около шести метров по подъездной аллее к крыльцу. Подойдя к входным дверям, он внезапно ощутил беспокойство и нерешительно остановился. Что-то здесь не так. В почтовом ящике слишком много писем. На крыльце три номера ежедневной газеты «Элк-Гроув геральд». Вторые двери в дом (за входными дверями) приоткрыты. Изнутри слышится собачий скулеж. Квидера очень тихо попробовал повернуть ручку наружных стеклянных дверей – не заперта. Он постучал и стал ждать. Без ответа.

«Отойди, – подсказал ему инстинкт. – Немного осмотрись».

Квидера медленно отошел от крыльца и обошел дом, внимательно осматривая двери и окна. Внешне все хорошо…

Квидера вернулся к патрульной машине и позвонил диспетчеру.

– Запрос о помощи в Брэнтвуд, 55.

– Помощь для передачи уведомления? – недоверчиво спросила диспетчер. – Квидера, шутишь?

– Никак нет, – тихо ответил Квидера, прижимая микрофон ко рту. – Тут что-то странное. Место кажется каким-то неправильным. Запрашиваю помощь.

– Десять-четыре, – сухо подтвердила диспетчер. Она что-то услышала в голосе полицейского Кеннета Квидеры…

В патрульной машине молодой полицейский, служивший в полиции третий год, с нарастающим напряжением ждал помощи.

Не прошло и двух минут, как к дому Брэнтвуд, 55 подъехала вторая полицейская машина Элк-Гроув-Виллидж, из нее вышел полицейский Джером Макулитис. Он патрулировал всего в двух кварталах оттуда.

– Что происходит?

– Я не знаю, – ответил Квидера. – Входные двери открыты, внутри собака скулит, на крыльце газеты за три дня, почтовый ящик переполнен. Что-то тут не так.

– Давай посмотрим, – сказал Макулитис.

Квидера тихонько открыл входные двери и жестом приказал Макулитису их придержать. Толкнул вторые двери и заглянул внутрь. Небольшая прихожая, две лестницы – на первый этаж дома и в подвал. Выскочил маленький пудель и облаял их. Квидера, держась за пистолет, вошел в прихожую и махнул Макулитису – следуй за мной.

– Боже правый…

Макулитис из-за спины Квидеры смотрел сквозь кованые перила в гостиную и видел лежащее на спине тело мужчины в брюках и носках, лицо и живот страшно распухли, голову и грудь покрывает корка засохшей крови, уже началось разложение. На фольгированных обоях наверху лестницы большие пятна крови. На полу рядом с телом пропитанная кровью диванная подушка. Полицейские остановились, ощутив гнилостный запах смерти, постепенного разложения.

– Господи, еще один!

В холле справа – тело женщины, тоже на спине, светлые волосы окровавлены, халат расстегнут, ночная рубашка задрана до талии, трусы спущены до колен.

Аккуратно вышли из дома. Макулитис, чья машина была ближе, позвонил диспетчеру: двойное убийство или, возможно, двойное самоубийство, нужна группа следователей и криминалистов.

Значит, Квидера был прав, подумала диспетчер, помощь ему действительно требовалась.

Немного после пяти Рэймонд Роуз, ветеран, открытый и спокойный брюнет с черными висячими усами, прослуживший в Департаменте полиции Элк-Гроув-Виллидж восемь лет, возвращался на свое рабочее место из прокуратуры штата в Найлсе, еще одном западном пригороде Чикаго.

Большинство уголовных дел Элк-Гроув вел этот офис, и большинство подозреваемых, которым предъявляли официальные обвинения, привлекались к ответственности в одном из отделов здания суда Найлса.

Ранее в тот же день Роуз повез в Найлс полицейского-новичка Гэри Кино, познакомил его со всем и провел через процедуру получения ордера на обыск. Это был первый день возвращения Роуза к исполнению обычных обязанностей после пятимесячного участия в тайной операции по борьбе с наркотиками, проводимой несколькими ведомствами. Многие считали Роуза крутым, хотя на самом деле он был хладнокровен, компетентен и внимателен. Сын полицейского, он был безоговорочно предан правоохранительным органам.

– Рэй, езжай на Брэнтвуд, 55, прямо сейчас, – Рэя Роуза вызывал по рации заместитель начальника полиции Уильям Конке.

– Понял, – ответил Роуз. – Что происходит?

– Просто езжай, – оборвав его, повторил Конке.

Роуз добрался за семь минут. На месте уже были три патрульные машины. Квидера и Макулитис стояли между своими машинами и проезжей частью. У крыльца был заместитель начальника полиции Конке с лейтенантом Фредом Энгельбрехтом, командиром смены, и еще один следователь в штатском, Джон Ландерс. Подъехал репортер из «Элк-Гроув геральд», начали собираться соседи.

– У нас внутри мертвые мужчина и женщина. Рэй, ты за главного, – сказал Конке. – Патрульные говорят, что картина жуткая. Повсюду кровь. Там был маленький пудель, мы его вытащили.

– Хорошо. Готовы войти? – спросил Роуз.

– Да.

Ничего похожего Рэю Роузу и Джону Ландерсу никогда прежде видеть не доводилось. Это была картина кровавой бойни.

Лежащее на спине в гостиной на верхнем, основном, уровне дома тело мужчины впоследствии было опознано как Фрэнк Коломбо. Тело в клетчатых слаксах, белой футболке и носках, без обуви. Футболка сверху и внизу справа пропитана уже разлагающейся кровью. Кровь также покрывает лицо мужчины. Раны на виду: две почти черные полосы поперек горла и несколько глубоких рваных ран прямоугольной формы, проникающих в череп на пять сантиметров или глубже. Вокруг тела множество осколков стекла. Часть стекол зеленая, часть прозрачная. Рядом лежит абажур, расколотый и окровавленный.

Лампы к абажуру нет.

Пока они искали газами лампу, они обнаружили на пропитанном кровью ковре кое-что еще, четыре человеческих зуба, и на потолке брызги крови в виде двух пятен, что указывает на отдельные взмахи окровавленным орудием, которым Фрэнка Коломбо били по голове. На стеклянном журнальном столике на нижней стороне стекла брызг, летевших со стороны пола, было больше, то есть раненого и беспомощно упавшего на пол Коломбо добивали.

В убитой женщине в коридоре опознали Мэри Коломбо, жену Фрэнка. Она лежала перед открытыми дверями ванной комнаты, и по всей ее шее, ниже залитого запекшейся кровью лица шла резаная рана шириной около трех сантиметров. В центре окровавленной маски было аккуратное круглое отверстие в том месте, где ей выстрелили между глаз. Похоже, ее голову, как и голову ее мужа, разбили тупым предметом прямоугольной формы. Белая ночная рубашка и красный халат были задраны до талии, белые трусы спущены ниже колен.

Роуз заметил на ее левой руке большое кольцо с бриллиантом. «Не грабеж, – подумал он. – Во всяком случае, не слишком умелый».

В ванной была вторая дверь, ведущая в спальню, там они обнаружили источник подозрительного приглушенного жужжания: радиочасы рядом с кроватью. Будильник установлен на девять часов без указания утра или вечера. Роуз осторожно его выключил одним пальцем.

Пошли дальше по дому. Кровью перепачканы несколько стен и одна дверь с обеих сторон. На участке лестницы, ведущей в подвал, Роуз заметил пустой прозрачный пластиковый футляр с откидной крышкой, явно предназначенный для ножниц. В другом месте на полу валяется белая кожаная сумочка с разбросанным содержимым. У телефона на кухне снята трубка, что странно, поскольку в тот день полицейский Джо Джулиано трижды звонил по этому номеру сообщить Фрэнку Коломбо об обнаружении его «Тандерберда», номер не отвечал. При снятой трубке были бы слышны короткие гудки.

Рядом с телефоном раскрытая личная телефонная книга. На полу небольшая куча мусора. В чулане под лестницей обнаружили большой стенной сейф, надежно запертый и, похоже, не взломанный. На том же уровне некоторые ящики открыты, их содержимое – принадлежности для шитья – разбросано. На одной из трех полок с трофеями по боулингу и другим видам спорта в пыли темнеет прямоугольник, указывая на то, что отсюда что-то взяли. По столешнице комода разбросаны разрозненные украшения. На полу валяются подушки со стульев, на одном стуле кровь. В одной из ванных лежит номер газеты «Элк-Гроув геральд» за вторник, 4 мая, – трехдневной давности.

Наконец двое полицейских добрались до последней спальни в доме, на верхнем этаже. Еще тело, мальчик-подросток, в итоге его опознали как тринадцатилетнего Майкла Коломбо. Белая футболка, синие спортивные штаны, босой. Голова, как и у двух других жертв, в запекшейся крови. Рядом с телом приз по боулингу: серебряная фигурка на мраморном пьедестале. Фигурка была согнута, пьедестал в крови. Роуз и Ландерс еще раз молча обменялись взглядами: тупой предмет прямоугольной формы найден. Тело лежало на спине, но по пятну крови примерно в полуметре от головы было ясно, что первоначально мальчик лежал лицом вниз и был перевернут, на одном предплечье кровавый отпечаток ладони, сильно размазанный, очевидно, оставленный при переворачивании. На груди мертвого мальчика много мелких порезов, разрезов и колотых ран. Роуз поджал губы и беззвучно присвистнул:

– Сколько их, по-твоему?

Ландерс неуверенно покачал головой:

– Много. Двадцать пять, может, тридцать.

Полицейский ошибся почти в два раза, они еще не видели спину мальчика.

Продолжили осмотр комнаты. Рядом с головой подростка футляр для ключей с двумя вытащенными ключами. На металлической дверце шкафа небольшое углубление, похожее на вмятину от рикошета пули, – если все верно, пуля, скорее всего, где-то в высоком ворсе покрывавшего комнату ковра. На столе швейные ножницы золотистого цвета, окровавленные.

Роуз и Ландерс последний раз обменялись взглядами, понятными только полицейским. Оба были чертовски рады, что им не надо больше осматривать никаких комнат на Брэнтвуд, 55…

Вернувшись на крыльцо, Роуз старался говорить как можно тише, докладывая ситуацию заместителю начальника полиции Конке:

– У нас три тела, Билл. Мужчина, женщина и мальчик-подросток.

Но собравшиеся на примыкавшей подъездной аллее соседи его услышали. Это был шок. Одна женщина в страхе закусила губу:

– Боже мой. Кто сообщит Патти?

Люди качали головами:

– Вся семья…

На крыльце Рэй Роуз повернулся проинструктировать еще двух идущих в дом кровавой бойни сотрудников: Кристофера Маркуссена и Роберта Сальваторе.

– Осторожнее с кровью на ковре, есть места, где она пропитала его до основания, а из-за слабого освещения ее трудно увидеть, – предупредил Роуз криминалистов. Кристофер Маркуссен и Роберт Сальваторе были опытными криминалистами Департамента полиции Элк-Гроув. Маркуссен проработал на местах преступлений тринадцать лет, Сальваторе – девять, и им предстояло сейчас войти в дом.

– Кроме того, нужно обратить внимание на четыре зуба: два у верха лестницы, а еще два ближе к телу мужчины, – продолжил Роуз. – И осторожнее с разбитым стеклом по всей гостиной и прихожей…

Рэй Роуз понимал, что на самом деле этим людям, профессионалам высочайшего уровня, инструктаж не требуется. Но сегодня вечером он был крайне осторожен по двум причинам.

Во-первых, из-за простых слов заместителя начальника полиции Билла Конке, сказанных Роузу сразу по приезде на Брэнтвуд, 55: «Рэй, ты – за главного». Во-вторых, лежавший в доме зарезанный мальчик был примерно того же возраста и с таким же юношеским лицом, что и его сын.

Рэй Роуз сегодня был очень осторожен, потому что это было дело, которое он очень хотел раскрыть.

Маркуссен и Сальваторе вошли в дом, и началась крайне напряженная пятичасовая работа по сбору улик на месте убийства.

В первую очередь были собраны самые важные вещественные доказательства. Мраморно-металлический приз за боулинг, найденный рядом с телом Майкла Коломбо в его комнате, хоть и был погнут, остался целым, не считая небольшого скола у края пьедестала; кровь была на подставке, а также на металлической фигурке игрока в боулинг.

– Кто-то это использовал, – сказал Маркуссен.

Сальваторе осторожно взял со стола позолоченные ножницы. Помимо того, что они были испачканы засохшей кровью, их деформировали. Острия двух режущих лезвий, которые должны сходиться, оказались сильно разведены, вместо схождения в одной точке два острия расходились на расстояние примерно полсантиметра друг от друга. Из-за этого дефекта отверстия для пальцев немного перекрещивались.

– Думаю, ими и порезали этого ребенка, – отметил Сальваторе.

На голове Майкла было два очень отчетливых огнестрельных ранения: одно слева от левого глаза, другое – на правом виске. В крови вокруг первого виднелись небольшие следы черного пороха.

– Я думаю, где-то здесь должна быть пуля, – сказал Маркуссен. – Мне кажется, что пуля вошла с одной стороны головы и вышла с другой.

На металлической раздвижной дверце шкафа они обнаружили ту же вмятину от рикошета, которую несколькими минутами ранее заметили Роуз и Ландерс.

– Ага, – сказал Сальваторе, – когда в парня стреляли, он стоял. Пуля вышла из его головы с правой стороны, попала в двери и срикошетила.

Они встали на четвереньки и начали пальцами прощупывать ковер, как два пекаря, замешивающих тесто. Несколько минут спустя Маркуссен выпрямился.

– Есть.

Осторожно передвигаясь по месту убийства, полицейские приступили к кропотливому сбору как открытых (видимых), так и скрытых (невидимых) отпечатков пальцев. Один отпечаток был на лестничных перилах, еще один – на дверном косяке, частичный отпечаток ладони обнаружился в подсобке, а еще – на телефонной трубке. Потом взялись за сбор образцов крови: с многочисленных мест ковра, с подушек стульев, с трех участков обоев, из кухонного линолеума они вырезали тридцатипятисантиметровый квадрат. На некоторых из изъятых ими предметов никакой крови не было, но они, возможно, были значимы для преступления в других отношениях: например, рецептурные лекарства из аптечки, включая четыре таблетки малеина, сорок шесть таблеток перматина и неопределенное количество валиума, по паре черных шерстяных и кожаных перчаток, которые мог оставить убийца, и черный кожаный футляр для ключей с дюжиной ключей, который почему-то лежал у головы мертвого подростка. Почему?

Маркуссен терпеливо собирал множество осколков битого стекла вокруг тел Фрэнка и Мэри Коломбо, а Сальваторе начал перепроверять и составлять список уже почти сотни вещдоков.

Было почти десять часов вечера, шел пятый час их работы. Им обоим казалось, что они провели в доме неделю.

Снаружи Джон Ландерс доложил стоящему на крыльце Рэю Роузу:

– Помимо найденного в городе «Тандерберда», пропал еще один семейный автомобиль Коломбо – «Олдс» девяносто восьмой серии, черный винил, зеленый верх, четырехдверный.

– Выпустите об этом бюллетень, – сказал Роуз.

Крис Маркуссен и Боб Сальваторе вышли из дома.

– Закончили? – спросил Роуз.

– Готово, – подтвердил Маркуссен.

– Это худшее из того, что я когда-либо видел, – сказал Сальваторе.

На лужайке возле крыльца заместитель начальника полиции Билл Конке давал интервью средствам массовой информации.

– Это очень жестокое, странное, бессмысленное убийство, – сказал он позже. – У него нет ни смысла, ни причины.

– Вы знаете, сколько было убийц? – спросил один репортер.

– Это была какая-то банда? – одновременно спросил другой.

– Злоумышленников должно было быть как минимум двое, – ответил Конке. – Было сильнейшее сопротивление, на руках много ран, это указывает на то, что жертвы пытались защититься.

– Женщину изнасиловали?

– Похоже, да.

Из местного похоронного бюро прибыли два катафалка, и к дому подошли служители с мешками для трупов. Крис Маркуссен и Боб Сальваторе переглянулись. Одному из них следовало вернуться в дом, на место бойни, и наблюдать за вывозом тел.

– Я пойду, – сказал наконец Сальваторе.

На верхнем уровне дома рядом с Майклом Коломбо разложили один из мешков для трупов – прорезиненный, с застежкой на всю длину, водонепроницаемый и защищающий от запаха. Когда служители собирались взять мертвого мальчика, Сальваторе внезапно сказал:

– Подождите минутку!

Он встал на колени и внимательно посмотрел на тело. Опытный глаз криминалиста что-то увидел, когда тело уже лежало на спине. В одном из пятен крови на ткани футболки, примерно посередине туловища был единственный волос. Волос Майкла? Скорее всего. Но также, возможно, волос с головы убийцы.

Сальваторе очень осторожно закатал футболку до подмышек мертвого мальчика, сохранив волос внутри свернутой части одежды.

Когда мешок с телом Майкла несли к катафалку, Сальваторе сказал Рэю Роузу:

– Мне придется поехать с ребенком. На его теле волос, и я не хочу порвать цепочку доказательств.

Роуз кивнул в знак согласия. Сальваторе имел в виду юридическую цепочку доказательств, которая потребуется, если ему когда-нибудь придется свидетельствовать об обнаружении волоса в суде. Он должен физически сопровождать эту прядь волос, пока ее не снимут с тела и не зарегистрируют как вещественное доказательство. Если Роберт Сальваторе хотя бы на мгновение упустит мешок с трупом из виду, цепочка доказательств будет прервана, и он не сможет поклясться под присягой, что представленный в суде в качестве доказательства волос – это тот же самый волос, который он впервые увидел на месте преступления. Правило, касающееся цепочки доказательств, было очень конкретным, а закон очень строгим.

Пока Сальваторе шел с трупом Майкла, Крис Маркуссен наблюдал за выносом тел Фрэнка и Мэри Коломбо. Мэри положили в катафалк вместе с мертвым сыном, тело Фрэнка поместили во второй катафалк.

– Ты едешь с телом этого мужчины, – сказал Рэй Роуз Ландерсу. – Увидимся в больнице.

Два катафалка с тремя убитыми членами семьи Коломбо уехали с Брэнтвуд, 55 незадолго до 23:00. Десять минут спустя они уже сворачивали на подъездную аллею отделения неотложной помощи Медицинского центра Алексианского братства, пятиэтажной больницы из красного кирпича, обслуживающей западные пригороды Чикаго.

Дежурный врач отделения неотложной помощи один за другим расстегнул резиновые мешки для трупов и одну за другой осмотрел трех жертв убийства на предмет признаков жизни. Тем временем к Рэю Роузу подошел крупный седой римско-католический священник падре Уорд Моррисон.

– Добрый вечер, Рэй, – сказал он.

– Здравствуйте, падре, – сказал Роуз. – Коломбо были вашими прихожанами в церкви Королевы Святого Розария?

– Да, – сказал отец Моррисон печально. – Рэй, что с ними теперь будет?

– Их отвезут в окружной морг, падре, – почти виновато ответил Роуз. – На вскрытие.

– Понимаю. – Падре Моррисон посмотрел на два катафалка с открытыми дверями. – Вы не будете возражать против того, чтобы я здесь провел над ними последний обряд? Я бы хотел провести его до того, как тела подвергнут дальнейшему осквернению при вскрытии.

– Разумеется, падре, – сказал Роуз. – Пожалуйста, приступайте.

Когда врач отделения неотложной помощи закончил официальную констатацию смерти каждой жертвы, священник совершил соборование: из маленькой бутылочки святой воды он помазал каждое тело и произнес краткую молитву о спасении души усопшего. Когда и доктор, и священник закончили, а Фрэнк, Мэри и Майкл Коломбо были официально признаны мертвыми и духовно спасенными, двери двух катафалков снова закрыли и задействованные для сопровождения полицейские отправились в последнюю поездку с потерпевшими. Они ехали в город, в Чикаго, в Институт судебной медицины Фишбейна, более известный как морг округа Кук.

Ехать было пятнадцать миль. Так Фрэнк Коломбо оказался примерно в двенадцати городских кварталах от своего бордового «Тандерберда» 1972 года выпуска, все еще припаркованного в 100-м квартале Саут-Уиппл-стрит. Поскольку теперь выяснилось, что машина принадлежала жертве убийства, четверо чикагских полицейских, находившихся в разных местах квартала, держали ее под пристальным наблюдением на случай, если кто-то вернется, чтобы узнать, не нашли ли ее.

По иронии судьбы убийца Фрэнка Коломбо даже не знал, что машина находилась там.

2

Май 1976 года

Плачущая, дрожащая Патти Коломбо сидела в комнате для допросов в Департаменте полиции Элк-Гроув и честно пыталась помочь следствию.

– Мисс Коломбо, где работал ваш отец?

– На складе снабжения «Вестерн Ауто» в Чикаго. Это 47-я Вест-стрит, 525, – попыталась улыбнуться она. – Когда я была маленькой девочкой, он иногда брал меня с собой на работу, и дамы в офисе делали вид, что позволяют мне им помогать.

Офицер откашлялся.

– Мать работала?

Патти отрицательно помотала головой.

– Нет, она никогда не работала. Папа ей не позволял.

– Сколько лет было Майклу?

– В прошлом месяце исполнилось тринадцать.

– Можете ли вы рассказать мне о каких-либо ценностях, которые хранились в доме?

Она снова помотала головой.

– Я не знаю. Я не жила дома больше года. Я знаю, что у матери было несколько бриллиантовых колец и несколько пар бриллиантовых серег. И у нее был палантин из меха чернобурки.

– Ваш отец хранил в доме большие суммы денег?

– Не думаю. Если он и хранил, то никогда об этом не говорил. Думаю, все деньги были в его сейфе. Он находится в чулане внизу, в самом конце коридора.

– Да, мы знаем. У вас есть код?

– Нет.

– Тогда нам придется его взломать. В доме было какое-то оружие?

Патти пожала плечами.

– Только духовое ружье Майкла – это все, о чем я знаю.

– Когда вы в последний раз разговаривали с родителями?

– Или в понедельник, или во вторник, я точно не помню. Папа мне позвонил, чтобы обсудить мои свадебные планы. Какое-то время мы были в ссоре, он не одобрял моего парня, потому что тот раньше был женат. Мой папа… – у нее сорвался голос, но она, запинаясь, продолжила: – Я имею в виду, что отец был воистину старомодных взглядов, понимаете, а я его единственная дочь. Но в конце концов он смягчился и принял моего парня, и он и мама действительно с нетерпением ждали свадьбы.

Прежде чем следователь смог сформулировать новый вопрос, Патти спросила:

– Могу я рассказать вам о получаемых мною дурацких звонках?

– Что за дурацкие звонки?

Это было интересно.

– Это продолжается уже две или три недели. Я беру трубку, и какой-то парень спрашивает: «Это Пат?» Потом он начинает тяжело дышать, как будто задыхается. Я об этом особо не думала, но теперь, после того… что произошло…

– Мисс Коломбо, звонки могут быть связаны, а могут и не быть связаны с тем, что случилось с вашей семьей, но мы можем установить прослушивание вашего телефона, чтобы узнать, кто звонит.

– Да, пожалуйста, я бы хотела, чтобы вы установили прослушивание. А вы можете мне сказать, когда собираетесь взламывать отцовский сейф?

– Зачем? Мисс Коломбо, вас что-то особенно интересует?

– Я думаю, там есть письмо, где сказано, какие похороны они хотели бы организовать. Мой дядя Марио, брат моего отца, пытается взять все на себя, но я думаю, что в письме сказано, что организовывать должна я.

Полицейский снова откашлялся.

– Мисс Коломбо, если мы найдем такое письмо, мы сразу же позаботимся о том, чтобы вы его получили.

После допроса в полиции Патти дала интервью репортерам чикагских и пригородных газет. На вопрос, есть ли у нее лично какие-то подозрения относительно убийства ее семьи, она покачала головой:

– Я не знаю. Единственное, о чем я могу подумать, что тот или те, кто это сделал, явно были под действием наркотиков или чего-то в этом роде. Или это очень больные люди.

– Мисс Коломбо, полиция изъяла из дома вашей семьи личную телефонную книжку, и там несколько имен, которые могут быть фигурами чикагского преступного мира. Вам что-нибудь известно о связях вашего отца с преступным миром?

– Нет, – твердо заявила Патти, – и это самое ужасное, что можно было бы сказать о моем отце. Он был настолько честен, что даже не лгал.

– Мисс Коломбо, вы боитесь за свою жизнь?

– Да, я поменяла дверные замки. И сейчас у меня в квартире большая немецкая овчарка.

Из ее слов выходило, будто собаку она купила только что, но на самом деле еще шесть месяцев назад.

Расспрашивая стройную ладную девятнадцатилетнюю девушку с дерзким детским личиком, безупречной фигурой и копной волос Фарры Фосетт, даже привычные к насилию и жестокости криминальные репортеры понимали, что этой молодой леди очень повезло…

В то утро один из газетных заголовков гласил:

УБИЙЦЫ ПЫТАЛИ ЖЕРТВ

Насколько ужаснее звучал бы этот заголовок, стань эта симпатичная молодая женщина четвертой жертвой.

* * *

Доктор Роберт Штайн уже двадцать лет имел лицензию на медицинскую практику в штате Иллинойс и обладал впечатляющими регалиями: бакалавр биологии, магистр патологической анатомии, доктор медицины. Сейчас он работал главой судебно-медицинской экспертизы округа Кук. Он собирался провести свое сотое судебно-медицинское вскрытие за 1976 год. Всего он провел более тысячи патологоанатомических операций.

В морге на Харрисон-стрит доктор Штайн припарковался на своем постоянном месте и быстрым шагом, даже не заходя в кабинет, направился прямо в раздевалку внизу и переоделся в хирургический халат. В зале для вскрытия его ждал следователь Роберт Сальваторе из полицейского управления Элк-Гроув-Виллидж. Сальваторе уже приходил в морг из-за убийств Коломбо, рано утром в субботу он сопроводил туда тело Майкла, и прежде чем жертву полностью раздели для фотографирования, лично снял с Майкла футболку, стараясь сохранить замеченный им на месте преступления единственный волос. Свернутую футболку Сальваторе запечатал в коричневый бумажный пакет для улик и пометил для последующей идентификации.

– Доброе утро, джентльмены, – сказал, войдя в операционную, доктор Штайн.

– Сэр, – обратился он к Сальваторе, – вам нужно что-то особенное?

– Да, доктор. Если возможно, содержимое желудка, – ответил Сальваторе. – Нам нужно знать, что они ели в последний раз. Мы пытаемся определить, когда они были убиты.

– Хорошо! – Доктор Штайн повернулся к ассистентам. – Продолжим. Пожалуйста, включите микрофон.

Штайн подошел к операционному столу, ассистент снял покров с трупа мужчины; на большом пальце ноги висела бирка.

«Дело номер сто. Тело опознано как Фрэнк Питер Коломбо, мужчина европеоидной расы ростом 180 сантиметров и весом 82 с половиной килограмма. Волосы темно-каштановые, легкое облысение, глаза карие. Имеются явные признаки разложения, раннего гниения и отслоения кожи. Признаки значительного газообразования в теле. Заметный отек полового члена и мошонки. При внешнем осмотре обнаруживаются явные следы насилия, характеризующиеся рваными ранами, пулевыми ранениями и резаными ранами», – говорил врач под запись. Врач сообщил также, что эти раны имелись вокруг и поперек горла. Все рваные раны находились на макушке, сбоку и спереди головы и были нанесены ударом тупого предмета. Кроме того, Штайн обнаружил на левой стороне шеи ряд округлых коричневых пятен, напоминающих ожоги, возможно, от зажженной сигареты.

Далее доктор Штайн приступил к вскрытию черепа.

«Есть четыре входных пулевых ранения и ни одного выходного ранения, – продолжал он. – Пуля номер один вошла в голову с правой стороны лица и извлекается из клиновидной кости, средней кости черепа. Пуля номер два вошла в рот и извлекается из синуса. В верхней и нижней деснах отсутствуют несколько зубов. Пуля номер три вошла в левую часть лица и извлекается непосредственно из-под левой скулы, которая сломана. Эта пуля деформирована. Пуля номер четыре вошла в заднюю часть левого уха и извлекается из височной кости. Эта пуля не вошла в череп. Обследование головного мозга не выявило опухолей или других повреждений, кроме полученных от пуль».

Вскрыв туловище, доктор Штайн осмотрел легкие и сердце, затем органы брюшной полости: печень, желчный пузырь, поджелудочную железу. Из желудочно-кишечного тракта он удалил 250 кубических сантиметров частиц мяса, зеленых овощей и фрагментов картофеля, смешанных с жидкостями организма.

Мясо, зеленые овощи, картофель: это была последняя трапеза Фрэнка Коломбо.

«Идеально», – подумал Роберт Сальваторе, услышав эти данные. За тридцать два часа с тех пор, как тела были доставлены в морг, Рэй Роуз и его следственная группа узнали у тринадцатилетнего друга Майкла Коломбо по имени Гленн Миллер, жившего по соседству с убитой семьей на Брэнтвуд, 53, что во вторник вечером, 4 мая, Коломбо обедали в ресторане «Эраунд зе Клок» в Арлингтон-Хайтс. Мальчишка Миллер видел, как семья ехала из ресторана домой. А официантка в ресторане, Джуди Димартино, вспомнила, как подавала им фаршированный перец, а Фрэнк и Майкл также ели печеный картофель. Если в желудках у Мэри и Майкла окажется то же самое, то вторничный обед был их последней трапезой.

На этом этапе доктор Штайн контролировал забор образцов волос и крови, а также соскобы подногтевого содержимого и взятие мазков из полости рта и прямой кишки.

– Причиной смерти Фрэнка Питера Коломбо, дело номер сто, – заключил, завершая вскрытие, доктор Штайн, – явилось одно или несколько пулевых ранений в голову.

Население Элк-Гроув-Виллидж, в особенности района, находившегося в непосредственной близости от дома 55 на Брэнтвуд, где были совершены убийства, пребывало в состоянии страха, граничащего с ужасом. Насилие, от которого (как казалось большинству жителей пригородов в первом поколении) им удалось бежать, оставив центр города, вдруг шокирующим образом возникло из ниоткуда и обрушилось на их тихий маленький городок, как дуновение из преисподней. Спокойный и живущий полной жизнью Элк-Гроув замер, на смену привычной размеренности пришли поспешность и настороженность. Внимательнее присматривали за детьми, проверяли и перепроверяли дверные замки.

В средней школе Лайвли с одноклассниками Майкла Коломбо работали консультанты Центра психического здоровья, они пытались помочь подросткам преодолеть вызванные убийствами горе и чувство беззащитности, а также страх, что то же самое может случиться с ними и их семьями. Многие школьники плохо спали с тех пор, как узнали о гибели Майкла.

Репортеры заводили в маленьком пригороде связи. Ни одно соображение, ни одна теория или слух не проходили незамеченными. Гипотеза о «вторжении в дом грабителей», изложенная заместителем начальника полиции Элк-Гроув Уильямом Конке, оставалась самой популярной. Три или четыре грабителя проникли в дом, отжав задние двери от косяка или взломав замок боковых дверей. Конке пришел к выводу, что Фрэнк Коломбо уже собирался спать, когда услышал внизу шум и спустился посмотреть, что случилось. Там его побороли, изрезали и искололи, ударили чем-то тяжелым по голове и застрелили. Затем изнасиловали и убили его жену. Сына-подростка убили в его спальне, избавляясь от свидетеля.

Говорили, что в семейном «Линкольне Континенталь» полиция нашла несколько отпечатков пальцев, предположительно оставленных убийцами. Еще говорили, что тело Фрэнка Коломбо обнаружили благодаря звонку в полицию коллег из-за его отсутствия на работе без уважительной причины. Заместитель начальника полиции Конке полагал, что преступление началось как ограбление, а затем, когда на грабителей подействовали наркотики, переросло в серию убийств.

Все эти теории не выдерживали критики. Неверны были даже марка и модель машины.

Пока Элк-Гроув полнился слухами о вторжении в дом грабителей, постепенно обретала жизнь и другая теория. Следователи заинтересовались несколькими фамилиями в семейной телефонной книжке – такими как де Стефано, де Бартоли и другими, в прошлом связанными с чикагской организованной преступностью, – и теперь начали внимательно изучать финансовые интересы Фрэнка Коломбо как «теневого партнера» в двух чикагских компаниях, выполнявших значительный объем контрактных работ для прямого работодателя Коломбо, «Вестерн Ауто».

Когда обнаружился интерес Коломбо в этих двух фирмах, заместитель начальника Конке допустил, что «может существовать связь» между теневыми коммерческими сделками и убийствами. Он указал, что, согласно документам из вскрытого полицией сейфа Коломбо, сумма могла составлять до семидесяти тысяч долларов. Копии налоговых отчетов также показали, что Коломбо не сообщил о получаемых от этих фирм деньгах. Конке, проявив редкую сдержанность, отказался назвать эти две компании, однако сказал, что прокуратура штата готовит запрос о представлении суду их финансовых отчетов и вызове в суд их сотрудников.

Новая теория заместителя начальника полиции, основанная на этой последней информации, заключалась в том, что три или четыре злоумышленника проникли в дом, активировав автоматические двери гаража, а затем взломали замок на дверях, соединяющих гараж с гостиной первого этажа. Теперь считалось, что Фрэнка Коломбо пытали, чтобы заставить открыть сейф.

Конке сказал, что его ведомство составило список подозреваемых по этому делу.

В списке значилось девятнадцать фамилий. Ни одна из них обнародована не была.

В зале вскрытия морга доктор Роберт Штайн повернулся ко второму операционному столу.

«Дело номер сто один, – начал он говорить под запись, – опознанная как Мэри Коломбо, женщина европеоидной расы, ростом 167 сантиметров и весом 62 килограмма. Волосы искусственно осветлены, корни темно-каштановые, глаза зеленые». И снова он начал отчет о стадиях разложения: «Дальнейший внешний осмотр указывает на следы насилия, характеризующиеся рваной раной головы, нанесенной ударами тупым предметом, и входным пулевым ранением на переносице между глазами, резаной раной на шее, нанесенной острым предметом. Резаные раны поверхностные, перерезают только кровеносные сосуды».

Прежде чем вскрыть череп, чтобы извлечь пулю, доктор Штайн с помощью мощного офтальмоскопа глубоко заглянул в каждый глаз: «Чрезвычайно тяжелое кровоизлияние как в правом, так и левом глазу».

Единственная пуля разорвала кровеносные сосуды в голове Мэри Коломбо, ее глаза оказались залиты кровью. Глаза Мэри были широко открыты, зрачки сильно расширены. Мэри Коломбо знала, что с ней произойдет, она видела приближение смерти и смотрела на нее с ужасом.

Добравшись до нижней части туловища Мэри, доктор внимательно осмотрел область промежности и обнаружил до сих пор не высохшую серовато-белую жидкую субстанцию. Он знал о разговорах, что женщину изнасиловали, но тем не менее сказал, что это, похоже, естественные выделения, скорее всего, результат вагинита или другого незначительного вагинального заболевания. Он не обнаружил никаких видимых признаков изнасилования или другого преступления сексуального характера. Кроме того, в ее мочевом пузыре не было мочи.

Оставшаяся часть обследования была ничем не примечательной.

В желудочно-кишечном тракте Мэри Коломбо были обнаружены такие же частицы мяса и зеленых овощей, как и в теле ее мужа. Ломтиков картошки не было. Официантка Джуди Димартино действительно обслуживала семью во вторник вечером.

Перенесенная Мэри Коломбо хирургическая операция по восстановлению толстой кишки в протоколе вскрытия не упоминалась. Данные о состоянии здоровья жертвы убийства значения не имеют.

То, что Мэри Коломбо пережила рак толстой кишки, а затем была убита, могло стать сильным аргументом против обвинения ее убийцы, равно как окажись у нее опухоль мозга и ожидай ее так или иначе смерть через шесть месяцев, присяжные могли бы использовать этот факт для смягчения вины обвиняемого. Следовательно, подобные сведения не являются допустимыми доказательствами.

– Причиной смерти, – заключил доктор Штайн, – стало единственное пулевое ранение в голову.

Были взяты образцы крови и волос, соскобы подногтевого содержимого, а также по запросу полицейского управления Элк-Гроув-Виллидж мазки из полости рта, прямой кишки и влагалища.

Воскресное утро почти закончилось. Двое есть, оставался еще один.

Две загадочные компании, где Фрэнк Коломбо якобы состоял теневым партнером, опознали как местную автотранспортную фирму, по контракту оказывающую услуги по доставке для «Вестерн Ауто», работодателя Коломбо, и фирму, поденно предоставлявшую для «Вестерн Ауто» грузчиков. Когда комиссия готовилась изучить конфликт интересов Коломбо, исполнительное руководство «Вестерн Ауто» проголосовало за вознаграждение в пять тысяч долларов за информацию, которая приведет к аресту и осуждению убийц семьи.

На следующий день после обнаружения тел в полицию Элк-Гроув позвонила Патти Коломбо. Она говорила с сержантом Роном Иденом.

– Я только что разговаривала с тетей, – сказала Патти, – с сестрой моей мамы. Она мне кое-что сказала, я не знаю, интересно вам это или нет…

– Что это, мисс Коломбо? – спросил Иден.

– Ну, вы же знаете, что мой отец и мой брат были настоящими фанатами-радиолюбителями. У них по всему дому стояли радиоприемники и радиопередатчики гражданского диапазона, они были членами клуба радиолюбителей в Элк-Гроув. Тетя сказала, что ей кажется, что во всем этом мог быть замешан кто-то из радиолюбителей, потому что недавно папа приструнил кого-то в клубе, тот создавал проблемы. Я сама ничего об этом не знаю, а тетя подумала, что вам следует об этом знать.

– Непременно следует, мисс Коломбо, – заверил ее Иден. – Все подобное мы хотим знать, мы хотим знать вообще все. Иногда то, что кажется очень незначительным, становится главной зацепкой.

– Хорошо. Я не знала, стоит ли вас беспокоить…

– Пожалуйста, звоните нам в любое время, – ответил Иден, – и сообщайте любую информацию, которую сочтете важной. Мы ценим помощь.

Это была интересная версия. Рэй Роуз и его группа следователей знали, что через два дня после обнаружения тел мужчина-афроамериканец продал на рынке под открытым небом на Максвелл-стрит в Чикаго дорогую радиостанцию гражданского диапазона, пропавшую из дома, где были совершены убийства. Покупатель передал рацию властям после того, как обнаружил выгравированную на внутренней стороне фамилию «Коломбо».

Это событие добавило в дело еще один аспект: банды черных грабителей. В то время в Чикаго действовали две печально известные банды молодых чернокожих преступников: банда Майрика – Уильямса и банда Гилмора. Первой руководили Джон Майрик и Энтони Уильямс, обоих в то время разыскивали за убийство, их банда была известна нанесением ударов ножницами. Другая банда, Гилмора, состояла из пяти молодых людей, родившихся между 1949 и 1956 годами, они специализировались на взломах и ограблениях домов в зажиточных белых кварталах. Были и другие, более слабые, банды, например, «Роялс», именно на ее «территории» нашли брошенный «Тандерберд» Фрэнка Коломбо.

На следующий день Патти Коломбо снова позвонила сержанту Идену.

– Добрый день. Я только что снова говорила с тетей, и она рассказала мне еще кое-что. Она сказала, что ее двоюродный брат Микки Данкл звонил моей маме и разговаривал с ней утром в прошлую среду.

– Да? – Иден знал, что в настоящее время существует единое мнение, что семья была убита во вторник вечером. Утренняя газета среды продолжала лежать на крыльце, а дневная почта среды – в почтовом ящике.

– Он уверен насчет дня? – спросил Иден.

– Она говорит, что да. Он зарабатывает на жизнь тем, что забирает и пригоняет школьные автобусы, и в среду утром он был на чикагском автовокзале «Грейхаунд» и собирался где-то забрать автобус. Он позвонил моей маме около шести часов утра.

Патти сказала, что мать, по словам Данкла, говорила «спокойно и нормально». Затем она заговорила о том, что тетя очень тяжело переживает изнасилование и убийство сестры, и попросила полицию не звонить ей и не приезжать к ней без крайней необходимости.

– Если у вас есть к ней какие-либо вопросы, – предложила Патти, – вы можете спросить меня, и я спрошу ее за вас.

– Мы ценим вашу помощь, – сказал сержант Иден.

После обнаружения тел прессе было предоставлено столько ошибочной и противоречивой информации, что начальник полиции Элк-Гроув Гарри Дженкинс в конце концов отдал всем, включая своего заместителя Билла Конке, приказ о запрете на разглашение. Официально назначенного на должность почти одновременно с убийствами Конке обвинили в предоставлении дезинформации, и пресса почувствовала себя обиженной. Дженкинс плотно прикрутил вентиль на выпуск связанной с этим делом информации и выпустил покаянное заявление, в котором в том числе сказал: «Средствам массовой информации – пусть и из лучших побуждений – предоставили слишком много ошибочной, чисто умозрительной и неверной во многих отношениях информации». Далее говорилось о том, что уже установил доктор Роберт Штайн: нет доказательств, что Мэри Коломбо подверглась сексуализированному насилию.

Несмотря на всю эту неразбериху и суматоху, ответственный за дело следователь Рэй Роуз упорно продвигал свою команду вперед в расследовании, которое уже исключило и одурманенных наркотиками вламывающихся в дома грабителей, и наемных убийц мафии, и банды чернокожих молодых грабителей и неуклонно приближалось к настоящим убийцам семьи Коломбо. У команды уже насчитывалось более трехсот часов преимущественно бесплатной переработки, а расследование сосредоточилось теперь на двух мужчинах, которых никто – вплоть до обладающего безграничной фантазией заместителя начальника полиции Конке – даже отдаленно не связывал с преступлением.

* * *

В морге доктор Роберт Штайн подошел к столу, на котором лежало тело мальчика.

«Это дело номер сто два, – говорил доктор Штайн под запись, – белый подросток мужского пола ростом 165 сантиметров и весом 43 килограмма, опознанный как Майкл Коломбо. Волосы черные, глаза карие. Тело внешне в состоянии раннего гниения с заметным отслоением кожи и общим разложением. При наружном осмотре обнаружены множественные ушибы и порезы на коже черепа, а также входные и выходные ранения от одной пули. Входное ранение расположено на внешней стороне левого глаза, а выходное ранение – на правой стороне виска. Вокруг входного ранения видна точечная пороховая татуировка».

Точечная пороховая татуировка – это след несгоревшего пороха от выстрела, свидетельствующий о том, что пуля выпущена с очень близкого к лицу Майкла расстояния – от 7 до 25 сантиметров.

Доктор Штайн подошел к торсу мальчика и продолжил: «Я вижу многочисленные проколы на туловище. На правой стороне груди, – он замолчал, подсчитывая про себя, – сорок восемь резаных ран. На спине, на задней стенке грудной клетки, – он снова сделал паузу, подсчитывая, – тридцать шесть ран. Из тридцати шести на спине восемь – глубокие проникающие раны, а остальные двадцать восемь – порезы. Итого, жертве нанесли восемь глубоких ножевых ранений и семьдесят шесть разрезов или порезов. Ран, полученных при сопротивлении, нет».

Полученные при сопротивлении раны, обычно на руках, запястьях и предплечьях, появляются, когда жертва пытается защититься от нападения. К Мэри и Майклу смерть пришла так внезапно, что у них не было возможности защититься, Фрэнк Коломбо умирал очень тяжело, но сразу получив две пули в голову, вероятнее всего, сопротивлялся скорее инстинктивно, чем сознательно.

В желудке Майкла обнаружилось множество мелких частиц мяса, подобных тем, которые нашли в желудках его родителей.

Единственным неожиданным результатом паталогоанатомического освидетельствования тела Майкла Коломбо был вес его мозга. Одна медицинская школа придерживается мнения, что чем крупнее мозг человека, тем больше в нем потенциальных нейронных связей, следовательно, у него бо́льшая способность к умственному развитию. Хотя автоматической корреляции не существует, у многих выдающихся людей мозг был больше обычного. Мозг среднего взрослого мужчины весит 1409 граммов, или чуть меньше 50 унций, и достигает максимального веса к двадцати годам. Мозг Майкла за шесть лет до полного развития уже весил 1540 граммов. Тем не менее, он мог быть всего лишь средним мальчиком-подростком. Но мир никогда этого не узнает.

Причиной смерти Майкла, как и его отца Фрэнка и его матери Мэри, стало пулевое ранение в голову. По требованию полиции Элк-Гроув был взят образец крови, соскобы подногтевого содержимого и мазки из полости рта и ануса.

Пробы волос у Майкла не брали.

– На этом завершается вскрытие по делам номер сто, сто один и сто два, – сказал доктор Штайн. – Выключите, пожалуйста, микрофон.

После ухода доктора Штайна, его ассистентов и следователя Роберта Сальваторе вошли два санитара, чтобы вернуть трупы в холодильник. Один из служителей горестно покачал головой.

– Брат, не хотел бы я быть гробовщиком, которому придется работать над этими тремя.

– Думаю, над ними не потребуется работать, – ответил его товарищ. – Недавно в офис звонили из крематория. Их кремируют.

Первый санитар посмотрел на бирку на пальце ноги Фрэнка Коломбо.

– Но парень, который опознал тела – его зовут Марио Коломбо, он его брат, – сказал, что они были католиками. Я думал, что католиков не кремируют.

Его товарищ пожал плечами.

– Я тоже так думал. Но не этих.

К. Г.

Август 1977 года

В августе 1977 года я вернулся в Чикаго, изучая материал для книги о нескольких поколениях тюремных надзирателей, «смотрителей». Все исследование меня не покидало ощущение дежавю, потому что в детстве я часто прятался от школьных надзирателей в библиотеке. Я рано понял, что школьные надзиратели всегда искали прогульщиков в бильярдных, кинотеатрах, залах игровых автоматов и тому подобное, но никогда – в публичной библиотеке. Ни один уличный пацан в здравом уме не стал бы ошиваться в таком месте со всеми этими книгами. Однако я никогда не утверждал, что я был в здравом уме. И меня ни разу не поймали прогуливающим.

Окопавшись в маленьком отеле на Раш-стрит, я заказал в кафе ужин, открыл газету и увидал знакомое имя: Патрисия Коломбо. Оно стоит под фотографией красивой печальной темноволосой фигуристой женщины в брючном костюме, конвоируемой по коридору, прикованной к кому-то наручниками. Подпись гласит: «Угрюмая Патрисия Коломбо выходит из здания уголовного суда округа Кук после того, как в понедельник, 4 мая 1976 года, судья приговорил ее и ее тридцатидевятилетнего любовника-фармацевта к трем сотням лет тюремного заключения каждого за убийство ее семьи в Элк-Гроув».

Я в полном недоумении уставился на женщину на фотографии. Осуждена за тройное убийство? Любовник на двадцать лет старше?

Это не о ней ли я читал шестнадцать месяцев назад? Не тот ли это самый убитый горем ребенок, на похоронах своей семьи с трудом преходящий от гроба к гробу? Я вспомнил, как тогда мне подумалось: «Тебе повезло, что тебя там не было, малышка».

Теперь я в полном недоумении подумал: похоже, не так уж ей все-таки повезло. И судя по всему, она там была.

Во всяком случае, так решили двенадцать присяжных.

За ужином я прочитал и иллюстрированную фотографией статью.

Патрисия Коломбо и ее любовник-фармацевт Фрэнк Делука были приговорены к тюремному заключению сроком от двухсот до трехсот лет за сами убийства, Патрисия получила еще от двадцати до пятидесяти лет, а Делука от десяти до пятидесяти лет за подстрекательство к совершению убийства.

При вынесении приговора Патрисия стояла, опустив глаза.

– Есть только одно, что я могу сказать, – ответила она на заданный ей вопрос, – и этого суду у меня не отнять. Мой отец, моя мать и мой младший брат знают, что ни той ночью, ни тем утром, ни когда все это случилось, нас в доме не было, и только это имеет значение.

Делука выразился короче:

– Мы с Патриш невиновны. Я буду настаивать на своих показаниях… потому что это правда.

Вынесение приговора проходило в душной зловещей атмосфере, поскольку из-за утренней грозы в здании суда отключилось электричество и не работал кондиционер. Скудный свет проникал сквозь окна на одной стене зала суда, но его было мало, поскольку небо хмурилось, а окна выходили на запад.

Адвокат Патрисии утверждал, что в ходе судебного разбирательства допущена семьдесят одна ошибка, а адвокат Делуки упомянул еще о сорока восьми других, негативно сказавшихся на его клиенте. Судебный процесс ознаменовался неприкрытыми сексуальными намеками, один из которых сделал полицейский, прокомментировавший фото обнаженной Патрисии с ее немецкой овчаркой. Показания свидетелей также указывали на то, что осужденная пара пыталась убедить других совершить убийства, а Патрисия вступала в половую связь с лицами, представлявшимися наемными убийцами.

В тот вечер, прежде чем отложить газету и пойти прогуляться после обеда по старинным улицам, я обратил внимание на показания Фрэнка Делуки о своем алиби, – он утверждал, что в тот день они с Патрисией поехали в Чикаго, в Вест-Сайд, в район Дамен и Чикаго-авеню, где родилась Патрисия. Также он заявил, что когда-то сам жил в Вест-Сайде по адресу: Саут-Олбани-авеню, 608. Обвинение попыталось связать эти показания с одной из машин убитой семьи, «Тандербердом», брошенным на Саут-Уиппл-стрит, 140.

Адреса впились в мою память, как когти орла. Эти районы я знал, как первые морщины у себя на лице. Между тем местом, где родилась Патрисия Коломбо, и местом, где Фрэнк Делука жил в детстве, было тринадцать кварталов с востока на запад и одиннадцать кварталов с севера на юг. Когда я рос, я жил в пяти различных домах в этом районе – размером тринадцать на одиннадцать кварталов – и в разное время ходил в пять разных школ, одной из них была начальная школа Брауна в шести кварталах от дома, где родилась Патрисия Коломбо, другой – начальная школа Кэлхуна, в семи кварталах от того места, где жила семья Делуки, когда Фрэнк был мальчиком.

Разумеется, Патрисию я знать не мог: когда она родилась, я уже вернулся с Корейской войны. Но разница в возрасте между мной и Делукой составляла всего три года. Возможно, наши пути пересекались.

Это меня заинтересовало.

Той жаркой августовской ночью я пошел по Чикаго-авеню на запад. Когда я добрался до Эшленд-авеню, я знал, что уже недалеко. В газете говорилось, что Патрисия Коломбо родилась на Вест-Огайо-стрит, 1803. В четырех кварталах от меня. Я прошел до Вуд-стрит, на полдороге взял в угловом киоске газету и вошел в ближайшую таверну. Хотя на дверной табличке было написано «только для членов клуба», меня это не беспокоило, я белый, а именно это и имелось в виду.

Бармен был реинкарнацией погибшего восемь лет назад в авиакатастрофе Рокки Марчиано.

– Что у вас есть?

– «Пабст Блю Риббон». Бочковое.

Я положил на стойку деньги.

Прихлебывая пиво, я притворился, будто просматриваю газету, которую уже прочитал. В таверне было еще восемь человек, все сидели возле барной стойки, из них три женщины, славянской наружности, без макияжа, из тех, кто может тягать тяжести наравне с любым мужчиной. Перед одним из мужчин, как и у меня, лежала газета, и он иногда указывал на что-то в ней во время разговора.

Я выпил кружку и заказал еще, а пока бармен наливал, сложил газету и положил ее на стойку фотографией Патрисии Коломбо вверх. Когда бармен принес мне второе пиво, я указал на фото:

– Тут пишут, что эта девушка Коломбо родилась здесь. Я этого не знал.

Он кивнул.

– Да. Семья жила в паре кварталов отсюда. Переехали они восемь или девять лет назад. Я знал отца, которого она убила.

– Без дураков? – я прикинулся, что удивлен.

– О да. Я знал его, его брата Марио, парней, с которыми они тусовались, Фила Капоне, Джо Батталью, Гаса Латини. Они лет десять-двенадцать тут жили.

– Знали ее? – спросил я, коснувшись фотографии Патрисии.

– Не, не особо. Видел изредка в то время. Милая малышка, всегда одетая как подобает: ленты, кружева, всякая такая ерунда. Время от времени я видел ее со стариком на «Ригли Филд». Этот парень был настоящий фанат «Кабс», раньше он порой очень злился на судей. Помню однажды…

О семье Коломбо бармен рассказывал, обслуживая клиентов, в течение часа, и в какой-то момент ко мне с кружкой пива в руке подошла одна из тех женщин-славянок.

– Черт, я помню Патти, как будто это было вчера, – сказала она. – Раньше моя младшая с ней вместе играла, – она хрипло рассмеялась. – Им приходилось играть вместе, они были единственными двумя маленькими девочками в квартале!

Я взял ей пива, и она продолжила говорить, бармен постоянно возвращался с чем-то новеньким, и из их рассказа у меня сложилась хрестоматийная картинка уважаемого итало-американского семейства из рабочего класса с бейсбольным болельщиком отцом и сидевшей дома и заботившейся о детях матерью: одна девочка и один мальчик с разницей в возрасте в шесть лет. Семейства, осуществившего в конце концов американскую мечту и переехавшего в свой дом в пригороде.

– А потом это… – покачав головой, проговорила славянская женщина, которую звали Вера, кивнув в сторону газетного фото Патрисии.

А потом это.

Я вышел из таверны и прошел последние два квартала, желая взглянуть на дом 1803 по Вест-Огайо-стрит, где родилась Патрисия Коломбо. Двухквартирный, в этой части нижнего Вест-Сайда банальный, как вода из-под крана. Он стоял на углу, а через улицу в соседнем квартале находилась начальная школа Тэлкотт, где училась Патрисия; в кондитерскую на углу она ходила тратить четвертаки, которые ей давал папа, когда она была хорошей девочкой. Она играла в этом квартале, как любой другой городской ребенок: в классики на нарисованных мелом квадратах на тротуаре, в камушки на ступеньках парадных, «Мама, можно?». Я сам играл в эти игры, пока не пришла пора Ринголевио[3], Бак-Бака[4] и костяшек.

Какое-то время я смотрел на это двухквартирное здание, и мысли вылетали, точно пули из автомата. Ее зачали в этом доме, когда ее отец Фрэнк и ее мать Мэри страстно обнимали друг друга. В этом доме она была младенцем, ползунком, дошкольницей, первоклассницей, маленькой девочкой, «всегда одетой как подобает: ленты, кружева…».

А потом это. Отец, мать, брат – зверски убиты.

Была ли она пресловутым дурным семенем? Или ее, как и многих других убийц, толкнуло на это непреодолимое отчаяние?

Возможно, никто никогда не узнает. Такое убийство…

Было уже поздно. Я вернулся на Чикаго-авеню и сел на крыльцо, дожидаясь 66-го автобуса, который отвезет меня обратно на Раш-стрит. Мне следовало думать о книге, над которой я работал, но я не мог выбросить из головы Патрисию Коломбо.

Как, думал я, эта симпатичная маленькая девочка с лентами и кружевами росла, что потом зарезала свою семью?

И как стало известно, что это она?

3

Май 1976 года

В течение семи дней после обнаружения тел старший следователь Рэй Роуз и его люди искали улики и вещественные доказательства по множеству направлений. В ближайшем пригороде обнаружили вторую машину Коломбо, «Олдсмобиль», и принялись досконально ее исследовать, как и найденный в городе «Тандерберд». Они работали день и ночь в поисках даже самых отдаленных зацепок.

Сам Роуз вместе со следователем Эдвардом Кюнелем восстанавливал последние несколько дней жизни Фрэнка Коломбо. В «Вестерн Ауто», где Коломбо руководил работой огромного консолидационного склада, они допросили его заместителя Джека Маккарти, который рассказал, что Коломбо не пришел на работу в понедельник, 3 мая, потому что возил сына Майкла к стоматологу. На следующий день он вернулся на работу, как обычно, за рулем «Тандерберда». Маккарти вспомнил только два случая, когда Фрэнк Коломбо приезжал на работу в семейном «Олдсмобиле». В тот день Коломбо был в хорошем настроении.

– Во вторник я видел его в последний раз, – вспоминал Маккарти. – Он не приходил в среду, пятого числа, или четверг, шестого числа. Но в этом не было ничего необычного, потому что Фрэнк был начальником, он брал выходные, когда хотел. В конце концов, когда он не пришел в пятницу, седьмого, я попытался позвонить ему около половины третьего. В трубке были короткие гудки.

Короткие гудки в половине третьего дня? В тот же самый день, когда полицейский Джо Джулиано трижды звонил и услышал длинные гудки? Телефон Коломбо становится проблемой.

Рассказанное Джеком Маккарти идеально согласуется с другими находящимися в разработке фактами, – все указывает на то, что убийства произошли поздно вечером во вторник, 4 мая.

Роуз спросил, знает ли Маккарти о каких-либо проблемах, которые могли быть у Фрэнка Коломбо, и тот вспомнил, что Коломбо в последнее время казался несколько раздраженным из-за дочери Патти.

– Пару недель назад он сообщил, что она ему сказала, что планирует скоро выйти замуж и хочет большую свадьбу. Но он не считал, что она настроена серьезно. Он сказал, что поверит ей, только когда увидит свадьбу собственными глазами.

Тем временем следователь Расс Маринек разрабатывал все, что касалось предстоящего брака Патти. Ричард и Энн Найквист, бывшие соседи Коломбо в Элк-Гроув-Виллидж, которые жили теперь в другом ближнем пригороде, Айтаска, утром в воскресенье, 2 мая, случайно встретили Фрэнка и Мэри Коломбо в ресторане во время завтрака. В разговоре те упомянули, что Патти выходит замуж за Фрэнка Делука «через пару месяцев». Мэри Коломбо тогда еще заявила, что на свадьбу не пойдет. По словам Найквиста, Фрэнк сказал: «О, Мэри, ты сейчас просто расстроена. Когда придет время, ты пойдешь». Мэри снова категорически заявила, что не пойдет.

Следователю Джину Гаргано из Департамента шерифа округа Кук поручили допросить Патти Коломбо и Фрэнка Делука, чтобы каждый из них день за днем описал, как они провели неделю, на которой было совершено убийство, – с понедельника, 3 мая, по пятницу, 7 мая. Показания того и другого были практически идентичны и не содержали ничего, бросающего подозрение на единственную уцелевшую из семьи Фрэнка Коломбо и ее жениха, с которым она жила.

Описывая свою неделю, Патти указала, что когда она пришла домой в свою квартиру из «Кентукки Фрайд Чикен» в шесть вечера во вторник, 4 мая, звонил телефон. Это был отец, она проговорила с ним около получаса. Фрэнк Делука заявил, что Фрэнк Коломбо звонил ему накануне, в понедельник, 3 мая, в половине одиннадцатого вечера, и второй раз примерно через двадцать минут, в 22:50. По утверждению Патти и Делуки, это были их последние телефонные разговоры с отцом Патти.

Следователь Гаргано также допросил Глорию Реззуто, сестру Фрэнка Коломбо, еще одну жительницу Элк-Гроув-Виллидж. Миссис Реззуто последний раз разговаривала с братом и его женой по телефону в воскресенье, 2 мая. Тогда Мэри Коломбо сказала, что они с Фрэнком не видели Патти месяц. Она сказала Глории, что Патти «ненормальная» и каждый раз, когда она разговаривала с дочерью, она всегда «ужасно расстраивалась». Глория Реззуто пыталась убедить брата общаться с Патти, «наладить отношения», однако к тому воскресенью семья еще не «помирилась». Миссис Реззуто считала, что Фрэнк помирился бы с дочерью, если бы Мэри этого захотела, но она не хотела.

– Не было такого, чего мой брат не сделал бы для Мэри, – сказала она Гаргано. – Он всегда хотел, чтобы Мэри была счастлива.

Что касается Майкла, то, по словам миссис Реззуто, у Патти были «очень близкие отношения» с ним.

В показаниях Глории Реззуто всплыл один интересный момент. Ее взрослый сын Бобби видел, как Фрэнк Коломбо возил в бардачке своей машины пистолет, и еще Фрэнк сказал племяннику, что у него есть и второй пистолет, он держал его под кроватью.

Затем Гаргано допросил Кэролайн Тайгретт, сестру Мэри Коломбо, жившую в Кэри, штат Иллинойс, примерно в тридцати милях от Чикаго. В последний раз миссис Тайгрет видела Мэри в субботу, 1 мая, когда приезжала в ближайший торговый центр за покупками и заглянула к Коломбо домой. Было около двух часов дня, и Мэри была дома одна. Мэри рассказала сестре, что она «поддерживала связь» с Патти и что Патти и Фрэнк Делука собирались пожениться 5 июня, ровно через пять недель, а в свадебное путешествие планировали отправиться в Италию и Грецию в сентябре. Миссис Тайгретт сказала, что Мэри очень обижалась на Патти, но «начала понемногу оттаивать».

В ходе этого допроса также выяснилось, что Фрэнк Коломбо подумывал уйти из «Вестерн Ауто», где проработал много лет, и начать собственный автотранспортный бизнес.

Появились, пусть и скудные, показания свидетелей. Проживающая на Брэнтвуд, 70, Энн Шарлевиль видела, как во вторник, 4 мая, около 9 часов вечера с подъездной аллеи дома Коломбо задним ходом выезжал автомобиль, он чуть не врезался в другой проезжающий автомобиль. Она согласилась помочь Рональду Коукли, полицейскому художнику Департамента шерифа округа Кук, создать фоторобот сидевшего за рулем мужчины, каким она его запомнила.

Линетт Роули, чьи родители жили чуть дальше в том же квартале по адресу: Брэнтвуд, 85, выходя из дома около 16:45 того же дня, заметила темно-синий крупногабаритный автомобиль, припаркованный на подъездной аллее дома Коломбо. Она вспомнила, что у машины не было винилово-черной крыши, как у «Олдсмобиля» Коломбо, и обратила она внимание на эту машину именно потому, что впервые увидела ее возле дома Коломбо.

Когда Рэй Роуз узнал, что два месяца назад Фрэнк и Мэри Коломбо ездили в отпуск в Южную Каролину, навестить кого-то из семьи Мэри, он приказал своим людям на всякий случай опросить этих родственников по телефону, вдруг удастся узнать нечто полезное. Узнать удалось – если не полезное, то интересное. Филип Нивилль, племянник, вспомнил, как Фрэнк Коломбо сказал ему, что купил Мэри автоматический пистолет 25-го калибра и положил его в бардачок семейного «Тандерберда» для ее защиты. Это было странно, поскольку, по другой информации, Фрэнк почти всегда водил эту машину сам. Майкл, который тоже был с ним в поездке, позже сказал Нивиллю, что у отца есть и второй пистолет, никелированный револьвер 32-го калибра. Другой родственник, Гарри Чикс, зять Мэри, во время того же визита заметил, что Мэри Коломбо носит в сумочке автоматический пистолет 25-го калибра. Полиция Элк-Гроув уже знала, что Коломбо убили из пистолета 32-го калибра, но оружие еще не нашли.

К этому времени Рэй Роуз начал подозревать, что Патти Коломбо каким-то образом лично причастна к убийствам. Тлеющий фитилек этого подозрения Патти зажгла сама в тот самый день, когда обнаружили тела. Предположительно, Патти узнала о смерти своей семьи от Фрэнка Делуки. Одна из его сотрудниц в «Уолгрин», Джоанн Эммер, соседка Коломбо, в пятницу, 7 мая, ушла с работы в 17:00 и по дороге домой увидела полицейских у дома 55 по Брэнтвуд. Узнав, что произошло, она позвонила Делуке и сообщила ему о преступлении. Другая сотрудница Делуки, Барбара Купер, отвезла его домой. Когда вскоре после этого в их квартиру пришла Патти, Делука якобы сообщил ей эту новость. Патти не забилась в истерике и не бросилась в родительский дом, узнать, верна ли эта страшная история, а до позднего вечера сидела в квартире с Делукой, а потом отправилась с ним в полицейский участок Элк-Гроув-Виллидж, где они предложили «помочь» следствию всем, чем могли. Роуз подумал, что это не похоже на реакцию девятнадцатилетней девушки, которой только что сказали, что вся ее семья убита. Роуз сразу отнесся к Патти и ее любовнику с подозрением и в тот же вечер приказал сержанту Рону Идену их сфотографировать, якобы только для опознания. Хотя Патти не изображала убитую горем от потери близких, на фотографии видно, что выглядела она измученной.

Делука же чуть ли не улыбался, как будто всецело наслаждался вниманием.

Первый крупный прорыв в деле произошел вечером следующего после обнаружения тел понедельника. Рэй Роуз и его люди работали практически круглосуточно в течение четырех дней, домой возвращались только принять душ, побриться и переодеться, может, поспать часа два или три, не больше. Сам Роуз спать не мог, закрывая глаза, он каждый раз видел истерзанное юное тело Майкла Коломбо. Без кофе Роуз – как и большинство его людей – уже свалились бы.

В десять вечера понедельника Роуз сидел за своим столом и смотрел на телефон, едва ли не пытаясь заставить его позвонить. Ранее тем же вечером поступило два анонимных звонка, оба от одного и того же нервного молодого человека, утверждавшего, что располагает важной информацией об убийствах Коломбо, но не желавшего, чтобы его видели в полицейском участке. Возможно, это просто чудак, однако Роуз считал иначе, что-то в голосе молодого человека заставило старшего следователя почувствовать, что тот не шутит. Поэтому он уставился на телефон, словно отдавая ему мысленный приказ позвонить еще раз.

Наконец в 22:50 раздался звонок.

– Я все еще хочу поделиться с вами информацией, – произнес встревоженный голос. – Мы можем где-нибудь встретиться?

– Где скажете, – тотчас ответил Роуз.

– Вы знаете, где ресторан «Денни»?

– Да.

– Хорошо, я встречусь с вами там в одиннадцать тридцать. Я буду в кабинете номер один.

– Хорошо, – непринужденно ответил Роуз.

– До встречи.

Повесив трубку, Роуз распорядился:

– Итак, я хочу, чтобы ресторан «Денни», когда мы будем оттуда выходить, был полностью окружен. Перекройте все двери, каждое окно, перегородите машинами парковку. Я хочу, чтобы все были начеку: возможно, звонивший – чудак или мирный гражданин, действительно располагающий какой-то информацией, но он может быть и убийцей Коломбо. Помните, что взять этого парня – вторая по важности вещь. Первое и самое главное – защитить других людей в «Денни».

Роуз посмотрел на часы.

– Идем!

«Вот оно», – подумал Рэй Роуз. Инстинкт полицейского заставил его это почувствовать.

Меры предосторожности оказались излишними.

Рэй Роуз сел в кабинете «Денни» напротив молодого человека лет двадцати, ничем не отличающегося от тех, кого Роуз мог встретить на улицах Элк-Гроув-Виллидж. Когда в крови улегся адреналин, полицейский мысленно отмел две из трех категорий, в которые ранее поместил молодого человека: он не убийца Коломбо и не чудак.

– Это ты звонил? – спросил Роуз.

– Д-да.

– Хорошо. Я следователь Рэй Роуз, и я веду дело Коломбо. Как тебя зовут?

– Э, Гленн. Норман Гленн.

– Хорошо, Норман. Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты отозвался. Это правильный поступок, и я надеюсь, что ты сможешь нам помочь. Что ты хотел нам рассказать?

– Моя… моя сестра, – произнес Норман Гленн неуверенным голосом. – Она… она знает парня, которого Патти Коломбо пыталась нанять, чтобы убить родителей.

– Кто твоя сестра, Норм?

– Нэнси Гленн. Она и П… Патти были лучшими подругами. Они ходили… вместе учились в старшей школе.

– А кто этот ее знакомый парень?

– Вроде его зовут Лэнни. Он продавец автомобилей. Его фамилию знает Нэнси.

– Хорошо. Ты знаешь о нем еще что-нибудь? Может, где он продает машины?

– Раньше он работал в «Фрэнклин-Уэбер Понтиак» в Шаумбурге. В прошлом году Нэнси купила у него машину, а потом какое-то время с ним встречалась. Она и познакомила его с Патти. Потом, я думаю, он женился или что-то в этом роде, и они с Нэнси перестали встречаться. Но он позвонил ей пару месяцев назад и пригласил на ужин. Именно тогда он ей рассказал, что Патти пыталась заставить его и его друга убить ее родителей.

– Где живет твоя сестра? – спросил Роуз у молодого человека.

– С родителями. На Кендал-роуд, примерно в квартале от дома Коломбо, – сказал Норман Гленн.

– Сейчас она дома?

– Да.

– Хорошо, о’кей. Пойдем поговорим с ней.

По дороге к дому Гленнов Рэй Роуз радовался, что успел предусмотрительно позвонить жене Джоанн и сказать ей, что, возможно, его не будет до утра. Джоанна была полной противоположностью типичной жены копа, которую так часто изображают в фильмах и романах: жена, постоянно жалующаяся на долгое отсутствие мужа и его преданность работе. Она всегда поддерживала Рэя. «Лучшая жена, которую только может пожелать профессиональный полицейский», – говорил Роуз; но тем не менее она волновалась. Роуз, когда его не было дома, старался как можно чаще звонить, чтобы ей было спокойнее. Последние пять месяцев и без того дались Джоанн тяжело: сначала Рэю приказали заниматься расследованием дела о наркотиках под прикрытием, а потом в первый день после возвращения в участок на него свалилось дело о тройном убийстве.

Мысли Роуз вернулись к Патти Коломбо. Несмотря на подозрения, ему казалось почти невероятным, что милая девушка из пригорода среднего класса действительно наняла кого-то убить родителей. И не только родителей, но тринадцатилетнего брата. Другой полицейский сказал, что у Патти «ангельское личико». Может, это и правда, но теперь Роуз был убежден, что душа у нее не ангельская.

Он не сомневался, что Патти в этом замешана. В тот момент у него была одна цель – выяснить, насколько глубоко замешана. Может быть, тогда он начнет понимать, что именно скрывается за ее «ангельским личиком».

4

Июнь 1956 года – июнь 1962 года

Патрисия Энн Коломбо родилась 21 июня 1956 года, в четверг, в первый летний день, в норвежско-американской больнице по адресу: Норт-Франсиско-авеню, 1044, в Чикаго. Акушером был доктор Винсент Колетти.

Фрэнк и Мэри Коломбо считали ее самым красивым ребенком из всех, когда-либо виденных: сразу с копной вьющихся волос, большими темными глазами, идеальными маленькими ручками и ножками – само совершенство. Придя на работу на следующее утро, Фрэнк Коломбо, начальник погрузочного центра на перевалочном складе «Вестерн Ауто», рассказывал всякому, готовому слушать, какая красавица его малышка Патти Энн. Он не замолкал целую неделю.

Фрэнк и Мэри жили в съемной квартире на втором этаже в двухквартирном доме на Вест Огайо-стрит, 1803, в нижней части чикагского Вест-Сайда. Некогда населенный представителями верхушки среднего класса, район постепенно деградировал сначала до среднего класса, затем до низа среднего класса, а потом до пролетариев, и все больше и больше людей начали называть его районом «синих воротничков». В середине 1956 года там все еще преобладали белые, было достаточно безопасно и чисто, как и положено в городе. Фрэнк и Мэри, как и многие другие молодые супружеские пары, мечтали о собственном доме в одном из множества западных пригородов, возникших вокруг открытого в прошлом году Международного аэропорта О’Хара. Такие люди, как Фрэнк, выросшие в Вест-Сайде, часто вспоминали, как здорово когда-то было быть ребенком в «старом районе», но времена быстро менялись.

Некогда границы районов держались жестко. Теперь же, через десятилетие после окончания Второй мировой войны, здесь появились другие, и район стал «смешанным».

Двухкомнатная квартира, в которой жили Коломбо, когда родилась маленькая Патрисия Энн, принадлежала двум сестрам, Джанет и Мэрилин Гауэр, которые унаследовали здание еще в ту пору, когда район был преимущественно украинским, и остались в нем после прихода итальянцев. Незамужние сестры Гауэр были немногим старше Коломбо, и когда они узнали, что Мэри беременна, они были в восторге. За несколько месяцев до рождения малышки Джанет и Мэрилин знали, что одну из них попросят стать крестной матерью ребенка, настолько сестры и семья Коломбо сблизились. Честно говоря, было решено, что если это будет мальчик, то крестной матерью будет Мэрилин, а если девочка, Джанет. Когда родилась Патрисия, Джанет Гауэр была почти так же счастлива, как если бы сама родила ребенка.

– Вчера вечером я видела свою маленькую крестницу, – сказала она женщинам-коллегам в офисе «Иллинойс Белл». – Она великолепна. Копна черных волос, в которую невозможно поверить. А ее глаза! Когда-нибудь они точно будут сводить мальчиков с ума.

Крестным отцом Коломбо выбрали близкого друга Фрэнка по имени Фил Капоне. Это тоже был счастливый жребий, родись у Коломбо мальчик, крестным был бы другой близкий друг Фрэнка, Джо Батталья, хозяин бакалейной лавки «Кармела» через дорогу. Поучаствовать в розыгрыше мог и еще один близкий друг, Гас Латини, правда, он был настолько беспечен и легкомыслен, что Фрэнк и Мэри решили, что он может недостаточно серьезно отнестись к своим обязанностям.

Мэри Коломбо когда-то мечтала работать медсестрой, но после рождения первого ребенка была вынуждена стать домохозяйкой, как оказалось, до конца жизни. В ту пору в моду входили семьи, в которых трудятся оба родителя; открывались детские сады, что давало матерям возможность работать. Молодые пары считали мудрым решением иметь двойной доход, новый дом в пригороде был для них не только целью, но и острым соблазном, тем, чего они хотели прямо сейчас. Но не Фрэнк Коломбо.

– Ты останешься дома, будешь вести хозяйство, готовить еду и растить ребенка, – твердо сказал он, когда Мэри осторожно затронула тему работы. – Зарабатывать на жизнь буду я.

– Я просто подумала, что мы сможем быстрее обзавестись собственным домом, если работать будем мы оба, – предложила она.

– Не волнуйся, собственный дом мы купим быстро, – заверил ее он. – Я следующий в очереди на повышение. Вскоре я стану начальником, и у меня есть пара идей, которые принесут немного дополнительных денег. Не волнуйся, мы все устроим.

И Мария осталась дома с дочерью. Ее дни заполняли покупки в продуктовом магазине, готовка, уборка, уход за младенцем, которого вскоре стали называть Патти Энн или просто Патти, и в целом она была домохозяйкой старого образца, какую и хотел Фрэнк Коломбо. Жизнь не самая захватывающая, но определенно неплохая, и Мэри Коломбо к ней без особых проблем приспособилась. Она была внимательной любящей женой Фрэнка и внимательной любящей матерью Патти – неизменно в таком порядке.

По мере того как маленькая Патти из младенца вырастала в малышку и дошкольницу, она обнаружила, что живет в основном в мире взрослых. Ее окружали мать и отец, крестные родители, друзья папы Гас и Джо, тети и дяди с обеих сторон – иногда двоюродный брат, еще не взрослый, но неизменно старший – люди, приходившие поиграть в карты, члены команд по боулингу, друзья папы по работе. Маленькая девочка много играла одна, но, похоже, ни ее, ни мать это никогда не беспокоило. Озабоченность иногда проявлял отец. Ему хотелось, чтобы в квартале было больше детей. Но он знал, что скоро Патти пойдет в детский сад и сможет играть с любыми детьми, с какими захочет.

Их дом находился почти через дорогу от районной начальной школы Тэлкотт. Фрэнк Коломбо давно решил, что никого из своих детей не отправит в католическую школу. Сам он был продуктом чикагской церковно-приходской школьной системы и часто вспоминал жестокое и унизительное обращение со стороны монахинь, которые в ту эпоху, до появления светских учителей, полностью контролировали младшую школу.

– Я никогда, никогда не отправлю своих детей в католическую школу, – поклялся он.

Что касается Мэри Коломбо, для нее это не имело значения. Она не была католичкой.

Когда Патти достаточно подросла, чтобы играть на улице рядом с домом под присмотром Фрэнка, Мэри или Джанет Гауэр, у нее, наконец, появилась подружка – девочка из польской семьи, переехавшей в их квартал. Семьей ее, правда, трудно было назвать: отец, как вскоре выяснилось, был чернорабочим и «не просыхал», а мать была очень неопрятной. Вовсе не мечта родительского комитета. Но девочка была одного возраста с Патти.

Звали ее Паула, и она, как и ее мать, была всегда грязная и плохо одетая. Поношенная одежда и обувь, рваные подошвы, стоптанные каблуки – это еще полбеды, но ее светлые волосы были всегда растрепанные, лицо неумытое, а ногти вечно грязные. Но Патти заметила жалкий вид Паулы, только когда ей разрешили поиграть у той дома, и она увидела, насколько там грязно.

Патти также начала улавливать отрывки разговоров о Пауле, обычно между матерью и крестной.

– Честное слово, – говорила Мэри Коломбо, – не понимаю, как они выпускают ребенка на улицу. Богом клянусь, у нее в ушах можно овощи выращивать, такие они грязные.

– Ты же не думаешь, что Патти Энн может от нее что-нибудь подцепить? – забеспокоилась Джанет Гауэр. – Я имею в виду вши или что-то в этом роде?

Пока мать и крестная волновались, Патти придумывала, как попытаться помочь подруге.

– Мама, когда ты сделаешь мне маникюр, ты сделаешь маникюр Пауле? – спрашивала она. – Мы хотим поиграть в салон красоты.

После серьезной предварительной обработки рук девочек щеточкой для ногтей и мыльной водой Мэри Коломбо сделала обеим девочкам маникюр. Ее мать, подумала Мэри Коломбо, отправляя Паулу домой, явится сюда и устроит мне разнос, что я испортила ей пальцы. Но не было сказано ни слова.

В дом Патти Паула приходила играть гораздо чаще, чем Патти к ней, и Патти всегда выжидала несколько минут, а потом говорила:

– Давай пойдем в ванную и вымоем руки и лицо, сначала ты, а потом я. И я спрошу маму, можно ли нам печенье.

Пока они мылись, Патти пыталась помочь Пауле отмыться настолько, насколько это было возможно. Для ребенка, еще не ходившего в детский сад, Патти проявила поразительную деликатность, помогая подруге решить проблемы с гигиеной. Развитие Патти отнюдь не опережало возраст, во многом ее поведение ему соответствовало. Однако иногда, очевидно, под чрезмерным влиянием взрослых, она говорила или делала что-то, что казалось не по годам зрелым. Иногда взрослые это замечали, иногда нет. Обычно они замечали это так:

– Только послушайте. Боже, какой умный ребенок. Люди, у нас растет ученая.

Патти Коломбо очень быстро созревала. Но на самом деле она не взрослела. Или взрослела не так, как следовало.

Хотя Патти не была обязана ходить в церковно-приходскую школу, ее тем не менее воспитывали в католической вере. Фрэнк ходил к мессе редко, а Мэри была баптисткой. Но крестная Джанет Гауэр была набожной и истовой молитвенницей в приходе Сент-Кармайкл, и едва маленькой Патти исполнилось четыре, каждое воскресное утро в восемь тридцать Джанет брала девочку, разодетую в рюши и кружева, с чепчиком на голове и с сумочкой в руке, и шла с ней шесть кварталов к старой серой каменной церкви, где они всегда садились на девятичасовой мессе как можно ближе к алтарю. Многие монахини, преподававшие в приходской школе Сейнт Кармайкл, посещали ту же мессу, и Патти с трепетом наблюдала за ними, сидящими в ряд в своих черных одеяниях и безупречно накрахмаленных белых капюшонах.

– Я знаю, что отец не отправит тебя в католическую школу, – сказала ей крестная, которую она называла тетей Джанет, – но я позабочусь о том, чтобы ты ходила на уроки катехизиса два раза в неделю. Скорее всего ты пойдешь в школу Сент-Кармайкла, и некоторые монахини, которых мы видим на мессе, будут тебя учить. Тебе понравится учиться у них.

Патти, заметив, что ни одна из монахинь никогда не улыбается, в этом сомневалась.

Когда у Патти наконец появилась перспектива присоединиться к шумной толпе детей, которую она наблюдала из окна гостиной почти всю свою жизнь, это не вызвало у нее особого восторга. Она была привередливой маленькой девочкой, необычайно требовательной к своей внешности, она тщательно следила за тем, чтобы не испачкаться – по крайней мере, не сильно испачкаться, – в какие бы игры ни играла. Она вообразила, что большинство детей в этой постоянно движущейся шумной толпе на детской площадке школы Тэлкотт скорее напоминают Паулу.

Если бы Патти могла придумать предлог, как вообще не идти в школу, она бы, вероятно, им воспользовалась. Но выхода не было. В конце концов маленькая Патти Коломбо вместе со всеми пятилетними детьми округа отправилась в подготовительный класс начальной школы.

Школа Патти понравилась. Из-за ее тесного общения с множеством взрослых она уже знала большую часть того, чему ее учили – числа, буквы, формы, цвета, как пользоваться ножницами, картоном, линейкой, – но было интересно наблюдать за тем, как этому учат в новой обстановке, а не за кухонным столом. И ей особенно нравилось помогать другим, более медлительным детям, которые усваивали все не столь легко и быстро, как она. Она садилась рядом с ними и старалась помочь. Иногда она по вечерам жаловалась, забавляя родителей и других взрослых:

– Я не знаю, что мне делать с Фредди, иногда он меня просто не слушает.

До середины подготовительного класса маленькая Патти Коломбо хотела, когда вырастет, стать учительницей.

В первом классе, как и предсказывала крестная Джанет, Патти начала ходить в церковь Сейнт Кармайкл на уроки катехизиса во вторник и четверг после обеда. Поначалу она пыталась оказать сопротивление, говоря родителям:

– Я не хочу идти к сестрам. Я вижу их на мессе по воскресеньям. Они никогда не улыбаются.

С обладавшим долгой памятью отцом уловка почти сработала.

– Если она не хочет заниматься катехизисом, зачем ее заставлять?

Мэри, как обычно, было все равно. В итоге Фрэнк и крестная Джанет столкнулись лоб в лоб. И если обычно Фрэнк справлялся с Джанет Гауэр без малейших усилий, но когда дело коснулось благополучия Патти, крестная не смогла стерпеть бессмыслицы.

– Послушай, Фрэнк, она должна учить катехизис, – жестко настаивала Джанет. – Если ты не собирался воспитывать ее католичкой, какого черта ты ее крестил? Почему ты выбрал меня крестной, если собирался вытворять что-то подобное?

В конце концов Фрэнк уступил, и Джанет терпеливо и без лишней суеты убедила Патти учиться у сестер.

С самого первого урока с монахинями Патти поняла, что ошибалась относительно них. Они не только улыбались, причем часто, но и говорили тихими голосами и не стеснялись выражать одобрение. Они совсем не походили на ужасных людоедок, о которых она слышала от отца. Во всяком случае, они казались ей лучше учительницы в начальной школе Тэлкотт, которая к концу недели нередко срывалась на детей. Так как монахини чередовали занятия в классе с другими послушаниями, они, казалось, всегда пребывали в хорошем настроении.

И на первом или втором году изучения катехизиса Патти расхотела быть учительницей и решила, что хочет стать учительницей-монахиней. Когда она рассказала об этом отцу, он покачал головой и сказал, что она слишком мала, чтобы принимать такие решения. Мать пожала плечами и сказала, что это мило. Только тетя Джанет выслушала ее с неподдельным интересом.

– Патти, это чудесное желание! Ты не только будешь служить Богу и церкви, но и помогать всем детям, которых ты учишь, хорошо начать жизненный путь.

Она с любовью обняла свою маленькую крестницу.

– Если ты действительно этого хочешь, держу пари, ты этого добьешься. И я буду очень тобой гордиться!

Всякий раз после неодобрения отца или безразличия матери она неизменно получала от крестной восторженную поддержку. Недвусмысленную и твердую.

И это стало особенно важным для маленькой Патти Коломбо, когда родители объявили, что у них скоро родится еще ребенок.

5

Апрель 1963 года

Патрисии никогда не приходило в голову, что когда-нибудь ей, возможно, придется разделить свой мир с младшим братом или сестрой. Всю жизнь окружавшие ее взрослые принадлежали исключительно ей: родители, крестная, сестра крестной Мэрилин, крестный Фил Капоне, которого она называла дядей Филли, и друзья отца, дядя Джо и дядя Гас. Патрисия была единственным ребенком среди них и получала все внимание, все конфеты, все четвертаки, все ласки, похвалы – все блага, какие только возможны. Ей всегда нужно было быть с ними и сопровождать их, куда бы они ни шли. Если дядя Филли бежал за пивом во время игры «Кабс» по телевизору, ей нужно было идти вместе с ним. Если тетя Джанет отправлялась за покупками новой обуви, ей нужно было тоже идти. И она редко приходила домой с пустыми руками.

– Джанет, ты балуешь этого ребенка, – говорила Мэри Коломбо.

– Кого еще я должна баловать? – обычно возражала Джанет.

Мэри иногда жаловалась на это Фрэнку.

– Фрэнк, они ее вконец избалуют. Они все: Джанет, Фил, Гас, Джо. Они относятся к ней как к маленькой принцессе. Господи, на прошлой неделе Гас подарил ей часы «Таймекс». Она, наверное, единственная девочка в классе, которая носит часы.

– Какая разница? – спрашивал Фрэнк. – Они ее любят, поэтому хорошо к ней относятся. Что ты хочешь, чтобы я сказал им, чтобы они больше не любили моего ребенка?

Друзья тихонько поговаривали, что Мэри немного завидовала заласканной маленькой принцессе. Поговаривали, что, возможно, она и забеременела еще раз, чтобы оттеснить маленькую Патти на второй план. Мэри Коломбо чувствовала угрозу своему положению и неуверенность и могла решить, что с новым ребенком на руках она снова займет центральное место в жизни не только мужа, но и близких друзей.

Пока Мэри ждала второго ребенка, Патрисия ее не беспокоила. Всегда самостоятельная, когда дело шло о развлечениях, легко играющая в одиночестве, она вообще редко беспокоила мать. У нее были свои любимые телешоу: «Мой друг Флика», «Рин Тин Тин», «Небесный король», «Ярость». И у нее была собственная собака Майк, за которой нужно было ухаживать и с которой нужно было гулять. Когда она первый раз попросила собаку, Фрэнк Коломбо не хотел ее заводить.

– Дорогая, с собаками много проблем, – сказал он.

В конце концов собаку подарила тетя Джанет. Джанет пошла вместе с соседкой в приют для животных, чтобы найти потерявшуюся собаку, и увидела старую английскую овчарку, которая сидела совсем одна в клетке у задних дверей.

– Как так получилось, что этот песик совсем один? – спросила Джанет у служителя.

– В ожидании грузовика, – ответил он.

– Что за грузовик? – спросила она.

– Это грузовик, который везет их на усыпление. Мы можем держать их только семь дней, на восьмой день, если их никто не забрал, их забирает грузовик.

Через час у Патрисии появилась овчарка.

Все вокруг Патрисии спрашивали ее, братика она хочет или сестричку. Она постоянно говорила, что хочет сестричку. От младшего брата мало радости, считала она, мальчики в школе играли в жестокие игры, были очень шумными, и одежда у них была все время грязная. Девочки были чище и спокойнее, чем мальчики, и если Патрисии суждено с кем-то делить свой девичий мир, пусть лучше это будет еще одна маленькая девочка.

– Итак, ты хочешь младшую сестру? – сказал однажды вечером дядя Гас, взяв ее на колени и разворачивая для нее «Тутси Ролл». Дядя Гас водил фургон оптовой доставки конфет и никогда не приходил без полного кармана «образцов».

– Как ты думаешь, как ее назвать? – спросил он.

Патрисия не знала, она не думала об этом. Имя не имело значения, просто ребенок должен быть девочкой. Но дядя Гас продолжал настаивать, пока Патрисия не сказала первое пришедшее в голову имя.

– Я думаю, ее надо назвать Сюзи.

С этого момента Патрисия и дядя Гас называли еще не родившегося ребенка Сюзи.

К концу беременности Мэри сильно погрузнела, ей было тяжело, и Гас Латини часто приезжал во второй половине дня, когда Патрисия приходила из школы, забирал ее, и они вместе ехали доставлять конфеты. Для девочки это было настоящее приключение. Этот фургон с конфетами напоминал Патрисии большую кладовку – своими полками по обе стороны и решетками перед ними, чтобы коробки не падали. В фургоне стоял завораживающе сладкий запах, будто взорвалась шоколадная бомба.

В кабине были сиденья, похожие на ковши, а сзади дверца-гармошка. Когда она была полностью закрыта, в маленькой кабине было тепло и уютно, зимой это было особенно приятно. Пол подогревался, а у дяди Гаса был магнитофон, и они слушали музыку, и всегда стоял этот волнующий, аппетитный аромат «Херши» – «Нестле» – «Брач» – «Марс». Он, как сигаретный дым, пропитывал даже одежду, и Гас Латини всегда пах конфетами.

Патрисии нравилось развозить конфеты с дядей Гасом. Каждый день они ездили в разные части города, а однажды оказались в северных пригородах. Пригороды Патрисии особенно нравились. За городом люди жили в отдельных домах, а не в больших многоквартирных, с лужайками вместо парадных. Было открыто, просторно, небо и деревья чистые и светлые, в отличие от Огайо-стрит, над которой нависало фабрично-заводское – дымное, прокопченное – небо, цвета были скучные, а серый камень – вытертым и грязным (и чтобы привести его в порядок, требовалась пескоструйная обработка).

Всюду – от кондитерской и до табачного киоска и магазина содовой – дядя Гас брал с собой Патрисию и представлял ее владельцам как свою «помощницу». Патрисия с большим интересом наблюдала, как дядя Гас проводил инвентаризацию запасов конфет в магазине, потом они шли обратно к грузовику, он открывал задние двойные двери, забирался внутрь, втаскивал за собой Патрисию и позволял ей держать свою папку-планшет, а сам наполнял большой пластиковый поддон коробками конфет для магазина.

В какой-то момент дядя Гас и Патрисия делали «перерыв», обычно в одном из магазинов содовой, где Гас пил кофе, а Патрисия газировку или то, что пожелает. Ей во множестве также покупались комиксы, головоломки, игры и всякие дешевые безделушки. Были времена, когда Патрисия, имея такого «дядю», как Гас Латини, чувствовала себя самой везучей девочкой в мире. Она любила его так же, как родителей и тетю Джанет, и она без стеснения дарила ему свою привязанность.

Так вот, каждую поездку с Патрисией дядя Гас начинал словами:

– Ну, дорогая, мне интересно, родится ли маленькая Сюзи сегодня в наше отсутствие.

– Я на это надеюсь, – неизменно отвечала Патрисия. – Я хочу начать с ней играть и учить ее.

Тогда дядя Гас внезапно делал вид, что встревожен.

– Надеюсь, ты не разлюбишь дядю Гаса после того, как у тебя появится младшая сестра.

– Дядя Гас, я буду любить тебя всегда, – торжественно отвечала Патрисия. Она обнимала дядю Гаса за шею и целовала в колючую щеку.

Однажды утром Патрисия проснулась и вместо матери увидела тетю Джанет. Ребенок родился ночью 10 апреля. Маленький брат. Его назвали Майкл. Тетя Джанет уже называла его «маленький Майк».

Патрисия не могла в это поверить. Она месяцами планировала завести сестру. И почему его зовут Майк? Так звали ее собаку.

В то утро маленькая Патти Коломбо пошла в школу очень разочарованной.

– Это несправедливо!

Они с дядей Гасом хотели девочку и никогда не говорили ни о чем, кроме девочки.

Возможно, это большая ошибка! Возможно, мама и папа только думали, что это мальчик, у совсем маленьких новорожденных, наверное, трудно сказать. Или, возможно, – думала она дальше, – папа подшутил над ней и дядей Гасом. Может, на самом деле это младшая сестра, а он их дразнил, заставляя волноваться. Иногда папа любил подшутить над ними.

Патрисия пошла домой на обед в мрачной решимости выяснить, шутка это, ошибка или что-то еще. Отец был дома, но спал, Тетя Джанет, которая в тот день ушла с работы, приготовила для них обед в своей квартире внизу. После подробных расспросов за обедом маленькая Патти наконец убедилась, что у нее действительно родился младший брат.

В тот же день Патрисия вернулась в школу с твердым намерением что-то сделать, как-то исправить то, что она считала крупной несправедливостью.

В классе, во время игрового занятия «покажи и расскажи», Патрисия подняла руку.

– Да, Патти? – спросила учительница.

– Мне есть что рассказать, – заявила Патрисия.

– Хорошо, Патти, выйди перед классом и расскажи. Дети, пожалуйста, внимательно послушайте.

Стоя перед классом, Патрисия решительно произнесла:

– Вчера вечером у меня родилась младшая сестра. Ее зовут Сюзи.

Она вернулась к своей парте, думая: «Вот так».

За те три дня, что Мэри Коломбо и ребенок находились в больнице, именно Гасу Латини первому удалось прорвать стену разочарования и недовольства Патрисии.

– Знаешь что? – сказал он в тот первый вечер после рождения Майкла. – Мне все равно, что это мальчик. Он сел рядом с ней на пол, где она без энтузиазма играла со своими куклами – девчачьими куклами.

– На самом деле я даже рад, что родился мальчик, – продолжил дядя Гас. – Знаешь почему?

– Почему? – неохотно пробормотала Патрисия.

– Потому что, – сказал дядя Гас, – я рад, что здесь ты будешь единственной маленькой девочкой. И я продолжу уделять тебе все внимание, понимаешь? Ты по-прежнему будешь моей лучшей девочкой, моей единственной девочкой. Мы все еще можем вместе ездить по нашему маршруту и все такое. Появись еще одна девочка, она скорее всего захотела бы поехать с нами. Но мальчик, когда он станет постарше, будет играть в бейсбол, строить модели самолетов и копать червей на рыбалку.

– Фу, – скорчив брезгливую гримасу, произнесла Патрисия.

– Он никогда не захочет поехать со мной по конфетному маршруту, потому что для него это будет не слишком интересно. Так что все будет как всегда, останемся только ты и я. Я вижу, что мы получим от сделки максимальную выгоду.

Дяде Гасу удалось понемногу расшевелить Патрисию, вывести ее из летаргии разочарования, исподволь подводя ее к новому отношению к ситуации: нам все равно, что это мальчик. Мы рады. Как пелось в старинной песне: «Мы нашли друг друга».

Патти Энн и дядя Гас, двое против всего остального мира.

И, разумеется, едва Мэри Коломбо с Майклом вошла в двери, как он тотчас стал ребенком Патрисии. Это была любовь с первого взгляда, ее союз с дядей Гасом «нам все равно» растаял как дым. И Мэри Коломбо, расчувствовавшись от нового материнства, до слез обрадовалась похвалам Патрисии:

– О, мамочка, он такой красивый!

Едва услышав эти слова, Мэри усадила Патрисию на диван и сразу же позволила ей обнять Майкла.

– Эй, что это? – с притворной досадой спросил Фрэнк Коломбо. – Даже я еще ребенка не держал!

– Подержишь, когда придет твоя очередь, в конце концов, Патти Энн – старшая сестра.

– Понятно, – сказал Фрэнк. – А я всего лишь отец, да? Что же, мне, наверное, надо знать свое место.

Все были добродушны, взрослые – тетя Джанет, тетя Мэрилин, дядя Гас, дядя Джо Батталья, несколько родственников, родители – улыбались друг другу, радуясь, что принесли домой это новое маленькое чудо, которое станет частью их и того, что они из себя представляли. Патрисия была в эйфории. Ее внимание разрывалось между крошечным спящим младенцем на руках и обрывками разговора, которые она продолжала улавливать:

«…Выглядит в точности как Патти Энн, когда она родилась…»

«…Такая огромная помощь тебе, Мэри. Посмотри, как она уже любит этого ребенка…»

«…Действительно, лучше старшая дочь, а потом сын, Фрэнк. Послушай, я имею в виду, если через несколько лет что-нибудь, не дай Бог, случится с Мэри, тогда ты попросишь Патти Энн помочь вырастить Майкла, верно? Она сможет, так сказать, занять место Мэри как хозяйки дома…»

«…На худой конец через несколько лет у тебя будет собственная няня…»

Все взрослые разговоры, которые Патрисия уже давно привыкла слушать и не слушать, служили восстановлению связи этих взрослых с ее миром и искоренению ощущения предательства, овладевшего ею на первых порах. Ее вернули в положение избалованной маленькой принцессы, в положение, переставшее с появлением еще и маленького принца быть уникальным, но, как говорил и продолжал говорить ей дядя Гас, она оставалась единственной девочкой, имевшей особый статус. И… она была самая старшая, смысл этого она еще не осознала, но все, в особенности тетя Джанет, казалось, придавали этому факту большое значение.

– Помни, теперь ты – большая девочка. Майкл – маленький ребенок. Ты должна постараться по мере сил помогать маме. Обещай мне, что будешь помогать.

Патрисия решила, что будет стараться всем нравиться, стараться быть идеальной девочкой во всех смыслах. Но теперь, когда она была так счастлива, она не могла избавиться от чувства вины перед дядей Гасом. И, казалось, что он понял ее угрызения совести.

– Эй! – притянул он ее к себе на колени, когда они были одни на кухне. – Я думал, мы с тобой договорились об этом ребенке. Я думал, он нас не будет заботить, пусть все будут от него без ума, а мы с тобой будем без ума друг от друга. Ты меня подвела.

– О, дядя Гас, мне очень жаль! – умоляюще проговорила Патрисия. – Я не думала, что он будет таким милым! В любом случае, мы все еще можем любить друг друга больше всех?

– Я не знаю. – Дядя Гас пожал плечами и отвернулся, как будто ему больно. – Я думаю, мы можем попробовать, если у тебя не пропало желание.

– Не пропало! Мы можем! – воскликнула Патрисия.

Патрисия крепко обняла дядю Гаса и громко поцеловала его прямо в губы. В этот момент вошла тетя Джанет.

– Что это вы тут делаете? – спросила она.

– У нас с Патти небольшое деловое совещание, – самоуверенно сказал Гас. – В конце концов, она моя партнерша на моем сладком маршруте.

Патти радостно улыбнулась. Дядя Гас заставил ее чувствовать себя так хорошо.

К. Г.

Сентябрь 1981 года

В 1981 году Джей Роберт Нэш, по моему мнению, лучший из пишущих о преступности и преступниках, опубликовал книгу под названием «Посмотрите на девушку», беллетризованную энциклопедию преступниц с елизаветинской поры до наших дней. Перелистывая его последнюю коллекцию криминальных фактов, на странице 91 я увидел полностраничные фото знакомой мне Патрисии Коломбо. Ей Нэш посвятил статью «Патрисия Коломбо – убийца» на три с половиной страницы. В ней он поведал то, о чем не писали чикагские газеты, – подробности, делающие историю еще интереснее. Например, два года спустя после начала отбывания тюремного заключения Патрисию обвинили в организации секс-вечеринок – она сводила привлекательных сокамерниц с двумя высокопоставленными сотрудниками тюремной администрации. Впоследствии оба должностных лица были сняты с работы, однако никаких указаний на предъявление обвинений Патрисии не было. Так совершила она что-то или нет? Далее в статье говорилось, что, будучи в заключении, Патрисия училась на курсах в колледже Университета Северного Иллинойса и хотела получить степень в сфере искусств.

Теперь мне и впрямь стало любопытно. Патрисия Коломбо организовывала секс-вечеринки для сотрудников тюремной администрации и пыталась получить высшее образование? Деловая донельзя. Или, поскольку официально обвинений предъявлено не было, вся шумиха о секс-вечеринках – не более чем подстава? Патрисия Коломбо не первая из знаменитых заключенных, которой достается только из-за близости к тюремным разборкам.

Но у меня в голове мелькнула еще одна, куда более занимательная мысль: а не раздвоение ли личности у Патрисии Коломбо?

И снова, как и в двух предыдущих случаях, это дело – и эта женщина – меня заинтриговали. Мне показалось, что когда-нибудь я в этом поучаствую.

Вольно или невольно.

6

Май 1976 года

Пока поздним вечером следующего после обнаружения тел понедельника Рэй Роуз беседовал в ресторане «Денни» с Норманом Гленном, его сестра Нэнси нервно расхаживала взад-вперед по кухне родительского дома. Взволнованная, она говорила матери:

– В этом виновата Патти. Я это знаю.

Миссис Гленн не шелохнулась.

– Нет, – тихо возразила она, – ты можешь ее подозревать, ты не знаешь.

– Мама, – почти умоляюще проговорила Нэнси, – она мне сама однажды сказала, что хочет кого-то найти, чтобы убить родителей, стать опекуном Майкла и вырастить его. Она даже пыталась заставить двух моих знакомых парней совершить это убийство ради нее!

– Каких еще двух парней? – спросила миссис Гленн.

Нэнси растерялась.

– Просто двух парней, мама. Ты их не знаешь.

«Осторожно, Нэнси», – одернула она себя. Кое о чем лучше матери не рассказывать.

Нэнси Гленн было девятнадцать, как и Патти Коломбо. В старшей школе они были лучшими подругами, но потом виделись редко. По окончании учебы Нэнси работала медсестрой в больнице Алексианского братства в Элк-Гроув-Виллидж, а Патти – в большой аптеке «Уолгрин» в паре кварталов от нее. Время от времени они случайно встречались, возможно, обедали, иногда сплетничали по телефону. Они все еще считали себя подругами, пусть уже и не такими близкими. Месяцев восемь назад Нэнси позвонила Патти и пригласила пойти на свидание вслепую.

Сейчас Нэнси подумалось, что скорее всего именно тогда и начался весь этот проклятый кошмар – кошмар, который мог привести к убийству.

Большего Нэнси матери сказать не могла. И беспокоилась, что и так рассказала слишком много. Рассказывать же матери о своих и Патти отношениях с «двумя парнями» немыслимо. Но ей надо донести до матери, что она не шутит о Патти.

– Мама, этот парень, Лэнни, я купила у него «Камаро», сказал мне, что Патти несколько месяцев назад пыталась заставить его вместе с другом убить ее родителей.

– Она говорила не всерьез, – парировала миссис Гленн.

– Мама, она всерьез, я знаю! Лэнни сказал, что она занималась с его другом сексом, чтобы попытаться заставить его совершить ради нее это убийство.

В этот миг Нэнси с матерью услышали, как открылась и закрылась входная дверь. Мгновение спустя на кухню вошел Норман Гленн в сопровождении незнакомца.

– Нэнси, – сказал ей брат, – это полицейский, который ведет дело об убийстве Коломбо.

– Мисс Гленн, меня зовут Рэй Роуз, – представился старший следователь. – Со слов вашего брата я понял, что у вас есть информация, которую нам следует знать.

Нэнси понурилась и вздохнула. Едва сдерживая слезы, она произнесла:

– Да, думаю, есть.

– Мы можем об этом поговорить? – спросил Роуз.

– Хорошо, – сказала Нэнси. – Но не здесь. Я не хочу будить отца. Я ничего ему об этом не говорила.

– Понимаю, – сказал Роуз. – Почему бы нам с вами не пойти куда-нибудь выпить кофе. Прямо сейчас никакого официального заявления или чего-то подобного от вас не требуется. Мы просто немного поговорим, хорошо?

Нэнси сглотнула и с глубоким вздохом произнесла:

– Хорошо.

* * *

Роуз отвел Нэнси Гленн в круглосуточный ресторан «Фронтир», они устроились в дальнем углу в отдельном кабинете, и полицейский молча слушал ее рассказ.

– Его зовут Лэнни Митчелл, – заговорила она. – На самом деле он Лэнион, но ему нравится, когда его называют Лэнни. У него очень милая улыбка. Искренняя. И он сам вроде как милый. Роста невысокого, но я тоже. И он настоящий пижон: всегда носил выходные костюмы и рубашки с открытым воротом. И он действительно умел завязать разговор и дать людям почувствовать себя непринужденнее…

– Итак, вы утверждаете, что это ваша первая машина? – спросил Лэнни Митчелл, заполняя заявление на водительские права.

– Да, мистер Митчелл, – вежливо ответила Нэнси.

– Эй, – его лицо осветилось самой лучезарной улыбкой, – что за «мистер»? Зовите меня Лэнни.

Они стояли в небольшом офисе продаж близ главного демонстрационного зала большого шикарного автосалона «Фрэнклин-Уэбер Понтиак» в Шаумберге, соседнем пригороде к западу от Элк-Гроув-Виллидж. Зарплата помощницы медсестры давала Нэнси ощущение независимости, и только что она купила милый голубой «Камаро» 73-го года – в кредит, с обычной для молодых одиноких покупателей возмутительно высокой процентной ставкой. Однако Нэнси платежи не беспокоили, теперь у нее была машина, и не просто, а «настоящая вишенка»[5], по выражению этого очень симпатичного парня, которого она уже звала Лэнни. При этих словах Нэнси покраснела и опустила глаза, а Лэнни тотчас же извинился, объяснив, что у него вырвалось по привычке, ведь ему не часто выпадает удовольствие общаться с такими милыми созданиями, как она.

– На самом деле это не моя обычная работа, – признался он. – На самом деле я полицейский, но у меня возникли небольшие проблемы, и меня отстранили. Тут я просто как бы временный работник, понимаете?

– Это очень плохо, – посочувствовала Нэнси. – Я имею в виду ваше отстранение. Как вы думаете, вас примут обратно?

– Трудно сказать, – пожал плечами Лэнни. – Меня подвели под вооруженное ограбление.

– Серьезное обвинение, – сказала Нэнси. Глаза у нее расширились, а на лице появилось выражение полудетского страха. Отстраненный коп, вооруженное ограбление – это ударяло в голову, такое только в одном из ее любимых телесериалов «Женщина-полицейский» показывали.

– Серьезное, согласен, – признал Лэнни. Он посмотрел на нее теперь уже твердым взглядом. – Но я сумею все уладить. У меня есть связи, мне помогут. Один мой друг связан с чикагской мафией. Я на него работал по мелочи, и он обо мне позаботится. У него и его людей я как бы на испытательном сроке, поэтому некоторое время мне приходится выполнять такую грязную работу.

– Я почему-то сразу подумала, что вы не просто продавец подержанных автомобилей, – сказала Нэнси. Лэнни кокетливо приподнял брови.

– Правда? Почему?

– Не знаю, – смущенно отведя глаза, ушла от ответа Нэнси. – Вы… ну, симпатичнее.

Она почувствовала, как краснеет.

– Я глупость сморозила.

– Вовсе нет, – сказал Лэнни со всей доступной ему серьезностью. – Вы очень милы. После тех, с кем мне обычно приходится общаться, с вами очень приятно поговорить.

Он склонил голову набок и с каким-то мальчишеским любопытством спросил:

– У такой девушки, как вы, наверняка есть постоянный парень?

– Нет, – покачала головой Нэнси.

– Нет? – притворно удивился Лэнни. – Послушайте, вы хотели бы куда-нибудь сходить? Мы могли бы пойти потанцевать, немного выпить, чтобы познакомиться поближе.

– Конечно, почему нет.

– Это здорово! – Лэнни Митчелл одарил ее своей роскошной улыбкой, чей бесподобный блеск, как она поймет позже, предназначался лишь тем, кто ему безоговорочно подчинялся и радовал его.

На следующий же вечер Нэнси пошла с Лэнни потанцевать, а неделю спустя они стали любовниками. Встречались они несколько раз в неделю, их вечер привычно заканчивался в постели Лэнни. Нэнси любила секс и умела предохраняться. Лэнни был ее первым «настоящим мужчиной», прежде она встречалась с неуклюжими подростками без характера и лоска. У Лэнни было и то и другое. И он умел доставить девушке удовольствие в постели.

Недель шесть спустя после начала их отношений Лэнни снова упомянул своего друга.

– Ты помнишь того парня, о котором я тебе рассказывал? Того, кто связан с мафией и помогает мне выбраться из неприятностей? Ты сможешь найти для него подругу, и мы бы сходили куда-нибудь все вместе?

– Я не знаю, – засомневалась Нэнси. – Какой он?

– Отличный парень, – решительно заявил Лэнни. – Чуть постарше меня, ему около тридцати. Симпатичный, стильный костюмчик, не прочь потратить деньги, чтобы хорошо провести время. Кому-то из твоих подруг мог бы понравиться такой парень?

– Надо подумать, – протянула Нэнси, пытаясь выиграть время. Ее мучили сомнения. Разумеется, просьбу Лэнни она прекрасно поняла: он хотел девушку, с которой его друг сможет заняться сексом, сможет «оттянуться». С Лэнни – он такой милый – ей встречаться хотелось, но подыскивать подругу этому второму парню, этому, несколько она понимала, бандиту, дело совсем другое. Это стремно. Ни одну из подруг в больнице ей впутывать не хотелось, по крайней мере, до тех пор, пока она не узнает, что это за человек.

Потом она вспомнила о своей старой подруге Патти Коломбо. Недавно они вместе обедали, и Патти выложила ей все свои проблемы на личном фронте с немолодым мужчиной. «Возможно, – подумала Нэнси, – Патти будет приятно провести вечер вне дома, немного повеселиться без всяких обязательств». А в том, что Патти сумеет показать парню, как хорошо провести время, можно было не сомневаться.

– Есть у меня одна подруга, – сказала она Лэнни, – не помню, рассказывала я тебе о ней или нет. Она высокая и очень красивая, у нее отличное тело. Только она живет с парнем, а отец реально ее достает, потому что тот старше ее, женат и все такое. Они итальянцы, ну, понимаешь, и она даже думает, что отец ее парня заказал. Дико?

Лэнни вцепился в информацию, как пиранья.

– Послушай, этот мой друг может быть для нее просто парнем, с которым она познакомится. Но, я уже говорил, он человек чести, и если твоя подруга будет с ним мила, он сможет ей помочь, ну… чем-то услужить.

Лэнни быстро ее поцеловал и протянул ей телефонную трубку.

– Почему бы тебе не позвонить этой своей девушке…

* * *

После того как Нэнси Гленн в отдельном кабинете ресторана «Фронтир» рассказала Рэю Роузу все, на ее лицо было больно смотреть.

– Так Патти связалась с Лэнни и его другом, – проговорила она, едва выдавливая слова. – Через меня. Но клянусь Богом, я и подумать не могла, что это приведет к… к… чему-то подобному…

Рэй Роуз сочувственно кивнул.

– На данном этапе мы не знаем, к чему это привело. Как звали друга Лэнни?

– Как будто бы Роман, – сказала Нэнси. – Я видела его всего дважды, и фамилию он оба раза не назвал. Но я думаю, что он коп.

Роуз почувствовал, как у него скрутило живот.

– Он сказал вам, что он коп? – как можно непринужденнее спросил он.

– Вообще-то нет, – призналась Нэнси. – И Лэнни говорил мне, что он бандит. Но у него был пистолет, как у Лэнни, и оба они говорили о департаменте шерифа. Просто когда Лэнни о нем рассказывал, у меня возникло ощущение, что он полицейский.

Она пожала плечами.

– Возможно, я ошиблась.

Рэй Роуз надеялся, что это так. Худший сценарий в этом деле, который он мог вообразить, – это пара полицейских, превратившихся в наемных убийц.

Но было бы еще хуже, если бы оказалось, что Патти Коломбо не заказала, а совершила убийство…

– Где нам найти Лэнни? – спросил он Нэнси.

– Он женился и живет в Лейк-Вилла, – сказала она, доставая из сумочки бумажник. – Где-то здесь у меня есть номер его телефона…

Рэй Роуз тихонько постучал пальцами по столешнице. Выражение его лица было мрачнее, чем той ночью, когда они обнаружили тела.

«Боже, – тихо взмолился он, – пусть это будут не полицейские».

7

Февраль 1989 года

Ближе к закату холодного и бесснежного февральского дня 1989 года старый, но в безупречном состоянии автомобиль въехал на парковку для посетителей исправительного центра Дуайт на равнинах Иллинойса, в семидесяти пяти милях к югу от Чикаго. Почти миниатюрная пожилая женщина вышла из машины и, противостоя ледяному ветру, прошествовала – иначе не назвать, именно «прошествовала» — к офису регистрации посетителей. В руке она несла старомодный портфель с двумя ручками, явно слишком тяжелый для нее, и в отличие от других не прятала лицо от ветра, а встречала его порывы с высоко поднятой головой. Любой, видевший ее, инстинктивно чувствовал, что ни тяжесть портфеля, ни резкость бьющего в лицо ветра ее не заботили.

У стойки регистрации посетителей женщина сказала:

– Я хочу видеть Патрисию Энн Коломбо, будьте любезны.

– Вы бывали у нее раньше? – спросил охранник.

– Нет.

Охранник посмотрел на настенные часы.

– Время посещения заканчивается через полчаса…

– У меня есть разрешение остаться после окончания времени посещения, – сказала она ему. – Вы можете проверить это у своего начальства. Меня зовут сестра Маргарет Берк.

Охранник вручил ей бланк.

– Заполните, пожалуйста, сестра.

Когда она села за стол с бланком, охранник снял трубку.

В приемной для посетителей мыла пол толстая темнокожая заключенная. Она незаметно подошла к столу.

– Привет, сестра Берк, – тихо сказала она.

– Привет, Нетти, – с легкой улыбкой ответила сестра Берк. Создавалось впечатление, что улыбалась она мало. – Как давно ты здесь?

– Около года. Я занимаюсь уборкой.

– Вижу.

Она предположила, что это называется «профессиональное обучение».

– Как твои дети, Нетти?

– В порядке, сестра Берк, в порядке. У меня не было возможности поблагодарить вас за то, что вы пришли к ним, когда я была в окружной тюрьме. Когда вы с ними поговорили, это очень помогло – и им, и мне.

– Я рада, что так вышло, Нетти. Теперь позаботься о себе. Дай Бог здоровья.

Заполнив бланк, сестра Берк вернула его на стойку. Теперь там была молодая женщина.

– Пожалуйста, пойдемте со мной, сестра, – сказала она. – Извините, мы должны вас обыскать.

– Не извиняйтесь, – спокойно сказала сестра Берк. – Я уже была в тюрьмах, я знаю режим.

В тесной комнатенке для досмотров сестра Берк сняла тяжелое пальто, туфли, пояс. Она была не в обычной монашеской одежде, а в темно-синей шерстяной юбке, простой белой блузке и темно-синем свитере. Коротко остриженные сзади и по бокам и зачесанные со лба волосы были все еще темно-русыми, но уже с легкой проседью. Она напоминала Морин Стэплтон, но поменьше и красивее.

По завершении процедуры обыска, включая осмотр портфеля, на тыльную сторону правой руки сестры Берк нанесли отметку ультрафиолетовыми чернилами, и монахиня прошла через металлоискатель перед большими дверями из стекла и металла. Когда открылся электронный замок, раздалось громкое жужжание, сестра Берк толкнула двери и вошла в очень большую комнату с множеством столов и стульев. В ней оставалось всего несколько посетителей: зимой солнце садилось рано, и большинство предпочитало отправляться в обратный путь до наступления темноты. На зарешеченной сверху стойке вдоль одной из стен заключенные и посетители могли купить кофе, безалкогольные напитки, закуски и пиццу, приготовленную в микроволновой печи. В углу перед скамейкой с нарисованным позади нее фоном стоял полароид, и за доллар можно было сфотографироваться. Вдоль другой стены располагалось несколько застекленных отсеков для свидания с адвокатами и других частных встреч. В данный момент все они пустовали.

Другая охранница встала из-за стола, который был расположен так, чтобы видеть всю комнату, и подошла к сестре Берк.

– Вы можете воспользоваться любой из личных комнат, сестра, – сказала она. – Коломбо уже ведут.

– Спасибо.

Сестра Берк выбрала самый дальний от караульного поста отсек. Как она сказала, в тюрьмах ей бывать доводилось.

Дочка фермера из Морриса в штате Миннесота Маргарет Берк сорок лет была монахиней в Конгрегации Святейшего Сердца Иисуса. Прежде чем принять постриг, она получила степень бакалавра педагогики в Колледже Дюшен Сестер Святейшего Сердца Иисуса в Омахе, а затем начала педагогическую карьеру в католической академии в штате Иллинойс, в Лейк-Форесте – богатом пригороде Чикаго. В то же время она сама получала высшее образование в Университете Лойолы. В конце концов она сначала стала магистром, а потом доктором психологии и возглавила кафедру психологии Колледжа Барат Сестер Святейшего Сердца Иисуса в Лейк-Форест. Убежденную сторонницу женского высшего образования, ее в итоге назначили президентом колледжа.

Одновременно сестра Берк отстаивала права женщин множеством других путей, работая с такими группами, как «Комитет американских епископов по экуменизму» и «Чикагский архиепископский комитет по правам человека». Тем не менее Маргарет Берк всегда понимала, что необходимо делать еще больше, в особенности в районах не столь элитных, как кампус колледжа в Лейк-Форест. Вскоре она вошла в консультативный совет организации «Юридическая помощь матерям-заключенным в Чикаго». С этого момента дело ее жизни было неразрывно связано с тюрьмами.

В мае 1976 года после двадцати двух лет руководства колледжем Барат сестра Маргарет Берк ушла в отставку с поста президента колледжа. Ей было чуть за шестьдесят, и у нее появилось время заняться пришедшим на смену любимой педагогике делом – работой с обездоленными женщинами: бездомными, жертвами насилия, заключенными. Она стала главным психологом и консультантом приюта Марии для женщин в чикагском Саут-Сайде. Проведя всю жизнь в пригороде Лейк-Форест, сестра Берк перешла на другой конец общественного спектра: в гетто.

Работая в приюте, неутомимая монахиня одновременно начала консультировать женщин в тюрьме округа Кук. В том же месяце Патрисию Коломбо, девятнадцати лет, заключили под стражу до суда за убийство отца, матери и брата.

Женское отделение тюрьмы округа Кук было трясиной отчаяния, безнадежности и опасности. Шесть ярусов чуть не сплошь черных и коричневых лиц, от обалдевших от дури еле стоящих на ногах наркоманок до гром-баб, прячущих в носке кусок мыла, чтобы «засветить» им в нужный момент в лицо любой, кто «не нравится». Между двумя этими полюсами были воровки, проститутки, истязательницы детей, отчаявшиеся женщины, застрелившие или зарезавшие мужей, приятелей, сутенеров или «соперниц», пытавшихся украсть у них мужей, приятелей, сутенеров. Тут были укрывательницы краденого, наркоторговки, сообщницы парней, сидевших в мужской тюрьме в ожидании суда за грабежи, кражи со взломом, автоугоны, подделки документов – за весь спектр противозаконной деятельности.

Некоторые заключенные уже были осуждены и отбывали в окружной тюрьме наказание, большинство других знали, что их осудят и либо оставят здесь, либо отправят в одну из женских тюрем нестрогого режима, либо, в худшем случае, в отделение строгого режима Дуайт. От этого нервы у многих были на пределе. Все это напоминало яму со змеями, малейшая встряска – и вспыхнут серьезные разборки.

Поместить Патрисию Коломбо после предъявления обвинения в тройном убийстве в женскую тюрьму было все равно что отправить изнеженного, избалованного домашнего котика в джунгли с настоящими кошками. Тюрьма округа Кук была последним местом на земле, где следовало находиться белой девушке из пригорода. Патрисия сразу заболела – физически, организм исторгал даже мясное ассорти, плавленый сыр и газировку. Между приступами тошноты она съеживалась на койке, как пойманное животное. Поднимая глаза, она видела любопытные взгляды черных или смуглых, неспособных устоять перед соблазном поглазеть на обвиняемую в убийстве отца, матери и младшего брата. Больше всего вопросов вызывала последняя жертва преступления: «Тринадцать? Этому мальчику тринадцать лет? Боже всемогущий! Как же мерзко, детка».

Патрисия похудела настолько, что тюремщики забеспокоились и направили ее на психиатрическую экспертизу, вынесшую заключение о потенциальной склонности к самоубийству – кроме того, несомненно, приняли во внимание известность заключенной, – и из камеры ее перевели в тюремную больницу. Частично ее состояние обуславливалось синдромом отмены высоких доз валиума, тело, внезапно лишенное транквилизатора, восстало против всего: еды, сна, сосредоточенности. У нее появились сильная сыпь, понос, аритмия. Прежде чем вернуть ее в камеру из госпиталя, ее состояние надо было стабилизировать.

– Я не вернусь в камеру, – поклялась Патрисия. – Я убью себя.

Чернокожая Дарси с соседней кровати ухмыльнулась:

– Неужели? Как ты себе это представляешь, девочка?

– Я найду способ, – заявила Патрисия. – Как-нибудь я это сделаю. Мне все равно незачем жить.

– Дорогуша, каждый зачем-то живет, – сказала афроамериканка.

Пару дней спустя Дарси спросила:

– Ты Патти Коломбо?

– Да.

Снова усмешка.

– Держу пари, женщины в тюрьме оставили тебе достаточно пространства для ходьбы!

– Не поняла, что ты имеешь в виду?

– А то, что, держу пари, они не вставали на твоем пути, не хотели тебя беспокоить.

– Они подходили к моей камере и смотрели на меня, как на какую-то уродку, – сказала ей Патрисия.

Дарси удивилась.

– Неужели? И чем ты ответила, девочка?

Патрисия пожала плечами.

– Я просто пыталась их игнорировать.

– Неправильно, – покачав головой, решительно произнесла Дарси. – Милая, в ответ тебе нужно прямо смотреть им в глаза. Послушай, Патти, – она села на край кровати, – ты тут надолго, черт возьми, даже через шесть месяцев вряд ли пойдешь в суд. Ты не должна позволять этим тюремным сукам так тебя опускать, иначе, детка, не заметишь, как будешь им отлизывать, просто чтобы выжить. Теперь послушай, ты – тройная убийца, понимаешь? И неважно, мать твою, действительно ли ты виновна или нет, пока тебя не отпустят, ты – тройная убийца, точка. Значит, и вести себя ты должна соответственно. Если одна из этих сук на тебя уставится, уставься на нее в ответ. И веди себя так, как будто ты с легким прибабахом, ясно? Бормочи под нос, расхаживай взад и вперед или по кругу, точно едва сдерживаешься, чтобы не взорваться. Дыши тяжело, точно у тебя припадок. Сделай так, и твоя жизнь сильно упростится…

Дарси оказалась права.

Сразу по возвращении Патрисии из больницы наглая маленькая пуэрториканка сказала:

– Эй, посмотрите-ка, кто вернулся – Фея Динь-Динь из пригорода[6].

По коридору у камеры слонялось полдюжины женщин с одинаковым бандитским самодовольством.

Патрисия встала с койки и подошла к открытым настежь дверям камеры. Глядя на пуэрториканку, она тихо спросила:

– Что ты сказала?

– Я сказала, вернулась Фея Динь-Динь из пригорода, – повторила, улыбаясь и оглядываясь на других, девушка.

Патрисия, не мигая, уставилась на девушку своими большими карими глазами. Она шагнула из камеры.

– Что ты сказала? – спросила она снова, на этот раз даже тише.

– Я сказала… – голос пуэрториканки дрогнул, когда две стоявшие рядом с ней женщины внезапно ушли.

– Эй, вы куда, черт возьми? – спросила она.

– Скажи мне еще раз, что ты сказала, – повторила Патрисия. Она сжала губы, ноздри у нее раздулись. Ушли еще две женщины.

– Скажи мне еще раз, что ты сказала.

Она напоминала заевшую пластинку. Глаза у нее были широко открыты, и в них было видно бешенство.

Маленькая пуэрториканка быстро прикусила нижнюю губу и покачала головой.

– Ничего, я ничего не говорила.

Она тоже ушла.

Оставшаяся заключенная, еще одна пуэрториканка по имени Лета, долго изучала взглядом Патрисию, затем полезла в карман платья и вытащила шоколадный батончик.

– Хочешь половинку «Бэби Рут»? – спросила она.

– Черт, да! – сказала Патрисия. – Конфет я не ела даже не помню с каких пор. Заходи.

Лета вошла в камеру Патрисии, разломав пополам шоколадку.

Дарси недооценила продолжительность пребывания Патрисии в тюрьме округа Кук, отдел 3, женская секция. Она не предстанет перед судом за убийство ее семьи в течение года и трех дней после ареста. Это будет очень долгий год.

Родственники Патрисии – тети, дяди, двоюродные братья и сестры – полностью от нее отказались после того, как ее обвинили в убийствах. Как будто все считали ее виновной. По сообщениям газет, они были заняты тяжбами, связанными с завещанием, а также решали, а не подать ли иск о клевете из-за заявлений официальных лиц о предполагаемой причастности Фрэнка Коломбо к преступному синдикату Чикаго.

Не оставили Патрисию только крестная, тетя Джанет, вышедшая замуж и ставшая Джанет Морган, и ее приходской священник отец Уорд Моррисон, пастор церкви Королевы Святого Розария в Элк-Гроув-Виллидж. Тетя Джанет следила, чтобы у Патрисии всегда было пятнадцать или двадцать долларов на тюремном счету, а отец Моррисон совершал долгую поездку в город, чтобы навестить ее хотя бы раз в неделю.

Были назначены два общественных защитника представлять Патрисию на суде по делу об убийстве, многочисленные конференции адвокатов и другие юридические маневры требовали ее личного присутствия или внимания. Но это все отнимало совсем немного времени, и все остальные дни и ночи Патрисия сталкивалась с самыми изнурительными аспектами заключения: монотонностью, однообразием, отупляющей скукой, сеющей семена полной безнадежности. Чтобы не сойти с ума, Патрисия отчаянно искала способ душевного освобождения.

– Что это за «Институт женщин сегодня»? – спросила она однажды утром Лету. – У них есть здесь, в тюрьме, какие-нибудь занятия?

– Да, их ведут какие-то монахини, – сказала Лета. – Думаю, это уроки писательства или что-то в этом роде.

Патрисия решила это проверить. Когда собрался следующий класс «Института женщин сегодня», она пришла и встала в уголке общей комнаты, которую тюрьма выделила для этого мероприятия. Пока она там стояла, к ней подошла зрелая женщина в клетчатой куртке.

– Привет, малыш, – сказала женщина.

– Привет. – Патрисия пристально на нее посмотрела. – Вы монахиня?

– Да, но не надо меня за это винить.

Женщина протянула руку.

– Я сестра Маргарет Трэкслер. Тебя интересует семинар?

Патрисия пожала руку и ответила неопределенно:

– Возможно. Что все это значит?

– Это семинар по написанию дневников, – объяснила сестра Трэкслер. – Мы пытаемся показать участницам, как осознать свои страхи и другие чувства, записывая их в личный дневник, а затем анализируя написанное. Они могут либо поделиться этим с другими участницами, либо оставить все при себе – это дело каждой. Важно, что, излагая на бумаге, ты выкидываешь это из головы. Когда ты можешь взглянуть на свои проблемы на листе бумаги, они не так сложны.

Сестра Трэкслер слегка наклонила голову.

– Ты хочешь попробовать?

– То, что ты пишешь, не нужно никому показывать?

– Ни единой душе. Ты можешь записать, а потом сжечь, если захочешь. – Монахиня подмигнула. – Я даже принесу спички.

Патрисия на семинар записалась.

Проучившись в классе написания дневников несколько недель и наблюдая за сестрой Маргарет Трэкслер, Патрисия сказала одной из добровольных помощниц:

– Трэкслер точно не похожа ни на одну из монахинь, которых я когда-либо видела…

– Она не обычная монахиня, – согласилась помощница. – С семнадцати – более тридцати пяти лет – она работала в школах Сестер Нотр-Дама. Всю свою жизнь она посвятила служению другим. В шестидесятые годы участвовала в марше за свободу в Сельме, штат Алабама. Она организовывала семинары по межрасовым отношениям для «Национальной католической конференции за межрасовую справедливость». Выступала против войны во Вьетнаме. А год назад премьер-министр Израиля Голда Меир вручила ей Медаль Государства Израиль за многолетнее содействие взаимопониманию между христианами и евреями. Основанный ею «Институт женщин сегодня» не только это, – сказала помощница, имея в виду семинар по написанию журналов, – в нем есть классы по обучению женщин их законным правам. И классы профессионального обучения рабочим специальностям. У сестры Трэкслер самые разные проекты.

Помощница улыбнулась.

– О ней ходит поговорка. Сестра Трэкслер похожа на ржавчину. Она никогда не отдыхает.

Когда сестра Маргарет Берк, психолог, начала консультировать женщин в окружной тюрьме, она и сестра Трэкслер иногда сравнивали записи о своих начинаниях, а также об отдельных заключенных. Патрисия Коломбо была естественной темой их разговоров.

– Когда я впервые о ней прочитала, – призналась сестра Трэкслер, – я была потрясена. Обвинения против нее были невероятными и немыслимыми.

– Да, – согласилась сестра Берк. – Жестокость преступления не умещается в голове.

– Честно говоря, мне подумалось, что если ее признают виновной, я вряд ли смогу ее простить, – призналась сестра Трэкслер.

– Случись такое с моими близкими, не знаю, смогла бы я с этим справиться. Патти просила о консультации?

– Нет, – сказала сестра Берк. – Я хотела бы, чтобы она ко мне обратилась, я хотела бы попытаться ей помочь. Если она виновата, то сейчас она несет невообразимое бремя.

– Вы хотите, чтобы я посоветовала ей обратиться к вам за консультацией? – предложила сестра Трэкслер. – Мы не близки, но она в моем семинаре по написанию дневников. Иногда мы болтаем.

Сестра Берк отказалась.

– Не стоит. Думаю, что в ее случае она скорее всего откажется от любого предложения помощи и включит все свои защитные механизмы. О помощи она должна попросить сама. Сначала она должна признаться самой себе, что помощь ей нужна, а потом она должна о ней попросить.

– Как вы думаете, она попросит? – спросила сестра Трэкслер.

– Да, думаю, попросит, – ответила сестра Берк после минутного раздумья. – На это ей потребуется время.

На это потребовалось тринадцать лет.

Когда сестра Берк увидела Патрисию Коломбо, проходящую через комнату для свиданий в исправительном центре Дуайт в 1989 году, она ее не узнала. Только после того как Патрисия открыла двери в маленький отдельный кабинет со стеклянным окном, сестра Берк поняла, что это она. Девушка из окружной тюрьмы была ребенком с детским лицом, а перед ней стояла женщина за тридцать с взглядом зэчки: пустым, жестким. Когда она вошла, сестра Берк улыбнулась и протянула руку.

– Что ж, Патти, мы наконец встретились. Как ты?

– Спасибо, сестра, я в порядке. Не могли бы вы не называть меня «Патти»? Я предпочитаю «Триш».

– Конечно. Когда ты перестала называться «Патти»?

Началось деликатное прощупывание.

– Несколько лет назад.

– Тебе больше не нравится имя «Патти»?

– Нет, терпеть его не могу. Я никому не позволяю называть меня «Патти».

– Понимаю.

Не потому ли, что Патти совершила убийство, а Триш не хотела брать на себя ответственность? Судья, вынесший приговор Патрисии, назвал ее «доктором Джекилом и мистером Хайдом». Возможно, его оценка была верна. Время покажет.

– Что ж, Триш, – сестра Берк сменила тему, – за эти годы я слышала о тебе много хорошего.

Патрисии подняла брови.

– Да? От кого?

– Тюремное сарафанное радио, – с хитринкой в глазах ответила монахиня. – Я не из туземцев, но барабаны слышу.

– Что обо мне говорят? – спросила Патрисия.

– Как хорошо у тебя идут дела, как ты приспособилась, как ты учишься – и в особенности как ты учишь здесь некоторых молодых, тех, кто даже читать не умеет. Это похвально.

– Я делаю это не ради похвалы, – спокойно сказала Патрисия.

Возникло легкое напряжение, поэтому сестра Берк свернула светскую беседу и подошла к цели визита.

– Я понимаю, – сказала она, – что тебе интересно изучить свое детство и юность, чтобы попытаться понять, как ты стала той, кем была в 1976 году.

– Да. Я пыталась сделать это сама, но, кажется, не могу с этим справиться. Я подумала, мне сможет помочь профессионалка.

– Понятно. Ты обсуждала этот вопрос с тюремным психологом?

– Нет, я не буду разговаривать с мозгоправом Департамента.

Она имела в виду Департамент исправительных учреждений.

– Могу я спросить почему?

– Во-первых, все, что заключенный говорит мозгоправу Департамента, не является конфиденциальным. Все, что ты сказала, попадает в твое тюремное досье, его может прочесть персонал, охрана, сотрудники отдела помощи заключенным, кто угодно. Во-вторых, персонал Департамента исправительных учреждений, включая психиатров и психологов, – преимущественно мужчины. Меньше всего мне надо, чтобы мои проблемы мне помогал решить другой мужчина.

– Насколько я понимаю, с тех пор, как ты здесь, ты не проходила психологического освидетельствования? – спросила сестра Берк.

– Только освидетельствование в первую неделю при поступлении сюда. Продолжалось оно минут пять.

– Ты знаешь его результаты?

– Конечно. Было решено, что я социопат и они не могут меня перевоспитать.

– Как ты к этому относишься?

Патрисия пожала плечами.

– С моим перевоспитанием они были правы, они не смогли бы меня перевоспитать и за миллион лет. Я перевоспитала себя сама.

– Тогда зачем тебе нужна я? – спокойно спросила сестра Берк.

– Чтобы узнать, как я попала в ситуацию, или состояние, или что-то еще, где мне понадобилось перевоспитываться. Я хочу знать, что со мной произошло в детстве, почему это произошло и что именно произошло.

– Ты говоришь о каком-то конкретном моменте своего детства?

– Да. В детстве меня насиловали. Я… я только начала это вспоминать…

– Понимаю, – кивнула сестра Берк. – Кто, Триш?

– Мой… мой отец.

В тот миг, когда Патрисия произнесла эти слова, в этот бесконечно малый миг времени сестра Берк уловила в голосе Патрисии легкую неуверенность.

В чем эта неуверенность, сестра Берк не знала. И сомневалась, знала ли сама Патрисия.

– Хочешь мне об этом рассказать?

– Сестра, я… хочу попробовать…

8

Июнь 1970 года

Когда Патрисии было четырнадцать, атмосфера в семействе Коломбо царила в целом спокойная и расслабленная. Фрэнк Коломбо был печально известен крутым нравом, порой даже дома, но на жене, дочери или сыне специально не отрывался. По отношению к семье Фрэнк был воплощением терпения и сдержанности. Для него мир делился на три части: дома, вне дома и на стадионе «Ригли Филд». Дома он пребывал в максимальной гармонии с собой – кроме обычно волновавших его телетрансляций игр «Кабс» или вспышек гнева, когда, по его мнению, сосед делал что-то не так, дома Фрэнк Коломбо обычно был спокоен.

Семейство чувствовало себя раскованно. Фрэнк и Майкл ходили по дому в нижнем белье: Фрэнк – в длинных трусах, Майкл – в коротких. Патрисия, день ото дня все больше оформлявшаяся, слонялась в ночных рубашках. Самой консервативной оставалась Мэри Коломбо, если и в ночнушке, то обычно с поддетым нижним бельем или накинув халат. Как кто одет, никто в доме особого внимания не обращал. В конечном итоге недовольство такой неформальностью выразили посторонние.

– Мэри, – говорила, как выяснилось, наедине подруга или родственница, – тебе не кажется, что Патти слишком великовозрастная, чтобы так выставлять напоказ все, что у нее есть?

Мэри пожимала плечами.

– Это только здесь, в доме.

Позже она рассказала об этом Фрэнку:

– Эта сказала, что считает Патти слишком великовозрастной, чтобы бегать по дому в ночной рубашке.

– Слишком великовозрастной? Ради всего святого, она просто ребенок, – раздраженно ответил Фрэнк. – Кроме того, она дома. Что, черт возьми, с людьми? Зачем надо искать проблемы?

Иногда комментарии касались не Патрисии, а Фрэнка.

– Мэри, почему бы тебе не купить ему пижаму? По крайней мере, тогда он мог бы застегнуть ширинку. Семейные трусы не для променада.

– Фрэнк не будет носить пижаму, – сказала Мэри.

– Мэри, но он же должен что-нибудь надеть. Это неприлично.

Мэри снова пожимала плечами.

– Это же дома.

После пятнадцати лет с Фрэнком Коломбо она усвоила многие принципы мужа, его философии. Фрэнк чувствовал, что если это дома, то все в порядке.

Первый кошмар Патрисии приснился в четырнадцать.

В двухуровневом доме Коломбо было четыре спальни, две верхние и две нижние. Спальня Фрэнка и Мэри находилась на верхнем, главном, уровне. На том же уровне для удобства родителей спал и слишком еще маленький Майкл. Спальня Патрисии была одной из двух на нижнем уровне, другую мать использовала для случайных гостей или как кладовку.

Патрисию никогда не беспокоило, что она спала в одиночестве на нижнем этаже. Спальня внизу давала ей уединение, которого были лишены остальные. Ночью внизу обычно никого не было. И ни там, ни где-либо еще в доме она не испытывала страха, в жизни она нигде не чувствовала себя в большей безопасности, чем в доме на Брэнтвуд, 55.

Патрисия не помнила ни одного кошмара – даже в раннем детстве дурные сны никогда ее не тревожили. Поэтому, когда это случилось в первый раз, она оказалась совершенно не готова к этому.

Больше всего ее поразила его ясность. Точно кино…

У ее кровати, глядя на нее сверху вниз, стоял мужчина в расстегнутых штанах, болтая перед ней вялым членом и очень тихо зовя ее по имени:

– Патти, милая. Патти, проснись…

Во сне Патрисия открыла глаза и с отвращением посмотрела на него. Она ничего не сказала, но ее мысли во сне: «В моей спальне он этого делать не может…» были такими же ясными, как и слова мужчины: «Патти, милая, это я, Патти, я тебя люблю. Милая, ты меня любишь?»

Она по-прежнему ничего не говорила. С чувством величайшего отвращения она наблюдала, как его безвольный член начал утолщаться и расти, теперь мужчина теребил головку, точно рычаг скоростей.

– Дорогая, ты хочешь сделать это со мной? – спросил он.

Она отказалась ему отвечать, во сне губы у нее были плотно сжаты. Ее взгляд переместился на его лицо, она посмотрела на него с вызовом, потом снова посмотрела на его пенис, теперь полностью возбужденный, с вздувшимися венами, пульсирующий…

– Патти, я хочу пройти с тобой весь путь до конца, – успокаивающе-увещевающим тоном произнес мужчина. – Давай, милая, как хорошая девочка…

Патрисия забилась в дальний угол кровати, ближе к стене, повернулась к нему спиной. Она закричала:

– Нет! Нет! Я не буду! Не-е-е-е-т!

Потом она почувствовала его руку на плече…

* * *

– Патти! Что случилось? Патти, проснись!

Открыв глаза, Патрисия уставилась на стену в десятке сантиметрах от лица, не зная, проснулась она или еще спит. Рука у нее на плече казалась очень реальной. Приподнявшись на локте, она оглянулась через плечо. Рядом с ней на кровати лежал отец, рука на плече была его. Она полуобернулась к нему. Ее ночная рубашка была очень высоко задрана, а длинные голые ноги слегка согнуты в коленях. Ширинка отцовских семейников расстегнута, а пенис, вялый, как у мужчины из начала кошмара, касался ее голого бедра.

– Патти, милая, в чем дело? – спросил отец. – У тебя все нормально?

Патрисия шарахнулась от него, резко отстраняясь от прикосновения его ужасной – жуткой – штуковины. Сев, она крикнула:

– Уйди от меня!

– Патти, дорогая, все в порядке, – успокаивал ее отец. – Тебе, верно, приснился кошмар.

– Оставь меня!

Съежившись, она отпрянула к изножью кровати и встала, одергивая ночную рубашку, чтобы прикрыться. Как испуганное животное, она попятилась к дверям. Внезапно раздались шаги по лестнице, идущей с главного этажа. Когда Патрисия отступила в прихожую, к ней в ночной рубашке и халате поспешила мать.

– Что случилось? – встревоженно спросила Мэри Коломбо. – Что здесь происходит?

– Скажи ему, чтоб он от меня отстал! – крикнула Патрисия.

Из спальни Патрисии в трусах и майке вышел Фрэнк.

– Ей, верно, приснился кошмар или что-то в этом роде. Я услышал ее крик и спустился посмотреть, что случилось…

Патрисия отвернулась от них обоих и побежала наверх. Фрэнк и Мэри последовали за ней. Ее искали на главном уровне – гостиная, кухня, ванная. Наконец они нашли ее в постели с Майклом, прижавшуюся к нему, как будто он был старший, а она – младшая. Майкл, не обращая на это внимания, спал как убитый, как спят только мальчики.

Глядя на дочь, Фрэнк Коломбо устало вздохнул и покачал головой.

Мэри Коломбо, раздраженно махнув рукой, сказала:

– Оставь ее.

Родители вернулись в свою спальню.

На следующее утро, когда Фрэнк ушел на работу, а Майкл на задний двор, Патрисия вошла на кухню и налила себе стакан апельсинового сока. За столом с чашкой кофе и утренней газетой сидела мать.

– Что это было вчера вечером? – спросила Мэри Коломбо.

– Ничего, – пробормотала Патрисия.

– Тебе приснился кошмар?

– Не знаю.

Она не скрытничала. Она думала, что это был кошмар, но проснувшись и обнаружив там отца с его… его…

– Ну, либо это был кошмар, либо нет, – нетерпеливо сказала Мэри. – Ты что-нибудь об этом помнишь?

– Нет.

Она не могла заставить себя рассказать матери о мужчине во сне, потому что знала, что мать спросит, кто этот мужчина. Его лицо Патрисия вспоминать не хотела.

– Отец сказал, что ты кричала: «Нет, нет, нет». Это ты помнишь?

– Помню.

– Ну, и что тебе снилось?

– Я не помню.

Мэри покачала головой.

– Для разбудившей весь дом ты мало что помнишь.

– Я не разбудила весь дом, – возразила Патрисия. – Я не разбудила Майкла.

– Майкла и землетрясение не разбудит.

Патрисия допила апельсиновый сок, положила в тостер две замороженные вафли и сказала:

– С этого момента я хочу спать в комнате Майкла.

– Не смеши, Патти Энн.

– Я не смешу. Одной мне там страшно. У Майкла две односпальные кровати. Я хочу спать в его комнате.

В этот момент, словно зная, что о нем говорят, хлопнув задними дверями, вошел Майкл. Ни слова не говоря, он подошел к холодильнику, открыл его и принялся критически изучать его содержимое.

– Майкл, – сказала мать, – твоя сестра хочет спать в твоей комнате. Она говорит, что боится спать внизу.

– Хорошо, – сказал Майкл. Он взял из ящика с фруктами две сливы и захлопнул дверцу холодильника.

– Ты не против, чтобы сестра спала в твоей комнате? – изумленно спросила Мэри.

– Нет, – пожав плечами, ответил Майкл. Когда он вышел из кухни, Патрисия схватила его, обняла и поцеловала в щеку. Майкл повернулся и отпрянул от нее.

– Прекрати, Патти! – воскликнул он, вытирая щеку, точно она измазала ее щелочью. Это был Майкл: он не возражал, чтобы старшая сестра спала в его комнате, если она боится спать внизу, но ни за что не хотел, чтобы она его целовала.

Патрисия всячески пыталась убедить себя, что вытаскивавший перед ней эрегированный пенис мужчина был приснившимся ей кошмаром, а отец оказался в ее постели, только чтобы помочь ей, потому что услышал, как она кричала: «Нет, нет, нет!» Она действительно помнила, как кричала – но сомневалась, во сне это было или наяву. К сожалению, она не сомневалась в том, что когда пенис отца касался ее голого бедра – это было на самом деле.

Она думала, а сколько из того, что казалось сном, было реальностью? Насколько мужчина во сне – ее отец и насколько отец – мужчина во сне?

Инцидент мучил ее. Она зорко наблюдала за отцом в поисках приметы, знака, которые подтвердили бы его отвратительные намерения. Она не совсем понимала, чего ждала: взгляда, жеста, может, прикосновения. Но прошло несколько недель и ничего не случилось. Фрэнк ничем не отличался от того, каким он был до кошмара, тот же отец, которого она всегда знала.

Тем не менее она отказывалась вернуться на нижний уровень и спать одна в комнате.

Сначала Патрисия подумала, что, когда отец услышит, что она хочет спать в комнате Майкла, он будет против. Мэри Коломбо тоже подумала, что муж немедленно наложит вето на этот план. Тем же утром, после того, как Майкл сказал, что ему все равно, Мэри предупредила Патрисию, чтобы она на это не рассчитывала.

Однако Фрэнк Коломбо удивил их обеих.

– Что об этом думает Майкл? – спросил он вечером.

– Фрэнк, ему, кажется, все равно, но дело не в этом, – сказала Мэри. – Дело в том, что у Патти есть собственная спальня, и она должна в ней спать.

– Да, но если Майклу все равно, в чем дело? – пожал плечами Фрэнк. – Скорее всего, это всего на несколько ночей, пока она не забудет этот кошмар. Мэри, я не вижу в этом ничего плохого.

Как только Фрэнк высказал свое мнение, Мэри больше не возражала. За много лет Мэри Коломбо прекрасно выучила свою роль и хорошо знала мужа. Если Фрэнк считал, что для Патти Энн нормально спать в комнате Майкла, а не в своей собственной, Мэри не собиралась с этим спорить.

Начиная со следующей после кошмара ночи Патрисия спала в комнате брата.

9

Февраль 1989 года и октябрь 1973 года

Когда Патрисия закончила рассказ, сестра Берк на мгновение задумчиво поджала губы. Потом она сказала:

– Во сне у тебя была мысль, которую, по-моему, следует изучить, ты сказала, что подумала о мужчине из сна: «В моей спальне он этого делать не может…» В моей спальне. Когда у тебя возникла эта мысль, ты чувствовала, что где-нибудь в другом месте он это делать мог?

– Нет, я не помню, чтобы чувствовала это, – ответила Патрисия.

– У тебя было ощущение, что мужчина из сна был близок с тобой раньше?

– Да, очень сильное.

– Было ли у тебя это ощущение до того, как он сказал: «Патти, я хочу пройти с тобой весь путь до конца?» – или это ощущение появилось только после того, как он это сказал?

– Я… я не знаю. Извините.

– Не извиняйся, – посоветовала сестра Берк. – Когда мы что-то не помним, мы не виноваты, – никогда.

Она беззвучно постучала указательным пальцем по столешнице.

– Итак, у тебя было ощущение, что мужчина из сна был с тобой близок раньше. Много раз?

– Я… я думаю. Когда… я была совсем маленькой.

– До четырнадцати?

– Да.

– Насколько маленькой?

Патрисия пожала плечами.

– Двенадцать, – она на мгновение задумалась. – Десять. Восемь.

Она снова пожала плечами.

– Даже младше.

– Триш, мужчина во сне – твой отец?

– Я… не знаю. Я не уверена…

– Можешь вспомнить другой случай, когда отец трогал тебя, как в тот раз, когда тебе приснился сон?

– Я помню, как однажды он меня поцеловал, – сказала Патрисия.

– Отцы все время целуют дочерей, – заметила сестра Берк.

– Это не был поцелуй отца и дочери, – сказала Патрисия. – Даже близко.

– Расскажи мне об этом, – попросила сестра Берк.

Однажды ночью, когда ей было семнадцать, три года спустя после кошмара, Патрисия пришла домой из «Уолгрин», где работала на полставки, позже обычного и обнаружила отца, обмякшего в кресле в гостиной. В руке у него была открытая банка пива, а на лице выражение потерянности.

– Где ты, черт возьми, была, Патти Энн? – спросил он. Его тон был подозрительно лишен гнева.

– Я работала сверхурочно, а потом пошла поесть еще с парой девушек, – сказала она. – Извини, мне следовало позвонить.

Она хотела его обойти, надеясь, что с тем он ее отпустит, но вдруг со страхом поняла, что этого не произойдет. Тем не менее он на нее не злился, и она подумала, что могла ошибаться.

– Просто дай мне пройти в мою комнату, – взмолилась она.

– Твоя мать в больнице, – сказал Фрэнк Коломбо, прежде чем Патрисия успела выйти.

Она остановилась и недоверчиво повернулась к нему, на миг потеряв дар речи.

– Врачи думают, что у нее может быть рак. Толстой кишки. Ей они еще не сказали, но сказали мне. Завтра они собираются сделать ей кое-какие анализы, чтобы узнать наверняка.

Патрисия была ошарашена.

– Но как… я имею в виду, когда…

– С неделю у нее были сильные боли в животе – и что-то навроде судорог. И понос, черный. И она теряла вес – по полкилограмма в день с прошлой пятницы. Сначала она подумала, что это такое пищевое отравление – как называется это тяжелое пищевое отравление?

– Сальмонеллез?

– Да. Сначала она подумала, что это оно. Но спазмы в животе становились все хуже и хуже. И, наконец, сегодня вечером я отвез ее в отделение неотложной помощи Алексианского братства. Они осмотрели ее и сделали анализ крови, а затем сказали, что она должна остаться. Я посидел с ней, пока она не уснула, а потом вернулся домой.

– Я даже не знала, что она заболела, – сказала Патрисия не только отцу, но и себе.

– Откуда, черт возьми, тебе знать? – обвиняюще заявил Фрэнк Коломбо. – Тебя вечно нет дома, вечно нет рядом.

Он отхлебнул пива и угрюмо посмотрел на нее.

– К твоему сведению, я звонил в «Уолгрин» из больницы. Там сказали, что ты не на работе.

– Ну, я… я еще работала на складе. Может, тот, с кем ты говорил, не знал, что я там.

– Да. Может быть. Я попросил поговорить с менеджером магазина – напомни, как его там?

– Э, мистер Делука. Фрэнк Делука.

– Да, Делука. Я просил поговорить с ним, но его тоже не было.

Патрисия не поняла, был ли это наезд или нет. «Наверное, нет. Надеюсь, что нет», – подумала она. Отец явно очень расстроен, очень встревожен и, вполне естественно, не совсем отдает себе отчет в том, что говорит. Ему требовалось утешение, понимание. Патрисия взяла его за руку.

– Папа, пойдем на кухню. Я приготовлю тебе что-нибудь поесть.

– Я не голоден.

– Может, кофе?

Он покачал головой.

– Нет.

– Когда тебе нужно вернуться в больницу? – спросила она.

– Они собираются сделать ей несколько анализов рано утром, до еды. К десяти часам или около того они намерены выяснить, что это.

– Завтра я не пойду на работу, и мы поедем вместе, – сказала Патрисия. – Майкл знает?

Фрэнк Коломбо покачал головой.

– Он знает, что она в больнице, но не знает, насколько все серьезно.

– Что ж, давай ему не будем пока говорить, – решила Патрисия. – Скажем, что это аппендицит. Матери его друга удалили аппендикс, и через пару дней она вернулась домой, поэтому он знает, что это не страшно.

– Хорошо, – сказал отец. – Если ты думаешь, что так будет лучше.

Она все еще держала его руку и ласково потянула его к себе.

– Пойдем, пора спать. Сейчас для тебя самое лучшее – хорошенько выспаться. Утром я приготовлю нам всем завтрак и отвезу Майкла в школу. Потом мы с тобой поедем в больницу. Как тебе мой план?

– Хорошо. Хороший план, Патти.

Он позволил ей отвести его в спальню. У дверей в спальню он похлопал ее по руке.

– Спасибо, милая. Увидимся утром.

На следующий день в больнице Алексианского братства им сказали, что утром Мэри Коломбо прошла ирригоскопию и ей поставили диагноз «колоректальный рак»; однако врач считает, что они вовремя успели, и что ей рекомендована операция в форме колостомы, только надо взять еще несколько анализов.

– Мы хотим сделать внутривенную пиелограмму, чтобы проверить состояние ее почек. И колоноскопию, чтобы проверить состояние всей ее толстой кишки. Прежде всего это мера предосторожности, чтобы исключить непредвиденные ситуации во время операции.

После разговора с доктором Фрэнк Коломбо помрачнел.

– Он нам врет, – сказал он Патрисии, когда они поздно вечером вышли из больницы.

– Папа, это глупо, – сказала Патрисия. – Зачем ему врать?

– Он проверяет ее почки, потому что считает, что там тоже рак. И если рак не в одном месте, она не выживет.

Он с трудом сглотнул.

– Патти, мы ее потеряем…

– Нет! – заплакала Патрисия. – Папа, не говори так и не думай! Мама это переживет! Мы все это переживем!

Вернувшись домой, они забрали Майкла у соседей, потом Патрисия приготовила на ужин спагетти.

Майкл подозревал, что у матери что-то посерьезнее аппендицита, и ужин был омрачен необходимостью притворяться и убеждать Майкла, что мама скоро поправится и вернется домой. Майкл, как обычно, помалкивал и притворялся, что верит отцу и сестре, но те понимали, что это лишь вопрос времени и обладающий железной волей мальчик рано или поздно потребует правды.

Поздно ночью накануне операции Патрисия, снова спавшая в своей спальне, проснулась от непонятного шума и встала посмотреть, в чем дело. Незадолго до этого она заметила, что Майкл ворочался в своей постели, вошла, села на край кровати и некоторое время нежно гладила его по спине, пока он не успокоился. Она знала, что он тревожится из-за предстоящей маминой операции, если бы не это, он бы, как обычно, спал без задних ног.

Поэтому, услышав шум, Патрисия сначала решила, что это снова Майкл, но, заглянув в его комнату, увидела, что он недвижим, как статуя. Потом она подумала, что это отец на кухне. И, да, это был Фрэнк, только он сидел не на кухне, а в своем кресле в гостиной, и глядел на другое кресло, в котором обычно сидела Мэри. В тусклом свете ночника из прихожей Патрисия с удивлением разглядела, что отец полностью одет, хотя пошел спать два часа назад.

– Папа, что ты делаешь? – спросила она, подходя к нему. – Почему ты не лег спать?

– Зачем ложиться спать? – сказал он. – Зачем? Я не смогу заснуть.

– Ну, по крайней мере, ляг в постель, – сказала Патрисия, вставая перед ним на колени. Она положила руки ему на колени. – Почитай немного, может, тебе удастся заснуть. По крайней мере, ты отдохнешь. Ты не можешь просто просидеть тут в темноте всю ночь…

Отец так резко встал, что она чуть не упала. Она тоже встала, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Патти, мне страшно…

Она впервые слышала, что у него дрожал голос, и это одновременно удивило и тронуло ее. Она обняла его.

– О, папа…

Внезапно он крепко, отчаянно схватил ее, сильными руками прижал к себе, заключив в жадное, требовательное объятие. Наклонившись вперед, уткнулся лицом ей в шею и плечо.

– Мне так страшно, Патти…

– Я знаю, что тебе страшно, папа. Мне тоже…

Он выпрямился и одной рукой прижал ее голову к своей груди. Его руки сжали ее тело, как оковы.

– Патти… Патти…

Она почувствовала, как Фрэнк взял ее за подбородок, приподнял лицо, а потом ощутила на своих губах губы отца, он пылко, страстно ее целовал, совсем не как отец, скорее как… Мысли Патрисии вернулись более чем на десятилетие назад, в квартиру на Огайо-стрит, в тот день, когда мать принесла Майкла из больницы домой, где было полно друзей и родственников, а маленькая Патти держала младшего брата на коленях, играла с ним и улавливала обрывки разговора взрослых. Кто-то сказал: «…хорошо, что Патти старшая, я имею в виду, если через несколько лет что-нибудь, не дай Бог, случится с Мэри, тогда ты попросишь Патти Энн помочь вырастить Майкла, верно? Она сможет, так сказать, занять место Мэри как хозяйки дома…»

Губы отца все еще были на ее губах, Фрэнк Коломбо целовал ее как любовник – и она вспомнила ночь кошмара, пенис отца у себя на бедре…

«Нет! – кричал ее разум. – Нет! Нет!»

Ей хотелось выкрикнуть это не только в уме, а в полный голос, но губы, рот и язык оказались парализованы внезапным напором отца, так же как тело находилось в плену его могучих рук.

Патрисия начала сопротивляться, издавая гортанные приглушенные звуки, и так же внезапно, как и впились, отцовские губы оторвались от ее губ, а руки отпустили ее тело. Она могла закричать на него в полный голос, но не закричала. Вместо этого она попятилась, шаг за шагом отступая назад, и повторяла, как в ночь кошмара:

– Нет, нет, нет.

Отец в отчаянии и замешательстве покачал головой.

– Патти Энн, я… я…

Но она его не слушала. Она лишь пятилась назад и повторяла:

– Нет.

Потом отступала еще дальше и снова повторяла:

– Нет.

И так до тех пор, пока не оказалась в прихожей, вне его поля зрения. Затем побежала в свою комнату и заперла двери.

И подумала: «Я все время была права насчет него».

10

Май 1976 года

Ровно через неделю после обнаружения тел Рэй Роуз и его люди следили за домом Лэниона Ричарда Митчелла на Хильда-лейн, 837, в Лейк-Вилла, пригороде милях в двадцати пяти к северу от Элк-Гроув-Виллидж и всего в пяти – к югу от границы штата Висконсин. Роуз благодарил судьбу за то, что тот не уехал дальше, поскольку, пересеки он границу штата Висконсин, где у Роуза не было полномочий, расследование могло бы увязнуть в междуштатной бумажной волоките. За это время подозреваемым порой удавалось составить себе алиби.

Полицейские прождали пару часов, когда на подъездную аллею въехал «Шевроле Вега» 1974 года, за рулем мужчина, на пассажирском сиденье – молодая женщина.

– Проверь номер, – сказал Роуз одному из своих людей, – ар-ди-эм семьдесят четыре, Иллинойс.

Рэй Роуз вышел из своей машины, дав знак другим полицейским сделать то же самое. Пиджаки у всех были расстегнуты, все готовы были мгновенно достать оружие, никто из полицейских не знал, кто перед ними – наемный убийца или полная заурядность.

– Лэнион Митчелл? – спросил Роуз, осторожно подходя к «Веге».

– Да, – неуверенно сказал выходящий с водительской стороны мужчина. Он внезапно осознал, что вокруг него много других мужчин.

– Следователь Рэймонд Роуз из полицейского управления Элк-Гроув-Виллидж, – представился Роуз и спросил: – Вы знаете женщину по имени Патти Коломбо?

Лицо Лэнни Митчелла стало белым, как хлопок в поле. Инстинкт Рэя Роуза сразу подсказал ему, что он посредственность. Оружие у парня может быть, но ему никогда не хватит духу пустить его в ход.

– Мистер Митчелл, мы расследуем убийство семьи Коломбо, и у нас есть основания полагать, что вы причастны к этому преступлению, – прямо сказал ему Роуз.

Лэнни Митчелл чуть не упал в обморок.

Лэнион Митчелл никогда не был полицейским, как опасался Рэй Роуз. Короткое время он был гражданским служащим Департамента шерифа округа Кук, нанятым в рамках федеральной программы трудоустройства. Он хотел быть полицейским или хотя бы близким к копам по статусу, но в конце концов начал продавать подержанные машины в пригороде.

Через двадцать четыре часа после того, как Рэй Роуз его нашел, Лэнни Митчелл признался в следующем.

Осенью 1975 года он познакомился с Патти Коломбо.

Патти Коломбо попросила его достать ей «незасвеченный» пистолет.

Патти Коломбо попросила его убить ее родителей и брата.

Патти Коломбо согласилась заплатить по десять тысяч долларов за каждого из трех членов семьи, которых она хотела убить.

Заплатить за убийства Патти Коломбо собиралась из доходов от страховки и выручки от продажи имущества.

Патти Коломбо хотела, чтобы убийства произошли накануне праздника как подарок семье.

Патти Коломбо хотела присутствовать при убийствах. Патти Коломбо и ее парень Фрэнк хотели, чтобы убийства произошли как можно скорее.

Патти Коломбо сказала Лэнни, что двери, ведущие из гаража в дом, не будут заперты.

Патти Коломбо сказала ему, что среди ценностей, которые можно забрать из дома, меха и рация гражданского диапазона с двадцатью тремя каналами, но бриллианты забирать не надо, потому что она их унаследует.

Наконец, Патти Коломбо дала указание, что надо угнать семейный автомобиль, чтобы в последующие дни казалось, что дома никого нет, что замедлит обнаружение тел.

Митчелл также признался, что он активно участвовал в планировании убийств вместе с Патти Коломбо, сказав ей однажды, что сможет попасть в дом Коломбо, открыв электрические двери гаража, а оказавшись в доме, спрячется, убьет семью, когда та вернется, и возьмет некоторые ценности, инсценируя ограбление.

Он также признался, что собирался пойти с Патти Коломбо в дом для разведки помещений, но все сорвалось, потому что Мэри Коломбо в тот момент неожиданно оказалась дома.

И он признался, что имел фотографии и написанные от руки описания каждой жертвы, планы дома Коломбо и другую информацию о повседневных привычках семьи. Он утверждал, что Патти Коломбо отдала ему все эти материалы, чтобы помочь ему в убийстве ее семьи. Он передал эти материалы полиции.

Но Лэнни Митчелл категорически заявил, что на самом деле он Коломбо не убивал и не был соучастником их убийства.

Митчелл добровольно согласился пройти проверку на детекторе лжи. Проверку в полицейском управлении Элк-Гроув-Виллидж с часу ночи субботы, 15 мая, проводил полиграфолог Стив Теодор.

Основная цель проверки заключалась в том, чтобы определить, говорил ли Лэнни Митчелл правду, утверждая, что Патти Коломбо подстрекала его убить Фрэнка Коломбо и что он не участвовал в убийствах. Эта проблема была сформулирована четырьмя вопросами и ответами:

Вопрос: Вы стреляли во Фрэнка Коломбо?

Ответ: Нет.

Вопрос: Вы когда-нибудь заходили в дом Коломбо?

Ответ: Нет.

Вопрос: Патти просила вас убить Фрэнка Коломбо?

Ответ: Да.

Вопрос: Вы знаете, кто на самом деле застрелил Фрэнка Коломбо?

Ответ: Нет.

Было проведено пять проверок на полиграфе. Проверяющий не обнаружил значительных эмоциональных отклонений, указывающих на обман, и, по его мнению, на четыре ключевых вопроса Лэнни Митчелл дал правдивые ответы.

Рэй Роуз снова оказался прав. Лэнни Митчелл убийцей не был.

Теперь, обладая предоставленной Лэнионом Митчеллом информацией, Рэй Роуз был готов бросить Патрисии Коломбо вызов. Он продиктовал семистраничное заявление на получение ордера на обыск по двум основаниям для подозрений: первое – это слова Нэнси Гленн о том, что она «беседовала» с Патрисией Коломбо, и в этих беседах Патрисия Коломбо «неоднократно» ей говорила, что хочет убить родителей, второе – это признания и вещественные доказательства, полученные от Лэнни Митчелла. В заявлении содержалась просьба к суду разрешить провести обыск в квартире номер 911 на девятом этаже дома 2015 по Саут-Финли-роуд в пригороде Ломбард, штат Иллинойс, месте проживания Патти Коломбо и Фрэнка Делуки.

В заявлении на получение ордера на обыск Роуз просил разрешения на изъятие следующих предметов:

рация гражданского диапазона «Мидленд», серийный номер 04109709,

рация гражданского диапазона «Джонсон», заводской номер 023F045–46737,

стеклянная лампа со стеклянной основой и стеклянными кольцами,

мужской бумажник с удостоверением личности Фрэнка П. Коломбо,

удостоверение личности Мэри Ф. Коломбо,

пелерина из светло-коричневой норки,

два комплекта ключей, ключи от автомобиля и дома по адресу: Брэнтвуд, 55,

колье из опала с соответствующими серьгами,

вся одежда с явными пятнами крови,

устройство для открывания ворот гаража, установленное на частоту 305,20,

любое огнестрельное оружие и боеприпасы,

синяя футболка с изображением серфера,

вся обувь, как мужская, так и женская.

Все эти предметы, кроме обуви, следственная группа в доме убитых не обнаружила. Обувь подлежала изъятию, поскольку на кухне на месте преступления нашли два кровавых следа.

Заявление Роуза на получение ордера на обыск одобрил заместитель прокурора штата Джино Л. Дивито и передал судье Мэрион Дж. Петерсон.

К тому времени уже установили личность друга Лэнни Митчелла – Романа, и к большому огорчению Роуза, тот когда-то был полицейским.

Одиннадцать лет назад Роман Игнатий Собчински, тридцати трех лет, четырнадцать месяцев проработал заместителем шерифа округа Кук с номером жетона 776. Он оставил эту работу и перешел на нынешнюю должность рекрутера – специалиста по подбору кадров – Комиссии гражданской службы округа Кук.

Поиски в архивах также показали, что Собчински был мелким вором. Воровал он как минимум тринадцать лет, как до, так и после того, как стал заместителем шерифа; первые протоколы его арестов в пригородах Чикаго датировались 1960 годом. Роуз поразился. Он никак не мог понять, как Собчински вообще доверили значок и пистолет. Роуз только радовался тому, что Собчински не проработал в полиции более десяти лет.

Рэй Роуз планировал в конечном итоге использовать Романа Собчински для подтверждения рассказа Лэнни Митчелла, но пока старший следователь расследование в этом направлении приостановил. Роузу пришлось заняться более насущным вопросом: судья по представленному им заявлению подписала ордер на обыск.

Рэй Роуз был готов бросить вызов Патти Коломбо.

11

Февраль 1989 года и май 1963 года

Когда на следующей неделе сестра Берк вернулась в исправительный центр Дуайт на их вторую с Патрисией Коломбо сессию, Патрисия спросила:

– Все, о чем мы здесь говорим, остается строго между нами? Я имею в виду, вы не передаете информацию Департаменту исполнения наказаний или еще кому-то?

– Точно нет, – с легкой улыбкой ответила сестра Берк. – Я не работаю в Департаменте исполнения наказаний. У меня совсем другой работодатель.

Патрисия не смогла сдержать улыбку. «Неплохо, сестра», – подумала она.

– Не могла бы ты сегодня немного рассказать о матери? – спросила сестра Берк.

– О матери?

Что это, черт возьми, такое? Это проклятый отец творил с ней все эти мерзости!

– А что насчет отца? – почти с вызовом спросила Патрисия.

– Мы, разумеется, коснемся его, – заверила ее сестра Берк. – Но если ты хочешь узнать, кто повлиял на тебя в детстве и способствовал формированию твоей личности в подростковом возрасте, мы не можем ограничиваться только отцом. Разве в твоей жизни не было других людей?

– Конечно, в моей жизни было много людей. Но не все они подвергали меня сексуальному насилию.

– Я уверена, что не подвергали, – признала сестра Берк. В этот момент она явно подозревала, что отец Патрисии тоже ее не растлевал, но ей требовалось понять, – почему Патрисия считала, что это был он. Сестра Берк знала случаи, когда мать по личным причинам убеждала дочь в том, что отец к ней приставал. Это была хорошая отправная точка для начала исследования. Однако, видя сопротивление Патрисии, сестра Берк изменила подход.

– Если не хочешь говорить о матери, не нужно.

– Я не против о ней поговорить, – быстро заявила Патрисия. – Что вы хотите узнать?

– Все, что ты захочешь мне рассказать. Вы ладили, когда ты была ребенком?

– Да, ладили, – пожала плечами Патрисия. – Я лучше ладила с крестной Джанет, но, думаю, с матерью у меня не было никаких настоящих проблем. Порой она бывала со мной неоправданно жестока. Как в тот раз, когда я соврала в школе, что у меня родилась сестренка.

Мэри Коломбо была ужасно расстроена, узнав, что учителя в начальной школе Тэлкотт подумали, что она родила еще одну девочку и ребенка назвали Сюзи. Это было иррациональное чувство: если не гнев, то возмущение. Возможно, в нем смешивались гордость за то, что она подарила мужу желанного сына, и естественная послеродовая депрессия, иногда сопровождающаяся агрессивностью по отношению к другим членам семьи.

Какова бы ни была причина, Мэри назвала Патрисию маленькой лгуньей и сказала ей, что она совершила ужасный поступок. Дочь была встревожена гневом матери, придуманную ею для занятия «покажи и расскажи» историю она сама уже почти забыла.

Джанет Гауэр пыталась успокоить Мэри после того, как Патрисия со слезами побежала к ней, но новоиспеченная мать была просто вне себя. Она не только хотела рассказать об обмане отцу Патрисии, но заставить Патрисию признаться одноклассникам, что она сознательно им солгала. Последнее условие, заявила Мэри Коломбо, не ее идея, так решила учительница Патрисии.

Патти громко рыдала, тетя Джанет горячо умоляла Мэри Коломбо не рассказывать ничего Фрэнку, и та в конце концов уступила. Однако со школой она ничего поделать не могла, это было дело учительницы, Патрисии придется признаться.

На следующий день в школе, когда пришло время занятия «покажи и расскажи», Патрисия встала и, опустив глаза, целенаправленно пошла к доске. Когда она повернулась и подняла глаза, ее взгляд скользнул по лицам выжидающе смотревших на нее одноклассников. Она всех их оглядела, потом немного подняла взор, устремив его на комплект таблиц умножения на задней стене.

– Я солгала о том, что моя мама родила девочку и назвала ее Сюзи, – четко, старательно произнесла она. – На самом деле у моей мамы мальчик. Его зовут Майкл.

Она посмотрела на учительницу, потом снова на одноклассников.

– Я лгунья, – безо всякого выражения проговорила она. Потом спросила учительницу: – Этого достаточно?

– Тебе стыдно, что ты солгала? – спросила учительница.

– Мне стыдно, что я солгала, – сказала классу Патрисия. Она стояла в ожидании дальнейших указаний.

– Хорошо, Патти, садись.

Подняв голову и не опуская глаз, Патрисия пошла обратно по проходу.

Покаявшись за ложь на занятии «покажи и расскажи» и обнаружив, что присутствие младшего брата не только терпимо, но и приятно, юная Патти Коломбо хотела поскорей освоиться с обязательной, по словам тети Джанет, ролью «большой девочки», которая во всем, в чем только можно, помогает маме с ребенком.

Патрисия так сильно любила маленького Майкла, что едва выдерживала до трех часов, когда кончится школа. Патрисия заботилась, чтобы на полке пеленального столика Майкла всегда были аккуратно сложены свежие подгузники из доставляемых раз в две недели на дом пеленок, чтобы в кроватке он всегда был укрыт маленьким голубым одеяльцем, а в ванной висели чистое детское полотенце и мочалка.

Для маленькой девочки все это было в новинку и очень волнующе. Когда Фрэнк Коломбо приходил с работы домой, он всегда спрашивал:

– Ну а сегодня ты помогала маме заботиться о маленьком Майкле?

Патрисия всегда улыбалась, говорила «да» и забиралась к папе на колени, чтобы рассказать ему все, чем она помогала. Она очень гордилась собой в роли старшей сестры, сияла, когда мать восклицала: «Патти Энн такая большая помощница. Не знаю, что бы я без нее делала».

Если днем Патрисия была «помощницей» матери, то вечерами она стала «ученицей» отца. Фрэнк Коломбо не мог нарадоваться тому, насколько умна его дочь. Он приносил домой наборы дидактических учебных карточек и с их помощью сначала проверял, а затем обучал Патрисию. Холодными зимними вечерами они часто сидели вместе у радиатора и перебирали тот или иной набор карточек: арифметика, правописание, столицы штатов, президенты США – Фрэнк покупал их все. Как и Мэри, он постоянно хвастался дочерью. В бакалейной лавке «Кармела» он хвастался крестному Майкла, Джо Батталье:

– Вчера вечером мы просмотрели набор карточек для двенадцатилетних детей, и она не узнала всего-навсего четыре из них. Надеюсь, твой крестник Майкл будет таким же умным.

Патрисии нравились похвалы обоих родителей. Ей нравилось быть идеальной маленькой девочкой.

Однажды днем, когда Патрисия спешила из школы домой, она увидела, что у тротуара припаркован знакомый красный фургон с конфетами, а на крыльце сидит, поджидая ее, дядя Гас.

– Патти Энн, дорогая, – сказал он, – мама повезла Майкла к врачу, ничего серьезного, но она сказала, что если не успеет вернуться, ты сможешь проехать остаток маршрута со мной.

Патрисия забралась в сиденье в форме ковша, на котором так часто ездила когда-то, и положила учебники на пол.

– Где мы работаем сегодня? – деловито спросила она.

– Логан-сквер, – сказал дядя Гас.

Не самый любимый маршрут Патрисии, но нормальный, по соседству множество кондитерских, небольшие продуктовые рынки, такие как Ройал Блю, и несколько магазинов сигар. Иногда дядя Гас мог с одной парковки в центре квартала обслужить двух или трех клиентов.

– Я буду ждать в кабине и делать уроки, – сказала Патрисия. Во всех магазинах она бывала по много раз, ничего нового для нее в них не было. Кроме того, ей нужно было выучить несколько орфографических правил.

Каждый раз, когда они где-нибудь парковались, Патрисия открывала на коленях учебник и учила, а дядя Гас специально запирал двери в кабине фургона и напоминал ей:

– Запомни, никого не пускай в грузовик, пока меня нет.

– Я помню.

В тот день Патрисия два часа, пока дядя Гас пополнял запасы клиентов в районе Логан-сквер, учила правила правописания. Маршрут Патрисия знала наизусть, поэтому, когда они выехали с последней парковки и не развернулись в обратный путь, Патрисии сразу же стало любопытно.

– Я подумал, что сегодня мы поступим немного иначе, – сказал он ей.

Была вторая половина дня, затишье перед началом вечерних автомобильных пробок. Дядя Гас поехал на станцию Логан-сквер и свернул на улицу с односторонним движением, идущую параллельно железнодорожным путям. С одной ее стороны виднелись задние фасады мелких офисных зданий, а с другой был заброшенный участок длиной в квартал, где добиравшиеся до центра горожане парковали машины. Дядя Гас переехал через тротуар и припарковал фургон в дальнем конце стоянки, в тени эстакады.

Заперев двери кабины, Гас открыл заднюю перегородку-гармошку и встал между двумя ковшеобразными сиденьями.

– Дорогая, пройди назад, – сказал он. – Я хочу тебе кое-что показать.

Патрисия зашла в фургон, а дядя Гас закрыл двери гармошкой и включил потолочный светильник. Его свет бросал на все жуткий желтый отблеск. Дядя Гас тотчас удостоверился, что гармошка плотно прилегает к стене, потом он открыл шкафчик под зарешеченными полками для конфет и вытащил свернутый кусок ковра и списанное армейское одеяло.

– Уютно я все устроил? – спросил он Патрисию, разворачивая и укладывая на пол между полками ковер, а поверх расстилая одеяло. – Когда я устаю, я могу просто остановиться и немного отдохнуть.

Дядя Гас улыбнулся своей лучшей улыбкой.

– Думаю немного отдохнуть прямо сейчас. Хочешь отдохнуть со мной?

Патрисия пожала плечами.

– Хорошо.

«Это странно», – подумала она. Но все будет в порядке. Это же дядя Гас.

Они легли на ковер рядом, и Гас прикрыл их одеялом.

– Мы ведь не будем спать? – спросила Патрисия.

– Нет.

– Хорошо, потому что я не хочу спать.

Патрисия заметила, что руки дяди Гаса двигались под одеялом, как будто он чесался. Вскоре он протянул ладонь и взял ее за руку.

– Я хочу, чтобы ты кое-что потрогала, – сказал он. Под одеялом он сжал ее пальцы вокруг чего-то твердого и теплого.

– Ты знаешь, что у Майкла между ног, – объяснил он. – У меня тоже есть такая штуковина, только намного больше. А у тебя такая штуковина есть?

– Дядя Гас! Ты же знаешь, что нет!

Патрисия смутно помнила времена, когда дядя Гас, прислонившись к дверному проему в ванной, смотрел, как мать купает ее.

– Они есть только у мальчиков, – сказала она.

– Иногда они вырастают и у маленьких девочек, – сказал дядя Гас. – Ты уверена, что у тебя ее нет?

– Дядя Гас, у меня нет!

– Что ж, я хочу проверить и убедиться, – сказал он. – Не двигайся.

Патрисия почувствовала его руку у себя на животе, его пальцы пробрались под пояс ее юбки, под резинку ее трусиков, и ей стало немного щекотно. В том, что дядя Гас к ней прикасался, даже щупал ее, не было ничего необычного, он часто сажал ее к себе на колени, поднимал на руки, гладил по голове, застегивал блузку, завязывал шнурки, она к нему привыкла. Когда он положил руку туда, Патрисия не испугалась.

Рука дяди Гаса слегка раздвинула ей ноги, и его пальцы начали касаться мягких гладких складок ее вульвы. Прикосновения не были грубыми или настойчивыми, он трогал ее нежно, с любовью, как она сама прикасалась к Майклу, в этом не было ничего тревожного. Это было почти… приятно.

Пока одной рукой дядя Гас проверял, не выросла ли у нее штуковина, Патрисия могла по движению одеяла сказать, что другой рукой он продолжал теперь очень быстро – и тяжело дыша – чесать себя, а потом он сделал самое смешное: вынул ладонь из ее трусиков, и сначала ненадолго поднес пальцы к ноздрям, а затем сунул в рот и принялся сосать, точно «Тутси Роллс».

Вскоре колени дяди Гаса приподнялись, полностью стянув с Патрисии одеяло, а все еще скрытая рука продолжала яростно чесать, пока дядя Гас, зажмурившись, лизал и посасывал пальцы, только что исследовавшие женское естество его маленькой девочки. Патрисия смотрела на него с любопытством, широко раскрытыми глазами. Мгновение спустя лицо дяди Гаса напряглось, глаза открылись и слегка закатились, он вынул пальцы изо рта, сунул руку под одеяло и, казалось, принялся что-то судорожно искать в заднем кармане. Потом он сомкнул колени, сжав между ними край одеяла, тихо застонал и внезапно обмяк.

Несколько мгновений дядя Гас лежал неподвижно, только тяжело дышал, а когда дыхание выровнялось, он приподнялся на локте и улыбнулся Патрисии.

– Я рад, что у тебя не выросла одна из этих штуковин, – сказал он и подмигнул ей. Когда он отбросил одеяло, она увидела, что в одной руке он держал скомканный носовой платок. А еще на его брюках была расстегнута молния, но – штуковины, на которую он положил ее руку, видно не было.

– Ну, это был хороший отдых, – сказал он, встав на колени и складывая одеяло. Он попросил Патрисию посторониться, пока убирал одеяло и ковер обратно в шкаф.

Дядя Гас на пару сантиметров приоткрыл двери гармошкой и выглянул наружу.

Убедившись, что поблизости никого нет, он раскрыл ее полностью, и они оба вернулись в кабину.

По дороге домой дядя Гас сказал:

– Я не хочу, чтобы ты рассказывала маме или папе, тете Джанет или кому-либо еще о нашем маленьком отдыхе.

– Почему? – спросила Патрисия.

– Они могут на нас рассердиться. Все знают, что ты моя любимая маленькая девочка, а я – твой любимый дядя. Они могут на нас рассердиться, потому что мы так сильно друг друга любим. Взрослые называют это ревностью. Ты когда-нибудь слышала это слово «ревность»?

– Нет, – пожав плечами, сказала Патрисия.

– Ну, они называют это ревновать. Если ты им расскажешь, они могут заревновать – если тебе поверят.

– Почему нет? – озадаченно спросила Патрисия. Все это было ново и сбивало с толку.

– Они могут подумать, что это ложь, – непринужденно сказал дядя Гас, – как тогда, когда ты солгала в школе о сестренке.

Патрисия покраснела и посмотрела в окно. «Откуда он об этом узнал?» Должно быть, ему рассказала мать.

– Разумеется, твоя мать мне рассказала, – произнес дядя Гас, словно читая ее мысли. – Она и отцу рассказала, просто он пообещал ничего тебе об этом не говорить.

Дядя Гас протянул руку и сжал ее колено.

– Дорогая, я единственный, кому ты можешь доверять. И я всегда буду тебе верить, несмотря ни на что. Но давай не будем им ничего рассказывать. То, что мы делаем в конфетном фургоне, будет нашим секретом, хорошо?

Патрисия ответила не сразу. Она все еще была смущена, все еще глядела в боковое окно на освещенные витрины магазинов на Милуоки-авеню, одна за другой вспыхивающих в какой-то темной нише ее все более запутывающегося юного разума одновременно с назойливо повторяющимся вопросом: «Я в беде?»

Сама она ответить не могла.

– Хорошо? – уговаривал дядя Гас.

– Хорошо, – произнесла она.

Патрисия не рассказала.

Рассказала только спустя годы, когда ее жизнь обернулась трагической катастрофой.

В маленькой комнате для свиданий Патрисия, поняв, что она сейчас рассказала, замолчала и едва ли не в шоке уставилась на сестру Берк.

Она начала сеанс с того, что поведала монахине о покаянии на занятии «покажи и расскажи» и, прежде чем успела осознать сама, рассказала о Гасе Латини то, что было похоронено у нее в голове долгие годы.

– Это был не отец, – пробормотала она. – Это был дядя Гас. Мужчиной в кошмаре был он. Я… не понимаю…

– Порой, когда разум не хочет иметь с чем-то дело, – объяснила сестра Берк, – он хоронит это глубоко в подсознании. Потом жизненные ситуации могут всколыхнуть то, что похоронено, снова вытолкнуть на поверхность разума. И тогда два уровня, два разных времени, нередко смешиваются. Те мелкие происшествия с отцом – казалось, Триш, совсем незначащие происшествия – разбудили все похороненные воспоминания об этом дяде Гасе. А поскольку перед тобой был уже не дядя Гас, а отец, твой разум совершил подмену.

– Боже мой, – тихо сказала Патрисия, медленно покачав головой. – Все эти годы…

– Для человеческого разума время почти ничего не значит, – сказала сестра Берк. – Дети очень часто хоронят свои плохие воспоминания на двадцать лет и даже дольше. Когда маленькие девочки подвергаются домогательствам, подробности они могут начать вспоминать только уже женщинами за тридцать. Сколько тебе сейчас?

– Через несколько месяцев будет тридцать три.

Сестра Берк кивнула. Пример, как по методичке.

Патрисия уставилась в пространство.

– Неудивительно, что я их ненавидела…

– Кого ненавидела?

– Мать, отца…

– Как ты думаешь, почему ты их ненавидела?

– Из-за того, что сделал со мной дядя Гас. Они должны были знать. Они должны были это остановить…

Она повернулась и с горечью посмотрела на сестру Берк.

– Это продолжалось годами…

12

Май 1964 года – июнь 1966 года

Долгое время дядя Гас не заходил с Патрисией дальше проделанного в первый раз, только стал откровеннее. Однажды одеяло соскользнуло с его поднятых колен, и она, почти как загипнотизированная, смотрела, что делает Гас, а тот, казалось, с еще большим удовольствием наблюдал за ней. Маленькая девочка увидела, как из большой розовато-пурпурной головки брызнул «сок» – так назвал его дядя Гас. И она поняла, зачем был нужен носовой платок.

С того дня Гас больше не заботился укрываться одеялом, а стелил его на ковер. Потом просто ложился с ней рядом, расстегивал молнию и принимался мастурбировать.

Только когда Патрисии было восемь, почти девять, Гас пошел дальше. Однажды теплым весенним днем за пару месяцев до ее девятого дня рождения Гас вообще снял брюки и трусы, и Патрисия впервые увидела член взрослого мужчины.

И испугалась – здоровый волосатый мешочек, густые черные волосы в паху и выше на большом животе, прямо человекообразная обезьяна, и нависает над ней, грозя обрушиться ей на лицо и задушить. Она заплакала.

– Милая, в чем дело? – с искренней тревогой в голосе спросил дядя Гас.

– Ты… меня… пугаешь… – всхлипывала Патрисия.

– Ой, дорогая, извини, я не хотел. Он упал на колени, чтобы обнять и успокоить девочку. Эрегированный член торчал между ними.

– Патти Энн, я никогда не хотел тебя пугать. Ты же знаешь, что дядя Гас тебя любит.

Он поцеловал ее в каждую щеку, потом отстранил на расстоянии вытянутой руки.

– Ты же знаешь, что штуковина дяди Гаса никогда тебе ничего плохого не сделает? – спросил он с улыбкой. – Ни раньше, ни теперь?

– Да…

– Вот видишь. Я снял штаны просто потому, что сегодня тепло. Можешь и ты, если хочешь.

– Я не… хочу, – сказала Патрисия.

– Тебе и не обязательно, дорогая, – проворковал он. И вдруг сказал: – Эй, у меня есть идея! Давай сегодня мой сок добудешь ты?

– Я? – нахмурилась Патрисия. – Как?

Гас взял ее маленькие ладошки…

* * *

Если из-за того, что делал Гас с Патрисией, в ней что-то переменилось, этого, похоже, никто не заметил. Приходя в гости, Гас вел себя как всегда, а Фрэнк и Мэри Коломбо принимали его с прежним радушием. Ни тетя Джанет, ни дядя Фил, ни другие близкие к семейству Коломбо люди отношения к Гасу Латини не изменили, равно как он к ним. Патрисия думала, не изменилось ничего, кроме нее самой. Почему-то это казалось неправильным, хотя она не знала почему.

В школе в ней тоже никто перемен не заметил. Свою учительницу, мисс Робин, она любила больше всех остальных учителей. Мисс Робин казалась много моложе большинства учителей начальной школы Тэлкотт. Хорошенькая, с короткими темными волосами, она умела увлечь детей на уроке. Патрисия нередко подумывала рассказать мисс Робин о дяде Гасе и спросить ее, можно ли делать то, что он хочет, если он друг мамы и папы и говорит, что ее любит. Патрисия даже вообразила, что мисс Робин улыбнется и ответит: «Конечно, Патти, дорогая, все в порядке! Даже не думай об этом». Как хорошо было бы рассказать кому-нибудь, чтобы кто-нибудь взрослый успокоил ее, сказав, что она делает все нормально.

Но у нее никогда не хватало смелости признаться мисс Робин. Она все время вспоминала, что дядя Гас велел не рассказывать никому.

Шли годы на Огайо-стрит, и Фрэнк Коломбо, как и обещал, стремился продвинуться по службе, чтобы семья жила лучше. Мечта о доме в пригороде пока оставалась мечтой, а по мере дальнейшей деградации нижнего Вест-Сайда Фрэнку становилось все важнее переселить семью. Фрэнк неуклонно рос по служебной лестнице огромного консолидационного склада «Вестерн Ауто». Благодаря пятнадцатилетнему стажу работы за плечами и репутации надежного и эффективного сотрудника он пользовался уважением как профсоюзов, так и начальства, и его прочили на должность управляющего всем складом. Он уже возглавлял отдел погрузочно-разгрузочных работ и сплотил небольшую группу лояльных подчиненных, включая неизменно поддерживавшую его секретаршу Джеральдин Стрейнис.

Фрэнк Коломбо знал, что за упорную работу «Вестерн Ауто» его вознаградит. Однако понимал, что вознаграждение компании будет достаточным для компании, но не для него. Фрэнк Коломбо не хотел, чтобы его семья жила на то, что сочли достаточным другие, – и не там, где можно заработать иные деньги.

Став начальником отдела погрузочно-разгрузочных работ, Фрэнк пошел к братьям Тому и Эду Машекам, хозяевам автотранспортной фирмы «Малвихилл Картадж Компани», с которой «Вестерн Ауто» заключила договор на доставку грузов со своего склада по местной дистрибьюторской сети.

– У меня появилась идея для нового бизнеса, – сказал Фрэнк братьям.

Его идея состояла в создании небольшой компании, предоставляющей грузчиков для погрузочно-разгрузочных работ на «Вестерн Ауто». Грузчиков, разгружавших большие фуры и загружавших меньшие грузовики, нанимали исключительно поденно. Фирма, которую задумал Фрэнк Коломбо, могла нанять их на работу в погрузочно-разгрузочных терминалах «Вестерн Ауто» на неделю или дольше по регулярному графику.

– Мы убьем двух зайцев, – сказал Фрэнк Машекам. – Во-первых, поможем мне на погрузочно-разгрузочных терминалах, поскольку сократится текучка грузчиков и они будут лучше знать условия работы. Во-вторых, – он откинулся назад и улыбнулся, – мы все немного подзаработаем.

Машекам идея понравилась. Учредили компанию «Док Хелп Инкорпорейтед». Президентом был Эдвард Машек, секретарем – Томас Машек, а хозяевами – Фрэнк Коломбо и еще пара инвесторов. Фрэнк Коломбо сразу начал нанимать рабочих по контракту из новой фирмы.

Близкий друг Фрэнка посоветовал ему поостеречься, поскольку его ситуацию можно счесть конфликтом интересов. Фрэнк покачал головой.

– Это совсем другое, – решительно заявил он. – «Вестерн Ауто» будет лучше работать и не переплатит ни цента. А я подзаработаю для себя и своей семьи. Выгода обоюдная. Это свободное предпринимательство, а не конфликт интересов.

Они с Мэри принялись по выходным присматривать дом в пригороде.

В ту пору на жизнь Патрисии заметно влияли три круга взрослых. Во-первых, привычная семья: папа, мама, младший брат Майкл, крестная тетя Джанет. Во-вторых, учителя начальной школы Тэлкотт и монахини в приходской школе, преподававшие катехизис. В-третьих, дядя Гас с их тайными отношениями в фургоне с конфетами. И именно эти отношения ложились на ее юный ум самым тяжелым бременем, поскольку эту жизненную ношу ей приходилось нести в одиночку.

Отношения с Гасом Латини уже давно вышли за границы его первых неуклюжих и неловких поползновений. Никаких предварительных разговоров об отдыхе, никаких упоминаний о пенисе как своей «штуковине» Гасу заводить больше не требовалось, как и не требовалось направлять ее дрожащую ладошку к нетерпеливому эрегированному члену. Патрисия усвоила свою роль, уразумела, чего от нее ждут, так же естественно, как с отцовскими дидактическими карточками. И научилась с этим управляться. В конце концов, чем быстрее она с этим управится, тем быстрее он отвезет ее домой, чтобы она могла поиграть с Майклом.

Обычно Патрисия доводила дядю Гаса до эякуляции всего за минуту. Действовала она механически, без страсти, без прелюдии, а потому потребную порцию предварительного удовольствия Гас доставлял себе сам, зная, что, едва руки маленькой девочки его коснутся, практически сразу все будет кончено.

Что касается Гаса Латини, Патрисия была его. Она принадлежала ему. Он даже больше ее не предупреждал, чтобы она не рассказывала свой «секрет» другим, – если она до сих пор никому ничего не рассказала, он не сомневался, что не расскажет и дальше.

Да и расскажи она, кто ей поверит?

Вскоре после десятого дня рождения Патрисии Фрэнк и Мэри Коломбо нашли желанный дом. Он был в новом районе Элк-Гроув-Виллидж, северо-западном пригороде, сразу за новым аэропортом. Симпатичный двухуровневый дом по адресу: Брэнтвуд, 55, с двумя спальнями наверху и двумя внизу, пристроенным гаражом на две машины и задним двором с патио. Он был расположен всего в квартале от Нортон-Парка, где была детская площадка, всего в трех кварталах от начальной школы Солт-Крик и в паре кварталов от нового торгового центра «Гроув» с супермаркетом, химчисткой, множеством маленьких магазинчиков и большой аптекой «Уолгрин».

Поселок был невелик: пожарная часть и полицейский участок находились прямо за торговым центром «Гроув». Средних размеров больница Алексианского братства располагалась всего в паре кварталов на той же улице. Поблизости были библиотека, общественный центр, еще несколько парков – Лайонс-Парк, Джейси-Парк, Бербанк-Парк, Эпплсид-Парк, Одюбон-Парк и другие – почти все с игровыми площадками. Место явно предназначалось для семей с детьми.

С одной стороны границей городка служил лесной заповедник, с другой – западный забор аэропорта О’Хара, поэтому 50 процентов периметра поселения было защищено от любых посягательств. Ко второй половине примыкали два южных пригорода: тихие поселки для среднего класса Вуддейл и Итаска и загородный клуб «Солт-Крик», расположенный на берегу извилистого ручья Солт-Крик, до этого протекавшего по территории пяти общественных парков Элк-Гроув-Виллидж. Это был пригород шестидесятых, воплощенная американская мечта широких народных масс, соединившая лучшее из обоих миров: работу в шумном многолюдном Чикаго и семейную жизнь за городом, едва ли не в сельской идиллии с безопасными улицами, приличными школами и косившими каждую субботу газоны людьми.

Когда старшие Коломбо в первый раз привезли Патрисию и Майкла посмотреть дом, понять, кто из детей больше рад, труда не составляло. Разумеется, Майкла заворожила «собственная комната» и детская площадка рядом – не с гравием, как в городе, а с настоящей травой. На четвертом году ему не надо было сталкиваться со сменой школы или другими сложными эмоциональными проблемами.

Радость Патрисии была иного рода. Как и Майкл, Патрисия была в восторге от перспективы собственной декорированной по своему усмотрению спальни, возможности уединиться в чистоте от далеко не всегда опрятного младшего брата, с которым у нее до сих пор была общая спальня. Мысль о переводе в новую школу ее не тревожила, в школе на Огайо-стрит она ни к кому особенно не привязалась, за все пять лет обучения ей понравилась только мисс Робин. Но главная надежда Патрисии, ее самая большая победа, заключалась в том, что она ускользнет от дяди Гаса и уже пугающего ее красного конфетного фургона.

Помимо того, что ей просто не нравилось то, что они делали с Гасом, она, вопреки его заверениям в обратном, чувствовала, они занимаются чем-то неправильным, а необходимость все скрывать угнетала. Это был такой секретный секрет: она никогда не могла никому об этом рассказать. Для столкнувшегося со сложной проблемой нет ничего лучше и естественнее, как довериться кому-то понимающему, получить возможность все обсудить, для него это одно из самых целебных противоядий. Когда этот путь эмоционального облегчения закрыт, разум может превратиться в темницу, где ожившие и набравшие силу секретность, вина, обман и стыд отравляют все остальное. В возрасте десяти лет Патрисия Коломбо пыталась справиться с проблемой, с мучениями, способными довести до предела и куда более взрослого человека.

Вырваться из-под тайного гнета Гаса Латини благодаря столь неожиданному и простому побегу казалось чудом. Она сразу же настолько расчувствовалась, что включила в свои молитвы на катехизисе и воскресной мессе особые слова благодарности, хотя – внезапно пришло в голову ей – за все три года она ни разу не молилась о помощи в ее ситуации, связанной с совершаемым над ней сексуальным насилием. Только теперь, когда конец был близок, ей подумалось, что от разговора с Богом она воздерживалась потому, что это было так… грязно. Простое слово «грязно» было еще одним новым признанием. Прежде она никогда не позволяла себе думать о том, что она делала, в подобных выражениях. Дядя Гас вечно ее уверял, что все, что они делают, – это нормально, ибо они так сильно друг друга любят. Как-то он сказал ей, что «непристойным» и «скверным» это считается только тогда, когда между двумя людьми нет любви.

Патрисия часто задавалась вопросом, помогут ей отец или мать, если она им расскажет о том, что происходит. Вначале она задалась вопросом, поверят ли они ей, а если поверят, как они ей помогут? И вот, сами того не ведая, они уже ей помогали: покупая дом и увозя ее подальше от города, они невольно устраняли ее проблему. Она подумала, что наконец освободится от дяди Гаса и ей никогда, никогда не придется никому признаваться в отвратительных вещах, которые она проделывала в красном конфетном фургоне.

Для десятилетней Патрисии Коломбо это было самым замечательным событием.

Спустя годы в тюремной комнате для свиданий сестра Берк сказала Патрисии:

– Значит, твои родители в конце концов помогли тебе решить проблему дяди Гаса, даже не зная об этом. Когда ты говоришь, что ненавидишь их за то, что они тебе не помогли, ты имеешь в виду, что они не помогли тебе намеренно, или раньше, или как?

– Я имею в виду, – ровным голосом ответила Патрисия, – что им следовало уделять мне больше внимания, чтобы они могли почувствовать, что со мной что-то не так. Я была их дочерью, сестра Берк. Как такая ситуация могла продолжаться в течение трех лет, и никто из них ничего не заподозрил?

Сестра Берк кивнула.

– Я понимаю, о чем ты, Триш. Однако думаю, нельзя сказать, что они не увидели твою проблему, потому что не обращали на тебя достаточно внимания. Из того, что ты мне рассказала, ты, похоже, получала обильное внимание со стороны обоих родителей. Даже после рождения Майкла ты явно оставалась любимицей отца. Что касается матери, она, очевидно, не уделяла тебе столько же внимания, как отец, но уж точно тебя не игнорировала.

– Тогда почему они не видели, что происходит? – продолжала упорствовать Патрисия.

Сестра Берк тихо вздохнула.

– Хотела бы я ответить на этот вопрос, Триш. Хотела бы я дать простое объяснение, которое удовлетворило бы твой разум и смягчило бы твою враждебность к ним, – но у меня его нет. Ты никогда им об этом не говорила…

– Я не могла. Я не знала как.

– Я понимаю. В подобных ситуациях это случается нередко. И у тебя в этом возрасте явно хватало хладнокровия, чтобы вести себя так, как будто ничего плохого не происходит. И твой дядя Гас тоже сыграл свою роль достаточно хорошо, чтобы не вызывать подозрений. И, как и многие другие семейные растлители малолетних, он был достаточно осторожен, не заходя с тобой настолько далеко, чтобы на твоем теле остались следы.

Сестра Берк покачала головой.

– Честно говоря, Триш, у твоих родителей и в самом деле не было оснований для подозрений.

– Может быть, не во время того первого периода домогательств, – нехотя признала Патрисия, – но было много оснований заподозрить, когда все возобновилось.

Психолог уставилась на Патрисию, пытаясь скрыть удивление.

– Ты говоришь, что домогательства возобновились? – спросила она спокойным нейтральным тоном, на выработку которого у нее ушли годы. – После переезда в пригород?

– Да, все началось сначала – и на этот раз я дала родителям, в особенности матери, множество оснований для подозрений.

– Хорошо. Мы займемся этим. Но сначала я хочу, чтобы ты рассказала мне, как возобновились домогательства. Они были такими, как раньше?

– Хуже, – сказала Патрисия.

13

Сентябрь 1966 года

Первое, на что обратила внимание Патрисия в новом районе, – на полное отсутствие в квартале ровесниц. Пруд пруди было мальчишек и хоть отбавляй сверстников и сверстниц Майкла. Даже на Огайо-стрит у нее хоть Паула была. А тут, чтобы просто поиграть с девочками, ей требовалось подружиться с младшими.

И некоторое время она пыталась с ними подружиться. Не сознательно, а скорее уступая, поскольку малышек в околотке, казалось, к ней просто тянуло, а их матери под впечатлением от аккуратности Патрисии, ее вежливости и манер – манер ребенка не по годам зрелого и ответственного – с радостью оставляли маленьких дочерей ее попечению на целый день.

«Не могу поверить, насколько Патти взрослая», – фраза, ставшая на Брэнтвуд-авеню расхожей. «Она настоящая маленькая леди. Надеюсь, моя Синди – или Нэнси, или Хизер, или Тина – вырастет такой же».

Играя с младшими девочками, Патрисия коротала время, но не развлекалась. Они только начинали интересоваться тем, к чему она давно охладела. Поэтому Патрисия не столько с ними играла, сколько о них заботилась. С бесконечным терпением учила их завязывать шнурки, раскрашивать раскраски, правильно произносить трудные слова, петь детские песенки. Иногда выглянувшей на задний двор Мэри Коломбо казалось, что Патрисия – воспитательница детского сада. А за ужином Патрисия могла, как и на Огайо-стрит, сказать: «Я не знаю, что делать с Шерил. Она каждый день забывает алфавит».

Тем временем Майкл влился в ватагу мальчишек-дошкольников Брэнтвуда, шумную и неугомонную, жившую словно по принципу «спокойствие и тишина – это смерть». Когда Патрисия собирала во внутреннем дворе маленьких подруг и во двор Коломбо заявлялись мальчишки, громко изображая свои самолеты, самосвалы или пулеметы, Патрисия просто велела девочкам не обращать на них внимания, а сама продолжала заниматься тем, чем занималась. Если мальчики слишком шумели или иначе мешали «уроку», она быстро ставила их на место. В духе лучших учительниц-монахинь, она говорила: «Не смей нам мешать! Немедленно уходи отсюда, или я пойду в дом и позвоню твоей маме!» Ей редко приходилось повторять угрозу дважды.

Однажды вечером за обеденным столом Патрисия торжественными тоном, благодаря которому казалась намного старше, заявила родителям:

– Думаю, я рождена, чтобы учить.

Она действительно так считала.

В то первое лето в новом доме Патрисия также помогала матери, или играла с Майклом в игры, если брат хотел остаться дома, или просто находила, чем себя развлечь. Проведя столько времени в мире взрослых на Огайо-стрит, она умела сама придумывать себе занятия. Патрисия всегда была настолько тихой, что никогда не создавала проблем, временами Мэри Коломбо приходилось окликать ее, чтобы понять, дома дочь или нет.

В Элк-Гроув-Виллидж Патрисия открыла для себя новое удовольствие: публичную библиотеку. В городе филиал библиотеки располагался на Дамен-авеню, кварталах в двенадцати от дома – слишком далеко, чтобы идти одной, и взрослые никогда не предлагали ее проводить, да она и не просила. Библиотеку эту она видела всего один раз, во время экскурсии с классом начальной школы Тэлкотт, и затхлый запах, тесные книжные стеллажи и бесконечный перечень правил, зачитанный им главной библиотекаршей, ее отпугнули. Тем большее удовольствие она получила от знакомства с библиотекой Элк-Гроув-Виллидж.

Библиотека стояла на пересечении Брэнтвуд и бульвара Джона Кеннеди. Ее причудливо раскинувшееся на фоне парковой зелени одноэтажное здание резко отличалось от рядовой городской застройки. Большие окна пропускали много естественного света, проходы между книжными стеллажами были широкими, стандартные пластиковые столы и стулья – радостных цветов, а библиотекари – скорее радушными, чем строгими.

В первый раз попав в библиотеку Элк-Гроув, Патрисия провела в ней так много времени, что Мэри Коломбо ее отругала:

– Господи, Патти Энн, где ты пропадала? Я едва не вызвала полицию!

– Извини. Я была в библиотеке, она за углом, в конце парка. Ты должна это видеть – это такое милое местечко. Я принесла домой заявление на читательский билет…

После этого библиотека на некоторое время заняла в жизни Патрисии главное место. Она часами листала, читала книги, иногда, заметив на стеллажах непорядок, правильно расставляла тома. Иногда она ждала открытия библиотеки и проводила в ней весь день, а дома только обедала. Недочитанную книгу она забирала домой на вечер. Чаще всего эту книгу она читала Майклу перед сном. Майкл считал замечательной такую старшую сестру, которая не только приносила все эти книги, но и читала их ему, пока он не засыпал. Вскоре он уже делал ей заказы на книги. «Патти, принеси книгу о лодках», – просил он, или: «Патти, посмотри, есть ли у них какие-нибудь книги о ковбоях».

Мэри Коломбо почему-то тревожило, что Патрисия пропадает в библиотеке. Она знала, что Патрисия там, потому что пару раз заглядывала удостовериться, что дочь не прикрывает библиотекой, скажем, свидания в парке с одним из соседских мальчишек. Патрисии было всего одиннадцать, но она была высокой и в ней уже начинала проглядывать будущая женщина: у нее уже были стройные ноги и красивый маленький зад. Еще через пару лет, когда у Патрисии нальются груди, Мэри предвидела проблемы с мальчиками, что при взрывном характере мужа ничего хорошего им не сулило.

Однако все подозрения Мэри относительно Патрисии оказались беспочвенны, она трижды заезжала в библиотеку под предлогом спросить дочь, не хочет ли та с ней куда-нибудь поехать, и всякий раз находила ее именно там, где положено, одну и совершенно невинную.

Тем не менее Мэри Коломбо не почувствовала облегчения, хотя и должна была. Мэри беспокоило, что Патрисия довольствовалась целыми днями книжного затворничества. Она чувствовала, что Патрисии следует действовать: проявлять больше активности и энергии в жизни, затрачивать усилия на что-то.

– Богом клянусь, она сама превратится в книгу, – не раз заявляла Мэри мужу.

Патрисии она говорила:

– Тебе не надоело все время ходить в эту библиотеку?

Патрисия простодушно отвечала:

– Мне нравится библиотека.

Ничего плохого в своих действиях она не видела. Пара старших мальчиков в квартале принялись дразнить ее книжным червем, но она быстро положила этому конец, обозвав их засранцами – словечком, подслушанным у отца и на детской площадке начальной школы Тэлкотт.

Однако Мэри Коломбо не могла отвлечься от мучительных опасений, она просто запилила мужа. Ради ее спокойствия Фрэнк пару раз в неделю стал брать Патрисию с собой на работу. Он поручал ее заботам своей испытанной секретарши Джеральдин Стрейнис, и Патрисия целый день была ее «помощницей». В прежние времена, когда Патрисия была маленькой, еще до рождения Майкла, Фрэнк иногда брал дочь с собой на работу, однако теперь возникла проблема: Майкл регулярно устраивал истерику, почему не может пойти вместе с ними.

– Боже мой, эти проблемы, которые порой создает Патти Энн! – восклицала Мэри Коломбо, причем делала она это при дочери. Фрэнк же Коломбо явно никогда не позволял себе указывать жене, что именно она была первопричиной проблемы…

Время от времени Фрэнк также брал дочь – Майкл был слишком мал – на игры «Кабс» на «Ригли Филд». В тот год Фрэнк Коломбо оплакивал конец привычного бейсбола. В предыдущем сезоне Национальная и Американская лиги разделились на Восточный и Западный дивизионы и расширились с восьми до двенадцати команд каждая, в результате появились такие новые клубы, как «Атланта», «Хьюстон», «Сан-Диего» и «Монреаль».

– Ради всего святого, Монреаль! – сетовал Фрэнк. – Это даже не Америка! Скоро «Кабс» будут у них играть в Мексике или еще где!

Тем не менее он оставался преданным болельщиком и неизменно находил доброе слово даже для самого провального игрока, но никогда, никогда не допускал, что в руководстве команды могут быть не идиоты.

Мэри бейсбол не любила.

Патрисии нравились вылазки с отцом на «Ригли Филд», и хотя порой их сопровождал один или пара коллег Фрэнка, часто они были только вдвоем. Места у них были постоянные, они ели хот-доги, пили кока-колу, и Патрисия внимательно слушала, как Фрэнк давал личную оценку каждому выходящему пробивать игроку. Патрисия знала о том, насколько сильна страсть отца к «Чикаго Кабс», знала, что он никогда не горячился сильнее, чем в разговорах о бейсболе. Примером такой горячности может служить простое упоминание Лео Дюроше, скандального менеджера «Бруклин Доджерс», а потом «Нью-Йорк Джайентс». Фрэнк Коломбо яростно ненавидел Лео Дюроше, однажды Патрисия видела, как он продырявил кулаком гипсокартонную стену, разъярившись на действия Дюроше. Если Фрэнка выводил из себя сосед, автомеханик, политик или другой посторонний, гнев его еще можно было унять, но никто из семьи не осмеливался возражать ему там, где его суждение было непреложно, например, когда он заявлял, что Лео Дюроше не принадлежит роду человеческому.

Однако Мэри Коломбо считала, что Патрисия продолжала проводить в «этой проклятой библиотеке» слишком много времени. Точно мать приняла решение о библиотеке так же, как отец о Лео Дюроше. Ее аргументы порой доходили до абсурда.

Когда много лет спустя Патрисия в свете трагедии размышляла об отношении матери к ней, она все еще не могла его до конца понять. Мэри просто хотела контролировать дочь, руководить другой женщиной в доме, неумолимо приближающейся к женственности – и к равенству с Мэри? Или Мэри соперничала с единственной другой любимой женщиной в жизни Фрэнка Коломбо? Или проблема была проще – и куда распространеннее, чем принято считать, – родитель становится слишком строгим, потому что ему не нравится «человек», в которого вырос ребенок?

По мере того как Мэри все решительней – независимо от мотивов – пыталась контролировать дочь, ее жалобы на библиотеку становились все надуманнее – Патти не хватает свежего воздуха, Патти портит осанку этим сидением, – наконец, в качестве последнего довода Мэри Коломбо заявила, что библиотека – это место, где прячутся выслеживающие маленьких детей сексуальные извращенцы. Она решила сократить пребывание Патрисии в библиотеке и время от времени отправлять ее на выходные в город к тете Джанет.

– Гас обещал заехать за ней в пятницу после обеда, – сказала она Фрэнку. Оказывается, у него новый маршрут, поближе к окраине. – Он сказал, что заехать и забрать Патти, чтоб подвезти ее к Джанет, не составит ему никакого труда.

Когда Патрисия услышала эту новость, единственное, что ей удалось, – не закричать.

* * *

– Ты сказала матери, что не хочешь снова ехать в фургоне с дядей Гасом? – спросила сестра Берк, когда Патрисия закончила рассказ.

– Так я не говорила, – ответила Патрисия. – Но я ясно дала ей понять, что не хочу навещать тетю Джанет раз в месяц.

– Это не совсем одно и то же, – отметила сестра Берк. – Ты вообще сказала матери, что у тебя есть причина, веская причина не ездить в этом фургоне?

– Я… нет, думаю, не сказала, – прикусив нижнюю губу, Патрисия уставилась в пустоту.

– А как насчет отца? – спросила монахиня. – Ему ты жаловалась?

– Не особо. Чуть-чуть. Гас был одним из лучших друзей отца, у меня бы никогда не хватило смелости рассказать ему, что делает Гас.

– Почему нет? Ты думала, он тебе не поверит?

– Нет, я думаю, он бы мне поверил. Просто мне было слишком стыдно ему рассказать.

– Почему тебе было стыдно? В том, что происходило, не было твоей вины.

– Я… я боялась, что кто-то – мать – может подумать, что это не так, – у нее задрожал голос. – И, как бы глупо это ни прозвучало, я нарушала данное Гасу обещание. То, что мы делали, было нашим секретом, я не должна была никому рассказывать. Я воспринимала это очень серьезно.

– Это естественно, – заверила ее сестра Берк. – Несмотря на то, что этот человек с тобой делал, он тем не менее был для тебя авторитетом. И я полагаю, ты ему доверяла.

– О да, – решительно кивнула Патрисия. – Я знаю, что это странно, но были времена, когда он был единственным человеком в жизни, на которого я могла положиться.

– И все же ты радовалась избавлению от него, когда переехала из города, – напомнила ей сестра Берк.

– Да. Потому что мне не нравилось то, что я делала в этом фургоне.

– Поэтому ты противилась возобновлению связи?

– Да. Я не хотела начинать все это снова.

– Но твои попытки окончились полным провалом?

– Да.

– Самому Гасу ты сопротивлялась, когда он пытался начать снова?

– Я… думаю, да. Я пыталась, – неуверенно покачала головой Патрисия.

– Расскажи мне, – осторожно попросила сестра Берк, – как возобновилась связь.

– Я не знаю, смогу ли я, – сказала Патрисия. Она повернулась на стуле и уставилась в стену.

– В конце концов, тебе это нужно.

Целую долгую минуту в комнате царила полная тишина. Потом Патрисия, запинаясь, принялась рассказывать о том, что произошло.

– Я была… очень напряжена… в тот день, когда все началось снова…

14

Сентябрь 1966 года – май 1968 года

Патрисия сидела прямо на пассажирском сиденье конфетного фургона, глядя прямо перед собой в лобовое стекло.

– Как дела, дорогая? – спросил дядя Гас.

– Хорошо, – чуть слышно пробормотала Патрисия.

– Ты скучала по поездкам со своим старым дядей Гасом? – он взглянул на нее и улыбнулся.

Патрисия просто пожала плечами.

– Я по тебе точно скучал, – мгновение спустя сказал дядя Гас. – Все это время мне было очень одиноко.

Патрисия сидела невозмутимо, решив не отвечать. Она знала, чего он от нее хочет, она отчаянно пыталась придумать, как это предотвратить.

– Ты знаешь, многие на нашем маршруте тоже по тебе скучали, – сказал он, голос у него был заискивающим, почти раболепным. – Они постоянно спрашивали меня: «Эй, Гас, где твоя хорошенькая маленькая помощница? Как ты можешь работать без нее?»

Патрисия снова промолчала.

Когда они ехали по улице, идущей мимо лесных заповедников, дядя Гас сказал:

– Боже, как здесь хорошо, а, Патти? Конечно, лучше бросить город, со всем его шумом и грязью. Ты только посмотри на лес. Ты когда-нибудь ходила играть в лес?

Это был прямой вопрос, поэтому ей ничего не оставалось, кроме как ответить.

– Нет.

– Ты знаешь, что, мне кажется, было бы весело? – воодушевленно сказал дядя Гас. – Давай прокатимся по лесу. времени у нас много, твоя тетя Джанет будет на работе еще пару часов…

Патрисия стиснула зубы и сморгнула слезы. Она точно знала, что будет дальше.

В фургоне дядя Гас снял брюки и шорты.

– Помнишь это? – лаская себя и вверх-вниз размахивая, точно шлангом, твердеющим пенисом, спросил он.

Патрисия отвернулась и ничего не сказала. Дядя Гас сел на одеяло и взял ее за руку.

– Эй, давай, в чем дело? Это твой дядя Гас! Разве ты меня больше не любишь?

Она не ответила.

– Я спросил, ты больше не любишь меня? – повторил он. На этот раз в его тоне послышался легчайший намек на резкость.

– Да, я все еще люблю тебя, – робко и нехотя сказала Патрисия.

– Эй, вот это моя девочка! – радостно сказал дядя Гас. Он усадил ее рядом с собой. Небрежно положил левую руку ей на ногу, чуть выше колена, там, где кончалась юбка.

– Знаешь, Патти Энн, я знал, что могу на тебя рассчитывать. Я имею в виду, почему нет, после всего, через что мы прошли вместе? Я всегда был рядом с тобой, каждый раз, когда ты нуждалась во мне.

С этими словами Гас принялся одной рукой гладить ногу Патрисии, а другой – свой уже твердый член.

– Ты хочешь помочь дяде Гасу почувствовать себя хорошо? Показать мне, что ты меня все еще любишь?

– Наверное, – допустила Патрисия.

– Тогда давай и поцелуй меня крепко.

Он наклонился к ней, протянул руку, сжал ее бедро, и поцеловал ее в губы. Потом он сказал:

– Как насчет того, чтобы позволить мне поцеловать тебя и в другом местечке…

– Сегодня я не хочу, – сказала Патрисия, изо всех сил стараясь говорить тем же тоном, которым всегда говорили ее учительницы и она сама, когда проводила на Брэнтвуд «уроки» с малышами. – Может быть, я разрешу тебе поцеловать меня там в следующий раз.

– Ой, милая, – сказал Гас с вытянувшимся от ужасного разочарования лицом. – Я всю неделю этого ждал. Все, о чем я думал, это просто побыть с моей маленькой возлюбленной, которую я так люблю, и поцеловать ее нашим тайным поцелуем. А ты хочешь меня подвести.

Для вящего эффекта он сделал паузу и добавил:

– Я думаю, ты вообще меня не любишь.

– Дядя Гас, это не так!

– Ну, тогда позволь мне поцеловать тебя там, – уговаривал он. Его ладонь плавно скользнула по ее платью, пока его пальцы не дотянулись до ее трусиков и не спустили их вниз. Он уткнулся лицом в ее лоно.

– О, это хорошо, Патти, – говорил он между движениями губ и языка, – это так сладко, так вкусно, Патти – о, дорогая, скажи дяде Гасу, что любишь его…

– Я люблю тебя, дядя Гас, – послушно ответила она.

Когда она это сказала, Гас крепко прижал ее плоть к своему лицу и застонал. Он напрягся, дернулся и, наконец, замер. Патрисия поняла, что все кончено.

Патрисия начала ходить в начальную школу Солт-Крик, кварталах в трех от своего нового дома. Это была типичная, и более новая и более привлекательная, чем Тэлкотт, школа – здание из серого бетона и красного кирпича. Раньше здесь была фабрика с модульной архитектурой, классы трансформировались, расширялись, окна пропускали много света, коридоры были широкими и незахламленными.

Патрисии школа понравилась. Благодаря выработавшимся летом читательским привычкам она намного опережала сверстников, и почти сразу стало ясно, что она оказалась самой способной ученицей в классе. Вскоре после начала занятий учительница задала вопрос:

– Патрисия, в чикагской школе ты училась на класс старше?

Дальше учительница спросила, не посещала ли Патрисия специальных занятий. Патрисия ответила отрицательно, но сказала, что с одобрения предыдущей учительницы помогала отстающим ученикам после выполнения своих заданий. Ее нынешняя учительница сочла это очень интересным. Несколько дней спустя Патрисии предложили на пару часов в день, при условии, что она сделала свои уроки, стать помощницей воспитательницы в группе дошколят. Патрисия приняла предложение с энтузиазмом.

Новый распорядок начался сразу. Теперь в собственном классе она не ждала, скучая, пока другие закончат задание, а сдав свое, сразу получала следующее, и у нее накапливалось до часа свободного времени, которое она проводила в детском саду, помогая воспитателям. Но сколь бы замечательной ни казалась идея, на самом деле девушку снова изъяли из компании сверстников и поместили в другую среду, – и на другой уровень ответственности, от нее требовалось действовать почти как взрослая – потому что для детсадовцев она и была взрослая.

Ни Патрисия, ни учителя не видели в этом ничего плохого, Патрисии эта работа очень понравилась. В одиннадцать лет она была идеальной наседкой, обучала своих маленьких цыпляток цифрам, буквам, цветам и фигурам, гладила по головкам, заправляла рубашки, завязывала шнурки. Но по факту она росла не так, как должна бы расти девочка ее возраста.

На протяжении первого учебного года в Элк-Гроув Мэри Коломбо продолжала настаивать на том, чтобы один выходной в месяц Патрисия проводила с тетей Джанет в городе.

– Это хорошо для Патти, – говорила Мэри мужу. – Она отвлекается от привычных занятий.

Как же мало Мэри знала. Визит означал поездку с дядей Гасом, который всегда приезжал за ней на фургоне с конфетами в назначенный полдень пятницы. И всегда останавливался где-нибудь по дороге в город. Со временем Патрисии уже начало казаться, что это просто дань, которую она обязана платить, и изменить что-либо не в ее силах…

Патрисия знала, что начинает меняться физически. Там, где вчера грудь у нее была такой же плоской, как у Майкла, теперь появились два бутона, они набухали и росли, зеркало в ванной говорило ей, что скоро у нее появятся «сиськи», как у некоторых девочек из старших классов.

Конечно, заметил их и дядя Гас.

– Милая, у тебя будут отличные груди, – говорил он ей. – Они будут хорошие, большие и круглые, а сосочки твердые и мило торчащие. Никогда никому не говори, что я тебе такое сказал, это часть нашего общего секрета, твоего и моего. Но в один прекрасный день, дорогая, у тебя будет парочка чудесных «буферов».

И дядя Гас заговорил с ней, почти как со взрослой, он задавал ей много смущающих Патрисию вопросов, в основном о мальчиках и девочках.

Однажды дядя Гас спросил:

– Ты знаешь, что для мальчика и девочки означает дойти до конца?

– Я не знаю, – очень тихо ответила Патрисия. Она полагала, что знает, но идея обсуждать это с дядей Гасом ей не нравилась.

– Когда ты подрастешь, мы с тобой дойдем до конца, – сказал он, словно обещая ей какой-то особенный подарок. – Тебе это действительно понравится.

Патрисия сидела на пассажирском сиденье, глядя прямо перед собой, не говоря ни слова, замерев. Она ощущала страх и тошноту.

Негодование было крошечной точкой, которая расширялась, точно зрачок, компенсирующий недостаток света во внезапно наступившей темноте. Сначала всего лишь крохотное пятнышко в сознании, нечто смутно беспокоившее время от времени, оно росло и расширялось – и превратилось в бедствие, от которого разум Патрисии не мог избавиться.

«Почему они допустили, чтобы это с ней произошло?»

Мать.

Отец.

Тетя Джанет.

Дядя Фил, крестный.

Почему никто не понял, что происходит, и ничего с этим не сделал?

Каждый раз, после каждого месячного инцидента Патрисия будет по несколько дней пытаться придумать, как рассказать хоть кому-нибудь.

Начинала она всегда с матери. Считалось, что девочки могут разговаривать с матерями, в школе на лекциях по гигиене для девочек им проповедовали:

«Поделись своими проблемами с матерью, получи от матери совет, помни о том, что мать может быть твоим лучшим другом – и все, через что ты сейчас проходишь, она уже прошла».

Кандидатура Мэри Коломбо снималась почти так же быстро, как и выдвигалась. Во-первых, Патрисия знала, что ее мать не прошла через то, через что проходила она. Во-вторых, она инстинктивно чувствовала, что Мэри Коломбо ей не поверит.

– Я вижу тебя насквозь, юная леди, – слышала она воображаемый ответ матери. – Ты просто пытаешься увильнуть от того, что тебе не нравится. Как тебе не стыдно говорить такие ужасные вещи о своем дяде Гасе!

Далее отец. Патрисия знала вспыльчивый нрав Фрэнка Коломбо, его склонность к насилию. Если он ей поверит, а она полагала, что скорее всего поверит, он просто пойдет и убьет дядю Гаса, забьет до смерти голыми руками, частенько он именно так грозил расправиться с Лео Дюроше. Нет, об отце не могло быть и речи, это вызовет больше проблем, чем решит.

Фил Капоне, ее крестный? Патрисия не считала его покровителем или защитником. Высокий, дородный, симпатичный итальянец, работавший в ресторанном бизнесе, он довольно часто приходил к ним в гости. Точно не рыцарь в сияющих доспехах.

Наперсницей Патрисии могла стать тетя Джанет. Но рассказать крестной о ситуации с дядей Гасом ей мешал страх того, что Джанет Гауэр уже знает – или, по крайней мере, подозревает. Патрисия не понимала, как тетя Джанет могла не знать. Джанет всегда первой видела ее после этого. Конечно, она могла сказать по лицу, по наружности, что творится у Патрисии в душе. Понятно, родители, которые не видели ее, пока Джанет не привозила ее домой в воскресенье, или дядя Фил, которого она не так часто встречала, могли не распознать никаких примет, не уловить никаких подсказок – но почему ничего не заметила тетя Джанет?

Смущенный, но быстро взрослеющий ум Патрисия метался от одного вывода к другому. Джанет знала – и ничего не предпринимала. Джанет не знала, но обязана была знать.

Это сводило с ума.

Прошли месяцы.

Учебный год закончился. Пришло и миновало еще одно лето. Начался еще один учебный год.

Патрисия продолжала развиваться физически: грудь, ягодицы, бедра. На лобке появились пушистые волоски. С телом начали происходить странные вещи, проявились новые чувства. Ей было двенадцать, почти подросток. В средней школе ее ждали яркая, захватывающая жизнь и новые знания… Но она смотрела вперед не с радостью, а со страхом.

Патрисия понимала, что с каждым днем она все ближе и ближе подходит к тому времени, когда дядя Гас пройдет весь путь «до конца».

– Тогда я впервые подумала о самоубийстве, – вспоминала Патрисия в тюрьме два десятилетия спустя. – Я подумала, что если этот мужчина введет в меня свой член, я никогда не смогу спокойно смотреть в глаза другому человеку. По непонятной причине у меня в голове засела мысль, что люди узнают, что они смогут посмотреть на меня и сказать. Это как мои глаза поменяют цвет, или я покроюсь сыпью, или я просто знала, что не выдержу этого. Я должна была убить себя.

– Несмотря на растущий страх, – спросила сестра Берк, – ты все еще не могла заставить себя кому-то рассказать о Гасе?

– Нет, не могла. Я старалась даже не думать об этом. Мне приходилось терпеть это всего раз в месяц, поэтому я просто покорялась. Я возвращалась домой с этого ежемесячного уикэнда и просто пыталась забыться – в школе и в другом. Впереди же еще целый месяц… Прежде чем мне придется снова пройти через это. Думаю, так продолжалось бы до бесконечности, если бы Гас не начал заговаривать про настоящий половой акт. До конца. Это было то, что меня смертельно напугало, что заставило меня задуматься о самоубийстве.

– Насколько далеко ты зашла в своих мыслях? – спросила сестра Берк. – Ты думала о том, как убить себя?

– Я думала перерезать себе запястья лезвием бритвы в ванне с водой. Это был единственный известный мне способ, о нем я читала в книге. Я собиралась сделать это в один из выходных у тети Джанет. Я боялась, что дома Майкл увидит меня мертвой. Его бы это напугало.

– Тебе было двенадцать лет, – сказала сестра Берк. – Ты собиралась оставить кому-нибудь предсмертную записку?

Патрисия пожала плечами.

– Думаю, нет. Если и собиралась, то не помню.

– Оглядываясь назад, если бы ты решила оставить записку, кому бы ты ее написала?

– Тете Джанет, – без раздумий ответила Патрисия. – Я думаю, что она была единственной, кроме Майкла, кто бы опечалился и кто не злился бы на меня за это.

«Господи, какие порой чудовищные выводы мы заставляем делать наших детей», – сказала сестра Берк после этого визита одному из коллег.

– Когда ты перестала думать о самоубийстве?

– Когда меня спасли от дяди Гаса во второй раз. Спасла меня, даже не подозревая об этом, тетя Джанет…

15

Май 1976 года

В 7:00 утра в субботу, 15 мая, под прохладным моросящим дождем четыре полицейские машины тихо подъехали к многоэтажному жилому дому 2015 по Саут-Финли-роуд в Ломбарде. Это было через одиннадцать дней после убийства семьи Коломбо.

Технически полицейскими руководил Рэй Роуз, потому что он вел дело Коломбо, хотя в группу входили заместитель начальника полиции Уильям Конке и лейтенант Фрэнк Браун из Департамента шерифа округа Кук, а также заместители прокурора штата Колин Симпсон и Терри Салливан. Еще в группе были заместители шерифа Джин Гаргано, Рой Фиске и Гленн Гейбл, следователи Майкл Северенс и Джон Ландерс, а также криминалисты Крис Маркуссен и Роберт Сальваторе, все из полицейского управления Элк-Гроув-Виллидж. К ним также присоединились несколько полицейских из Ломбарда.

Один из прокуроров, Симпсон, остался у входных дверей дома, внизу также остались Джин Гаргано и Джон Ландерс. Роуз и другие поднялись на девятый этаж.

– Я бы хотел, чтобы она жила в другой квартире, – пробурчал один из мужчин. Раздался тихий смешок. У Патти Коломбо была квартира номер 911, телефон федеральной службы экстренной помощи.

На девятом этаже полицейские подошли к дверям квартиры. Лейтенанту Брауну пришлось стучать в двери несколько раз, прежде чем наконец ответили. Мужской голос изнутри спросил:

– Да? Кто там?

– Полиция, – сказал Браун. – У нас есть ордер на обыск. Пожалуйста, откройте двери.

Реакции не последовало. Браун постучал снова.

– Пожалуйста, откройте двери. У нас есть ордер на обыск.

– Подождите минутку, – сказал мужской голос. – Я хочу позвонить, прежде чем открою.

– Мы полицейские, – сказал Браун. – Я поднесу к глазку в дверях свое удостоверение, чтобы вы могли его увидеть. У нас есть ордер на обыск, и вы обязаны немедленно открыть двери.

Теперь изнутри раздался женский голос:

– Ублюдки, вы сюда не зайдете!

– Если вы не откроете двери, – предупредил Браун, – нам придется их выбить.

– Вы гребаные животные! – крикнула женщина.

Рэй Роуз сделал знак двум своим людям, Майку Северенсу и Бобу Сальваторе.

– Выбивайте!

Остальные отошли в сторону, и Северенс и Сальваторе принялись выбивать двери квартиры ногами. Минут пять они поочередно пинали двери, двери не поддавались.

– Проверьте коридор и лестницу, – сказал Роуз нескольким полицейским. – Посмотрите, есть ли тут пожарный топор. Будем рубить.

Топор не нашли, только огнетушители. Роуз повернулся к полицейским из Ломбарда.

– Сможете вызвать пару пожарных? С топорами?

– Конечно, – один из полицейских принялся вызывать пожарную охрану по рации. Тем временем Северенс и Сальваторе продолжали бить по дверям ногами.

Наконец мужской голос в квартире сдался.

– Ладно, ладно. Погодите, черт побери! Я открою!

На пороге предстал Фрэнк Делука, босиком, с голым торсом и в одних брюках. За ним стояла Патти Коломбо, тоже босая, в черном комбинезоне, она держала за ошейник большую щерившуюся черную немецкую овчарку.

Рэй Роуз вошел в квартиру и протянул Делуке сложенный лист бумаги.

– Это копия нашего официального ордера на обыск, – сказал он ему.

Заместитель шерифа Рой Фиске прошел мимо Роуза к Патти.

– Эту собаку вам лучше куда-нибудь увести, чтобы она не пострадала, – сказал Фиске.

Патти потащила собаку в спальню:

– Давай, Дьюк, давай!

– Не туда, – сказал Фиске. – Обыскивается и спальня. Вытащите ее на балкон.

Роуз прошел в квартиру. И сразу увидел на столе раскрый блокнот. Его листы выглядели точно так же, как листы бумаги, полученные им от Лэнни Митчелла, на которых были записаны распорядки дня Фрэнка, Мэри и Майкла Коломбо, а также от руки нарисован эскиз дома 55 по Брэнтвуд. Роуз жестом попросил одного из криминалистов положить блокнот в мешок.

Лейтенант Браун внимательно осмотрел маленькую гостиную. На ближайшем столике – пепельница с несколькими окурками, он сразу опознал коричневые сигареты марки «More». Похожие окурки были обнаружены в брошенном «Олдсмобиле» Мэри Коломбо, с которым работал один из людей Брауна, Джин Гаргано. Браун поручил криминалисту собрать содержимое пепельницы.

На кухонном столе Браун нашел небольшую стопку фотографий. На верхней была обнаженная Патти Коломбо, выполняющая фелляцию обнаженного мужчины, голова мужчины в кадр не попала. Фотографии Браун тоже забрал как улики.

– Мы забираем вас, мисс Коломбо, – сказал Гейбл. – Вы хотите взять обувь и верхнюю одежду?

Патти Коломбо ждал серьезный допрос. Приказ об этом получили Гленн Гейбл и Рой Фиске.

Гейбл пошел с ней в спальню, она взяла пару черных туфель с ремешком и розовый плащ. Затем Гейбл сковал ее запястья наручниками за спиной, и они с Фиске повезли ее вниз на лифте.

На улице продолжало моросить. Патти не надела туфли, а просто несла их, держа за спиной, плащ был накинут на одно плечо. Гейбл зачитал ей ее права и посадил на заднее сиденье полицейской машины. Он сел с ней, а Фиске – за руль.

Последний раз Патти была в полицейской машине, когда ее несовершеннолетней арестовали за использование чужой кредитной карты. Тогда она заплакала и попросила позвонить папе.

На этот раз папы, чтобы ему позвонить, у нее не было.

16

Май 1968 года – май 1971 года

Джанет Гауэр, которая, по мнению Патрисии, должна была спасти ее от Гаса Латини, наконец-то это сделала – да так, как Патрисия никогда и вообразить себе не могла. Джанет Гауэр вышла замуж.

Ее жених, Билл Морган, как и Джанет, был ветераном «Иллинойс Белл». Для Патрисии этот брак был совершенно неожиданным, она даже не знала мистера Моргана – и вдруг он стал «дядей Биллом». В тот момент почетный титул «дядя» вполне мог по весьма понятным причинам вызвать у нее к Биллу Моргану неприязнь. Однако этого не произошло. Во всяком случае, новый муж тети Джанет выступил почти как сказочный рыцарь, просто забрав Джанет с Огайо-стрит. Они перебрались в дальний Вест-Сайд, гораздо ближе к Элк-Гроув-Виллидж. Патрисия думала, что никогда не забудет слова Мэри Коломбо: «Что ж, теперь, когда тетя Джанет будет жить ближе, ты сможешь видеться с ней гораздо чаще одного раз в месяц. А твоему дяде Гасу не потребуется съезжать с маршрута, чтобы тебя подвезти».

Все было кончено.

Ей никогда, ни при каких обстоятельствах, больше не придется снова садиться в этот ужасный фургон для доставки конфет.

Все было кончено. Точка.

И Гас Латини так и не дошел с ней до конца. Какая жалость, дядя Гас, втайне съязвила Патрисия. В ту ночь в постели она зажала ладони между ног и тихонько плакала слезами счастья.

У Патрисии Коломбо началось отрочество без болезни сознания. Когда она перешла в среднюю школу Гроув, она впервые почувствовала себя хорошо, как будто избавилась от какой-то нечистоты. Она была такой же, как все, не было никакой скрытой заразы, никакого маленького грязного секрета, который она обязана хранить. Теперь, разговаривая, она больше не смотрела в пол.

В средней школе она училась хорошо. Еще так много предстояло сделать. Помимо основной учебы, в школе кипела активность: учебные группы по интересам, клубы, команды, кружки – у каждого междусобойчика было название. Были незапланированные, но регулярные «тусовки» перед школой, во время обеда, после школы, в любое время, бесконечный обмен записками, разговоры на бегу между занятиями, непрерывные планы – в особенности у девочек; это было похоже на улей. Большая часть встреч превращалась в обсуждение, где и когда они встретятся в следующий раз, это было так весело.

А потом стали заметны мальчики.

В подростковом возрасте мальчики вытянулись, у них на лицах появлялся пушок, некоторые ходили с красным лицом, они были слишком шумные, слишком неловкие, грубили, вечно глазели на едва проклевывавшиеся девичьи груди. Большинство мальчиков – по мнению девочек – не были классными. Хотя имелись и исключения: капитан футбольной и центровой баскетбольной команды, президент класса, владелец мотоцикла, старшеклассник, переживший короткий «роман» с «пожилой женщиной». Это были аномалии, за ними тайком наблюдали, их изучали, обсуждали, анализировали. Все остальные мальчишки были «задротами» с большой буквы «З».

Патрисия мальчиками совершенно не интересовалась, но доказать это Мэри Коломбо было невозможно.

– Патти, почему бы тебе не приходить из школы прямо домой, как Майкл? – подозрительно спрашивала она.

Патрисия пожимала плечами.

– У меня просто кое-какие дела.

– Какие дела?

– Ну, я не знаю. Просто дела.

– Ты после школы встречаешься с мальчиками?

– Нет, – Патрисия отвечала с явным раздражением, – с мальчиками я не встречаюсь.

Не нравилась Мэри и одежда Патрисии.

– Боже мой, будь эта юбка чуть короче, тебя бы арестовали за непристойное поведение! Где ты вообще взяла эту юбку?

Патрисия отвечала терпеливым тоном:

– В торговом центре «Йорктаун», мама. Мы купили ее вместе с тобой.

– Я не поняла, что она такая короткая. Думаю, тебе стоит носить подлиннее.

Патрисия закатила большие карие глаза.

– Подлиннее больше не шьют, мама. Это мода.

– Мода. Лучше молись, чтобы отец не увидел тебя в этом.

Патрисия чувствовала, что мать ее не понимает. И она была не одинока в этом, то же самое чувствовала большая часть девочек в школе.

– Матери, – сказала однажды одна ее подруга, – не любят, когда мы начинаем расти. Они привыкли обращаться с нами как с детьми. А теперь им приходится общаться с нами, как с молодыми женщинами. Они не знают, как к этому подступиться.

Патрисию это поразило. Она много об этом думала. В конце концов она решила, что подруга абсолютно права.

Годы спустя Патрисия сказала сестре Берк:

– Я думаю, что отношения с мамой на тот момент были скорее всего вполне нормальными. По крайней мере, казались нормальными на фоне того, что подруги рассказывали о своих матерях. А вообще они были так похожи, наши матери. Одна из нас начинает что-то рассказывать о своей матери, другие тут же кивают, типа, да, мы тоже через это прошли.

– Итак, вы считаете, – заметила сестра Берк, – что в этот момент ваша жизнь в значительной степени успокоилась?

– Точно. Когда я стала уверена – я имею в виду, абсолютно уверена, – что история с Гасом завершилась, что с ней покончено, я решила полностью об этом забыть. Оглядываясь назад, я думаю, что на самом деле я себя на это запрограммировала. Всякий раз, когда у меня в голове всплывали мысли или воспоминание о том, что он сделал со мной, я начинала петь песню «Raindrops Keep Falling on My Head», ее исполнял Би Джей Томаса. Когда могла, я пела ее вслух – дома это сводило Майкла с ума. Когда вслух петь нельзя (в школе, например), я пела про себя. Это был такой трюк, он помог мне избавиться от Гаса Латини.

– Ты имеешь в виду, вытеснить его в подсознание, – поправила сестра Берк. – К сожалению, мы никогда не можем полностью избавиться от нежелательных мыслей и воспоминаний. Будь это возможно, не было бы нужды в таких людях, как я.

Маленькая монахиня-психолог улыбнулась одной из своих редких мимолетных улыбок:

– Я полагаю, ты думаешь: какое это было бы счастье!

Патрисия улыбнулась в ответ:

– Наконец вы в чем-то ошиблись, сестра. Какими бы трудными ни были эти занятия, я действительно очень рада, что познакомилась с вами.

Она перестала улыбаться и смущенно отвернулась.

– Вы первый за долгое время человек из свободного мира, который в моей жизни что-то значит… – она сглотнула. – Я… я не уверена, что когда-нибудь пойму себя, но все, что я пойму, я пойму благодаря вам.

– Лишь отчасти, Триш, – сказала монахиня. – Тут мы в одной лодке. Я ничем не смогла бы тебе помочь, если бы ты не захотела, чтобы тебе помогли, и если бы ты не захотела помочь себе сама. Познавать себя, начать осознавать свои сильные и слабые стороны, напрямую устранять собственные недостатки – вот настоящая реабилитация.

Сестра Берк снова улыбнулась – дважды за одно занятие.

– Итак, на сегодня хватит взаимных похвал, давай вернемся к работе…

Теперь сестра Берк сместила фокус на то, чтобы узнать, как жизнь Патрисии снова пошла под откос – та самая жизнь, в которой больше не было домогательств Гаса Латини и которую Патрисия назвала «нормальной».

Психолог считала, что причиной мог быть кошмарный сон Патрисии, который, как они теперь выяснили, был о дяде Гасе, однако Патрисия думала, что он об отце.

– Твоя песня «Raindrops» явно тебе помогла, – сказала сестра Берк через пять или шесть месяцев после начала их сессий.

Было лето, и им разрешили гулять по территории, а не сидеть в маленькой комнате для свиданий.

– Фактически песня так хорошо помогла, что когда тебе приснилось, что к тебе домогаются в твоей собственной спальне, ты не знала, кто этот мужчина во сне. То, что с тобой сделал Гас, к тому времени было так глубоко похоронено в твоем подсознании, что растлителя во сне ты не узнала. Ты не смотрела на него, пока не проснулась и не увидела лицо отца. Крайне прискорбно, что ты также увидела пенис отца и он тебя коснулся. Все это соединилось и убедило тебя, что мужчиной во сне был отец. А поскольку мужчина во сне был связан с приставанием к тебе в прошлом, твой разум просто обвинил во всем отца.

– Но твой голос… – сказала снова сестра Берк. – Он колебался. Ты сама сомневалась, хотя думала, что была уверена. Но когда я тем вечером возвращалась в Чикаго, меня осенило.

– Что именно?

– Когда ты проснулась и обнаружила, что рядом с тобой лежит отец, у него не было эрекции. Он пришел, чтобы тебя утешить. Как отец.

Так они вышли за пределы травмы.

– Давай поговорим, как действовала семья после того, как тебе приснился кошмар, – сказала сестра Берк. – Мать была против того, чтобы ты делила спальню с Майклом, но отец не видел в этом ничего плохого?

– Да. Позже я поняла, что папа разрешил мне только потому, что думал, что это ненадолго, он думал, что мне быстро надоест и я вернусь в свою комнату внизу. Он понятия не имел, насколько он тогда меня напугал или насколько я подозрительно относилась к малейшему его движению. Всякий раз, когда он был рядом, я за ним наблюдала, как ястреб, ища какой-нибудь неприметный знак, чтобы подкрепить свои подозрения о его нечистых намерениях относительно меня.

– Ты помнишь, чтобы в доме было напряжение?

Патрисия покачала головой.

– Думаю, только с моей стороны. Быть может, немного с маминой. Со стороны папы – нет. Майкла – никогда.

– Майкл совсем не обиделся, что ты вторглась в его личную жизнь?

– Нет. – Патрисия чуть заметно улыбнулась. – Время от времени он пытался, но тщетно.

Несмотря на улыбку, глаза у нее наполнились слезами.

– Майкл любил меня больше всех на свете…

Сестра Берк сидела тихо, давая Патрисии возможность прийти в себя. Патрисия впервые прямо упомянула свои отношения с Майклом. До этого она никогда ни слова не сказала о смерти брата или своих чувствах к нему.

– Когда мне было пятнадцать, – сказала она сестре Берк после того, как овладела собой, – а Майклу восемь, мы оба по-настоящему поняли, что значит быть братом и сестрой. Несмотря на то, что он был моложе на семь лет, в том году он помог мне пережить очень тяжелые времена.

– Хочешь мне об этом рассказать? – спросила сестра Берк. – Ты готова поговорить о Майкле?

На лице у Патрисии было страдание, голос был надломлен:

– Думаю, я готова, как никогда …

17

Лето 1970 года

Вопреки предсказанию Фрэнка Коломбо желание Патрисии спать в комнате Майкла не прошло через «пару ночей». Миновала неделя, другая, еще несколько. Патрисия не собиралась возвращаться в свою спальню на нижнем уровне. Отца начало это беспокоить.

– Я не думал, что это продлится так долго, – признался он жене, – это неправильно.

Фрэнк задумался. Он подумал было перевести Майкла вниз, но решил, что это будет несправедливо по отношению к сыну, Майкл свою комнату любил и обустроил по своему вкусу. Проблема заключалась в том, чтобы вытащить оттуда Патти, вечно так продолжаться не может.

В конце концов он придумал решение: они с Мэри уйдут вниз и отдадут Патти свою спальню. Это даст им, родителям, говорил он Мэри, уединение от обоих детей: в их с Мэри распоряжении окажется весь нижний этаж, поскольку у детей не будет причин туда спускаться. Мэри было под сорок; все еще стройная и привлекательная, она продолжала наслаждаться близостью с не растерявшим запала мужем. И она сразу поддержала идею.

Произошла рокировка спален.

– Теперь, – объяснил Фрэнк Патрисии, – ты не будешь бояться оказаться внизу в полном одиночестве.

С одной стороны, Патрисии идея понравилась, присутствие рядом Майкла, пусть он еще маленький, все-таки давало ей чувство защищенности. С другой стороны, она не могла относиться к этому переезду иначе как с подозрением, в особенности когда подслушала разговор о том, что идея принадлежала отцу.

Зачем ему это? Чтобы все выглядело так, будто он переводил ее в менее изолированную часть дома? Возможно, это просто уловка. Он убрал с дороги мать, переведя ее вниз. И если раньше, когда Патрисия спала внизу, ему требовалось придумывать предлог, чтобы спуститься, теперь, чтобы подняться, у него в распоряжении были все причины в мире. Наверху кухня, телефон, передние и задние двери, и стоит ему сказать, что он услышал шум и пошел выяснить, в чем дело, кто в этом усомнится? Он мог безнаказанно бродить по ее спальне, когда пожелает. А находящийся в другой спальне Майкл на самом деле ничему не помешает, всем известно, что он спит, как будто его накачали наркотиками.

Патрисия ничего не могла с собой поделать: она все еще не чувствовала себя в безопасности. Каждую ночь, услышав, как родители спускаются вниз, она тихонько выходила из своей комнаты и ложилась в спальне Майкла.

В то лето, когда Патрисии было четырнадцать, самым большим событием для нее и ее одноклассников стал муниципальный бассейн. Это было подходящее место: встретиться, себя показать, на других посмотреть, позагорать, иногда даже залезть в воду и поплавать.

Когда Патрисия шла от бассейна к торговым автоматам, мальчики на нее смотрели. Вытянувшаяся, стройная, она была развита физически не хуже любой другой ровесницы в бассейне. В одном Гас Латини был прав: грудь у нее обещала стать безупречной, а бедра и ягодицы уже отлично гармонировали с длинными стройными ногами и тонкой талией. Если добавить к этому темные волосы до плеч и бездонные темные глаза, она и в самом деле была красивой.

В то лето у Патрисии из-за муниципального бассейна возникли те же проблемы с матерью, что некогда из-за библиотеки.

– Что в этом бассейне такого? – интересовалась Мэри. – Ты ходишь туда каждый день.

– Туда ходят все, – сказала Патрисия. – Там весело.

Однажды Мэри дерзнула сказать:

– Вместо того чтобы каждый день ходить в бассейн, почему бы тебе для разнообразия не сходить в библиотеку?

Патрисия лишь странно посмотрела на мать.

С Джеком Формаски Патрисия сошлась так же просто, как сходится большинство подростков. Она часто его встречала и знала, что он живет неподалеку. В школе Джек учился на год старше, она знала это, потому что он играл в юниорской футбольной команде. Она считала его привлекательным. И чувствовала, что внешне она ему тоже понравилась, потому что он начал с ней здороваться, когда они встречались у бассейна. И она заметила, что время от времени он на нее пялился, когда приходил в ее квартал «потусоваться» со старшими мальчиками, соседями Патрисии.

Вскоре они нашли темы для разговоров: общие знакомые, старшая школа, куда они пойдут осенью, певец Джон Денвер, телешоу «Отдел 5-O», комиксы «Мелочь пузатая». В какой-то момент они начали уходить от компании, просто чтобы поговорить, просто чтобы побыть вместе.

Наконец Джек пригласил ее на свидание.

– А не хочешь как-нибудь съездить покататься? Я получил права, и пару раз в неделю отец разрешает мне брать машину. Я мог бы подъехать к дому и тебя забрать.

– Покататься мне родители вряд ли разрешат, – сказала Патрисия. – Но я могу им сказать, что собираюсь в кино. В кинотеатре «Синема Тю» идет «Аэропорт». Ты мог бы подобрать меня перед сеансом.

Они назначили свидание.

Подобрав Патрисию, Джек спросил:

– Куда хочешь пойти?

– Мне все равно, – ответила Патрисия и сразу же решила: – Пойдем в «Пицца Хат», мы сможем заказать пиццу ломтиками. И о деньгах не волнуйся, у меня есть немного.

– О деньгах я не волнуюсь, – несколько смущенно произнес Джек. – Тебе не обязательно тратиться.

Они пошли в «Пицца Хат». Они ели ломтики пепперони и пили кока-колу со льдом. Рядом с ними стоял музыкальный автомат, и Патрисия запустила «Bridge Over Troubled Water».

– Мне просто нравится эта песня, – сказала она, кидая четвертаки и три раза нажимая одну и ту же кнопку.

Когда они поели, было около восьми часов.

– Хочешь прокатиться?

– Конечно.

Джек ехал по Арлингтон-Хайтс-роуд в сторону Хиггинс-роуд. Спрашивать, куда они едут, Патрисии не требовалось, в школе все знали, куда мальчики на машине возят девочек, когда предлагают прокатиться.

На Хиггинс Джек свернул налево в лесной заповедник Буссе Вудс. Дорога шла между высоких сосен, стоящих у опушек густого леса. О Буссе Вудс Патрисия была наслышана. В девятом классе одна девочка внезапно бросила школу, и позже поползли слухи, что она забеременела на столике для пикника в этом самом лесном заповеднике. Говорили, что некоторые мальчики возят в багажниках своих машин одеяла на случай, если «повезет».

Они миновали несколько мест, где можно было остановиться и припарковаться, но Джек, казалось, знал, куда едет, поэтому Патрисия молчала. Вскоре он свернул на узкую аллею, ведущую к небольшой парковке у начала нескольких туристических троп. Там стояла еще одна машина. Джек припарковался подальше от нее и проверил, заперты ли двери.

– Тут надо поосторожнее, – сказал он.

«Во всех смыслах», – подумала Патрисия.

Они повернулись друг к другу на переднем сиденье, и Джек ее обнял. Хотя для Патрисии это был первый нормальный подростковый опыт ласк в машине, в объятия Джека она скользнула легко и естественно, и они начали целоваться. Джек был неловок, а его объятия неуклюжи. Он не был неискушенным, просто неопытным, слишком суетился. Патрисии пришлось самой расстегнуть блузку и дать ему пощупать одну из грудей в хлопчатобумажном бюстгальтере. Когда он сжал слишком сильно, она прошептала:

– Полегче…

На ней была юбка-миди с расстегивающейся до бедра застежкой-разрезом на боку, и его рука легко достала до ластовицы ее трусиков и ощутила усиливающийся под ней жар. Он не тер ее и не мял, просто положил ладонь и держал.

Потом рука Джека вернулась к ее груди, его пальцы жадно ее тискали.

– Сними лифчик, – прошептал он.

– Нет, – сказала Патрисия. – Не сегодня.

– Господи, Патти, – простонал он.

Он стал напористее, желание нарастало, поцелуи стали глубже. Его пальцы снова поползли вверх по ее обнаженному бедру, и она почувствовала, как они пытаются пролезть под туго натянутый край ее трусиков. Снова отказывать ей не хотелось, но и продолжать – тоже.

Из подсознательных воспоминаний о конфетном фургоне или из естественно усвоенного в процессе взросления Патрисия точно знала, что ему от нее нужно. Оказалось также, что ей откуда-то ведомо, как нейтрализовать растущий напор атакующей ее страсти. Положив ладонь на вздыбившуюся от эрекции ширинку Джека, она принялась по ней тереть.

Мгновение спустя он кончил – прямо себе в трусы.

18

Сентябрь 1970 года – сентябрь 1971 года

Патрисия почти год встречалась с Джеком Формаски, ничего не говоря родителям. Она знала, что оба будут против, потому, даже не пытаясь бороться, просто держала отношения в секрете. Возможно, она уже привыкла к секретности. Так или иначе, она была достаточно умна, чтобы видеться с ним только до установленного для нее родителями времени, и те ничего не заподозрили.

Майкл, разумеется, знал. Казалось, Майкл узнавал все через сеть своих пацанов-приятелей, которые, как и он сам, подслушивали разговоры старших сестер и братьев. Тем не менее Патрисию он не выдал, предпочитая вымогать мелкие подарки – свистящие йо-йо, бейсбольные карточки – в обмен на молчание.

Из дома Патрисия выходила повидаться с Джеком под самыми разными предлогами, например, говоря, что идет домой к подруге учить уроки или на баскетбольный матч в школу. По выходным она рассказывала, что собирается с подругами на каток, за покупками или в кино. Джек приезжал за ней к торговому центру «Гроув», что в паре кварталов, и в теплую погоду они отправлялись в какой-то из парков или в Буссе Вудс, а если стоял холод – в один из крупных крытых торговых центров в другом пригороде. Часто они встречались компаниями с другими знакомыми парами и сидели за столиком с кока-колой и картошкой фри или просто шли в общественное место, где могли послоняться и поболтать.

Времена были веселые и невинные, времена, когда часто казалось, что родители тебя не понимают.

Времена, когда Патрисии приходилось лгать.

Буссе Вудс с его тихой, даже мрачной уединенностью был их главным убежищем, когда они хотели побыть в полном одиночестве. Темный лес был местом, где они могли беззастенчиво обниматься, ласкать и целовать друг друга, не опасаясь внезапного выговора, резкого слова, косого взгляда взрослых. Они могли быть такими, какими они себя ощущали: глупыми, нахальными, дерзкими, бесстыдными, страстными. Не было нужды краснеть, или бояться, или постоянно сдерживаться и сохранять благопристойность в угоду родителям.

После нескольких прогулок Патрисия и Джек друг к другу приноровились и нашли компромиссный вариант физической близости. Разумеется, не подозревая, что пробуждает этим в Патрисии нерадостные воспоминания, Джек хотел «пойти до конца», но этого Патрисия ему не давала. Как и столь вожделенного им «отсоса». Кончить она ему позволяла, но решила, что никакой спермы в нее. Главным предметом в ее сумочке стали пачки салфеток.

В остальном Джек мог делать все, что заблагорассудится. Она разрешала ему запускать нетерпеливые руки куда угодно. У нее между ног, в ее трусиках он мог делать что угодно, пока пусть даже пальцем не пытался проникнуть за половые губы, внутрь. Обычно Джек старался не выходить из рамок дозволенного.

Что до удовлетворения самой Патрисии, оргазма она никогда не испытывала и потребности в нем не осознавала. Ее удовольствие заключалось в наличии постоянного парня и в том, что другие – не родители – об этом знают.

После года тайных встреч с Джеком Формаски Патрисия решила познакомить его с родителями. Ей надоело бегать на свидания к торговому центру «Гроув». Весной 1971 года у Джека появилась собственная машина, аккуратная маленькая «Камаро», и Патрисия не видела причин, по которым Джек не может подъехать к дому, чтобы забрать ее. В следующем семестре они не пойдут в одну школу, Джек будет поступать в старшую школу Элк-Гроув, а Патрисию на год переведут в только что открывшуюся среднюю школу Лайвли, в чьем округе оказался ее квартал на Брэнтвуд. И встречи Джеком будут строго ограничены вечерами и выходными, больше никаких совместных обедов, быстрых поцелуев и прикосновений в суматохе между уроками, никаких держаний за руки после полуденных футбольных матчей юниоров, на которых набирающий силы и мускулы Джек всегда выглядел таким сексуальным в своей майке с крупным номером на спине.

Лето обещало быть веселым: посиделки в муниципальном бассейне, теперь парами, а не девочки и мальчики у противоположных бортиков, свидания в кино, бейсбольные матчи, вылазки в Луп, воскресенье на одном из пляжей озера Мичиган, действительно веселое лето. И Патрисия не видела причин его портить необходимостью прятаться. И ей надоело подкупать Майкла, маленький меркантильный бандит умудрялся получать процент от выдаваемых ей еженедельно карманных денег. Патрисия не могла дождаться, когда у него появится девушка, и она не собиралась его шантажировать – но, зная, как смущаются впервые попавшие на крючок противоположного пола мальчики, планировала безжалостно дразнить.

Решив рассказать родителям о Джеке, Патрисия, к тому времени практически неспособная действовать прямо, принялась разрабатывать план. Ей требовалась история, осмысленная и в то же время рисующая линию поведения, которую и отец, и мать сочли бы по меньшей мере приемлемой, и в конце концов она кое-что придумала.

Родители вечно вбивали ей в голову, что она должна общаться только с «хорошими» детьми. Поэтому она решила им рассказать, что некоторые не очень хорошие мальчики в школе ей досаждали. Ничего особенно серьезного, никакого физического насилия, и уж точно ничего такого, о чем ее отцу следовало рассказывать классной, обычные подростковые дела – дразнили, докучали, в школе через это прошли многие девочки. Но в ее случае все было кончено, этот парень проявил о ней подлинную заботу и пошел с ней на урок, чтобы хулиганы от нее отстали.

Этот парень – его зовут Джек – футболист школьной юниорской команды, действительно симпатичный, красиво одевается и с хорошей репутацией, все в нем мило, мило, мило. В любом случае, у него собственная машина, «Камаро», и он спросил, не хочет ли она как-нибудь сходить в кино, и она сказала, что спросит родителей и даст ему знать. Он приедет за ней на своем «Камаро», и они смогут с ним встретиться и сами убедиться, насколько он на самом деле хороший, хороший, хороший.

«Звучит неплохо», – подумала она.

Патрисия репетировала рассказ перед зеркалом. Она поняла, что презентация важна. Она тренировалась, стремясь к искренности без горячности, к правдоподобию без совершенства, к убедительности, не вызывающей подозрений.

Когда Патрисия почувствовала, что время пришло, и, убедившись, что брата-вымогателя нет дома, она загнала родителей в угол в гостиной и все им выложила. Они внимательно слушали. Закончив, она удивилась и обрадовалась, увидев, что особого сопротивления нет. Отец отложил спортивный разворот газеты, чтобы задать несколько формальных вопросов.

– Как его фамилия?

– Э-э, Формаски.

– Поляк?

– Думаю, да, – пожала плечами она.

– Чем занимается его старик?

– Не знаю. Что-то по строительной части.

– Эти поляки обычно ловко управляются с инструментами, – признал Фрэнк Коломбо. Он посмотрел на жену. – А ты что думаешь, дорогая?

Мэри пожала плечами. Как обычно, что бы Фрэнк ни сказал.

– Хорошо, – согласился отец, – пусть приходит. – Только ничего серьезного, поняла?

Он погрозил ей пальцем.

– Ничего серьезного, – с невинным видом согласилась Патрисия. Она вошла в спальню и взяла первый попавшийся под руку блокнот.

– Мне нужно бежать в библиотеку, – сказала она.

Джек там припарковался, ожидая услышать, как все обернулось.

– Как твои родители восприняли Джека, когда ты его представила? – спросила сестра Берк на одном из сеансов.

– Папе он понравился, – ответила Патрисия. – Джек был из тех детей, которыми отцы хотят видеть своих сыновей: он был хорошо атлетически сложен, симпатичен, опрятен, вежлив, будь он итальянцем, а не поляком, я думаю, что папа начал бы серьезно рассматривать его как потенциального зятя.

– А как мать?

– То же самое, – тихо хмыкнула Патрисия. – Мама всегда была как папа.

– А Майкл?

Патрисия громко усмехнулась.

– Джек и Майкл были без ума друг от друга. У Джека не было младших братьев, и он вроде как усыновил Майкла. Мы брали Майкла с собой на половину наших свиданий, мы водили его в кино, на бейсбольные матчи, на пляж. Папа начал называть Майкла нашим сопровождающим.

Патрисия грустно вздохнула.

– В том году у нас было отличное лето, лето семьдесят первого года. Это было последнее хорошее лето в моей жизни – восемнадцать лет назад.

– Это, – вспоминала сестра Берк, – было примерно через год после того, как тебе приснился кошмар. Что ты чувствовала к отцу в то время?

– Думаю, все пришло в норму. Я больше не боялась, что он попытается ко мне приставать, это постепенно прошло, а инцидент с папиным страстным поцелуем еще не произошел. Моя спальня все еще была наверху, и я давно не ходила спать в комнату Майкла.

Сестра Берк сверилась со своими записями.

– Прошло около трех лет с тех пор, как закончились сексуальные домогательства Гаса Латини. Ты помнишь свои чувства и мысли о нем?

Патрисия нахмурилась.

– Я о нем не думала. Я больше не считала его частью своей жизни.

– Он оставался другом семьи и приходил в гости?

– Нечасто. Иногда родители что-то говорили о его работе, которая не оставляет ему времени, и тому подобное. Когда он собирался прийти, и я узнавала об этом заранее, мне удавалось уйти из дома. Однажды мама сказала, что я задеваю его чувства.

– Ты когда-нибудь думала о том, что он с тобой делал, когда ты была маленькой?

– Никогда, – решительно ответила Патрисия. – У меня было единственное чувство, что я хочу держаться от него подальше. Я знала, что он мне не нравится, но я не позволяла себе даже думать о том, почему. У меня было идеальное лето, и я очень старалась избегать всего, что могло его испортить.

– И этот же период, – спросила сестра Берк, – ты имела в виду, сказав, что Майкл помог тебе пережить действительно тяжелые времена?

– Это было сразу после этого. Летние каникулы закончились, и снова началась школа… – Патрисия замолчала и уставилась в стол.

– Ты хочешь сказать мне, что на самом деле это время было плохим? – спросила сестра Берк, возможно, ожидая снова услышать о Гасе Латини.

– Это был Джек, – сказала Патрисия. – Это Джек…

19

Октябрь 1971 года

Однажды в субботу где-то в начале нового учебного года Патрисия пошла с матерью по магазинам.

В тот день позвонил Джек и отменил свидание – они договорились покататься на роликах, – сказав, что отец хочет, чтобы он помог по дому. Джек эту работу ненавидел и горько на нее сетовал.

– Я сказал ему, что у нас назначено свидание, мы едем кататься на роликах, но ему плевать, – мрачно сказал Джек.

– О, все нормально, – заверила его Патрисия. – Просто помоги ему. Покататься мы можем в следующие выходные. Сегодня вечером мы все еще идем смотреть «Французского связного»?

– Разумеется. В семь я за тобой заеду, ну, если только отец не решит, что нам необходимо покрасить дом или что-нибудь еще в этом роде.

Ближе к полудню Мэри Коломбо спросила Патрисию, не хочет ли она пройтись по магазинам.

– Мне нужно купить Майклу джинсы, а сегодня распродажа.

В машине, когда они проезжали мимо больницы, Патрисия сказала:

– Я думала о том, чтобы стать волонтером в больнице. Вчера мой школьный консультант дал мне информационный листок. Волонтеры в больнице – это старшеклассницы, которые помогают медсестрам в больницах.

– Правда? – сказала Мэри Коломбо, улыбаясь дочери. – Я говорила тебе, что когда-то хотела стать медсестрой?

– Не может быть! – удивленно ответила Патрисия. Ей никогда в голову не приходило, что у матери были какие-то честолюбивые помыслы, ей казалось, что она ни о чем другом не мечтала, кроме как стать домохозяйкой.

– Конечно, – подтвердила Мэри. – Когда я была маленькой девочкой, я вечно играла с куклами в больницу. Они были больными, а я – медсестрой.

– Серьезно? – Патрисия была поражена, она никогда не думала о матери как о маленькой девочке, играющей в куклы.

Тот день в машине был одним из редких случаев, когда мать и дочь осознали, что у них есть что-то общее. Они никогда не были близки. Много лет им казалось, что, если они смогут просто жить под одной крышей без серьезных столкновений – действительно серьезных — конфликтов, это уже будет немалым достижением. Мелкие разногласия, как они обе понимали, были банальны и быстро забывались.

Мэри, разумеется, не ведала о глубоко похороненных горьких чувствах Патрисии. Мать должна была узнать, что творил с дочерью Гас Латини, и что-то предпринять! Но, как бы то ни было, в тот день для обеих восхитительным сюрпризом стал разговор о сестринском деле, он связал их, пусть и на пару минут.

Они говорили с таким энтузиазмом, что Патрисия не заметила, куда они направляются, и вскоре удивилась, увидев, что они выезжают из Элк-Гроув-Виллидж.

– Куда мы вообще идем? – спросила она.

– «Таун энд Кантри Молл», – сказала мать. – В Арлингтон-Хайтс.

– Почему именно туда?

Арлингтон-Хайтс был одним из пригородов в нескольких милях к северу от Элк-Гроув-Виллидж.

– Потому что там распродажа, – сказала Мэри Коломбо. – Джинсы на твоем брате просто горят, я хочу купить их как можно дешевле.

В торговом центре они сделали необходимые покупки, а потом просто пошли погулять и поглазеть. Когда они шли между магазинами, Патрисия внезапно остановилась и, не веря своим глазам, уставилась на столик за перилами в одной из закусочных торгового центра. Там с хорошенькой блондинкой сидел Джек Формаски. Перед ними стояли гамбургеры и напитки. На стуле рядом с девушкой лежал ее блейзер и пара роликовых коньков с белым кожаным верхом. Сама девушка была в пушистой белой водолазке, идеально подходившей к ее румяным щекам и льняным волосам.

– О боже, – пробормотала Мэри Коломбо, когда увидела то, на что смотрела Патрисия. Она взяла дочь за руку. – Не устраивай сцен, Патти Энн.

– Я и не думаю, – ответила Патрисия, разгневанная, но сдерживающая себя. Вырвав ладонь из руки матери, она подошла к перилам у стола закусочной.

– Привет, Джек, – ласково сказала она. – Со всей работой во дворе справился?

– О, Патти, привет, – он встал и покраснел. – Да, справился. О, я пытался тебе позвонить, но тебя не было дома. Патти, это – Лорен Робертс, она учится со мной в одном классе. Лорен, – это Патти Коломбо.

– Привет, Патти.

Лорен улыбалась, как Дебби Рейнольдс.

– Привет, Лорен, – сказала Патрисия. – Вы на коньках катались?

– Да, – продолжала улыбаться Лорен. – Отлично провели время.

Джек посмотрел мимо Патрисии и помахал Мэри Коломбо, все еще стоявшей там, где ее оставила Патрисия.

– С мамой по магазинам? – сказал он. Патрисия никогда не видела, чтобы он так краснел.

– Да, – ответила она, стараясь говорить настолько вежливо, насколько могла. – Присматриваю подарки на Рождество для отца и своего парня. Мы никак не ожидали встретить здесь знакомых.

На мгновение она встретилась глазами с Джеком.

– Спорим, ты тоже не ожидал, – Патрисия перевела взгляд на мать. – Что ж, мне пора бежать, мама ждет. Приятно познакомиться, Лорен. Пока, Джек.

В машине, прежде чем тронуться с места, Мэри Коломбо, как могла, попыталась поддержать дочь.

– Слушай, Патти, тебе не следует принимать это слишком близко к сердцу. Он того не стоит.

Патрисию, уставившуюся прямо перед собой в лобовое стекло, это не могло утешить.

– Мама, пожалуйста, оставь меня в покое, – огрызнулась она. – Просто оставь меня в покое.

Мэри Коломбо оставила ее в покое.

«Французского связного» в тот вечер Патрисия и Джек так и не посмотрели. Как и договорились, он позвонил ей в семь, и она с ним поехала, и они даже доехали до кинотеатра, где шел новый фильм, о котором все говорили. В машине Джека Патрисия молчала и глядела прямо перед собой, как и в машине матери по дороге домой из торгового центра. Джек остановился на парковке у кинотеатра и выключил фары, но они даже не попытались выйти.

– Хорошо, – наконец сказал Джек. – Думаю, ты на меня злишься?

– Да, злюсь, – ответила она. – Ты не злился бы, если бы было наоборот?

Он не ответил.

– Что, я не права? – потребовала ответа Патрисия.

– Думаю, да, – неохотно сказал он.

– Думаю, черт! – рявкнула Патрисия. – Отлично ты, блин, знаешь, что было бы! Ты рехнулся, когда я на футбольном матче взяла горсть попкорна из коробки другого парня! А тут я ловлю тебя на свидании с другой девушкой! Ты пригласил ее на каток?

– Не совсем. Я ее там встретил.

– Ты знал, что она там будет?

Он пожал плечами.

– Да, вроде того. Она сказала, что ходит туда каждую субботу.

– И на самом деле тебе не нужно было помогать отцу? Я имею в виду, что вся эта песня о том, что ты злишься на отца, чушь?

– Послушай, Патти, – спокойно сказал он, – я пытался найти способ кое-что тебе сказать, но просто не знал, как это сделать. Я думаю, нам следует начать встречаться с другими. Нам обоим. Мы стали слишком серьезно относиться друг к другу…

– Мы? Ты ко мне стал слишком серьезно относиться! Джек, ты целый год пытался меня трахнуть! Если бы я тебе позволила, у меня, наверное, уже был бы чертов ребенок!

– Хорошо, возможно, это моя вина, – допустил он. – Кто бы ни был виноват, думаю, нам надо встречаться с другими.

– Ты хочешь сказать, мы расстаемся? – прямо спросила Патрисия.

– Не совсем, – снова пожал плечами он. – Я просто думаю, что, знаешь, было бы лучше, если бы мы просто не встречались друг с другом.

– Понятно, – сказала Патрисия. – И эта Лорен, которую я сегодня видела, наверное, и есть та, с кем ты хочешь встречаться?

– Ну, мы в одном классе…

– Черт, при чем здесь это? – сердито спросила Патрисия. – Ты будешь встречаться с каждой девушкой в твоем проклятом классе?

– И буду, если захочу! – внезапно рассердился Джек. – Я не твоя собственность, Патти!

– Верно! Ты не моя собственность! – Патрисия скрестила руки на груди и снова посмотрела прямо перед собой. – Пожалуйста, отвези меня домой.

– Послушай, – сказал он, обняв ее за плечи, – не стоит портить вечер. Мы все еще можем сходить в кино…

– Конечно! – взорвалась она. – А потом мы сможем припарковаться в лесу, и я смогу тебе подрочить, верно? Да пошел ты, Джек! Отвали от меня сегодня вечером, Джек! А теперь… отвези… меня… домой!

Покрасневший Джек завел мотор и с визгом вылетел с парковки.

Патрисия не могла поверить, что отношения закончились. После всего того веселого времени, которое они провели вместе, где было так много хороших моментов: футбол и танцы, муниципальный бассейн, школьные вечеринки, пляж, катание на роликах. Не говоря уже о часах близости на парковках в лесных заповедниках – близости не только физической, не только сексуальной, но, как думала Патрисия, основанной на глубокой привязанности друг к другу, на взаимной преданности. У них с Джеком была любовь.

«И это была настоящая любовь», – думала Патрисия, она искренне любила Джека. Правда, она сказала родителям – практически пообещала отцу, – что ее отношения с Джеком не станут серьезными, но это была пустая клятва, вроде как пообещать матери никогда не позволять мальчикам трогать тебя в определенных местах. Это обещание было затребовано и дано формально, никто его исполнения не ожидал. Для Патрисии отношения с Джеком Формаски были серьезными, и в глубине души она была уверена, что он испытывал к ней те же самые чувства.

Так что это еще не конец, этого не может быть.

Когда Джек привел ее домой после ссоры на парковке у кинотеатра, Патрисия вошла в дом, направилась прямиком в свою комнату, не сказав семье ни слова, и захлопнула двери.

Остаток выходных Патрисия размышляла, да и всю следующую неделю. После школы она шла прямо домой и не выходила ни под каким видом – на случай, если Джек позвонит и извинится. Каждый раз, когда звонил телефон, она чуть не выпрыгивала из себя, но брать трубку отказывалась, вместо этого срочно приказывала матери и брату, что сказать, если это ей: «Подождите, я посмотрю, дома ли она», – а потом сказать ей, кто звонил. Но звонка Джека так и не последовало.

С каждым днем Патрисия становилась все печальнее и мрачнее. Она начала сожалеть о сказанных гневных словах, осуждать себя за резкость. В конце концов, никто не идеален, рассуждала она, и для того, чтобы это понять, ей достаточно посмотреть в зеркало. Если Джек ее действительно любит, его наверняка настолько ранили ее грубые слова, что он не знает, как извиниться, он скорее всего боится к ней подойти. Бедный парень, наконец, убедила она себя, она действительно была с ним слишком строга.

К выходным Патрисия почти решила извиниться перед ним – но с оговоркой. Она ему скажет, что сожалеет обо всех гадостях, что она ему наговорила, если он признает, что она их наговорила по его вине. Ему придется признать, что именно он спровоцировал ее вспышку. И, самое главное, ему придется извиниться за то, что он ей солгал.

Последнее условие было для Патрисии очень важным. Сама непревзойденная лгунья, она придавала большое значение тому, чтобы Джек осознал масштабы своего поступка, поскольку она ему никогда не лгала. Она этим гордилась. Он был единственным человеком, о котором она могла это сказать. Всем остальным, когда она чувствовала, что это необходимо, она лгала. Вот почему было так больно увидеть его в торговом центре. Ее оскорбило не столько то, что он был с другой девушкой, сколько то, что он солгал Патрисии, чтобы туда пойти.

Но она была готова пойти ему навстречу. Она подождет большую часть дня субботы, целую неделю после их ссоры, если к пяти часам Джек ей не позвонит, она возьмет инициативу на себя и позвонит ему.

Как вскоре выяснилось, никто из них друг другу больше не позвонил.

В два часа дня в субботу Майкл просунул голову в двери комнаты Патрисии и сказал:

– Джек разъезжает по кварталу. С ним в машине девушка.

Остановившись посреди уборки своей комнаты, Патрисия подозрительно посмотрела на него.

– Майкл, ты надо мной шутишь? – строго спросила она. – Если да, то это не смешно.

– Я не шучу! – возмущенно заявил Майкл. – Если ты мне не веришь, посмотри сама!

Он пошел по коридору, бормоча:

– Никто никогда не верит моим словам! Я вообще перестану что-либо рассказывать!

Патрисия посмотрела в окно. Она простояла несколько минут, не видя никакого Джека. У нее в сознании начали возникать мысли вроде: «Этот маленький дикарь Майкл, подожди, я ему задам…»

Затем появился «Камаро».

Отлично, это был Джек.

И в машине рядом с ним действительно девушка: Лорен, блондинка, с которой он был в торговом центре.

– Видишь, а я тебе что говорил? – сказал Майкл.

– Майкл, прости, что тебе не поверила, – ответила Патрисия, сглатывая, чтобы не задрожал голос. – Пожалуйста, прими мои извинения.

– Принимаю. – Майкл пожал плечами и пошел на улицу.

Джек проезжал мимо еще три раза: один раз туда и дважды обратно. Оба раза он притормаживал и внимательно изучал дом. Патрисия знала, что в окне он ее не увидит, если она не откроет шторы, но он явно не этого добивался. Он хотел удостовериться, что она их видела. Так он говорил ей, что все кончено.

Губы Патрисии сжались, и она подумала: «Хорошо. Кончено так кончено. Давай с этим покончим. Я дам тебе то, что ты хочешь».

После того, как он пошел на четвертый круг, Патрисия вышла, встала, положив руки на бедра, посреди дороги и принялась ждать. Майкл бросил футбольный мяч другу и подошел к ней.

– Что ты делаешь?

– Что я делаю? Стою здесь.

– Вижу, но зачем ты так стоишь?

– Как так, Майкл?

– Как будто ты на кого-то злишься.

– Потому что я злюсь. Оставь меня в покое!

Брат, как обычно, пожал плечами и отвернулся. Патрисия сразу пожалела, что огрызнулась на него.

– Майкл, извини, – сказала она, быстро коснувшись его руки. – Когда-нибудь ты станешь старше и поймешь.

Несколько мгновений спустя мимо снова проехал «Камаро». Патрисия вперилась в него и не отводила взгляда, следя за ним, когда он ехал к ней и от нее. Когда он проезжал прямо перед ней, она, не мигая, посмотрела на Джека, а он посмотрел на нее. У него на лице была легкая ухмылка, но в ее выражении не было ничего, что могло бы его порадовать. Лицо Патрисии было непроницаемо, как посмертная маска. Она медленно поворачивала голову, ее глаза не отрывались от его лица, но с таким же успехом она могла смотреть прямо сквозь него.

«Теперь доволен?» – безмолвно спрашивала она его.

Патрисия подождала, пока он свернет за угол и полностью скроется из виду, и зашагала в дом.

Она добралась до своей спальни и только там зарыдала.

К тому времени, когда Фрэнк Коломбо должен был вернуться домой после игры в гольф, Патрисия была в истерике. Ее рыдания превратились в вопли, она металась по комнате, слезы текли, она оплакивала свою жизнь, которая, как она тогда решила, кончена. Мэри Коломбо нервно ходила по кухне, ожидая мужа.

Майкл рассказал ей, что случилось, она сразу же пошла к дочери, чтобы утешить ее, но Патрисия отказалась ее впустить.

– Уйди и оставь меня одну! – кричала она, громко рыдая. – Я хочу умереть! Я просто хочу умереть!

Вернувшись на кухню, Мэри в отчаянии заламывала руки, желая, чтобы с ситуацией разобрался муж, но и боясь его возвращения домой.

– Отец этого не потерпит, – зловеще сказала она Майклу. – Помоги мне закрыть все окна, чтобы соседи не слышали твою сестру.

– Некоторые из них уже ее слышали, – сухо сказал Майкл.

– Что они сказали?

– Ничего. Я сказал им, что она спятила.

– Майкл, ради бога!

Когда Фрэнк Коломбо вошел в двери и услышал ужасные звуки, доносящиеся откуда-то из своего дома, краска сошла с его лица.

– Ради всего святого, что случилось?

– Папа, Патти спятила, – сказал Майкл, прежде чем мать успела открыть рот.

– Майкл, иди в свою комнату! – приказала Мэри. – Быстро!

Когда Майкл крался из кухни, он услышал, как отец спросил:

– Что он имеет в виду, говоря, что Патти спятила?

– Фрэнки, присядь, – сказала Мэри. – Я все объясню.

Через несколько минут Фрэнк Коломбо пошел по коридору в спальню дочери, Мэри в нескольких шагах позади него. Майкл, формально слушаясь матери, был в шаге от порога своей комнаты. Фрэнк громко постучал в двери Патрисии, чтобы она услышала его сквозь стенания.

– Патти, милая, это папа, – громко сказал он. – Открой двери, милая. Я хочу с тобой поговорить.

Ответа не последовало, слышался лишь непрекращающийся звон осколков разбитого сердца Патрисии.

– Давай, милая, – уговаривал ее Фрэнк, – открой и позволь папе поговорить со своей маленькой девочкой. Папа просто хочет помочь своей Патти.

– Оставь меня в покое! – крикнула Патрисия.

– Фрэнк, попытки быть с ней милым ни к чему не приведут, – сказала Мэри.

– Патти, – теперь Фрэнк Коломбо говорил настойчивее и требовательнее. – Я не шучу. Открой!

И снова никакого ответа. Фрэнк стукнул кулаком в дверь.

– Патти Энн! Открой эти проклятые двери! Прямо сейчас! Если ты этого не сделаешь, клянусь Богом, я выбью их!

Шли напряженные секунды. Патрисия дверь не открывала.

– Я тебя предупреждаю! – угрожал ей отец. – Если мне придется выбить эти двери, менять их я не буду! Патти, у тебя не будет дверей в комнату!

Потенциальная опасность для такой перспективы пересилила терзающую ее ужасную боль, и прежде чем Фрэнк Коломбо снова заговорил, раздался резкий щелчок открываемого Патрисией замка. И Мэри, и Майкл двинулись к нему, но Фрэнк поднял ладонь, останавливая их.

– Просто стойте на месте. Я разберусь.

Фрэнк нашел совершенно несчастную Патрисию. Глаза и нос у нее покраснели и опухли, из носа текло, щеки были залиты слезами. Ее волосы были ужасны, казалось, будто одной рукой она их истерически рвала, а палец другой сунула в электрическую розетку. Вид у нее был совершенно разбитый.

– Патти, милая, – сказал Фрэнк, снова обращаясь к ней успокаивающим голосом, – ну же… Все не может быть так плохо.

– Он такой! – Патрисия взорвалась. – Он единственный человек, который когда-либо действительно меня любил!

– Дорогая, это не так, и ты это знаешь. – Фрэнк глянул в дверной проем, Мэри и Майкл осторожно подошли, чтобы заглянуть внутрь. – Твоя мама, Майкл и я любим тебя. Многие люди любят тебя: твоя тетя Джанет, дядя Фил, дядя Джо.

Патрисия поняла, что она к чему-то готовится.

– …Твой дядя Гас любит тебя…

– Прекрати! – набросилась она на отца. – Ты не знаешь, о чем говоришь, и не понимаешь, о чем говорю я!

Отвернувшись от него, она села на край кровати и взмолилась:

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не садись рядом со мной.

Он не сел. Вместо этого отец встал перед ней, пытаясь пролить бальзам разума на ее любовные раны.

– Патти, милая, не мучай себя. Ты слишком хороша для этого польского сброда. Он не заслуживает такой девушки, как ты. Посмотри, как он тебе изменяет. Он бездельник. Тебе лучше забыть его, найти себе другого парня, на этот раз, возможно, хорошего итальянского парня…

– Я не хочу другого парня, – всхлипнула Патрисия. – Я хочу Джека. Если я не могу быть с ним, я хочу умереть!

– Патти, дорогая, не говори таких ужасных вещей, – сказал отец.

– Я хочу умереть! – кричала она на отца.

Фрэнк Коломбо сильно ударил ее по лицу, она покачнулась и боком повалилась на край кровати, а потом скатилась с кровати на пол. Она упала навзничь, но быстро села, глядя на него снизу вверх, щека у нее пылала красным. Она видела, как в комнату забегает мать, видела ошеломленное лицо Майкла в дверном проеме, а потом, как отец уставился на свою руку, как будто не мог поверить в то, что она сотворила.

Фрэнк Коломбо сверху вниз посмотрел на дочь, и его глаза наполнялись раскаянием.

Патрисия взглянула на отца, на ее лице застыл вызов.

Она все еще хотела умереть.

20

Май 1976 года

Лоре Мари Комар позвонили с работы вскоре после семи тридцати утра, когда в квартире Коломбо – Делуки произвели обыск и Патти Коломбо взяли под стражу.

– Лора, можешь прийти? – спросила полицейский диспетчер. – Знаю, у тебя выходной, но у нас чрезвычайная ситуация, и ты очень нужна.

– Конечно, приду, – сказала Лора. – Буду через несколько минут.

Когда Лора вошла в департамент полиции Элк-Гроув-Виллидж, она увидела сидящую в отделении Патти Коломбо, ее правое запястье наручниками было приковано к стулу.

– Нам нужно, чтобы ты ее обыскала и осталась с ней, возможно, на целый день, – сказал Лоре командир смены. – Ей, вероятно, будут предъявлены обвинения в убийстве своей семьи.

«Боже!» – подумала Лора Комар. Ей пришлось глубоко вдохнуть, чтобы сохранить самообладание.

Лора подошла к заключенной.

– Привет, Патти.

– О, Лора, привет, – сказала, подняв глаза, Патти. – Что ты здесь делаешь?

– Я здесь работаю. Я служащая отдела общественных работ в департаменте. Патти, мне придется тебя обыскать.

– Хорошо, – пожимая плечами, сказала Патти.

Гленн Гейбл подошел, чтобы снять наручники, и Лора взяла Патти Энн за руку.

– Я пойду в камеру для несовершеннолетних, – сказала она командиру смены. – Там больше уединения.

В камере для несовершеннолетних двери были сплошные, кроме окошка размером 30 на 30 сантиметров, и в этой части здания никого не было.

– Патти, тебе придется снять всю одежду, – сказала ей Лора. – Это будет полный телесный досмотр, и я также должна осмотреть твое тело на предмет синяков или любых других следов возможного насилия.

Раздеваясь, Патти сказала:

– По-моему, мы не виделись с тех пор, как я бросила школу?

– Не совсем, – сказала Лора. – Во всяком случае, не разговаривали. Я пару раз видела тебя в «Уолгрин», но ты была занята, поэтому я не здоровалась.

Лора внимательно обыскала Патти Коломбо на предмет того, что она могла спрятать на себе или в себе, затем перебрала каждый отдельный предмет одежды, прежде чем вернуть Патти одежду и позволить ей одеться.

– Я не знаю, как долго мы здесь пробудем, – сказала Лора. – Хочешь кофе?

– Боже, да! И сигарету.

Когда Лора собралась уходить, Патти сказала:

– Лор, окажешь мне услугу?

– Если смогу. Какую?

– Я беспокоюсь о Дьюке, моей собаке. Я выставила его на балкон квартиры. Боюсь, что если они заберут и моего парня, собака просто там останется.

– Посмотрю, что я смогу узнать, – сказала Лора. Она заперла камеру предварительного заключения и вышла.

Через несколько минут Лора вернулась с кофе и сигаретами и сказала:

– С твоей собакой все в порядке. Ее отвезли в приют для животных.

– О, хорошо, – с искренним облегчением сказала Патти. – Спасибо, Лор. У меня были ужасные видения, как она умирает на том балконе от голода.

Патти села на единственную койку в камере, а Лора приоткрыла двери и села на стул прямо за ней. Они вели светскую беседу и вспоминали не такие давние школьные годы. Об убийствах Патти не упоминала, а Лора не спрашивала. Арест человека и первоначальный период его содержания под стражей напоминают формирование тонкого льда, по которому едва можно пройти, и кататься по нему на коньках Лора Комар без крайней нужды не собиралась.

Более двух часов они говорили обо всем, кроме того, почему они здесь.

Сразу после 10:30 заместитель начальника полиции Уильям Конке вернулся в камеру с двумя полицейскими в штатском, которых Лора не знала.

– Лора, отдохни немного, – сказал ей Конке. – Но будь неподалеку. Мы тебя позовем, когда закончим.

Конке и двое полицейских оставались с Патти почти час, в течение которого Лора заметила, что ее несколько раз выводили из камеры и позволяли пройти в ближайшую уборную. Около полудня Конке вызвал Лору обратно, и полицейские ушли. Лора спросила Патти, не хочет ли она чего-нибудь поесть, Патти отказалась, но попросила кока-колы. Лора принесла ей колу.

Мимо открытых дверей камеры прошли Джин Гаргано из Департамента шерифа и Джон Ландерс, следователь полиции Элк-Гроув, в день обнаружения тел помогавший Рэю Роузу в осмотре места убийства. И Ландерс был одним из полицейских, разбиравших инцидент десятимесячной давности, когда Фрэнк Коломбо напал на Фрэнка Делуку на парковке возле «Уолгрин» и ударил его по лицу прикладом винтовки, чтобы отвадить от дочери. С Гаргано Патти тогда немного познакомилась.

– Я знаю этих двух парней, – сказала Патти Лоре Комар, когда мужчины проходили мимо.

– Ты хочешь с ними поговорить? – спросила Лора.

– Боже, нет, – ответила, отвернувшись, Патти. – Мне слишком стыдно смотреть им в глаза.

Но чуть позже Патти передумала.

– Посмотри, здесь ли еще Гаргано и Ландерс? Скажи им, что я хотела бы поговорить с ними.

К тому времени Гаргано ушел, но Ландерс вернулся в камеру с Гленном Гейблом.

– Привет, ребята, – сказала Патти, когда они вошли. – Что происходит?

– Пат, – сказал Ландерс, – похоже, у вас могут быть серьезные проблемы. Но прежде чем мы продолжим разговор, я хочу сообщить вам о ваших конституционных правах.

– Мне о них сообщили уже дважды, – сказала Патти.

– В любом случае мы должны сделать это снова, – сказал Ландерс, и повторил то, что Патти уже слышала: она имеет право хранить молчание и ее адвокат может присутствовать при допросе.

Когда Ландерс был готов позволить ей говорить, Патти сказала:

– Джон, вы знаете о проблемах с отцом. Большинство из них было вызвано отношениями между мной и матерью. Мать имела на отца очень сильное влияние.

– Пат, прежде чем продолжить, – сказал Ландерс, – ты хочешь позвонить по телефону?

– Вы имеете в виду адвокату? – спросила она.

– Да.

Патти покачала головой.

– Нет, гребаный адвокат мне не нужен.

Ландерс с ней еще немного поговорил, затем вывел ее из камеры и вместе с Лорой Комар отвел в заднюю комнату отделения полиции.

– Посидите здесь с Лорой, – сказал ей полицейский, – пока я найду стенографистку, чтобы записать ваши показания. Если вам все же нужно, можете позвонить прямо сейчас.

Патти села за стол и сняла трубку. Она плохо соображала, что ей нужно. Ей пришлось звонить в справочную службу, чтобы узнать чикагский номер крестной, Джанет Морган. В стравочной его не было. Она попробовала снова, на этот раз спросила номер Билла Моргана, и ей его дали. Присутствующая Лора Комар услышала, как она сказала:

– Привет, тетя Джанет…

В этот момент вернулся Ландерс. Лора и Ландерс слышали, как Патти сказала:

– Они арестовали меня за убийство мамы, папы и Майкла.

После паузы она сказала:

– Нет, гребаный адвокат мне не нужен, все они пустозвоны. Я собираюсь написать им заявление. Они взяли Фрэнка, и выпустят они его, только если я подпишу заявление. Я знаю, что делаю.

Возникает вопрос, как Патрисия пришла к выводу, что, если она подпишет официальное заявление, Делуку освободят. Логичнее всего предположить, что об этом ей сказал Джон Ландерс, именно он последним разговаривал с ней наедине, прежде чем она согласилась подписать заявление, кроме того, его она знала дольше всех и с ним, очевидно, чувствовала себя комфортнее, чем с другими полицейскими. Явно не слишком четко соображавшая девятнадцатилетняя Патрисия к тому времени находилась под стражей без адвоката около девяти или десяти часов. Если Ландерс действительно именно так подталкивал ее сделать подобное заявление, это было не совсем честно.

Когда Патти поговорила с Джанет Морган, заместитель начальника Конке приказал Лоре Комар отвести ее обратно в камеру для несовершеннолетних. Через некоторое время он зашел туда с гражданским, которого Лора не знала. Но знала Патрисия – это был Лэнни Митчелл.

– Вы узнаете этого человека? – спросил Конке у Лэнни.

– Да.

– Кто это?

– Патти Коломбо, – ответил Лэнни Митчелл.

Потом Лэнни взглянул на Патрисию и провел ребром ладони по шее. Возможно, он говорил ей, что игра с убийствами, в которую они играли, окончена.

Но вот только свой жест он сопроводил улыбкой. Скорее, Лэнни в своей неподражаемой манере давал ей понять, что ей «крышка».

* * *

Пока Патти держали в камере для несовершеннолетних, Фрэнка Делуку, которого отдельно доставили в полицейское управление Элк-Гроув, поместили в допросную номер 1, и допрашивали его Рэй Роуз и Фрэнк Браун.

После того как Делуке сообщили о его конституционных правах, его спросили, знает ли он что-нибудь об убийствах Коломбо. Он ответил, что не знает, кто убийцы. Убийцы — во множественном числе.

Далее Делука сказал, что не думал, что Патти Коломбо совершила убийства, потому что он и Патти были вместе в торговом центре до девяти часов вечера, когда произошло преступление, а затем провели вместе в своей квартире всю последующую ночь. (Интересно отметить, что Делука не утверждал решительно и с негодованием, что он знал, что Патти не совершала преступления, но просто «не думал», что их совершила она.)

По словам Делуки, последний раз они с Патти разговаривали с Фрэнком Коломбо по телефону, тот звонил им вечером в понедельник, 3 мая, и во вторник, 4 мая.

Делука заявил, что находится сейчас в процессе развода с нынешней женой, матерью его пятерых детей, чтобы в июне он и Патти смогли пожениться. Во время допроса Делука при любой возможности называл Мэри и Фрэнка Коломбо «мамой и папой». Он сказал, что «мама и папа» его в конце концов «приняли» и между «мамой и папой» и ним с Патти стали развиваться «хорошие отношения».

На вопрос о найденных в квартире фотографиях он ответил, что «большую часть» снимков сделал он, и они с Патриш отправили фотографии и рекламу в журнал для свингеров, чтобы обмениваться сексуальными партнерами с другими парами.

Как и сама Патти, Делука казался удивительно равнодушным к недавней трагедии, постигшей семью Коломбо. На словах он говорил о горе, но с таким же успехом мог говорить о погоде.

Около 21:30 в субботу вечером, после четырнадцати часов нахождения Патти Коломбо под стражей, Рэй Роуз был готов отвезти ее в женский центр временного содержания в Чикаго и официально предъявить ей обвинение в убийстве и предварительном сговоре с целью совершения убийства. Заместитель начальника Конке решил их сопровождать, и теперь очень усталой Лоре Комар предстояло еще исполнить последнюю обязанность своего долгого «выходного дня».

Перед отъездом Патти спросила, сможет ли она перед тем, как попасть в тюрьму, увидеться с Фрэнком Делукой. Кто-то сказал: «Хорошо, а почему бы и нет», и Делуку привели в камеру для несовершеннолетних. Ему и Патти дали сигареты и оставили тет-а-тет на пятнадцать минут.

Лора Комар слышала и видела рыдания Патти во время краткого свидания.

Никто в департаменте полиции Элк-Гроув не знал, что произошло между любовниками за несколько минут наедине, и Патрисия Коломбо не говорила об этом пятнадцать лет. Но именно в этот момент их отношений Фрэнк Делука снова стал хозяином положения.

Вначале, когда Патти было пятнадцать, а Фрэнку – тридцать четыре, он был ее учителем, советником, наставником, хозяином. Постепенно их роман выдыхался, их половая жизнь становилась все причудливее, их вызывающий союз начал влиять на семьи обоих, а стресс, тревога, насилие и страх пронизали каждый час их совместной жизни, и потребление ими алкоголя и наркотиков неуклонно возрастало. И Патрисия взяла на себя все, а Делука устранился.

Последние несколько недель до убийств Делука все глубже погружался в виски, таблетки и гротескные и эксцентричные сексуальные фантазии и все больше времени проводил в их маленькой квартирке с укрепленными дверями. Патти, девятнадцатилетней, но обычно ощущающей себя старше Фрэнка, приходилось заботиться об их повседневных нуждах, контактировать с миром за них обоих, решать их общие проблемы. Фрэнк ходил на работу, точно зомби, преследуемый и затравленный, а Патти держалась на адреналине, усиливающейся панике и абсурдной, нелепой вере в то, что для нее и «единственного человека, который у нее остался» все обязательно будет по-прежнему радостно. Ей не приходило в голову, что нити всей ее жизни сплелись в ткань лжи… Она стала таким же социопатом, как и мужчина, который ее учил.

Теперь, когда она находилась под стражей в полиции, он снова стал «сильным».

– Ты должна уберечь меня от этого, Патриш, – уговаривал Делука свою измученную молодую любовницу. – Пока я непричастен, они не смогут привлечь за это дело тебя. Я – твое алиби, ясно? Ты была со мной всю ночь, ясно? В чем бы тебя ни обвиняли, я засвидетельствую, что ты не могла этого сделать. Ты меня не впутываешь, и мы – оба – на свободе, Патриш. Будем только ты и я. Мы возьмем яхту, уйдем в море и больше никогда не вернемся…

Патти плакала, слушала и снова плакала. В тот момент было так легко вернуться в те времена, когда все, что говорил Фрэнк, было благой вестью, все, что делал Фрэнк, было безупречным и все, чего хотел Фрэнк, не подвергалось сомнению. Патти знала, что через пару часов ей предъявят обвинения в убийстве отца, матери и брата и посадят в тюрьму. Она не ожидала, что когда-нибудь снова выйдет на свободу – да тогда она этого и не хотела. Так зачем за это бороться?

– Хорошо, Фрэнк, – сказала она ему со слезами на глазах. – Как скажешь, Фрэнк.

Это было так просто.

21

Октябрь 1971 года и апрель 1989 года

Измена Джека Формаски и пощечина отца ввергли Патрисию в неумолимо пожиравшую ее летаргию. Она стала вялой, ничем не интересовалась, почти постоянно ощущала физическую усталость и слабость, не хотела и не могла есть. Она избегала любой деятельности, кроме самой необходимой, – школы, например, но в классе сидела, точно в ступоре, не делая ничего, а просто убивая время до возвращения домой в уединение своей спальни. И чем апатичнее она становилась, тем меньше чувствовала угрозы – любые. Как будто пребывала в коконе.

Ее новое состояние отвергли все, кроме Майкла. Он был первым, кто после отцовской пощечины ей посочувствовал. Мать инстинктивно подбежала к ней, лежащей на полу, попыталась помочь ей встать, но Патрисия сжалась и, тряся головой, умоляла:

– Оставь меня в покое, пожалуйста, просто оставь меня в покое…

Отец уже вышел из комнаты, мать тоже ушла, Майкла она выгнала. Но Майкл вернулся через пару минут, закрыл двери и сел рядом с сестрой на кровать.

– Он не должен был тебя бить, – сказал он сурово.

– Все в порядке, Майкл, – всхлипнула Патрисия.

– У тебя на лице отпечаток ладони, – внимательно глядя на нее, заметил он. Патрисия увидела, как у него на глазах наворачиваются слезы.

– Это пройдет, Майкл.

Она обняла его и прижала к себе.

– В любом случае это не больно, – солгала она.

– Бьюсь об заклад, больно, – возразил он и сам принялся всхлипывать. – Ты просто так говоришь.

Майкл сжал кулак.

– Хотел бы я его ударить и посмотреть, как это понравится ему.

– Не говори так, – резко оборвала его Патрисия.

Так они сидели вместе несколько минут, пока Патрисия наконец не погладила Майкла по голове и не сказала:

– Тебе лучше сейчас пойти к себе.

Мальчик встал и угрюмо поплелся к дверям. Перед тем как выйти из комнаты, он оглянулся и сказал:

– Я больше никогда не буду брать с тебя плату за сохранение секретов. С этого момента я буду хранить их бесплатно.

Для Майкла это было окончательным выражением привязанности.

Если бы у Патрисии так сильно не болело лицо, она бы улыбнулась.

Фрэнк Коломбо сделал неловкую попытку извиниться, но почти так же, как сама Патрисия намеревалась извиняться перед Джеком: Патрисия сожалела об ужасных словах, что наговорила, но в том, что ей пришлось их произнести, повинен Джек.

Так же точно ощущал себя и Фрэнк Коломбо.

– Послушай, Патти Энн, – сказал он на следующий день, – я знаю, что мне не следовало тебя бить, но ты должна признать, что на самом деле ты меня до этого довела, понимаешь? Я имею в виду, я все время говорил тебе: «Перестань нести эту чушь о желании умереть». Ты расстраивала мать и брата. Ты расстраивала меня. И ты не хотела меня слушать, понимаешь?

– Да, я понимаю, – спокойно ответила Патрисия.

– Если бы ты просто послушалась меня и сделала то, что я тебе говорил, я бы тебя не ударил. Ты понимаешь, о чем я?

– Да, я понимаю, – уважительно ответила она.

Пока отец говорил, она не сводила с него глаз, но он на нее не смотрел, только изредка бросал мимолетный взгляд. В основном его зрачки метались то туда, то сюда, куда угодно, только не на уродливый пурпурного цвета синяк над ее скулой.

– И ты должна признать, – продолжал отец, – что это произошло впервые, верно? Я имею в виду, что, по правде говоря, раньше я никогда не бил тебя, верно? Знаешь, кроме шлепков по попе, когда ты была маленькой. Верно?

– Верно, – согласилась она, максимально равнодушным, но не дерзким тоном.

– Ладно, хорошо, – сказал ее отец, – давай забудем все это и не позволим этому повториться. Поверь, очень скоро у тебя появится новый парень, и ты никогда не вспомнишь о существовании этого польского отребья. Хорошо?

– Хорошо.

Он похлопал ее по руке и вышел из комнаты. Патрисия услышала, как в гостиной он сказал матери:

– Пусть, пока не пройдет синяк, посидит дома. Я не хочу, чтобы она ходила в школу в таком виде. Ты же знаешь, что школьный охранник потребует объяснений.

Неделю Патрисия не ходила в школу под предлогом, что заболела гриппом.

Очевидно, Фрэнк и Мэри Коломбо днем и ночью обсуждали проблему Патрисии.

– Она как зомби, – жаловалась Мэри друзьям и подругам.

Фрэнк не раз пытался с ней заговорить. Она очень вежливо его выслушивала, очень вежливо ему отвечала, а затем снова замыкалась, как будто не слышала ни слова. Фрэнк решил, что дочь ненавидит его за пощечину.

Мэри Коломбо эту мысль отвергла. Фрэнк дал ей пощечину в первый – и, она не сомневалась, что, как бы он себя ни винил, – в последний раз. К тому же у Мэри имелось собственное мнение: Патрисия ненавидела ее.

«Я никогда не могла с ней поговорить», – повторяла она подругам.

В конце концов оба родителя пошли по легкому пути, прибегнув к старому объяснению, которое полностью снимало с них ответственность или необходимость действовать: они решили, что у Патрисии переходный возраст. Они были уверены, что со временем она это перерастет. Все, что им на самом деле необходимо, это игнорировать ее депрессию и ждать.

Это оказалось худшим решением в их жизни.

– Итак, – сказала сестра Берк обо всем этом инциденте, – ты потеряла Джека, сблизилась с Майклом, а как после этого ты относилась к отцу?

– Я его не ненавидела, если вы об этом, – сказала Патрисия. – Я даже на него не злилась. На него за то, что он меня ударил, злился Майкл.

Она покачала головой.

– Честно говоря, я не могу вспомнить, чтобы у меня к кому-нибудь были какие-то чувства. Все, что я помню, это то, что моя жизнь внезапно превратилась в замедленную съемку. С первой болью я уже справилась, и у меня больше не было мыслей о самоубийстве, отчаяние прошло. Но, закрывая глаза ночью, я думала, что мне незачем их больше открывать.

Патрисия умехнулась:

– Мне просто было все равно. В пятнадцать лет я считала, что моя жизнь кончена.

– Это не такая уж редкость, как ты думаешь, – прокомментировала сестра Берк. – Подростковый возраст – тяжелое время.

Монахиня какое-то время молча барабанила пальцами по столу.

– Триш, я думаю, мы почти подошли к тому моменту, когда в твою жизнь вошел второй обвиняемый, Фрэнк Делука. Тебе ведь не было шестнадцати, когда ты его встретила?

– Не совсем, – ответила Патрисия. Она запрокинула голову и посмотрела в потолок. – Мы встретились 26 мая 1972 года. Люди, которые очень сильно влюбляются, такие вещи помнят. Это было чуть меньше, чем месяц, до моего шестнадцатилетия, и чуть больше, чем за месяц до тридцать четвертого дня рождения Фрэнка. Она снова посмотрела на сестру Берк и криво улыбнулась.

– Конечно, он думал, что я старше, а я думала, что он моложе.

– Я могу себе представить. Однако я совсем не о твоем возрасте. За тринадцать с лишним лет, которые ты провела в тюрьме, ты отказалась от любых прямых комментариев о своей виновности или невиновности, хотя через адвоката взяла на себя ответственность за гибель своей семьи. С другой стороны, Делука вообще неизменно отрицал участие в преступлении. Я должна знать, повлияет ли его постоянное утверждение о своей невиновности на твою способность открыть мне эту важную часть твоей жизни. Что ты думаешь?

– Я… не знаю, – нерешительно ответила Патрисия. – Я не совсем уверена, что понимаю вопрос.

– Мне интересно, чувствуешь ли ты себя обязанной поддерживать позицию Делуки, как-то его защищать?

– Я вообще ничего не чувствую к Фрэнку, – сказала Патрисия, – давно уже ничего не чувствую.

Она слегка наклонила голову.

– Сестра Берк, мы с вами разговариваем полтора года, и вы никогда не упоминали мою виновнось или невиновность. Почему?

– В этом не было необходимости, Триш. В первый раз, когда я приехала сюда, чтобы с тобой встретиться, помнишь, ты сказала мне, что хочешь понять, как ты попала в ситуацию, когда тебе стала необходима реабилитация. Необходима реабилитация. Ты добровольно начала процесс самоанализа, ты хотела узнать, какие внутренние недостатки и слабости привели тебя в тюрьму, так? Если я не права, пожалуйста, поправь меня.

Патрисия ее не поправила.

Сестра Берк объяснила Патрисии, что будет, когда они начнут обсуждать Делуку и убийства.

– Это должен быть очень осторожный процесс, – подчеркнула она. – В течение многих лет я сравнивала этот тип анализа с очисткой виноградины. Нам нужно очень медленно срезать тончайшие полоски виноградной кожуры и снимать только одну тонкую полоску зараз. И прежде чем снимать другую полоску, предыдущую нам необходимо вернуть на место. Если очистить всю виноградину сразу, ягода развалится. Триш, эта виноградина – твое сознание и подсознание, мы должны быть осторожны, чтобы сохранить и защитить его, пока мы его исследуем.

Сестра Берк сделала паузу, а потом еще раз подчеркнула:

– Вот почему, если у тебя есть какие-либо сомнения относительно обсуждения Делуки, тогда лучше вообще не пытаться.

– Сестра, у меня в голове нет никаких запретов относительно того, что я знаю, – немного странно ответила ей Патрисия.

Того, что я знаю. Неужели это сработал подсознательный защитный механизм? Может, да, а может, и нет. На данном этапе сестра Берк точно сказать не могла. Узнать это можно, только продолжая работу и наблюдая. Скорее всего, она почувствовала: рискованно, но в данном случае необходимо.

– Итак, тебе скоро должно было исполниться шестнадцать, когда ты встретила Фрэнка Делуку…

22

Ноябрь 1971 года – апрель 1972 года

Однажды в субботу, пару месяцев спустя после расставания Патрисии и Джека, Фрэнк Коломбо в одиночку пошел по магазинам. Вернулся он с большим ящиком на заднем сиденье машины. Он объявил, что это новое семейное хобби.

Это была одна из новых раций гражданского диапазона, к которым многие, в особенности в пригороде, с недавних пор проявляли пристальный интерес. Фрэнк Коломбо много думал о совместном занятии для всей семьи. Прямо в Элк-Гроув был клуб радиолюбителей, в который могли вступить все желающие. Он назывался «Клуб 7», потому что все его участники выходили в эфир на седьмом канале гражданского диапазона.

Фрэнк надеялся, что новое семейное увлечение выведет дочь из летаргии и вернет спокойствие в дом. Но Патрисию оно совершенно не заинтересовало. Она дала понять, что примет участие в этом только в случае необходимости. Отец не стал ее заставлять.

Майкл, конечно, был преисполнен энтузиазма, у Мэри тоже имелись свои резоны подключиться к новому семейному хобби – возможно, из-за отказа Патрисии, а возможно, из-за увлеченности и ради стараний Фрэнка. В конце концов в радиолюбительском клубе Фрэнк и Майкл стали настоящими активистами. Фрэнк выбрал себе позывной «Бешеный итальяшка».

– Меня так часто называют, – часто хвастался он.

Майкл стал «Синим мулом» и не объяснил почему. Мэри, не столько выходившая в эфир, сколько слушавшая, была «Лунным лучом», позывной она позаимствовала из любимой старой песни.

У Патрисии позывного не было, потому что она никогда не участвовала в трансляциях.

Чем больше родители и брат увлекались радиолюбительством, тем больше отдалялась от них Патрисия. Она никого, кроме себя, не пыталась винить в этом. Ее меланхолические раздумья привели ее к пониманию, что она слишком остро отреагировала на разрыв с Джеком Формаски, иррационально и истерично. Именно из-за этого отец ее и ударил – впервые в жизни. Поначалу отчуждению не поддавался Майкл, заключивший с сестрой союз в тот момент, когда она получила пощечину. Но Майклу было всего девять лет, еще ребенок, и он был по-щенячьи предан семье. Повторись в отношении сестры физическое насилие, он бы снова с ней солидаризировался. Но оно не повторилось, сам акт насилия постепенно редуцировался в его сознании до чего-то равного по значению, скажем, тому, что было вечером на десерт. И насколько Патрисия отдалялась от родителей, настолько маленький Майкл отдалялся от Патрисии. В конце концов она оказалась в изоляции в собственном доме. Именно в этот момент она захотела найти для себя новую среду.

В школе была программа профессионального обучения под названием «Доступ к работе», дающая ученикам возможность работать неполный день после школы. С компанией подруг Патрисия больше не общалась, поскольку у всех, кроме нее, были постоянные парни, ей надоело каждый день возвращаться после школы сразу домой из-за напряженных отношений с матерью, и она решила, что ей лучше пойти на работу.

Консультант программы был счастлив заполучить кого-то вроде Патрисии. Симпатичная, уравновешенная, умеющая хорошо говорить, красиво одетая, с хорошим средним баллом, она легко могла получить работу, требующую общения с людьми, такую как секретарь в приемной, или в регистратуре больницы, или помощницы регистратора в одном из бесчисленных отелей и мотелей вокруг постоянно расширяющегося аэропорта. Но это была середина семестра, и все хорошие рабочие места были уже разобраны.

– Практически единственное, что у меня сейчас есть, – сказал ей консультант, – это работа буфетчицы в маленькой закусочной.

– Где это? – спросила Патрисия.

– В «Коркиз». Это в торговом центре «Гроув».

– Да, рядом с «Уолгрин», – сказала Патрисия. – Я там бывала.

– На самом деле для кого-то вроде тебя работа не такая уж и завидная, – отметил консультант. – Просто готовить сэндвичи, обслуживать клиентов…

– Я хотела бы попробовать!

– Хорошо, но в следующем семестре я хочу найти для тебя что-нибудь более подходящее. Идет?

– Конечно, – согласилась Патрисия.

До следующего семестра, казалось, еще целая жизнь.

Самым крупным магазином торгового центра «Гроув» был «Уолгрин», выгодно расположенный у угла парковки.

Закусочную «Коркиз» отделяли от «Уолгрин» большие раздвижные двери, в рабочее время открытые, чтобы клиенты могли проходить туда и обратно, не выходя на улицу. Это было небольшое заведение, с рядом столов у стены и несколькими отдельными кабинками. Оборудованная, как и многие бургерные, автоматическим грилем-жаровней, продвигавшим мясные котлеты достаточно медленно, чтобы на другом конце они выходили готовыми, микроволновкой для разогрева яблочного пирога и другой выпечки, блендером для молочных коктейлей. Меню оригинальностью не блистало: готовый салат из тунца, ветчина на ржаном хлебе, ростбиф, простые фруктовые тарелки, чай со льдом, кофе. Просто и быстро, для персонала магазинов с пятнадцатиминутными перерывами на кофе, получасовыми обедами, ограниченным бюджетом.

Патрисии здесь понравилось – само место, работа, большое множество разных людей. На ней был красный фартук поверх накрахмаленной белой униформы, красиво оттенявшей цвет лица, глаза и волосы. Осваивать было абсолютно нечего – кто, черт возьми, не сможет снять с автоматического гриля готовую котлету и положить ее на булочку? Лопаткой для мороженого набрать салата из тунца, срезать корку с хлеба, подать в каждом заказе картофельные чипсы и по металлической направляющей нарезать пироги на идеальные по размеру и форме кусочки. Она считала, что с этим справится обычный восьмилетний ребенок.

Начальницей Патрисии была Юнис, пухлая, добродушная, острая на язык женщина лет сорока, с крашеными светлыми волосами, с мужем, который водил грузовик с пивом, и без детей.

– Никогда не хотела, – сказала она, когда они с Патрисией болтали о семейной жизни. – Я не из тех, кто меняет подгузники. У нас есть автофургон, мы любим по выходным ездить в Висконсин на природу. Готовим еду на костре и тому подобное. Для парня, который водит пивной грузовик, это удивительно – Эд реально любит природу, он может сказать, что это за дерево, просто посмотрев на него. Мы собираемся когда-нибудь купить мобильный дом и жить за городом.

Юнис Патрисии понравилась. Она была обычна, как водопроводная вода, ни грамма претензий ни в чем. И она сразу же сообщила Патрисии, что эта работа дает определенные привилегии.

– Если твой парень приедет за сэндвичем, просто забудь выбить ему чек, это нормально. То же самое с младшим братом или родителями. Только не злоупотребляй.

– У меня нет парня, – сказала ей Патрисия, – и я сомневаюсь, что мои родители когда-нибудь сюда придут. Разве что младший брат, он прирожденный халявщик.

Отсутствию парня Юнис удивилась.

– Такая милашка, как ты!.. Поверить не могу.

– Ну, я только что рассталась с парнем, – объяснила Патрисия.

– О, так ты просто между парнями. Тогда дело другое. Скорее всего, у тебя через неделю появится новый. Сюда приходит много симпатичных молодых людей.

«Если я неделю продержусь», – подумала Патрисия. Она еще не рассказала о работе отцу.

Фрэнк Коломбо положил вилку на тарелку и скептически посмотрел на дочь.

– Работа? Что ты имеешь в виду, говоря, что у тебя есть работа? Какая работа?

Патрисия объяснила. Отец покачал головой.

– Нет, нет, нет. Скажи в школе, что работать тебе не нужно. Ты приходишь после школы домой. Что это вообще за дела? Я отправляю тебя в школу, чтобы ты училась, а не выходила на улицу работать. Я этого не понимаю.

Патрисия терпеливо объяснила, что это программа под названием «Доступ к работе», и ее цель – научить молодежь брать на себя ответственность и общаться с людьми. Патрисия подчеркнула, что многие девушки сами выходят на работу, когда им исполняется восемнадцать, а ей до этого осталось меньше трех лет.

– Три года – большой срок, – сказал Фрэнк Коломбо. – Я не хочу, чтобы ты работала.

Он снова принялся за обед.

Патрисия умоляюще посмотрела на мать. Мэри поджала губы, чтобы Патрисия перестала спорить и замолчала. Несколько минут спустя, когда Фрэнк и Майкл заговорили о бейсболе, Мэри осторожно вернула эту тему в разговор.

– «Коркиз» – это то милое, чистое заведение прямо здесь, у «Уолгрин»?

– Прямо по соседству, да, – сказала Патрисия.

Ей надо работать всего три часа в день в будни и восемь часов в субботу. И она, по ее словам, получит в школе две оценки: одну – за работу и одну – за посещение два раза в неделю уроков по профессиональному обучению. И вообще, многие дети этим занимаются. Два мальчика в ее классе работают на «Джуэл Маркет», девочка – в «Оско Драгс», а еще одна была даже конторщицей в мэрии.

В конце концов Мэри Коломбо сказала:

– Фрэнк, давай пойдем выпьем кофе во внутреннем дворике. Я хочу с тобой об этом поговорить.

– Патти, помой посуду!

– Майкл, помоги сестре убрать со стола!

Двадцать минут спустя Мэри вошла на кухню, Патрисия заканчивала уборку.

– Отец разрешил тебе некоторое время поработать в порядке эксперимента, – сказала она дочери. – Но тебе нужно подтянуть оценки, и, – погрозив пальцем, подчеркнула Мэри, – хорошо вести себя дома! Мы все устали от твоей хандры. Я хочу, чтобы все это прекратилось, ясно?

– Ясно, – сразу согласилась Патрисия. – Я исправлюсь. Обещаю.

– Посмотрим.

Мэри вышла из кухни.

– Спасибо, мама, – сказала Патрисия.

Мэри не остановилась, не ответила. Патрисия никогда не знала, слышит она ее или нет.

К. Г.

Сентябрь 1979 года – октябрь 1990 года

Шли годы, и я следил за историей Патрисии Коломбо через службу подбора газетных вырезок, работающую по заказам клиентов. Я не знаю, был это просто общепрофессиональный интерес к преступности и преступникам, или где-то глубоко внутри я предчувствовал, что когда-нибудь о ней напишу. Знаю только, что, читая подборку вырезок о ней, я живо воображал созданный чикагским барменом, двойником Рокки Марчиано, образ одетой как подобает, в ленты и кружева, маленькой девочки.

Дело о том, что вопрос о «причастности» Патрисии к «сексуальному скандалу» примерно через год после начала ее двухсотлетнего-трехсотлетнего заключения, как ни странно, так и не нашел окончательного разрешения. Эта история появилась в номере «Чикаго сан-таймс» 10 сентября 1979 года, в статье под заголовком:

КОЛОМБО СВЯЗАНА С СЕКСУАЛЬНЫМ СКАНДАЛОМ В ТЮРЬМЕ

В статье говорилось, что двух высокопоставленных охранников женской тюрьмы Дуайт обвинили в запугивании заключенных с целью их принуждения к совершению с ними групповых половых актов «в извращенной форме». Согласно неназванным источникам, женщин сотрудникам тюрьмы поставляла осужденная за убийство Патрисия Коломбо. Минимум шесть заключенных-женщин в тюрьме жаловались на то, что двое сотрудников тюрьмы принудили их к половому сношению. Сообщалось, что две из этих женщин прошли проверку на детекторе лжи. Майора Денвера Уикли, самого высокопоставленного охранника в тюрьме, отстранили за отказ пройти проверку на детекторе лжи, а Денниса Клостероффа, начальника службы внутренней безопасности тюрьмы, обязали пройти проверку и отправили в отпуск без сохранения содержания до ее прохождения.

Дальнейшее освещение этой истории было на удивление скудным. Две недели о «скандале» ничего не писали. Потом, 25 сентября 1979 года «Чикаго сан-таймс» опубликовала заметку под заголовком:

ПАТРИСИЯ КОЛОМБО ПОМЕЩЕНА В ОДИНОЧКУ

Осужденная за убийство Патрисия Коломбо помещена в одиночную камеру до окончания расследования по обвинению в том, что она вербовала женщин-заключенных для половых сношений с охранниками исправительного центра Дуайт. В женской тюрьме проводят расследование после утверждений некоторых заключенных о том, что их вербовали для участия в секс-вечеринках с мужчинами из тюремной администрации. ФБР приступило к собственному расследованию возможных нарушений гражданских прав заключенных.

В интересах следствия Коломбо помещена в одиночную камеру на тридцать дней. Она была секретаршей начальника службы внутренней безопасности тюрьмы, сорокадевятилетнего Денниса Клостероффа. Бывший тюремный служащий с самого начала подробно рассказал Патрисии Коломбо сущность ее работы на него. Сообщается, что к настоящему моменту проверку на детекторе лжи касательно секс-вечеринок прошли четыре женщины.

Вопреки уличающему заголовку, в заметке не сказано абсолютно ничего, кроме того, что Патрисию Коломбо поместили в одиночку в ходе расследования «обвинений» против нее. Интересующиеся подробностями этого «секс-скандала» читатели были сильно разочарованы. Людям, купившим эту чикагскую газету, даже не сообщили, выпустят Патрисию Коломбо из одиночки, а если выпустят, то когда, а еще меньше о характере выдвинутых против нее «обвинений». Рассказ бесцеремонно обрывался.

Хорошо, в конце концов, суть рассказа заключалась в том, что ее поместили в одиночную камеру. Это определенно означало, что она в чем-то проштрафилась.

Верно?

Следующая статья в чикагских газетах с упоминанием Патрисии Коломбо была опубликована девять месяцев спустя, 11 июля 1980 года, в «Чикаго сан-таймс», и озаглавлена:

ПРИНУЖДЕНИЕ К СЕКСУ,

ОБВИНЯЕТ ЗАКЛЮЧЕННАЯ

В этой статье сообщается, что Дебра Хаддлстон, двадцатичетырехлетняя заключенная Дуайт, отбывающая десять лет за похищение при отягчающих обстоятельствах, подала в окружной суд США иск на пятьдесят тысяч долларов против сорокадевятилетнего Денниса Клостероффа за то, что тот принудил ее к вступлению в половые отношения в извращенной форме с ним самим и с другими женщинами. Аналогичное обвинение предъявлено сорокасемилетнему Денверу Уикли. В иске также выдвинуто требование о возмещении ущерба против директора исправительных учреждений штата Гейла Франзена, бывшей надзирательницы Дуайт Шарлотты Сатлифф-Несбитт, уволившейся вскоре после того, как история получила первую огласку, и сменившего ее временно исполняющего обязанности надзирателя Майка Лейна.

В статье вновь повторили, что девятью месяцами ранее несколько заключенных «обвинили» Патрисию Коломбо в том, что она сводила их с высокопоставленными охранниками для «секс-вечеринок».

Если новость верна, очевидно, что Дебра Хаддлстон ни в чем не обвиняла Патрисию, а обвиняла только тюремного чиновника, на которого Патрисия работала, и других должностных лиц. Что же касается обвинений, выдвинутых против Патрисии девятью месяцами ранее, не было никакой последующей информации о результатах расследования этих «обвинений», если таковые имелись. Данная статья давала понять, что надзирательница уволилась, а в одной из предыдущих статей сообщалось, что были отстранены от работы, отправлены в отпуск без сохранения содержания и проверены на детекторе лжи еще два высокопоставленных охранника-мужчины, которые привлекались к суду в качестве ответчиков по иску. Однако против Патрисии Коломбо опять же ничего. Патрисия до сих пор утверждает, что ее хотели втянуть в это дело, но отрицает свою причастность.

В 1984 году в установленном порядке в первый раз рассмотрено заявление Патрисии Коломбо об условно-досрочном освобождении, и в установленном порядке получен отказ.

В марте 1987 года дело рассмотрено снова, и в протоколе указано, что в течение семи лет в исправительном центре Дуайт она прошла «несколько курсов колледжа» и «разработала компьютерную программу, чтобы помочь научиться читать учащимся начального образования (в тюрьме)».

Ник Хауэлл, представитель Департамента исполнения наказаний Иллинойса, выступил с заявлением, что Патрисия «неплохо справляется» в тюрьме и пишет для тюремной газеты.

Ни на одном из этих слушаний о «сексуальном скандале» не упоминалось.

В условно-досрочном освобождении ей снова отказали. Совет по условно-досрочному освобождению через своего председателя Пола Клинкара заявил, что снова Патрисия получит право на рассмотрение дела в марте 1990 года.

Сообщая о втором отказе, пресса вновь напомнила общественности о «сексуальном скандале», указав, что в 1979 году Коломбо была центром конфликта, приведшего к отставке тюремного надзирателя, и что другие заключенные-женщины обвинили Коломбо в организации «секс-вечеринок» с охранниками-мужчинами в тюрьме.

Сообщение в лучшем случае крайне неточное. Теперь Патрисия уже «центр» скандала и «организатор» «секс-вечеринок». Все эти события, напоминаю, восьмилетней давности. И все еще нет никакой информации о последующих мерах, даже подсказки о характере этих «обвинений», намека на то, как наказали «центр» скандала и «организатора» «секс-вечеринок». Если заключенная в худшем случае совершила уголовное преступление, в лучшем – серьезно нарушила тюремные правила, должны были последовать меры дисциплинарного воздействия – и должна была быть запись о них.

Со временем освещение события в газетах не улучшилось. Никакой дополнительной информации читатели не получили. Им даже не рассказали об исходе рассмотрения дела по иску Дебры Хаддлстон.

Основываясь исключительно на газетных статьях и личном знании тюрем, я сделал как минимум предварительный собственный вывод. Патрисия была осужденной известной, с «именем» и популярностью в прессе. И она работала на одного из названных в иске охранников. Подумайте, насколько слабее звучал бы заголовок: «Хаддлстон связана с тюремным скандалом». Кто такая Дебра Хаддлстон, не знал никто, имя Патрисии Коломбо знали все. Добавьте слово «секс», и внимание читателей вам обеспечено.

Все больше и больше походило на то, что Патрисия Коломбо, по крайней мере на этот раз, просто оказалась в ненужном месте и в ненужное время.

Из-за некоторой путаницы в статутном праве Иллинойса Патрисии не пришлось ждать три года до следующего слушания по делу об условно-досрочном освобождении, его проведение запланировали через девять месяцев, на декабрь 1987 года. Однако вмешалась мать-природа в виде грандиозного снегопада, полностью изолировавшего исправительный центр Дуайт, где должны были проходить слушания. Новую дату назначили месяцем позже, 19 января 1988 года.

Однако еще до третьего слушания в дело был внесен новый и неожиданный элемент. Через адвоката из Чикаго Маргарет Бирн, которая теперь представляла ее бесплатно, Патрисия Коломбо собиралась «публично признать ответственность» за убийства. Такова была цитата из формулировки заявления, которое адвокат Бирн собиралась огласить под протокол на следующем слушании. Пресса, однако, представила это заявление гигантским шагом вперед, разродившись статьей под заголовком:

КОЛОМБО ПРИЗНАЕТ УБИЙСТВО СВОЕЙ СЕМЬИ

Само содержание заявления передано в статье точно, а именно: «По сути, она берет на себя ответственность за смерть членов своей семьи и не предлагает никаких оправданий или оправдывающих оснований».

И пресса снова использовала историю о «сексуальном скандале» девятилетней давности, она теперь сопровождала любое упоминание о Патрисии Коломбо: Коломбо была центром скандала в тюрьме Дуайт в 1979 году, что привело к отставке тамошнего надзирателя, другие заключенные-женщины обвинили Коломбо в организации «секс-вечеринок» с охранниками-мужчинами в тюрьме.

Вероятно, самым интересным моментом этой последней публикации о Патрисии Коломбо был комментарий адвоката Маргарет Бирн, в котором она сказала, что тридцатиоднолетняя Патрисия вспомнила о сексуальном насилии со стороны отца. Бирн заявила: «Она начала самоанализ с изучения фактов, а также воспоминаний о собственном детстве и юности (чтобы понять), как она стала той, кем была ко времени совершения убийства».

Это заявление не в бровь, а в глаз, именно этот вопрос мучил меня с самого начала, более десяти лет тому назад: как так получилось, что симпатичная маленькая девочка выросла и жестоко убила всю свою семью?

Слушание дела Патрисии в январе 1988 года завершилось в начале следующего месяца третьим отказом в условно-досрочном освобождении.

Наконец состоялось и четвертое слушание, на котором отметили, что теперь Патрисия редактор тюремной газеты и учится на бакалавра. Тем не менее Ричард М. Дейли, прокурор штата Иллинойс и кандидат на пост мэра Чикаго, заявил Совету по условно-досрочному освобождению, что «никогда не будет достаточных оснований, чтобы выпустить эту хладнокровную убийцу». Совет единогласно согласился, и ей отказали в условно-досрочном освобождении в четвертый раз.

Сообщая об этом последнем отказе, пресса уже не упоминала о «секс-скандале». Несколько лет спустя я узнал, что Патрисия состояла в интимной связи с одним из высокопоставленных охранников, входивших в группу, занимающуюся сексуальной эксплуатацией, но никогда не сводила других женщин с охранниками.

Совет по пересмотру дел заключенных, как я узнал позже, рассматривает дела об условно-досрочном освобождении, обращая внимание на прошлое, настоящее и будущее осужденного: жизнь заключенного до и во время преступления, жизнь в тюрьме после осуждения и планы на будущее, если ему будет предоставлено условно-досрочное освобождение. У Совета есть тюремное досье заключенного, и, разумеется, ему известно обо всем, что произошло в жизни арестанта с момента поступления в тюрьму. Заключенного просят объяснить какие-то нарушения тюремных правил, проблемы с персоналом или другими заключенными, любые внутренние проблемы, если они были. Например, на слушании по условно-досрочному освобождению Фрэнка Делуки, которое состоялось в исправительном центре Стейтвилл 8 сентября 1984 года, Делуку спросили об инциденте в тюрьме Понтиака, где он начал отбывать срок, после которого его перевели в Стейтвилл. Под присягой – все заключенные, представая перед Советом, приводятся к присяге – Делука засвидетельствовал, что подозревался в причастности к нанесению ножевых ранений трем мужчинам «за вымогательство или сговор с целью вымогательства под предлогом защиты».

Ни на одном из четырех слушаний Патрисию Коломбо не спрашивали о «сексуальном скандале».

А в газетных статьях о ней «сексуальный скандал» упоминался на протяжении девяти лет – в то время как тюремные проблемы Делуки и его перевод в учреждение более строгого режима в прессе никогда не освещались.

Очевидно, что имя Патрисии Коломбо помогало продавать газеты.

Спустя некоторое время после четвертого отказа Патрисии в условно-досрочном освобождении в ее жизнь вернулась старая подруга: сестра Маргарет Эллен Трэкслер, монахиня, которая, как ржавчина, никогда не отдыхала. Прошло уже двенадцать лет с тех пор, как сестра Трэкслер получила медаль Израиля от Голды Меир, и за это время ее почти полностью лишили сана. В 1984 году, вместе с целым рядом других, сестра Трэкслер поддержала крупномасштабную рекламную кампанию «Нью-Йорк таймс», оспаривающую официальную доктрину католической церкви против абортов. Церковь отомстила, угрожая исключить ее из школы сестер Нотр-Дам, к которой она принадлежала более сорока лет.

В конце концов на радикальные меры церковь не пошла, возможно, вследствие продолжающейся работы Трэкслер в основанном ею десять лет назад «Институте женщин сегодня». Последним успехом института было сестринство, содержавшее приют в чикагском Вест-Сайде для недавно вышедших по условно-досрочному освобождению женщин. Теперь, спустя четыре года, сестра Трэкслер работала над открытием нового приюта для растущего числа бездомных и/или психически нездоровых женщин, которых она видела на улицах в Чикаго.

Именно в связи с этим последним проектом сестра Трэкслер подумала о Патрисии Коломбо. Она встречала Патрисию на протяжении многих лет, когда бывала в Дуайт по другим вопросам, и знала о том, какого прогресса достигла в тюрьме Патрисия в реабилитации и образовании. Она также знала, что Патрисия проходила терапию с сестрой Берк и с помощью психолога начала обсуждать и понимать извилистую череду событий, приведших ее в тюрьму.

Сестра Трэкслер стала приезжать в Дуайт специально, чтобы навестить Патрисию, поговорить с ней, понаблюдать за ней, оценить ее. То, что она увидела, показалось монахине-правозащитнице многообещающим. Поэтому она совершила необычный поступок – она пошла в Совет по условно-досрочному освобождению и обратилась с просьбой освободить Патрисию под ее поручительство, чтобы та жила и работала с ней и другими монахинями в новом приюте для бездомных женщин. Сестра Трэкслер рассказала Совету о достижениях Патрисии в тюрьме в качестве ученицы, учителя, редактора тюремного информационного бюллетеня и образцовой заключенной, содержащейся на облегченном режиме. И она привела то, что, по ее мнению, было причиной ужасной убийственной ярости Патрисии десятью годами ранее: факт сексуального насилия над Патрисией в детстве.

«Любая молодая девушка, подвергшаяся сексуальному насилию, не является полноценным человеком, – трогательно заявила сестра Трэкслер Совету. – Двадцать процентов женщин в наших тюрьмах сегодня подвергались в детстве сексуальному насилию. Большинство из них, как и Патти, скрывали сексуальные надругательства глубоко в себе, и даже их не осознавали и вычеркивали из памяти на протяжении многих лет. И что им делать? Они захотят говорить об этом в присутствии посторонних? Конечно нет. Даже если это поможет им добиться освобождения из тюрьмы». Она отметила, что многие женщины продолжали скрывать ужасное знание даже после того, как вспомнили о нем.

«Отдайте нам Патти, – умоляла сестра Трэкслер. – Мы будем следить за ней, помогать ей, и большинство из нас будет любить ее».

Необычная, удивительная просьба сестры Трэкслер, естественно, попала в газеты. И началась словесная война между сестрой Трэкслер и самым грозным противником условно-досрочного освобождения для Патрисии Коломбо, судьей Апелляционного суда Иллинойса Робертом Юджином Пинчемом.

В 1977 году Пинчем в качестве судьи окружного суда округа Кук председательствовал в судебном процессе над Патрисией Коломбо и Фрэнком Делукой. Ему никогда, как он напомнил прессе, не доводилось вести дело о более хладнокровном убийстве. Именно судья Пинчем приговорил Патрисию и Делуку к трем сотням лет тюремного заключения.

«Будь моя воля, я приговорил бы ее к электрическому стулу», – заявил он в интервью. Ее, а не их. В момент начала суда в Иллинойсе смертной казни не было, ее восстановили во время процесса, но закон, разумеется, не имеет обратной силы.

О самой Патрисии судья Пинчем, достойный, интеллигентный джентльмен, похожий на черного Джорджа К. Скотта, сказал:

«Она порочная, хитрая, скрытная, подлая, деструктивная особа с завышенным мнением о себе, своей сексуальной привлекательности и своем обаянии. Вы знаете, некоторые люди не осознают преимуществ судьи. С судейской скамьи вы можете увидеть весь зал суда, видеть характер и жесты, выражение лица. Вот женщина, которая злонамеренно замыслила, спланировала и исполнила убийство матери, отца и брата в святилище собственного дома. Я убежден, что она никогда не должна выйти на свободу».

Сестра Трэкслер возразила настолько вежливо, насколько смогла:

«Боюсь, я не могу понять судью Пинчема. Он человек очень закрытый. Сегодня Патрисия другая. Люди могут меняться. Со временем Бог меняет всех нас».

Пинчем возразил:

«Ее ни за что нельзя отпускать, даже если она уже научилась сожалеть о содеянном и изменила свою жизнь. Я никогда не смогу сказать, что общество простило ее за совершенное преступление. Я думаю, вопрос не в том, что она изменилась. Тяжесть [преступления] и то, насколько оно порочит ценность материнства, отцовства и жизни в целом, делает невозможными разговоры о том, чтобы ее можно было освободить».

Сестра Трэкслер ответила гораздо менее милосердным тоном:

«Мужчины вроде судьи Пинчема кнутом погоняют стадо этих “злых” женщин, но такими их делают сами мужчины. Именно они заставляют женщин так поступать».

Перепалка веселила репортеров, но в итоге ничего не изменилось. Совет просьбу сестры Трэкслер отклонил.

Пришло мое время.

Я достаточно долго оставался в стороне, участвуя в других проектах, в то время как интерес к этому делу не угасал. В конце концов я решил, что оно, скорее всего, никогда меня не отпустит, пока я не вставлю некоторые из наиболее нестыкующихся компонентов на место и не исследую целиком всю пока неясную картину.

Узнать об уголовном деле можно из трех источников: из книги о нем, если таковая написана, из протоколов суда, если таковой велся, и наименее надежный способ – из газет.

Во-первых, книга. Я слежу за большинством книжных публикаций в документально-криминальном жанре, и не мог вспомнить книгу о Патрисии Коламбо. Однако на всякий случай я позвонил Паттерсону Смиту, торговцу-букинисту из Монклера, Нью-Джерси, который занимается исключительно книгами о преступности. Пат сказал, что он не может вспомнить ни одной книги по данному делу. Однако он изучит этот вопрос, чтобы удостовериться, что мы не ошибаемся.

Далее – стенограмма заседаний суда. Я связался с клерком канцелярии суда округа Кук и узнал, что копию судебного протокола можно приобрести за 1,25 доллара за страницу. Человек, с которым я разговаривал, не знал точно, сколько страниц в деле «Штат Иллинойс против Коломбо – Делуки», но одно было известно: это второй по продолжительности уголовный процесс в истории штата (самым длительным был судебный процесс Джона Уэйна Гейси, гомосексуального мужчины, убивавшего мальчиков и закапывавшего их под своим домом в другом пригороде Чикаго, очень близко к тому месту, где произошли убийства Коломбо).

После наведения некоторых дополнительных справок я в конце концов связался с миссис Марджи Фуллер, отвечавшей за протоколы судебных заседаний в архиве округа Кук. Марджи точно знала, каков объем протокола судебного заседания: 12 080 страниц. При цене 1,25 доллара за страницу полная копия обойдется в 15 100 долларов. За половину этой суммы я мог провести пять или шесть недель в Чикаго, в течение дня читая стенограмму, а вечерами переснимая в зале публичной библиотеки газетные статьи о деле. Я обсудил план с Марджи Фуллер, и она согласилась мне помочь, доставив стенограмму – пять коробок размером с картотечный ящик каждая – из хранилища в кабинет, где она выделит мне место, чтобы я читал стенограмму и распоряжался ею столько, сколько мне понадобится. О такой помощи мечтают все работающие в документально-криминальном жанре, но мало кто ее получает.

И снова, как уже не раз в прошлом, я вернулся в Чикаго.

Погода в октябре была типичной для Чикаго: сегодня прекрасная, на следующий день – отвратительная. Я снял студию в Ленокс-Хаус на Раш-стрит, через реку от Луп – одну большую комнату со встроенной кухней в углу, складной кроватью, телевизором на колесиках и столом, просторным настолько, чтобы разложить все бумаги, которые мне предстояло собрать, и еще останется место, чтобы поесть. Я сделал запасы: джин, оливки, пончики, замороженные обеды, растворимый кофе, – и присмотрел пару гастрономов с едой навынос. Я также нашел независимого таксиста, который согласился за фиксированную плату забирать меня каждое утро в восемь и отвозить в здание уголовного суда, а затем возвращаться за мной в 16:30 и отвозить обратно в центр города.

В понедельник в 8:30 утра я встретился с Марджи Фуллер в ее кабинете и впервые увидел судебные протоколы – все восемнадцать толстых томов.

– Я надеюсь, вы не ослепнете, – сказала Марджи Фуллер.

Она дала мне первый том, толщиной около шестисот страниц, и указала на ряд из четырех разделенных перегородками столов вдоль одной из стен. Я снял плащ, шляпу, перчатки – погода в тот день была преотвратная, – достал блокнот с листами в желтую линейку (первый из четырех, которые я испишу) и принялся за работу. Я начал серьезное исследование, пытаясь выяснить, что пошло не так с той хорошенькой девочкой в лентах и кружевах.

Когда день работы со стенограммой подходил к концу и Джордж, мой таксист, отвозил меня обратно в центр города, я грел на своей кухне замороженный обед или где-нибудь перекусывал, а потом шел десять кварталов пешком до Чикагской публичной библиотеки, дом 400 по Норт-Фрэнклин. Там, на третьем этаже, находил свободный копировальный аппарат, делавший копии по гораздо более разумной цене в десять центов за лист, и приступал к чтению статей из чикагских газет о деле Коломбо – начиная с обнаружения их тел.

Я всегда брал газету и читал ее от первой статьи до последнего репортажа, какими бы они ни были. Затем я переходил к другой газете. Это давало мне представление об общем настрое каждой газеты. У каждой на самом деле есть пристрастия, вопреки громким заявлениям о нейтралитете. Чикагские газеты, в особенности в освещении дела Коломбо, были, как я уже понял из прочтенных ранее вырезок, раздражающе неточны, не говоря уж о том, что в них содержались намеки, предположения и заключения, которые оставляли в читателе чувство досады из-за недостатка информации.

Тем не менее исследование газет имеет ценность. Хронология дела в целом вернее в газетах, и многие журналисты вносили в статьи некую индивидуальность, описывали участников процесса, одежду (Делука, например, каждый день шестинедельного суда был в одном и том же сером костюме, а Патрисия, одалживавшая одежду по всей женской тюрьме, никогда не надевала один наряд дважды) и другие неформальные моменты, которые делают историю человечнее.

Пока в том октябре в Чикаго я читал и копировал массу этих газетных страниц, мимо меня прошел опубликованный в одном из изданий некролог, тогда для меня ничего не значивший, но заметно повлиявший на жизнь исследуемого мною человека, Патрисии Коломбо.

Это был некролог скончавшейся в больнице Чикагского университета семидесятисемилетней сестры Маргарет Берк.

23

Май 1976 года

Спустя десять дней после обнаружения тел единственная оставшаяся в живых из семьи Коломбо, дочь Патрисия, была заперта в тюрьме округа Кук по официальному обвинению в убийстве и пособничестве убийству. Расследование вел старший следователь Рэй Роуз.

Роуз не сомневался, что Патрисия присутствовала при убийстве родителей и брата. Эту убежденность подкреплял странный визит, позже оспариваемый и оставленный на усмотрение присяжных, двух полицейских, Джина Гаргано и Джона Ландерса, к Патрисии в женское отделение тюрьмы. В официальном протоколе, подписанном Гаргано и Ландерсом, и в их свидетельских показаниях в суде над Патрисией они заявляли, что она отправила сообщение с просьбой поговорить с ними, и однажды вечером они встретились с ней в комнате для свиданий тюрьмы. Они снова сообщили ей о ее конституционном праве на присутствие адвоката, Патрисия ответила, что она знает свои права, ей плевать на адвокатов, и если она хочет поговорить, она будет говорить.

Затем Патрисия Коломбо якобы рассказала полицейским о своем «видении», в котором отец лежал на полу в гостиной родительского дома. Он был в темных штанах и лежал на спине. Она также видела мать, лежащую на полу в коридоре в ночном белье. И она видела брата, лежащего на полу в своей спальне. Она вспомнила, что в прихожей был включен свет, и она видела окровавленные ножницы.

На вопрос, видела ли она в доме с телами себя, она ответила, что видела. На вопрос, видела ли она себя причастной к убийству матери, отца или брата, она растерялась и сказала: «Возможно, но я не уверена, я ни в чем не могу быть уверена».

Гаргано спросил, может ли она что-то еще рассказать им о «видении», и она начала говорить несвязно, делая следующие заявления, которые, по утверждению полицейских, они цитируют в своем протоколе дословно:

Она увидела отца, который сказал, «что Иисус простит ее»…

И: «Боюсь, что я там была. Я вижу себя там. Я вижу их всех одновременно в моем сознании».

Относительно мотива: «[Я] чувствовала страх и ненависть – страх, что ненависть родителей причинит вред мне и Фрэнку [Делуке]».

Относительно места преступления она колебалась: «Я чувствую, что была там одна»… или «я была там с кем-то еще, кто это совершил».

Относительно ночи убийств: «Я вижу, как Майкл открывает мне двери. По-моему, он был не в пижаме, я не помню. Я слышала, как отец велел Майклу подняться в спальню».

Позже: «Я вижу там мать, лежащую на животе. Я вижу мать в халате».

И, очевидно, позже той ночью: «Я помню, что Фрэнк [Делука] проснулся, когда я ложилась спать. Я напугала его, и он проснулся. Я была голая. Я не помню, была я на улице или нет. Двери [квартиры] были заперты».

И: «Больше всего я ненавидела мать».

О тюрьме округа Кук: «Я терпеть не могу это место – я не могу его выносить. Я попытаюсь покончить жизнь самоубийством».

И последнее «видение»: «Я вижу, что со мной был еще кто-то. Если бы со мной был Фрэнк, вы бы предложили ему неприкосновенность?»

Незадолго до визита Гаргано и Ландерса неведомый им доктор Пол Чериан, тюремный психиатр, опросил Патрисию на сеансе, продлившемся минут сорок. Он обнаружил, что она пребывает в растерянном, подавленном состоянии и склонна к самоубийству.

– У нее было чувство никчемности, беспомощности, безнадежности, общее чувство вины, психомоторная заторможенность, [и она страдала] бессонницей и потерей аппетита, – сообщил он.

По словам Чериана, присутствовали явные симптомы психического заболевания.

Именно в таком состоянии Патрисия якобы рассказала Гаргано и Ландерсу о своем «видении».

После визита Гаргано и Ландерса Патрисию поместили в тюремную больницу.

Другой член команды Рэя Роуза, следователь Расс Маринек, обнаружил интересную информацию, касающуюся страха Патрисии Коломбо перед отцом. Тринадцатилетний мальчик по имени Джефф Йоргенсон, который жил в квартире 909, по соседству с квартирой Патрисии и Делуки, подружился с Патрисией и часто к ней заходил, когда она была дома одна, иногда он даже ходил с ней по магазинам, а однажды пошел с ней в дом Коломбо и встретил Майкла.

Незадолго до Рождества, за четыре-пять месяцев до убийства, юный Джефф был у Патрисии, когда ей позвонили. Джефф вспомнил, как Патрисия обращалась к звонившему «папа». Во время разговора Патрисия жестом предложила Джеффу встать поближе к трубке, чтобы он мог слышать, как звонящий говорит: «Я достану Фрэнка».

Предполагалось, что Патрисия пыталась получить свидетеля продолжающихся после нападения на Делуку на парковке угроз отца.

Эта информация зафиксирована в подписанном следователем Маринеком протоколе. Ни протокол, ни информация на последующем судебном процессе не разглашались.

Узнав от Лэнни Митчелла о том, что Роман Собчински обсуждал с Фрэнком Делукой по телефону планы убийства Фрэнка и Мэри Коломбо и что Делука считал Романа «крестным отцом» Патрисии, следователи связались с ее настоящим крестным отцом из прошлого, Филом Капоне, «дядей Филли», и допросили его. Капоне отрицал, что знал об убийствах что-то, кроме того, что было обнародовано, и заявил, что не видел Патрисию Коломбо и не разговаривал с ней более двух лет. Он согласился пройти проверку на детекторе лжи.

Проверку Фила Капоне на полиграфе проводил Мэйвуд Джон Ленихан в участке департамента шерифа. Капоне задали множество конкретных вопросов относительно его возможной осведомленности об убийствах Коломбо и о том, давал ли он когда-нибудь Патрисии Коломбо «оружие» (пистолет).

Капоне откровенно ответил на все вопросы. По окончании проверки полиграфолог Ленихан пришел к выводу, что Капоне говорил правду.

После проверки с Капоне поговорил сержант Рон Иден из полицейского управления Элк-Гроув-Виллидж, присутствовавший на процедуре. Капоне сообщил Идену, что сразу после того, как узнал об убийствах, он заподозрил возможную причастность Патрисии. Причина, по его словам, заключалась в том, что он знал о серьезных трениях между Патрисией и ее семьей.

Иден оставил комментарии в своем протоколе проверки на полиграфе и подписал его.

Одиннадцать дней спустя после обнаружения тел с Рэем Роузом связался человек по имени Эдвард Бернетт, водитель грузовика в соседнем пригороде Аддисон. У Бернетта была 23-канальная рация «Джонсон» гражданского диапазона, которую он неделей ранее купил на Максвелл-стрит, на большой открытой пешеходной площадке типа блошиного рынка в чикагском нижнем Вест-Сайде. После покупки Бернетт заметил выгравированную снизу фамилию «Коломбо» и ряд цифр. Роуз попросил Бернетта принести рацию.

Когда Рэй Роуз увидел рацию, он ощутил прилив адреналина. Снизу были выгравированы числа: «350–26–6560» – номер социального страхования Фрэнка Коломбо.

Роуз подробно расспросил Бернетта о покупке рации, но Бернетт мог сказать ему только, что рацию за пятьдесят долларов продал ему черный мужчина. По описанию у этого человека не было особых примет. Рацию сохранили в качестве доказательства.

Теперь у Роуза была еще одна проблема, которую нужно решить.

Несмотря на постоянный поток разнообразных потенциальных доказательств по делу, сам Роуз теперь сосредоточился на втором человеке, которого он считал причастным к убийствам Коломбо, – любовнике Патти, Фрэнке Делуке.

Против тридцативосьмилетнего фармацевта веских доказательств у Роуза не было. Имелся только размазанный отпечаток ладони, найденный на брошенном «Тандерберде» Фрэнка Коломбо, который мог – мог – оставить Делука. Однако для ареста этого было недостаточно.

Роуз продолжал искать.

Семейные автомобили Коломбо, не представлявшие проблемы, когда в убийствах подозревали некую «банду» грабителей домов, организованную преступную группу, теперь всплывали как определенная проблема.

«Тандерберд» Фрэнка Коломбо, найденный разграбленным, разгромленным и брошенным в чикагском гетто, и «Олдсмобиль» Мэри, два дня спустя обнаруженный на парковке многоквартирного дома в соседнем пригороде, по-видимому, были угнаны убийцами, как считала полиция, с целью создать впечатление, что семьи нет дома, и тем самым замедлить обнаружение тел. Когда замешана банда, легко понять, как можно угнать машины, но поскольку в преступлении обвинили только одного человека – Патрисию, – это было необъяснимо, если только ей не помогали.

И, разумеется, очевидным кандидатом был Фрэнк Делука. Однако Рэй Роуз, у которого еще не было достаточно оснований для его ареста за убийства, не мог и обвинить его в угоне с места убийства. Но на то, чтобы доставить машины в те два места, где их обнаружили, требовалось провести за рулем от сорока пяти до шестидесяти минут. Роузу было трудно поверить, что тот, кто убил семью, мог так долго разъезжать по городу и пригородам, оставаясь незамеченным. Произвести выстрелы шестью пулями в трех человек, пробить черепа, перерезать глотки, изрезать тело молодого Майкла так, что кровь пропитала ковер, измазать ею стены и залить потолок – убийцы явно были все в крови. Роуз не мог постигнуть, что их никто не видел.

Эта проблема так никогда и не была сколько-нибудь удовлетворительно решена.

Даже когда сама Патрисия Коломбо наконец рассказала то, что помнила о той ужасной ночи, смогла объяснить передвижение только одной машины.

24

Октябрь 1990 года

Патрисия была ошеломлена.

Она сидела на краешке стула в офисе администрации, не веря новости.

Сестра Берк умерла.

В четверг во второй половине дня она не пришла на их обычную встречу, Патрисия не знала почему. Сестру Берк госпитализировали в больницу Чикагского университета, и в тот день, когда она должна была приехать в Дуайт поговорить с Патрисией, ее не стало.

– Сказали, от чего она умерла? – спросила Патрисия передавшую сообщение секретаршу. Секретарша покачала головой.

– Сказали только, что это связано с ее возрастом. Ей было семьдесят семь.

Удивившись во второй раз, Патрисия медленно покачала головой.

– Я понятия не имела, что она такая старая. Она была так… полна жизни, полна энергии…

– Соболезную, Триш, – сказала секретарша.

В оцепенении Патрисия вышла из здания администрации. Воздух в начале октября был прохладным, и, идя по территории тюрьмы, она натянула на голову капюшон толстовки. По всему участку трава бурела, с деревьев падали желтые листья, горшечные цветы увядали. С приближением зимы умирало все. На глазах Патрисии выступили слезы, она опустила голову, чтобы никто из проходивших мимо их случайно не заметил.

За почти четырнадцать лет в тюрьме Дуайт никто никогда не видел, чтобы Патрисия Коломбо плакала, и она не хотела, чтобы ее увидели.

Вскоре к Патрисии приехала адвокат и почти подруга Маргарет Бирн. Маргарет, почти все звали ее Пегги, в течение нескольких лет представляла Патрисию. Познакомилась она с ней через другую сокамерницу Дуайт, к которой Пегги приехала на свидание. Пегги, ирландка из пригорода Чикаго, училась в юридической школе и вернулась, чтобы открыть практику в том же районе Нортвест-Сайд, где она выросла. Зарабатывала она немного, потому что представляла таких клиентов, как Патрисия Коломбо, у которых денег не было. Она посвятила себя борьбе за законные права женщин.

Пегги Бирн очень беспокоилась, как на Патрисию подействует смерть сестры Берк.

– Как дела, Триш? – с искренней тревогой спросила она.

– Я это переживу, – заверила ее Патрисия. Она покачала головой. – Я не могу поверить в то, сколько ей было лет. Ни внешне, ни по поведению ей было не дать семидесяти семи. Знай я ее возраст, может быть, ее смерть не так бы меня шокировала…

– Я знаю, – кивнула Пегги. – Сестра Берк была одной из тех, кто, казалось, будет жить вечно.

Она на мгновение замолчала, а потом сказала:

– Возможно, сейчас вопрос неуместен, но ты планируешь попытаться найти нового терапевта? Я имею в виду, что ты так хорошо себя чувствуешь последние полтора года, было бы жаль прекращать сеансы сейчас.

– Я не знаю, – сказала Патрисия, глядя в никуда, как часто на сеансах с сестрой Берк. Монахиня, как психолог, умела молчать, давая Патрисии время собраться с мыслями. Но Пегги Бирн была юристом, обученным поддерживать беседу.

– Как ты думаешь, ты сможешь говорить с другим психологом? – спросила адвокат. – Или тебе придется начинать все сначала?

– Не знаю, – вновь неуверенно ответила Патрисия. – Сестра Берк умела понять так много всего, о чем я даже не подозревала, пока она мне на это не указывала. Вроде того, как она почувствовала, что я слишком прижилась в тюрьме. Потому что я ей сказала, что я здесь и никогда не выйду отсюда. Она назвала меня тюремной затворницей. Она продолжала настаивать, чтобы я работала над своей самооценкой, которой практически не существовало, когда мы только начинали. Она расстроилась из-за того, что я не пошла на последнее слушание по делу о моем условно-досрочном освобождении. Я объяснила ей, почему я отказалась участвовать в этом цирке. Пегги, ты меня представляла, ты помнишь, как это было: репортеры, телекамеры, Рэй Роуз и другие полицейские Элк-Гроув, прокурор штата, мои тети и дяди – все они говорили Совету держать меня взаперти. Я сказала сестре Берк, что мне не нужно это дерьмо. Я действительно там, где я чувствую себя на своем месте. Я имею в виду, какой смысл выходить? Мы с сестрой Берк постоянно спорили, есть ли у меня вообще моральное право попытаться выйти на свободу, не говоря уже о законном праве. Я говорила, что, по-моему, у меня его нет, но она не согласилась. Все время возвращались к этому.

Патрисия улыбнулась этому воспоминанию.

– Это было немного забавно: я пыталась убедить ее, что я не заслуживаю свободы, а она – что заслуживаю. Отношения между заключенным и психиатром не совсем хрестоматийные, обычно бывает наоборот.

Потом она устало вздохнула.

– Я просто не знаю, Пегги. Я не знаю, смогу я начать все сначала с кем-то еще или нет.

Медленно, но неуклонно обретавшая на протяжении месяцев терапии самоосознание, Патрисия вновь погрузилась в замешательство в отношении и своего ужасного прошлого, и своего шаткого будущего.

Потеряв одно из трех важнейших составляющих своей жизни, Патрисия всецело отдалась двум оставшимся: обучению сокамерниц и своей учебе.

За год до ареста Патрисия бросила старший класс средней школы ради работы на полный рабочий день в «Уолгрин». За годы заключения она завершила необходимое обучение, сдав экзамен на аттестат об окончании школы, а вслед за тем, окончив двухгодичный курс, получила степень младшего специалиста в области гуманитарных или общеобразовательных предметов. В настоящее время она проходила четырехгодичный цикл обучения для получения степени бакалавра.

До Патрисии в Дуайт несколько женщин уже продолжали обучение на степень бакалавра и получили ее еще в заключении, но ни одна осужденная женщина в истории тюрем Иллинойса не прошла весь колледж, от начала до конца, находясь под стражей. Патрисия будет первой. Когда умерла сестра Берк, Патрисии оставался последний доступный для заключенных семестр в колледже Университета штата Иллинойс. До окончания учебы оставалось семь месяцев.

«Ты должна сконцентрироваться на получении этой степени, – внушала себе Патрисия. – Ты должна подать заявку. Ты не должна позволить смерти сестры Берк тебя раздавить».

Но это произошло.

Первые несколько недель с наступлением четверга Патрисия, казалось, превращалась в зомби. Напряженное усилие требовалось даже для того, чтобы просто встать с постели. Ей приходилось заставлять себя завтракать, идти на работу. Как помощница учителя в отделе образования тюрьмы, она была наставницей группы молодых заключенных, которых прозвали «хулиганками Коломбо». Это были беспризорницы, как правило, попавшие в тюрьму в первый раз и принципиально считавшие, что они должны проявлять неповиновение и в целом отказываться от сотрудничества с администрацией. И им было намного легче учиться у осужденной тройной убийцы.

Каждой новой «хулиганке» Патрисия мысленно ставила по невидимой татуировке из трех Н на лбу: непослушная, непокорная, наглая. Она знала, что любая новенькая попадет хотя бы в одну из этих категорий (если не во все). Работа Патрисии заключалась в том, чтобы стереть эти Н, добраться до человека, убедить девушку, что она может учиться. Ее работа заключалась в том, чтобы помочь им подготовиться к экзамену на школьный аттестат, который, как она надеялась, положит начало дальнейшему образованию.

Патрисия решительно и упорно помогала этим молодым женщинам, потому что только так хотя бы ее часть могла символически снова оказаться в свободном мире. Доказывая сестре Берк, что не заслуживает выхода из тюрьмы, она ощущала, что выходит на свободу с каждой из ее «хулиганок».

– Часть меня уходит с тобой, – неизменно говорила она им на прощание. На протяжении многих лет их письма с рассказами о школе, работе, семье, детях приносили ей величайшее в жизни удовлетворение. И когда ей перевалило за тридцать, она осознала кое-что еще: работа с детьми, как она их называла, удовлетворяла два ее основных природных инстинкта: и материнский, и чисто женский. Выступая для некоторых учениц почти как приемная мать, Патрисия смогла немного облегчить бремя неотступных воспоминаний о Майкле. А случайные объятия, или улыбка восторга, или внезапное пожатие руки удовлетворяли ее потребность в личной привязанности.

С момента прибытия в тюрьму у Патрисии было три романа: один с сотрудником-мужчиной, два с сокамерницами. Все – отнюдь не ради сексуального удовольствия. С мужчиной, высокопоставленным чиновником, – ради того, чтобы ее не назначили на кухню, где была не только тяжелая работа, но в то время на кухне работали исключительно афроамериканки, и Патрисия боялась их. Ее первая лесбийская связь ей была нужна ради защиты и покровительства, вторая – для защиты от возвращенной в Дуайт первой любовницы, прежние отношения с которой Патрисия возобновить категорически не пожелала. Все романы были недолгими, и последние восемь из проведенных в заключении четырнадцати лет она хранила целомудрие. Попробовав в сексе все даже до того, как оказалась в тюрьме, Патрисия не считала, что многого лишена.

Но даже постоянный успех ее «хулиганок» или ее собственные образовательные достижения по мере приближения к получению степени не могли облегчить боль потери сестры Берк.

Патрисия питала к ней особое дружеское чувство, почти духовное, но не потому, что сестра Берк была монахиней. Возникшая в беседах неделя за неделей, месяц за месяцем прочная связь не имела ничего общего с религией. Это было доверие. И правда.

Осталось так много всего, до чего они с сестрой Берк еще не добрались. Они только начали разбираться с пятнадцатилетней Патрисией – какой она была накануне встречи с Фрэнком Делукой, ее первого шага на пути к убийству.

Неужели без сестры Берк последние восемнадцать лет ее жизни останутся заперты внутри нее, как она заперта в тюрьме?

В корпусе для образцовых заключенных, где жила Патрисия, на нижнем этаже была телефонная будка, из которой заключенные могли звонить по межгороду семье и друзьям. Несколько раз в месяц Патрисия звонила Пегги Бирн, просто поболтать. За месяц до смерти сестры Берк она позвонила Пегги, и адвокат сказала:

– Вчера ко мне в кабинет приходил писатель. Он собирается написать о тебе книгу. Он хотел бы с тобой встретиться.

– Неинтересно, – сказала ей Патрисия. – Пару раз в год мне звонят писатели, желающие взять у меня интервью, получить помощь или разрешение или что-то еще, для какой-нибудь книги или журнала. Все им я отвечаю одно: «Спасибо, но нет».

– Этот другой, – сказала ей Пегги. – Он не спрашивает «разрешения», он ставит нас в известность, что намеревается написать книгу. И он уже опубликовал девятнадцать, так что он настоящий. Ты подумай о возможности с ним поговорить. Пишет он преимущественно о тюрьмах и о людях в них. Он также подчеркнул интересный момент. Если он напишет книгу без твоего участия, ты в конечном итоге будешь выглядеть так же, как в тот день, когда была осуждена. Но с твоей помощью читатель сможет взглянуть на того человека, которым ты стала сейчас. Триш, я думаю, это важно.

– Не знаю, – скептически отозвалась Патрисия.

– Нужно учесть еще кое-что, – продолжила Пегги. – Этот парень рос на улице прямо здесь, в Вест-Сайде. Его отец отсидел в федеральной тюрьме, а мать была наркоманкой. Из нашего короткого разговора я вынесла впечатление, он, кажется, понимает, как жизнь может выйти из-под контроля, как можно оступиться. Кроме того, у меня сложилось впечатление, что он очень дотошный, он провел здесь пять недель, читая стенограмму твоего судебного заседания.

– Всю стенограмму? – недоверчиво спросила Патрисия.

– Всю стенограмму, – подтвердила Пегги. – Я говорю тебе, это серьезный мужик.

– Господи, не может быть. Всю стенограмму целиком не прочла даже я, не думала, что ее кто-то осилит.

– Еще он был в твоем старом районе на Огайо-стрит и в Элк-Гроув. Он говорит, что был в доме, где произошло преступление, и во всех упомянутых в свидетельских показаниях местах: барах, ресторанах, мотелях, в «Уолгрин»…

– Боже! – вырвалось у изумленной Патрисии. – Почему сейчас? – спросила она не только себя, но и Пегги. – Спустя почти пятнадцать лет…

– Может, тебе стоит спросить об этом его самого.

– Мне это дерьмо не нужно, – простонала Патрисия. – Сейчас у меня в голове столько фигни, с которой я пытаюсь разобраться.

– Знаю, – посочувствовала Пегги. – Но если уж книга точно будет написана, разве ты не думаешь, что люди должны увидеть, что ты не тот человек, каким была пятнадцать лет назад?

Пегги услышала, как на другом конце провода ее подруга и клиентка устало вздохнула. На сей раз адвокат минутку помолчала, давая Патрисии собраться с мыслями, как это делала сестра Берк. И это было правильно, потому что передавало инициативу в разговоре Патрисии.

– Хорошо, – сказала наконец Патрисия. – Я с ним встречусь. Мне эта идея не нравится, но я с ним встречусь, просто чтобы посмотреть, что он собой представляет. Но я хочу, чтобы ты тоже пришла. И не раньше первых дней года. День благодарения и Рождество я бы хотела пережить без чертовой серьезной травмы.

Сознание Патрисии вскипело. «Через пятнадцать долбаных лет!» – сердито подумала она.

Чертов сукин сын!

К. Г.

Январь 1991 года

Середина января на плоской как доска равнине Иллинойса южнее Чикаго иногда может показаться замороженным адом. Жесткая растрескавшаяся земля в пятнах коварного льда, разреженный, резкий воздух, кажется, обжигает лицо, а унылое серое небо над головой постоянно грозит еще худшими карами. Место для тюрьмы идеальное.

Я припарковал взятый напрокат автомобиль на изрезанной колеями грязной парковке для посетителей в Дуайт и прошел пятьдесят ярдов по ледяному гравию к офису для посетителей. За стойкой я сказал сержанту исправительной службы:

– Меня зовут Кларк Говард. Я здесь, чтобы встретиться с адвокатом Патрисии Коломбо, Маргарет Бирн, и вместе с ней навестить ее клиентку.

Охранник сверился со своими записями, потом дал мне распечатанный бланк.

– Заполните, пожалуйста.

– Конечно. Мисс Бирн уже здесь?

– Еще нет, – ответил он.

Я сел заполнить анкету за единственный стол с полудюжиной стульев вокруг, положив пальто, шляпу и перчатки на свободный стул рядом с собой. Это была обычная анкета для посетителей тюрьмы: «Вас когда-либо признавали виновными в совершении уголовного преступления? В настоящее время вы находитесь на условно-досрочном освобождении? Вы пользуетесь какими-нибудь другими именами?» Таких я заполнил за свою жизнь десятки.

Когда я заполнил анкету, сержант разговаривал по телефону, и ее вместе с удостоверением личности (калифорнийские водительские права и членский билет Американской ассоциации содействия улучшению условий тюремного содержания) взяла у меня служащая-женщина; на форме у нее был именной значок с надписью «Эшельман».

– Вы не родственница Байрона Эшельмана? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она. – Кто он?

– Раньше он был протестантским капелланом на Алькатрасе, – сказал я ей, – а потом в Сан-Квентине.

– Это моя девичья фамилия, – сказала она, – но вряд ли он родственник. Я никогда о нем не слышала.

Сержант направил меня в одну из смотровых комнат.

– Вы можете повесить пальто там. Он указал на крюк на стене.

– Вытащите все из карманов, пожалуйста, и снимите ремень и обувь.

– Вы священник? – спросил он.

На мне был темный костюм и галстук, но вопрос тем не менее меня позабавил.

– Нет, я не священник, – сказал я. – И меня никогда раньше за священника не принимали.

После тщательного досмотра меня подвели к ряду небольших металлических шкафов в целую стену длиной, выдали ключ к одному из них и велели оставить все личные вещи, кроме двадцати пяти долларов, которые при желании я мог пронести. Однако заключенным деньги передавать не полагалось, их можно было потратить только в буфете в комнате для свиданий.

Последним шагом допуска стала печать ультрафиолетовыми чернилами на моей руке и прохождение через металлоискатель размером с телефонную будку. По другую сторону от металлоискателя я уселся на скамейку в ожидании разрешения войти в большую комнату для свиданий, отделенную парой снабженных окнами дверей с электронными замками.

Вернувшись к стойке, сержант снял трубку и спросил:

– Пат Коломбо там? – он сделал паузу, затем сказал: – Хорошо.

Повесив трубку, он посмотрел на меня и сказал:

– Она в комнате для свиданий, но не встретится с вами, пока не приедет ее адвокат.

– Нет проблем, сержант, – сказал я.

Я ждал долго, и подождать еще немного времени не было проблемой.

Несколько минут спустя в приемную зашла Пегги Бирн, таща набитый портфель и сетуя на обледеневшие дороги. Она пришла на свидание с Патрисией и еще одной заключенной, которое запланировала на этот день. Охранница Эшельман досмотрела ее. Когда она прошла через металлоискатель, я сказал:

– Адвокатов, вижу, тоже досматривают?

– Адвокатов в особенности, – ответила Пегги.

Сержант и Эшельман улыбнулись.

Невысокая, привлекательная, Пегги Бирн больше напоминала шведку или норвежку, чем ирландку. Манеры у нее были прямолинейные и голос соответствующий. Когда мы впервые встретились у нее в кабинете, у меня сложилось впечатление, что, скорее всего, она была пацанкой, не уступавший никому из ребят в своем квартале.

Возраста она была неопределенного, вероятно, где-то между тридцатью и сорока.

Мы прошли через электронные двери, и Пегги провела меня в одну из застекленных комнат для личных свиданий, где, как я позже узнал, сестра Берк проводила с Патрисией сеансы терапии. Мы расположились по обе стороны стола, двери снова открылась, и вошла Патрисия. Я встал, Пегги нас представила. Мы пожали друг другу руки через стол.

– Патрисия, привет, – сказал я.

– Привет.

Мгновение мы изучали друг друга.

– Вы выше, чем я ожидал, – сказал я.

– Я могу пригнуться, – сказала она мне.

Я хотел улыбнуться, но сдержался.

– Ничего страшного, я привыкну.

Мы сели, оба настороженные, и я был уверен, что Патрисия куда сильнее, чем я.

Милая маленькая девочка в лентах и кружевах…

– Кларк, почему бы вам не рассказать Триш то, что вы сказали мне о вашей концепции относительно ее дела? – предложила Пегги. – Я, естественно, это с ней обсуждала, но, думаю, она должна услышать это прямо от вас.

– Конечно. Я на мгновение откинулся в кресле, размышляя, с чего начать. Такую встречу нельзя отрепетировать, она должна быть спонтанной. И она должна быть абсолютно честной, без ерунды. Когда имеешь дело с человеком, который провел в тюрьме почти полжизни, ты сталкиваешься с менталитетом осужденного – независимо от того, осознает это человек или нет. Годы за решеткой приводят к существенным изменениям в мыслительных процессах осужденного на длительный срок. Самое важное – это уровень подозрительности. По шкале от одного до десяти у человека на свободе коэффициент подозрительности колеблется в районе двух или трех, а у осужденных на длительный срок составляет около восьми. И эта подозрительность, осознанная и подсознательная, не покидает человека ни на минуту, становясь постоянным препятствием здорового диалога. Кроме того, если человек умен, а именно такова, по заверению Пегги Бирн, Патрисия Коломбо, трудный диалог может превратиться в изнурительную психологическую дуэль.

Когда в тот день Пегги попросила меня рассказать Патрисии о моей концепции ее дела, адвокат не знала, насколько за прошедшие с нашей встречи в ее кабинете два месяца эта концепция расширилась. В то время я исследовал и впитывал огромное количество информации, прошел вспять весь путь вплоть до фамилии принявшего малышку Патти Коломбо акушера. И информация эта была преимущественно никем раньше не востребованной: никто не считал достаточно важным собирать факты о Патрисии Коломбо. И от своего эксперта из Нью-Джерси по литературе о преступности Паттерсона Смита я знал, что книги о ней никто еще не написал.

Под книгой о Патрисии Коломбо я подразумевал не только рассказ об убийствах, но и о Патрисии Коломбо, человеке. Симпатичная маленькая девочка, всегда одетая как подобает – в ленты и кружева, которая теперь была в джинсах и толстовке и жила за забором из колючей проволоки. Я хотел знать почему.

– Хорошо, – сказал я Патрисии и Пегги. – Вот моя концепция на данный момент. Я вижу треугольник, в центре его вы, Патрисия. В верхней точке треугольника – отец, Фрэнк Коломбо. Сообщалось, что вы помните о его сексуальных домогательствах к вам, когда вы были ребенком.

Патрисия и Пегги обменялись быстрыми взглядами, на которые я обратил внимание и которые, конечно, вспомнил, когда узнал о том, что им уже было известно, что это не отец.

– Если история сексуального насилия – правда, – сказал я, – я распну вашего отца в этой книге. Но если это не так, я скажу миру, что это не так.

Вторая вершина треугольника: Фрэнк Делука. Больше чем вдвое старше вас, когда вы встретились с ним в конце весны 1972 года. И очень похож на вашего отца: почти его ровесник, итальянец по происхождению, даже зовут так же. Если вы искали замену отцу, кого-то, с кем можно иметь незапрещенный секс, этот парень подходил идеально. Когда он впервые вошел в двери в качестве нового менеджера «Уолгрин», он, возможно, был даже принцем на белом коне. Вы «запали» на него, как подростки влюбляются в рок-звезду.

Затем вы оказались между двумя властными фигурами, между двумя Фрэнками: вашим отцом, в конце концов узнавшим о Делуке и яростно противящимся этой связи, и вашим любовником. И как мы все поймем позже, сексуальным психопатом, обучающим вас всему, что девочке-подростку, по его мнению, надо знать о сексе, – и многому, чего знать не надо.

В конце концов Фрэнк номер один, ваш отец, в порыве итальянского темперамента однажды вечером на парковке «Уолгрин» бьет Фрэнка номер два, вашего любовника, прикладом винтовки. Вы сажаете вашего отца в тюрьму, он клянется, что убьет вас и вашего любовника. Наверное, на самом деле вы не верите, что он когда-либо причинит вам боль – вы его единственная дочь, вы всю жизнь были его маленькой принцессой, возможно, даже больше. Поэтому за себя вы не боитесь, но действительно думаете, что ваш отец искренен в угрозе в адрес вашего любовника. И вы считаете, что у вашего отца есть связи и наличные деньги, чтобы заказать убийство, если он этого захочет.

Третья вершина треугольника – два ловкача, Лэнни Митчелл и Роман Собчински. Опять же двое мужчин в возрасте. Они говорят и действуют жестко, у каждого при себе оружие. Продавец автомобилей, первоклассный лжец Лэнни, и бывший заместитель шерифа, женатый мужчина, которому нравятся девочки-подростки, – Роман.

Лэнни предлагает убить ваших родителей, и тогда к вам перейдет опека над Майклом, и вы унаследуете имущество отца, даже если вы не упомянуты в завещании. У такого рода услуги есть цена, но поскольку сейчас денег у вас нет, как аванс они готовы принять замену: ваше соблазнительное юное тело. Итак, вы начинаете гулять с ними в качестве предварительной оплаты, а наличные они должны получить после вашего вступления в наследство. От Делуки вы все это скрываете, не желая, чтобы он знал о вашей сексуальной связи с этими двумя, и он думает, что при посредничестве своего крестного вы пытаетесь как-то уладить конфликт с отцом из-за него.

Время идет, Лэнни и Роман тянут с выполнением обещанного, придумывая один предлог за другим: то им надо поэтажный план дома, то фото членов семьи, то их распорядок дня, потом наличные авансом, которые, по их мнению, Делука может получить за рецепты в аптеке. Наконец, они вам говорят, что на самом деле препятствием к убийству выступает ваш брат, слишком сложно убить родителей, не убив и его. В итоге вы соглашаетесь и на это, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. Видимо, вы считали, что успеете как-нибудь вытащить Майкла.

К тому времени Делука на грани нервного срыва. Он уверен, что ваш отец его убьет, и каждый день ездит на работу разными маршрутами, а в здании, где вы живете, выходит из лифта на разных этажах, даже носит для защиты заряженный «дерринджер». Он настолько не в себе, что вы, в попытке его успокоить, в конце концов убеждаете Романа, которого он считает вашим крестным, дважды поговорить с ним по телефону. В одном из этих разговоров Делука приказывает Роману не ждать и убить вашего младшего брата Майкла, но не говорить об этом вам. Майкл, по словам вашего любовника, приходил в «Уолгрин» и смотрел на него, и Делука был убежден, что мальчик был частью задуманной вашим отцом вендетты.

Все это запутанное дело продолжается до тех пор, пока ваш юный разум наконец не осознает, что эти два потенциальных наемных убийцы, Роман и Лэнни, не собирались ничего делать, кроме как получить с вас все, что только можно. И согласно версии обвинения на вашем суде, в этот момент вы с вашим любовником, Фрэнком Делукой, решили, что вам придется убивать самим.

Я откинулся на спинку стула в маленькой комнате для свиданий. Взгляд Патрисии Коломбо был прикован ко мне, как и взгляд Пегги Бирн. Конечно, такова лишь моя первоначальная, самая предварительная оценка произошедшего. Позже мне многое удалось узнать, гораздо больше, чем я знал тогда, восполняя пробелы и нестыковки этой сложной истории. К сожалению, я также понял, что некоторые ее детали никогда не состыкуются.

– Вы и Фрэнк в конечном счете арестованы, – подвел итог я, – сначала вы, а недель шесть спустя он, и вас судят вместе за убийства. Роман и Лэнни дают против вас показания в обмен на освобождение от преследования. Вы показаний не даете, а Делука встает и называет всех, кроме Бога, лжецами – даже после того, как свидетель рассказывает присяжным, что Делука пытался из своей камеры в окружной тюрьме убить двух человек, чтобы те не могли дать против него показания. Излишне говорить, что присяжных ему очаровать не удалось, им потребовалось всего два часа, чтобы признать вас обоих виновными.

На дворе, – спокойным голосом сказал я Патрисии, – 1991 год, и вы сидите в тюрьме почти пятнадцать лет. Вы не дали показаний на суде, вы отказываетесь говорить с прессой, с писателями, которые хотят рассказать вашу историю, вы даже не приходите на слушания по собственному условно-досрочному освобождению. Некоторые люди называют это проблемой во взаимоотношениях с людьми, другие говорят, что вы просто глупы и злейший враг самой себе. Какова бы ни была причина, если вы будете продолжать в том же духе, вы останетесь здесь, пока не состаритесь и не поседеете.

– Вам когда-нибудь приходило в голову, – спросила Патрисия таким же спокойным тоном, – что мне, возможно, стоит остаться здесь? Вам когда-нибудь приходило в голову, что я именно там, где должна быть?

– Не вы, – сказал я, – принимаете такие решения. И никогда не будете их принимать.

Она на мгновение опустила глаза и едва заметно вздохнула.

– Посмотрите, – сказала она тихим голосом, который едва заметно дрожал. – У меня здесь хорошая жизнь. И я кое-чего добилась. Я даже думаю, что в действительности для меня это не тюрьма, для меня это, скорее, спасательный центр, он спас меня от ситуации, которую я совершенно не контролировала, ее никто не контролировал. Я должна была умереть, и вы никогда не узнаете, сколько раз я жалела, что не умерла. Но это место меня спасло и показало, как я могу принести хоть немного пользы людям, помогая спасению других девушек, попадающих сюда впервые. Здесь я что-то делаю – то, что я не могла сделать на свободе. И здесь я нахожусь в безопасности. Я защищена от мира Фрэнка Делуки, Лэнни Митчелла, Романа Собчински. Я больше никогда не хочу опасаться такого рода людей.

– Вам сейчас не пятнадцать, семнадцать или девятнадцать, – напомнил я ей. – Из всего, что я слышал о вас от Пегги, мне было бы жаль любого мужчину, который попытался бы воспользоваться вами сейчас.

– Я прекрасно умею постоять за себя здесь, в контролируемой среде, – отметила Патрисия. – Не уверена, что сумею на свободе.

У меня в голове пронеслось: «тюремная затворница». Она жила в этой структурированной и высоко формализованной системе так долго, что это стало частью ее характера. Это был ее единственный дом, единственная жизнь, которую она теперь знала, и она боялась внешнего мира.

– Кларк, что именно будет находиться в центре внимания вашей книги? – спросила Пегги.

– Патрисия Энн Коломбо, – сказал я. – Со дня от ее рождения до настоящего времени.

– Значит, вы собираетесь рассказать и о получении ею здесь, в тюрьме, образования, и о работе с девочками, которых она воспитывает, о ее статусе образцовой заключенной, обо всем этом?

– Совершенно верно. В моей книге будет все, что узнаю о ней, – и хорошее, и плохое.

– Как вы думаете, в книге она предстанет в благоприятном свете?

Я пожал плечами.

– Ровно настолько, насколько благожелательны будут к ней факты. Я думаю, что книга не сделает кого-нибудь похожим на нее, она может заставить некоторых людей ее понять.

Я посмотрел на Патрисию.

– Это может помочь вам немного лучше понять себя. Такое уже случалось с книгами, написанными о людях в тюрьмах, даже о людях, приговоренных к смертной казни.

В нашей маленькой комнате воцарилась тишина. Я чувствовал, что самое время дать Патрисии и Пегги несколько минут побыть наедине.

– Не принести ли мне кофе для нас всех? – предложил я.

– Хорошая идея, – сказала Пегги.

Я вышел из комнаты и встал в короткую очередь у окошка буфета, откуда мог видеть всю комнату для посетителей. В Дуайт отбывали наказание женщины всех возрастов – от подростков до дам за пятьдесят, у некоторых были свидания с внуками. Казалось, наличествовали все цвета кожи: черный, темно-коричневый и светло-коричневый, желтый, белый. Большинство женщин передвигались свободно и играли с пришедшими к ним детьми, некоторые были скованы наручниками и вынуждены были оставаться в кресле.

Пока я стоял в очереди, очень хорошенькая миниатюрная латиноамериканка, с виду еще подросток, встала со своего места, где сидела с молодым человеком, и подошла ко мне.

– Простите, – сказала она с лучезарной улыбкой, – вы из Совета по условно-досрочному освобождению?

– Нет, – сказал я ей. – Просто посетитель.

– О, извините, – сказала она и вернулась к своему молодому человеку.

Я не мог не спросить себя, куда свернул бы разговор, будь я членом Совета по условно-досрочному освобождению.

Никакой не священнослужитель и не член Совета по условно-досрочному освобождению, а просто посетитель в костюме и галстуке, я взял кофе и вернулся в маленькую отдельную комнату.

– Вы хотите от меня услышать, соглашусь я вам помочь с вашей книгой? – спросила Патрисия, как только я сел.

– Все, что вы захотите мне рассказать, – ответил я.

– И все, что я вам скажу, вы напишете в книге?

– Да.

– Даже если вы не поверите в то, что я вам говорю?

– Я все равно это напишу, – сказал я. – Тот факт, что я сам во что-то не верю, не означает, что это неправда. Я напишу все, что узнаю, и дам возможность читателям решать, во что они захотят верить.

– Вы собираетесь поговорить с Фрэнком Делукой? – спросила Пегги, видимо, избавляя Патрисию от необходимости задавать этот вопрос.

– Я попытаюсь поговорить со всеми, кто может мне хоть что-нибудь рассказать о Патрисии, – ответил я.

– И все, что они вам расскажут, тоже войдет в книгу?

– Да. Иначе невозможно представить противоположные точки зрения. И повествование будет необъективным.

– Обо мне расскажут много неприятного, – предупредила Патрисия.

– Вот почему для вас важно, наконец, изложить свою точку зрения, – сказал я. – Вы никогда не рассказывали эту историю.

– Я никогда не рассказывала ее публично, – поправила она, – свою историю я рассказывала другу, монахине. Но она недавно умерла.

– Соболезную. Тяжело потерять друга.

Вдруг она встала.

– Мне нужно пойти выкурить сигарету. Надеюсь, у меня есть немного времени подумать?

– Конечно. У Пегги есть номер моего телефона, вы можете звонить мне в любое время. Через месяц или около того я снова приеду в Чикаго, чтобы опросить людей, которых я нашел и с которыми договорился о встрече. Я рассчитываю проработать над книгой как минимум год.

– Так долго? – с удивлением спросила она.

– Не сказать чтобы вы были легкой особой, – сказал я.

Ответом мне была слабая улыбка.

Уезжая в тот холодный январский день из исправительного центра Дуайт, я понятия не имел, получу ли я когда-нибудь весточку от Патрисии Коломбо. Ее я не смог раскусить. Я знал, что смогу написать книгу без нее, но боялся, что читатели узнают только то, что Патрисия делала, но не саму Патрисию.

И она была права, полагая, что услышу я о ней преимущественно негатив. Обнаружил я это, еще беседуя с адвокатами и другими людьми в здании уголовного суда, пока читал стенограмму. Патрисия Коломбо не была «любимой дочерью» Чикаго. Без ее участия, без знания того, как она себя чувствовала и как реагировала в определенные моменты своей жизни, книга вряд ли поможет понять ее.

Я надеялся, не только ради нее, но и ради нас, что она позвонит.

В десять часов вечера субботы, три недели спустя, зазвонил мой личный телефон, и телефонистка сказала:

– У меня звонок за счет вызываемого абонента из исправительного учреждения. Вы будете платить?

Это была Патрисия.

Мы проговорили пять часов.

25

Июнь – октябрь 1972 года

В то лето Патрисия трудилась в «Коркиз» полный рабочий день, а когда возобновилась учеба и она перешла в старшую школу, снова работала после уроков и в субботу. К тому моменту Фрэнк Коломбо к этому уже привык, и хотя периодически высказывал неодобрение, однако серьезных шагов для изменения ситуации не предпринимал. По мнению некоторых друзей, пассивность его объяснялась тем, что Мэри была более чем удовлетворена отсутствием Патрисии в четырех стенах на протяжении дополнительных двадцати трех часов в неделю, а также тем, что когда Патрисия пошла на работу, ее поведение дома заметно улучшилось. Майкл, конечно, считал работу сестры в «Коркиз» просто подарком. Ел он как молодой бегемот и без стеснения ходил в бургерную за картошкой фри и попкорном, которые Патрисия, с разрешения Юнис, давала ему бесплатно. И не только Патрисия, но и сама Юнис, когда Патрисии не было.

– Этот Майкл! – говаривала Юнис. – Будь у меня ребенок, я бы хотела, чтобы он был таким, как Майкл. Клянусь Богом, я никогда в жизни не видела ребенка симпатичнее. А как он ест!

Если, когда приходил Майкл, рядом был их начальник, Патрисия все равно кормила брата и просто оплачивала чек сама. Отец продолжал каждую неделю давать ей на карманные расходы, и с тех пор, как она начала работать, денег у нее было больше, чем она могла потратить. Она часто давала деньги Майклу, он даже ее не просил.

«Это тебе на кино», – говорила она, протягивая ему несколько долларов, или: «Вот на бейсбольные карточки, которые ты хотел». То есть Майкл получал гораздо больше денег, чем ему считали нужным давать родители, но никто из них дочь за это не критиковал, и никто не просил ее прекратить давать деньги Майклу. Когда-то Патрисию баловала вся семья, теперь она помогала баловать Майкла.

В школе консультант по профессиональному обучению, как и обещал, предложил Патрисии найти более привлекательную, чем буфетчица в «Коркиз», работу, но Патрисия отказалась.

– Мне там очень нравится, – сказала она учителю. – Мне нравится женщина, с которой я работаю, и меня уже дважды повысили. С посетителями очень весело. Думаю, за стойкой регистрации или на офисной работе мне будет скучно.

Патрисия готовила салат из тунца, когда в «Коркиз» в первый раз вошел импозантный красавец с аккуратно причесанными густыми черными волосами. Темные живые глаза, прямой идеальный нос и чуть полноватые, но прекрасно очерченные губы. Он устроился за столиком в дальнем углу возле дверей в «Уолгрин», обслужила его Юнис. Заказал он только кофе.

– Кто это? – при первой возможности спросила Патрисия у Юнис.

– Он новый менеджер «Уолгрин», – сказала Юнис.

– Работает в аптеке и заведует магазином, – сказала одна из кассирш.

– Боже мой, как он красив, – сказала Патрисия.

– Да, недурен, – согласилась Юнис, – если тебе по вкусу красавчики. Мне-то больше нравятся мужчины посуровее, не такие прилизанные. Возьми моего мужа Эда…

Патрисия делала вид, что слушает Юнис, но все ее внимание было приковано к новому менеджеру аптеки. Более привлекательного мужчины она не видела никогда. Как только она на него посмотрела, в груди у нее поднялась теплая волна, а соски, она явно это ощутила, затвердели. Мужчина взглянул на нее без улыбки, и она поняла, что, должно быть, покраснела, потому что после этого он все же улыбнулся, но лишь слегка, словно смущение Патрисии его позабавило. Потом он взял оставленную на соседнем столике газету и погрузился в чтение, больше не обращая внимания на Патрисию. Но она была поражена.

В тот же день, когда к ним зашла сотрудница «Уолгрин», Патрисия спросила ее о новом начальнике.

– Да, мистер Делука, – сказала девушка. – Он только что перешел из магазина в Шаумбурге. Правда, милый?

– Милый – не то слово, – откровенно ответила Патрисия. – Этот мужчина просто потрясающе красив. Он женат, ты в курсе?

– Не думаю. Кольца нет. Не то чтобы сегодня это что-то значило…

Патрисия слушала вполуха, только отметила тот факт, что девушка считала своего нового начальника неженатым. Патрисию на удивление порадовало, что, судя по фамилии Делука, он явно был итальянцем, как и она. Или, может, даже больше, чем она, поскольку она итальянка наполовину. Это знание почему-то было ей приятно, и от него снова потеплело в груди.

На следующий день Делука зашел в перерыв на кофе с одним из своих заместителей, и Патрисия их ждала. Делая заказ, Делука мило ей улыбнулся, и Патрисия улыбнулась ему в ответ заведомо застенчивой улыбкой. Их взгляды встретились лишь на мгновение. Она поспешила за кофе.

Пока Патрисия их обслуживала, Делука говорил с другим мужчиной о колледже.

– Я играл в футбол за Университет Пердью, – говорил он, – в тот год, когда «Огайо Стейт» перешла на «Роуз Боул».

«Университет Пердью, – подумала Патрисия, уходя. – Футбол. Боже, звучит все лучше и лучше!»

Пока Делука был еще в «Коркиз», когда Патрисия сказала Юнис:

– Я не могу прийти в себя от того, насколько красив этот парень.

– Да, дорогая, но он слишком стар для тебя, – сказала Юнис.

– Как ты думаешь, сколько ему лет? – спросила Патрисия.

Юнис бросила на Делуку короткий оценивающий взгляд.

– Тридцать два или около того. Он вдвое старше тебя, дорогая.

– Послушай, – серьезно сказала Патрисия, – не надо распространяться, что мне всего пятнадцать, хорошо? Если кто-нибудь спросит.

– Ты имеешь в виду он? – понимающе ответила Юнис.

– Да. Скажи, что мне восемнадцать. Мне уже почти шестнадцать.

Юнис покачала головой.

– О, это не ко мне, детка. Я в это не ввязываюсь, потому что ты несовершеннолетняя и все такое.

– Тогда просто скажи, что не знаешь, – взмолилась Патрисия. – Ну, Юнис, пожалуйста.

– Я скажу, что не знаю, но это все, большего не проси, – сказала Юнис. – Я не хочу, чтобы твои родители обвиняли меня, если ты спутаешься с этим парнем.

– Я не собираюсь с ним путаться, – заявила Патрисия. – Просто я не хочу, чтобы он думал, что я какая-то глупая малолетка, вот и все.

– Юная леди, поумерьте пыл, – предупредила Юнис. Патрисии она показалась в этот момент невероятно похожей на Мэри Коломбо.

В течение следующих нескольких дней Патрисия аккуратно записывала приблизительное время, когда Делука приходил в «Коркиз» выпить кофе после обеда. Она внимательно следила, чтобы стол, который он предпочитает, ближайший к дверям «Уолгрин», всегда был сервирован и ждал его. Пару раз она даже просила людей пересесть, если они занимали его столик.

– Простите, этот стол занят, – говорила она. – Тут сидит менеджер аптеки. Ему надо ответить на телефонный звонок.

Затем она ставила на стол чашку с блюдцем, и как только Делука входил, приносила ему кофе.

– Что это, специальное обслуживание? – спросил он, когда впервые это увидел.

– Возможно, – застенчиво ответила Патрисия. Она сама удивилась, что не почувствовала, как краснеет.

Однажды в пятницу днем он не пришел за кофе, и она пошла его искать.

– Юнис, я скоро вернусь. Мне нужно сбегать за поздравительной открыткой, пока я не забыла.

Она поспешила в секцию поздравительных открыток, взяла первую попавшуюся, а затем небрежно прошла мимо аптеки. Делука выписывал рецепты.

– Сегодня днем нет перерыва? – спросила она.

– О, привет, – сказал он. – Нет, слишком занят.

– Я боялась, что мой кофе вам надоел.

– Ваш кофе в порядке, – сказал он. Он улыбнулся, глядя через стеклянную перегородку аптеки.

– Я компенсирую это тем, что завтра у вас пообедаю, – пообещал он. К тому времени он знал, что Патрисия по субботам работает целый день.

Ровно в полдень следующего дня она занервничала. Каждые две минуты смотрела на часы, на двери, на «его» столик, одновременно пытаясь справиться с работой, обед – напряженное время. Она взбила волосы и освежила макияж прямо перед полуденной горячкой, но к ее окончанию, через час, она чувствовала себя растрепанной и потной. Поспешив в туалет для персонала, она быстро поправила макияж. Когда она вернулась к стойке, вошел Делука.

Патрисия приготовила ему бургер, и пока он ел, не отходила от его стола.

– Вам можно задать вопрос? – улучив момент, спросила она.

– Какой вопрос? – спросил он.

– Сколько вам лет?

– Зачем вам?

– Я хочу разрешить спор пары работающих на вас девушек, – соврала она.

– Каких девушек? – поинтересовался он.

– Послушайте, – уклонилась от ответа она. – Я не хочу их смущать. Они даже не знают, что я спрашиваю.

– Мне двадцать восемь, – сказал он.

«Юнис ошиблась на четыре года», – подумала она.

– Сколько лет вам? – спросил он. Вопрос был неожиданный, но не настолько, чтобы она сказала правду.

– Восемнадцать, – солгала она.

– Но вы все еще учитесь в старшей школе.

Это был не прямой вопрос, а уточнение.

– Да, я буду в выпускном классе. Я пошла в школу на год позже.

«Как, – подумала она, – он узнал, что я все еще учусь в старшей школе? Наводил обо мне справки, как я о нем?» У нее потеплело в груди.

На следующее утро, когда Патрисия принесла ему кофе, он сказал:

– Теперь, когда мы знаем, сколько каждому из нас лет, не считаете ли вы, что мы должны познакомиться?

Патрисия пожала плечами.

– Конечно. Я Патрисия.

«Патти» она говорить не хотела, это звучало так-то несолидно.

– Я Фрэнк, – сказал Делука.

– Серьезно? – удивленно ответила она. – Так же зовут моего отца. Значит, Фрэнк Делука, итальянец, верно?

– Верно.

– Я тоже итальянка.

Она быстро ткнула себя в грудь, как будто он мог не понять, о ком она.

– Коломбо. Тоже итальянка. Во всяком случае, по отцу.

Поскольку Патрисия всегда смотрела на лицо Делуки, в его глаза, на его волнистые черные волосы, она лишь несколько дней спустя заметила, что на левой руке у него нет указательного пальца. Он всегда держал руку в кармане, или под столом, или прикрывал газетой. Когда она обратила на это внимание, губы у нее слегка приоткрылись от удивления, но она деликатно удержалась от вопроса. Делука заметил этот взгляд.

– Я потерял его в результате несчастного случая при прыжке с парашютом, – сказал он легко, как будто это пустяк. – Раньше я много прыгал с парашютом. Однажды основной парашют не раскрылся. Когда я потянул за кольцо, чтобы открыть запасной парашют, вокруг пальца обвился один из ремней и мгновенно его оторвал.

– Боже мой, как ужасно! – посочувствовала Патрисия. Делука галантно пожал плечами.

– Могло быть намного ужаснее, – сказал он. – Я отделался одним пальцем.

С того момента, как он рассказал ей о произошедшем с ним несчастном случае, ей начало казаться, что они знают друг друга много лет. Она стала звать его Фрэнком, хотя почти все называли его «мистер Делука». Он, к большому ее удовольствию, называл ее «Патриш». И относился он к ней не просто как к равной, а как к очень близкому другу. Она была глубоко убеждена, что он человек необыкновенный и особенный.

Патрисию беспокоил возраст. Не их разница в возрасте, а только то, что Делука мог узнать, что ей едва исполнилось шестнадцать. Ей было унизительно думать, что этот красивый, образованный, профессионально преуспевший мужчина, настолько с ней дружелюбный, посчитает ее просто малолеткой, вроде тех, что стекались в «Коркиз» за кока-колой и картошкой фри, неряшливо одетые, громогласные, оставляющие после себя страшный беспорядок. Она не перенесет, если Фрэнк сочтет ее такой же.

Патрисия поняла, что влюбилась. Это любовь, настоящая любовь, первая, потому что она никогда еще не была так захвачена ни физически, ни эмоционально. Фрэнк Делука занимал все ее мысли. Упоение, очарование и огромное физическое влечение – все слилось воедино, создав магнитное поле, которое поглотило ее.

Она начала закрывать двери спальни на ночь – старый умирающий страх, что отец войдет в комнату. Лежа в постели в темноте, она отдавалась юным фантазиям. Она воображала, что Фрэнк Делука был ее, видела себя с ним в десятках ситуаций: они вместе в машине, ее голова лежит у него на плече, его рука ее обнимает, они обедают вдвоем при свечах за маленьким столиком в элегантном ресторане вроде тех, что показывают по телевизору и в кино, она ведет его домой знакомить с улыбающимися родителями, она сидит с ним на диване в гостиной Коломбо, и они держатся за руки, все строят свадебные планы, они вдвоем везут Майкла на бейсбол. Грандиозные полеты фантазии.

Иногда ее мечты делались эротичнее. Фрэнк страшно красивый, без рубашки, на груди черные вьющиеся волосы. Фрэнк с ней в душе. Фрэнк с ней в постели – его вылепленное скульптурное обнаженное тело, тело футболиста и парашютиста, и любящие и уверенные, а не неловкие, как у Джека, руки. Фрэнк все делал идеально. Так же прекрасно, как ее оказавшаяся под ночной рубашкой ладонь, и пальцы, нащупавшие мягкие теплые складки уже увлажнившейся от мыслей о нем плоти, и нашедшие чудесное, скрытое ядро ее женского естества, малейшее прикосновение к которому пробуждало упоение. Одна мысль об этом с Фрэнком было почти нестерпима.

Она влюбилась до безумия.

Патрисия обнаружила, что у нее развивается сильнейшая привязанность к Фрэнку Делуке. Она не пыталась ей противиться. Фрэнк заставлял ее чувствовать себя кем-то особенным в его жизни – доказательством служило то, как он интимно называл ее «Патриш», рождая в ней желание и чуть ли не обязанность ответить. Она чувствовала, что должна дать ему понять, что он тоже для нее особенный. Его стол всегда был чист, на нем его ждала чашка с блюдцем, и, как только он садился, она наливала ему кофе. Стоило ему войти, и она бросала все дела, чтобы о нем позаботиться. Принимая чей-то заказ, она просто извинялась и спешила за кофейником. Готовя заказ, она останавливалась и бросала его. Неважно, чем она занималась, неважно все, кроме него.

Юнис видела, что происходит, и у нее хватило здравого смысла отступить, ей не хотелось попасть в ситуацию, которую Патрисия вмиг восприняла бы в лучшем случае как неуместную, в худшем – как взрывоопасную. Пару раз она повторила Патрисии универсальное предостережение взрослого: «Юная леди, поумерьте пыл». На что Патрисия только улыбалась и, пожимая плечами, беспечно продолжала затеянную игру. Только для нее это была отнюдь не забава или развлечение, а насущнейшая необходимость, и ее действия были так же непреложны, как дыхание…

В шестнадцать, созрев физически, от эмоциональной зрелости Патрисия была далека. Сложный спектр взрослых взаимоотношений она пережила только в двух крайних их проявлениях: в окружении любивших и заботившихся о ней людей и в погребенных воспоминаниях о конфетном фургоне. Обширная равнина между ними была совершенной целиной. Но она вступила на нее с безоглядной уверенностью, как будто много раз прежде там бывала. Странница, не замечающая хищников.

Патрисия стремилась увидеться с Фрэнком Делукой каждый раз, когда только это было возможно. Если она приходила на работу, а он уже был в аптеке, она подходила к аптеке и махала ему рукой, давая ему знать, что она пришла. Если магазин открывал не он, а он приходил позже, она ждала его и махала рукой, когда он проходил через общие двери. Она подавала ему кофе в его перерыв, а в свой бродила по большой аптеке, пока не отыщет его – выписывающим рецепты, обустраивающим витрину, проверяющим чеки в кассовом аппарате: он мог быть где угодно, но Патрисия всегда его находила. Где бы он ни был, она подходила и затевала с ним праздную светскую беседу, просто чтобы побыть рядом и услышать звук его голоса, который казался самым чудесным и сладким из всех, что она когда-либо слышала, и она спрашивала себя, разве есть что-то в этом мужчине не чудесное?

Редкий день «Патриш» не встречалась шесть, восемь и даже больше раз со «своим» Фрэнком, как она мысленно его называла. И когда она не могла с ним поговорить, потому что он находился за перегородкой аптеки или был занят, она бродила по аптеке, чтобы шпионить за ним. Едва увидев с другой женщиной, она ревновала. Если он болтал с клиенткой и она замечала, позже она спрашивала:

– Кто та блондинка, с которой вы были так любезны сегодня утром?

Делука всегда был начеку.

– Какая блондинка?

– Знаете, какая блондинка, – упрекнула она. – Та, с которой вы говорили в отделе спиртных напитков. Та, в теле.

– Я не помню, – невозмутимо парировал он. – Думаю, просто покупательница.

– Да, конечно, – она бросила на него свой самый искушенный взгляд, а затем обвинила самым обыденным тоном, на который только была способна: – Я думаю, вы любите пофлиртовать, Фрэнк.

– Я думаю, вы тоже, Патриш.

– Только с вами, – честно сказала она. – Больше я ни с кем не флиртую.

И это правда. Войди в «Коркиз» Пол Ньюман, она бы не взглянула на него дважды. Фрэнк Делука был единственным мужчиной в мире, точка.

Однажды она увидела, как он долго разговаривает с привлекательной темноволосой женщиной, которую он позже проводил через весь магазин к входным дверям, а затем, когда она выходила, поцеловал в щеку. Патрисия не смогла потом не высказаться на эту тему.

– Я полагаю, – холодно заметила она, – что женщина, которую вы поцеловали на прощание у дверей, тоже просто покупательница?

– Нет, она особенная покупательница, – поддразнил он. Ее ревность и гнев были очевидны.

– И много у вас «особенных» покупательниц?

– Нет, только одна.

– Что в ней такого особенного?

Было ясно, что Патрисия приближается к точке кипения.

– Особенного в ней только то, что она моя младшая сестра, – совершенно спокойно сказал он.

– Ой.

Патрисии захотелось исчезнуть. Просто исчезнуть. Никогда еще она не чувствовала себя такой дурой. Ей даже не приходило в голову, что отношения между Фрэнком и женщиной могли быть невинными. Никогда не приходило в голову. Она угодила в свою первую колдобину на дороге взрослых отношений.

Делука улыбнулся.

– Я вправе поцеловать ее?

– Более или менее, – неохотно признала Патрисия. Она смущенно улыбнулась и быстро коснулась его руки. – Извините, Фрэнк.

Делука ей подмигнул. Подмигивание говорило ей о многом: он понимал, он проявлял заботу, он прощал.

Боже, он был прекрасен.

С месяц после того, как она вернулась в школу и к работе на неполный день, Делука сказал ей во время перерыва на кофе:

– Патриш, вам нравится работать в «Коркиз»?

– Конечно, – ответила она.

– А если я предложу вам работу, вы мне откажете?

– Вы же знаете, что не откажу, – серьезно сказала она ему. Она дошла до того, что не могла отказать ему ни в чем.

– Вы надо мной шутите? – спросила она после паузы.

– Нет. Я думал о том, чтобы попросить вас перейти в аптеку. Вам уже восемнадцать, и это ваш последний год в старшей школе. Если вы будете работать неполный рабочий день в «Уолгрин», закончив учебу, вы сможете сразу перейти на постоянную работу, а не искать ее. Что думаете?

Она думала, что ей не восемнадцать, это не последний год в старшей школе, и она не имеет ни малейшего представления, как долго она сможет продолжать обманывать. Но в тот момент это не имело значения. Фрэнк хотел, чтобы она работала на него!

– Я думаю, что это отличная идея, – сказала она восторженно.

– Я хотел бы предложить вам косметику, – сказал Делука. – Работа за прилавком, где можно носить красивую одежду и наряжаться. Работа в «Коркиз» – детская. Вы не ребенок, вы женщина.

Патрисия уставилась на него. Косметика! Боже! Это был лучший отдел по всей аптеке. Она не могла поверить своим ушам.

– Вы можете начать как стажер на полставки, – сказал Делука. – Там поочередно работает пара очень знающих женщин, которые могут научить вас всему – что мы предлагаем, как продавать, как заказывать и пополнять запасы. К тому времени, когда вы в следующем году окончите школу, вы будете иметь право на работу в течение полного рабочего дня. Следующий шаг после этого – менеджер отдела.

– Вы серьезно? – не могла поверить своему счастью она.

– Конечно, я серьезно.

– И вы думаете, «Уолгрин» возьмет меня на работу?

– Патриш, – напомнил он ей, – я начальник. На работу беру я.

Он заговорщически ей подмигнул.

– Думаю, с получением работы у вас проблемы не возникнет.

В тот же день Делука дал ей заявление о приеме на работу. Ночью в своей спальне она внимательно и аккуратно заполнила его, изменив дату рождения с июня 1956 года на июнь 1954 года. Не без трепета, поскольку в первом заявлении на работу в «Коркиз» она указала настоящую дату. Если Фрэнк вдруг их сравнит, он наверняка потребует у нее объяснений относительно ее возраста – и тогда ее жизнь будет разрушена навсегда.

На следующий день она отдала заявление Делуке и все утро провела в ожидании чего-то ужасного. Когда он пришел выпить кофе, она изучала выражение его лица – не разоблачил ли он ее. Она опасалась, что Фрэнк, такой честный, уличив ее в преднамеренной черным по белому лжи, навсегда в ней разочаруется. Какая разница, сколько ей лет, ради всего святого? Она ненавидела свой возраст, она испытывала лютое отвращение к тому факту, что ей всего шестнадцать!

Но ближе к концу дня ее молодая жизнь снова наполнилась солнечным светом, когда Делука вошел, коротко переговорил с Юнис, а затем сказал ей:

– Ну, Патриш, все готово. Я сказал Юнис начать поиски замены тебе. Как только она ее найдет, ты можешь переходить в аптеку.

– Боже, я не могу в это поверить! – вскрикнула Патрисия. Ее лицо засияло от радости. – Я так счастлива!

Ей хотелось обнять Фрэнка Делуку и покрыть его поцелуями. Но это было невозможно сделать на виду у посетителей «Коркиз» и у Юнис, и она просто всплеснула руками от радости. Делука широко улыбался ее удовольствию, что еще больше усилило для нее наслаждение моментом. Патрисия повернулась к Юнис, чтобы разделить свое счастье с ней, но Юнис на Патрисию не смотрела, она смотрела на Делуку – холодным, мрачным взглядом, который на миг заставил Патрисию насупить темные брови. Однако она не собиралась позволять неодобрению Юнис убить свой восторг. Мужем Юнис был водитель грузовика с пивом. Лучшее, что она о нем рассказывала, была его способность определять породу деревьев, а целью их жизни было перебраться в трейлер. Как Юнис могла понять уже лелеемую Патрисией мечту: брак с состоявшимся, образованным профессионалом, хороший дом в пригороде – даже лучше, чем дом Коломбо, на большом участке, с белым забором из штакетника, семья, двое детей: старший – маленький мальчик Фрэнк для Фрэнка Делуки и младшая – маленькая девочка для нее, которую она назовет Мэри в честь матери.

На осуждающий взгляд старшей женщины Патрисия отреагировала так же, как и на ее же универсальный совет, – пожав плечами. Патрисия снова обратила взор на своего героя-рыцаря-чемпиона, своего полубога аптеки, своего избавителя от заурядности, пилота, который на невесомых крыльях перенесет ее в чудесный мир Косметики, Взрослости и Вечного счастья.

– Фрэнк, я никогда не смогу вам за это отплатить, – вне себя от радости сказала она ему.

– Видеть вас такой счастливой оплачивает все сполна, Патриш, – ответил он.

Ей не хватало прозорливости, чтобы понимать, что оплата еще даже не началась.

Однажды вечером, когда Патрисия еще работала в «Коркиз», Делука вышел на час раньше и ждал ее. Он знал, что по окончании работы она обычно шла к большой парковке на Арлингтон-Хайтс-роуд, переходила ее, как только позволяло движение, и заходила в свой жилой квартал. Делука сидел в машине с опущенным окном на парковке, где Патрисия обычно переходила дорогу, и курил сигарету, когда она подошла.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

Она не удивилась, поскольку с того дня, как было объявлено о ее переводе в аптеку, ожидала, что он начнет подбивать к ней клинья. Она даже подготовилась, походя сообщив родителям, что согласилась работать в позднюю смену, чтобы заменить другую девушку, которая выходит замуж и идет на девичник.

– Это может быть в любой вечер, – сказала Патрисия родителям, – и когда я не приду домой, вы будете знать, где я.

Это была ее первая ложь ради Фрэнка Делуки.

– Тебе нужно идти прямо домой? – спросил Делука, когда Патрисия остановилась у его машины.

Она покачала головой.

– Нет.

– Хочешь прокатиться?

– Ладно.

Без колебаний, без опасений. Он делал то, чего она ждала.

Патрисия села в его машину, и Делука выехал на бульвар. Когда он развернулся и направился на север, ее охватило чувство дежавю. Точно как Джек Формаски, когда впервые подобрал ее перед кинотеатром «Синема Тю», который можно было увидеть с того места, где припарковался Фрэнк. И она подозревала, что Фрэнк скорее всего ехал туда же, куда и Джек тогда: в лесной заповедник. Она не могла не испытать разочарования, почему-то ей казалось неправильным, что Фрэнк делал то же, что и Джек. Когда Делука наконец свернул на главную дорогу, разделявшую лес пополам, она вынуждена была сказать себе, что, вероятно, ведет себя глупо. Возможно, все парни первый раз возят всех девушек сюда.

– Припаркуемся? – спросил Делука, притормаживая.

– Хорошо.

Она начала нервничать, даже немного испугалась.

Рядом с ней не подросток, не Джек. Совладать со страстью Фрэнка Делуки, приставаниями Фрэнка Делуки, возможными угрозами физической расправы со стороны Фрэнка Делуки ей не удастся. Хотя верховодить она и не собиралась, и все, безусловно, шло так, как она желала, тем не менее в ней нарастало чувство незащищенности.

– По-моему, все в порядке, – сказал Делука, съезжая с главной дороги на короткую дорожку, которая заканчивалась у подножия невысокого травянистого холма. Едва выключив двигатель и фары, Делука заерзал на сиденье и привлек ее к себе. Она приоткрыла губы, когда он наклонился к ней, и они впервые поцеловались. Это был долгий, медленный, теплый поцелуй, мягкий и сухой, несмотря на открытые рты. Одной рукой он держал ее за плечи, а другая лежала высоко на ее повернутом к нему правом бедре. Он не щупал ее, не хватал, не тискал, не торопил. Патрисии казалось, что он точно знает, чего он хочет, и никуда не спешит. Как она и ожидала, он все контролировал.

Они поцеловались второй раз, третий раз, а затем поцелуи перестали быть одиночными и превратились в длинную чреду, сливающихся друг с другом и между собой. Патрисия впервые почувствовала в нем нарастающее желание – не в поцелуях, а в том, как его руки внезапно сжали ее тело, словно ему требовалось удостовериться, что она не сможет вырваться.

Наконец они расцепились, и Делука сказал:

– Давай перейдем на заднее сиденье.

Он уложил ее на подушку, расстегнул на ней блузку и ловко, мастерски сняв лямки бюстгальтера, стянул его вниз на талию. Он принялся целовать ее соски, попеременно касаясь губами и сжимая ладонью то одну, то другую грудь. Патрисия запрокинула голову, опустила веки, губы ее были раскрыты. Она не стонала, но явственные глубокие вздохи выдавали чувствительность ее сосков, не раз твердевших под одеждой от одного присутствия Фрэнка, звука его голоса, а теперь его губы охватывали их, его язык дразнил их…

– Тебе хорошо? – шепотом спросил Делука.

– Д-да.

– Я знаю много способов сделать тебе хорошо, – сказал он ей. – Приподнимись…

Слушаясь его рук, Патрисия приподняла ягодицы с сиденья и почувствовала, как Делука расстегнул молнию на ее юбке, стянул ее трусики к лодыжкам и снял. Он положил их на пассажирское сиденье, а затем осторожно поднял ее правую ногу и положил себе на плечо. Его голова наклонилась к ней, и она почувствовала его поцелуи в своих густых лобковых волосах. По мере нарастания ее желания дыхание у нее становилось прерывистым. Он стал медленно, нежно облизывать ее вульву снизу вверх, смачивая волосы, раздвигая их, доставая до ее гладких губ, влажно скользя вверх к крошечной слезинке ее клитора. Когда язык нашел его, ему хватило секундного касания, прежде чем тело Патрисии напряглось и она достигла кульминации.

– О боже!

Она обеими руками оттолкнула его голову. Эйфория была настолько сильна, что продолжать она не могла, сверхчувствительность делала ощущения невыносимыми.

– Тебе понравилось? – спросил Делука. В темноте и после кульминации его голос казался очень далеким.

– Господи, да, – ответила она.

Она заметила, что его руки двигались в темноте, и она поняла, что он, видимо, раздевается. Вскоре он стоял на коленях на подушке между ее ног, и она чувствовала, как головка его эрегированного члена движется вверх и вниз по мокрой дорожке, проложенной его языком. Затем поглаживание прекратилось, и она почувствовала, как головка входит между нежными губами. Она непроизвольно вздохнула, и движение внутрь прекратилось.

– Тебе больно?

– Да.

– Ты такая тесная, – сказал он. Это была не жалоба.

После минуты тишины он спросил:

– Ты девственница? – даже в его шепоте слышалось недоверие.

– Да.

– Господи, – пробормотал он себе под нос.

– Наверное, будет больно, – сказал он ей.

– Сделай мне больно, – сказала Патрисия.

– У тебя может пойти кровь.

– Заставь меня истекать кровью.

– Как только я начну, я вставлю его до конца, – предупредил он.

«Конечно, – подумала она. – Он пойдет до конца».

Она схватила его за плечи под рубашкой, которую он так и не снял.

– Давай, – сказала она.

Боль была мучительной.

26

Июнь 1976 года

Следователи Рэя Роуза опросили всех сотрудников «Уолгрин» в Элк-Гроув-Виллидж, когда-либо знавших Патрисию Коломбо. Вопросы задавали преимущественно о Патрисии, но поскольку Роуз подозревал ее любовника, Фрэнка Делуку, исподволь расспрашивали и о фармацевте. Делука, отпущенный после того, как Патрисия подписала заявление, перешел в другой офис «Уолгрин», и сотрудники Элк-Гроув могли говорить свободно. Одна из них, Грейс Мейсон, поведала о разговоре о пистолете, из-за которого Делука явно был ею недоволен. История была настолько интересной, что Роуз попросил Грейс Мейсон приехать в Департамент полиции для еще одного разговора. Она приехала с мужем Ллойдом.

– Я даже не помню, когда это произошло, – сказала миссис Мейсон Роузу, – но точно до убийства семьи Патти. В отделе косметики с Патти работала женщина Джой Хейсек. В «Уолгрин» она не первый год и раньше работала с Фрэнком Делукой в другом магазине. Они явно были хорошими друзьями. Джой – пышная блондинка и всегда привлекала мужчин.

– Очевидно, Джой сказала Делуке, что кто-то ей докучает – звонки по телефону, слежка или что-то в этом роде, точно не скажу, в чем было дело, – но Джой хотела пистолет, по ее словам, для защиты. Делука пообещал достать. Ну, Джой и рассказала об этом мне, а я по наивности ляпнула Делуке, как мило с его стороны попытаться ей помочь. Я и не думала, что это надо скрывать, Джой рассказала мне об этом совершенно открыто. А Делука просто взорвался. Он в недвусмысленных выражениях дал мне понять, что я не должна об этом больше никому говорить. Он сказал – я точно помню его слова: «Скоро произойдет что-то серьезное», и он не хочет, чтобы полиция могла связать его с пистолетом. Именно так он и сказал: «Связать его с пистолетом».

– И это все? – спросил Рэй Роуз. – О пистолете больше ничего не было сказано? И вы пистолет никогда не видели?

– Не тот пистолет, – сказала Грейс Мейсон. – Я имею в виду, не тот пистолет, который Делука должен был достать для Джой. Но однажды вечером, когда Делука, Патти и я обедали, Патти открыла сумочку, и я увидел в ней маленький пистолет. Один из тех, что умещаются в ладони.

«Дерринджер», – подумал Роуз. О нем он знал. Его интересовало наличие еще одного пистолета, который Делука, возможно, передавал этой Джой Хейсек, поскольку пистолет – орудие убийства Фрэнка, Мэри и Майкла Коломбо – найден не был.

Однако Грейс Мейсон не могла ничего сказать Роузу, а допрошенная позже Джой Хейсек отрицала, что Делука давал ей пистолет, хотя и призналась, что разговоры о пистолете имели место.

– После убийств, – спросил Роуз миссис Мейсон, – вы заподозрили, что к преступлению могла быть причастна Патти? Или Делука?

– Нет, – сказала Грейс Мейсон. – Кое-кто в магазине заподозрил, но не я. Я не думала, что убили Патти и Делука.

Она замолчала и пристально посмотрела Роузу в глаза.

– Потом, – добавила она, – Берт Грин сказал нам с мужем, что Делука признался ему в убийствах.

Рэй Роуз сумел сохранить на лице непроницаемое выражение, хотя эти слова были подобны огромной дозе адреналина, устремившейся прямо ему в кровь. «Потом Берт Грин сказал нам с мужем, что Делука признался ему в убийствах».

Молча барабаня пальцами по столу, Роуз размышлял о Берте Грине. Молодой заместитель менеджера в аптеке под началом Делуки, он продолжал работать в Элк-Гроув. Известно, что они были близкими друзьями, вместе ходили выпить, и примерно за месяц до убийств Делука повысил Грина до менеджера большого отдела по продаже спиртных напитков («Уолгрин» был аптечным магазином расширенного формата – в нем продавались и журналы, и косметика, и напитки). Грин был одним из немногих сотрудников «Уолгрин», не готовых искренне сотрудничать с полицией. Он сказал, что ничего не знает ни об убийствах, ни о Делуке, ни о Патрисии Коломбо, ни о чем еще. Отношение скорее враждебное. Теперь Роузу начинало казаться, что Грин знает довольно много.

Рэй Роуз понимал, что в этом разговоре с Грейс Мейсон он шел по тонкому льду слухов, недопустимых в суде: Делука что-то рассказал Берту Грину, который, в свою очередь, сказал Грейс Мейсон, которая теперь рассказывала Рэю Роузу, – но в таком деле, деле без свидетелей, без орудия убийства, деле, кишащем опытными лжецами, интриганами и привычными преступниками, в расчет принималась каждая капля информации. Потому Рэй Роуз продолжал.

– Когда произошел этот разговор? – спросил он миссис Мейсон. – Когда Берт Грин вам с мужем это сказал?

– Некоторое время спустя после убийств, я не помню, сколько прошло времени, – сказала Грейс Мейсон. – Берт был у нас дома. Он и мы с мужем смотрели телевизор. Я не знаю, кто затронул эту тему, но Берт сразу сказал нам с Ллойдом, что на следующее утро после того, как полиция заявила, что Коломбо убиты, но за пару дней до того, как нашли тела, Делука сказал ему, что убил их всех. Берт сказал, что Делука в подробностях рассказал ему, как он убивал и все такое. Именно тогда я впервые поверила, что Патти и Делука действительно убили. И до сих пор верю этому.

Взгляд Грейс Мейсон посуровел.

– Я надеюсь, что с ними поступят именно так, как поступили они.

Об оружии, возможно, ставшем орудием убийств, Рэй Роуз говорил с еще одним человеком, хорошим приятелем Лэнни Митчелла, Романом Собчински. Только с ним Роуз провел не вежливую беседу, как с Грейс Мейсон, а настоящий допрос. С бывшим полицейским, мелким воришкой, семьянином, путавшимся с малолетками, и, если не фактическим соучастником, то с явным вдохновителем и в конечном счете с пособником убийств, Роуз не миндальничал.

– Ты дал Патрисии Коломбо ствол? – прямо спросил он.

– Да, – признался Собчински.

– Когда и где?

– Ствол я дал ей в прошлом феврале, месяца за три до убийства ее семьи. Мы были у одной знакомой в Уитоне.

Роуз уже знал имя женщины, чья квартира служила Собчински и Патти местом для сексуальных утех. Она работала на друга Собчински, предоставляла квартиру, но в остальном не имела к делу Коломбо никакого отношения.

– Какой ствол ты дал Патти Коломбо? – спросил Роуз.

– Это был 32-й калибр. Не помню, какой марки, но на большой раме. Семизарядный револьвер.

Все Коломбо были убиты пулями 32-го калибра.

– Ты дал ей патроны к нему?

– Да.

– Сколько?

– Шесть. Одну камору я во избежание несчастного случая оставил пустой.

– Значит, ты дал ей пистолет и шесть патронов?

– Да.

Роуз не мигая смотрел на Собчински. Шесть пуль. Одна для Мэри, одна для Майкла, четыре для Фрэнка. Все сходится тютелька в тютельку.

– Почему ты не обратился к нам, когда впервые услышал об убийствах? – спросил Роуз.

Роман Собчински опустил голову.

– Я не мог представить, что револьвер, который я ей дал, станет орудием убийств.

– Считаешь, это был револьвер?

Роман Собчински только пожал плечами.

27

Октябрь 1972 года – май 1973 года

Для Патрисии переход из «Коркиз» в «Уолгрин» был подобен переезду из барака в аппартаменты на Лейк-Шор-Драйв. Аптека была ярким, сияющим, чудесным местом. Она много раз видела это как покупательница и когда бродила по проходам, шпионя за Делукой, но только сейчас, работая там, увидала магазин во всей красе. И увиденное ее порадовало.

Это был большой магазин, из тех универсальных заведений, которые впервые возникли в Калифорнии в конце тридцатых годов. Во время Второй мировой войны их развитие сдерживал товарный дефицит, но в пятидесятые снова начался рост. Все эти отделы под эгидой «Уолгрин», основывающиеся на концепции самообслуживания, согласно которой люди покупают больше, если могут потрогать и взять товар в руки, напоминали торговый центр. Восемнадцать длинных проходов шло от входа до конца магазина, и по центру – один поперечный. Между этими проходами строго по назначению располагались островки товаров. Сходного профиля продукцию собирали в одном месте, которое затем становилось «центром» с большим транспарантом над ним: «Центр здоровья» – безрецептурные лекарства и сопутствующие товары, «Центр красоты» – отдел косметики с бесконечным разнообразием товаров для женщин, и даже аптека называлась «Рецептурный центр».

Отдел красоты занимал всю глубину магазина вдоль проходов A и B, а также всю левую стену, до прохода A. Это была сказочная страна хрома, зеркал и стеклянных витрин, заполненных привлекательно упакованной продукцией, гарантированно превращающей просто красавицу в красавицу писаную. Выучить все, что необходимо знать о каждой линейке, было равносильно запоминанию всех математических формул, известных человечеству. Только помад было более сотни разных оттенков. Плюс бесчисленные марки и сочетания пудр для лица и тела, шампуней и окрашивающих ополаскивателей, а также духи, лаки для ногтей, средства для ресниц, кутикул, мочек ушей, ног, рук, шеи. Ни одна часть женского тела не осталась без внимания.

Основной начальницей Патрисии была высокая, гибкая, стильная женщина по имени Констанс, занимавшаяся закупками, накоплением товарных запасов и продажей женской косметики уже десять лет. Патрисия сразу ее полюбила, а Констанс или, как ей самой больше нравилось, Конни полюбила Патрисию. Двенадцатичасовую смену с Конни делила еще одна женщина, Эбигейл, но обычно Патрисия после уроков работала с Конни, а по субботам смена Патрисии совпадала с обеими. Эбигейл не уступала Конни, но именно Конни учила Патрисию.

– Что ж, – сказала Конни Патрисии при первой встрече, – мистер Делука сказал мне, что вы хотите заниматься косметикой на полную ставку, когда окончите школу следующей весной. Он велел научить вас всему, что я умею.

– Я надеюсь, что смогу все это освоить, – смущенно ответила Патрисия, оглядывая огромное количество товаров.

– Все не так страшно, как кажется, – успокаивающе сказала Конни. – Как только вы выучите основы, остальное большого труда не составит. И вы увидите, что появляющиеся новые продукты уже будут вам знакомы, вам останется лишь найти им место среди тех, что вы уже знаете. Главный секрет – не бояться огромного количества товаров. Уверена, у вас все получится. И мистер Делука, похоже, считает, что у вас большой потенциал.

Патрисии было странно слышать, как две старшие женщины – Конни и Эбигейл было за тридцать – называли менеджера магазина «мистер Делука», в то время как она привыкла называть его Фрэнком. Следуя их примеру, в рабочее время она перешла на более официальную манеру обращения и серьезный, деловой подход, заметно отличавшиеся от ее легкомысленного поведения в «Коркиз». Делука взирал на все это с огромным удовольствием.

К новой карьере Патрисия отнеслась очень серьезно. Она подозревала, что в один прекрасный день ей придется ответить за свою ложь относительно возраста, но надеялась, что к тому времени станет настолько знающей и компетентной, что Фрэнк ее простит. Фрэнк делал из нее женщину всеми возможными способами. Она была полна решимости преуспеть во всем.

Первые несколько раз они ради секса ехали в лесной заповедник, а потом это перестало Делуку удовлетворять.

– Я хочу тебя в комнате, на кровати, – сказал он ей. – Я хочу видеть тебя голой. Я хочу заниматься этим с тобой перед зеркалом, чтобы мы могли друг друга видеть.

Он сказал, что найдет для них тихий, уединенный мотель.

– Фрэнк, почему бы тебе просто не отвезти меня к себе домой?

Ей очень хотелось увидеть, где живет мужчина ее мечты.

– Боюсь, это не понравится сестре, – сказал он. – Она немного старомодна.

– Ой, я не знала, что ты живешь с сестрой.

– Да. Мы живем под одной крышей.

Он нашел на окраине пригорода маленький мотель «Бр’эр Рэббит». Номера убогие, но чистые, маленькие, предназначение исполнявшие и сравнительно недорогие. В первые несколько раз они вообще не обращали на них внимания. Они видели только друг друга, обнаженных и похотливых. Они утонули во взаимном влечении. Делука был едва не вне себя от соблазнительного молодого тела Патрисии.

– Боже мой, – повторял он снова и снова, наслаждаясь каждым сантиметром ее плоти. – Боже мой…

Он тискал, сосал, лизал, влезал. Пальцами, губами, языком и пульсирующим членом. Не мог определиться с позицией и продолжительностью: поворачивал ее со спины на живот, ставил на колени, тащил с кровати на пол или к стойке в крохотной ванной. Точно сбежавший из-под присмотра маленький мальчик. В уединении номера он мог получить ее как угодно, но хотел невозможное «все и сразу», не в силах решить, за что приняться.

Для Патрисии оргия не была такой экстатической, она продолжала испытывать боль, как при потере девственности, у нее кровило. Но Патрисия умела скрывать боль, не желая отстать от Делуки в распутной извращенности. Его телу она платила той же бесстыдной бесцеремонностью обращения. Они состязались в грубости и непристойности.

– Соси его – соси, детка…

– Оближи все…

– Встань на четвереньки, по-собачьи…

– Три ею мне по лицу…

– Ласкай себя, пока я ласкаю себя…

– Давай, попробуй, проглоти…

Вскоре болеть перестало. И через некоторое время Патрисия стала такой же страстной и необузданной, как и он. Их желания и действия совпали.

– Боже, мы так похожи, – восхищенно оценивал Делука их любовные утехи.

Дома повышение Патрисии до «Центра красоты» встретили неоднозначно. Майкл, естественно, возмущался прекращением халявной еды. Казалось, лучше бы сестра выколола ему глаза. Майкл две недели с ней не разговаривал.

Отец ею гордился, лишь изначальное неодобрение ее желания пойти на работу эту гордость несколько сдерживало. Кроме того, Фрэнк Коломбо уважал тяжелую работу и теорию продвижения по службе как награду за нее и искренне радовался тому, что дочь нашла себя на работе и получила повышение в должности и зарплате.

Труднее всего Патрисии пришлось с матерью. Та не говорила ни слова против новой работы перед мужем или сыном и саму работу не осуждала. Мэри не нравилось, как Патрисия стала одеваться для новой работы – в более короткие юбки, более узкие блузки с глубоким вырезом и туфли на высоких каблуках. Патрисия терпеливо объясняла, что в «Центре красоты» от нее ожидали соответствия образу зрелого продавца, а не старшеклассницы. Мэри поражалась, что в школе не возражали против стиля одежды Патрисии. На самом деле Патрисия ловила на себе пристальные взгляды отдельных учительниц, но не более. Проблемы у нее возникали в основном с одноклассниками, на переменах те тянулись за ней по коридорам, как собаки на охоте. Она никогда на них не смотрела, она считала себя куда выше этого юношеского уровня.

В целом отношение матери жизнь Патрисии не омрачало. Ее жизнь не омрачало ничего.

У нее был Фрэнк Делука.

Лежа в объятиях Фрэнка, голая и измученная, Патрисия не раз пыталась набраться храбрости рассказать ему воспоминание об отце в ту ночь, когда ей приснился кошмар. К тому времени все воспоминания о Гасе Латини и конфетном грузовике покоились где-то глубоко в подсознании, и пройдет много лет и много трагических событий, прежде чем монахиня-психолог выудит их оттуда. Даже отношения с Джеком Формаски стали лишь отвратительным воспоминанием. Слишком незрелая, чтобы даже смутно догадываться о таких последствиях, как психологическая и личностная травма, депривация, подсознательная травма, которые в тот момент мог диагностировать у нее психиатр, Патрисия испытывала такие сильные чувства к любовнику, что ей хотелось поделиться с ним всеми жизненными переживаниями – хорошими или плохими. Воспоминание об отце, лежащем у ее голого бедра, было одним из таких переживаний, и она в конце концов собралась с духом и рассказала об этом Делуке.

Фрэнк олицетворял житейскую мудрость. Он философствовал о сексуальных влечениях и способах дать им выход, о сексуальном удовольствии, сексуальном удовлетворении и огромном разнообразии желаний, способных зародиться в одном человеке. Он предположил, что в ту ночь, когда ей приснился кошмар, отец мог войти в ее комнату без всякой задней мысли, а потом возбудиться при виде ее туго натянутой ночной рубашки. Возможно, подсознательно он хотел заняться с дочерью сексом, но фактически этого не планировал. Делука ей сказал, что, не пробудись она, отец мог иметь с ней секс в некой форме помимо настоящего полового акта, и она никогда бы об этом не узнала.

Патрисия была ошеломлена. Ей не верилось, что такое возможно, но если Фрэнк утверждал, что возможно, значит, так оно и есть. Она, как он ей часто напоминал, очень молода и очень неопытна. Она очень многого не знала о сексе, не знала так много хитрых способов доставить друг другу удовольствие. Каждый новый предлагаемый Фрэнком сценарий доставлял ей удовольствие, она любила шалить с Фрэнком. Предаваться с Фрэнком распутству. Ей нравилась разнузданность их с Фрэнком интимной жизни. Последним из усвоенных ею уроков был анальный половой акт, на чем ее половое воспитание, как ей представлялось, должно было практически завершиться.

Ей просто в голову не приходило, что еще могут сделать в постели двое.

Несколько месяцев спустя после начала романа Патрисия наблюдала, как один из дистрибьюторов косметики, красивый молодой афроамериканец по имени Андре, пополняет за прилавком запасы помады, когда из аптеки вышел Фрэнк и заговорил с ним.

– Андре, заглянешь ко мне перед уходом из магазина?

– Конечно, Фрэнк, – улыбаясь, откликнулся молодой чернокожий.

– Тебе влетит, – пошутила Патрисия, когда Делука ушел. – Это босс, ты же знаешь.

– Мы с Фрэнком старые друзья, – уверенно сказал Андре. Теперь он улыбнулся Патрисии: улыбка была ослепительна – ровный ряд белых зубов за очень тонкими и чувственными губами. Кожа Андре сияла, волосы были красиво уложены, ногти ухоженные и блестящие, как перламутровая ракушка. Патрисии он показался весьма привлекательным.

Патрисия смотрела, как Фрэнк отвел Андре в маленькую кухню-столовую для тех сотрудников, которые не хотели ходить в «Коркиз», отметила, что пробыли они там минут пятнадцать, и когда они вышли, Андре ушел. Позже в тот же день, когда Конни была на перерыве, Делука зашел в «Центр красоты».

– Что ты думаешь об Андре? – спросил он.

– Вроде милый, – ответила Патрисия.

– Как по-твоему, симпатичный?

– Да, наверное, – уклончиво ответила Патрисия.

«Что это было? – подумала она. – Ее мужчина ее ревновал? Боже, как здорово!»

– Я рад, что он тебе понравился, – сказал Делука. – Сегодня вечером он придет в мотель.

– Что ты имеешь в виду? Для чего?

– Мы собираемся устроить с ним вечеринку, – небрежно сказал ей Делука почти безразличным тоном. Патрисия насторожилась.

– Вечеринка с ним? Ты имеешь в виду нас с тобой и…

– Его, – закончил за нее Делука. – Разве я тебе не говорил, что готовлю тебе сюрприз? Это он.

– Это настоящий сюрприз, – признала Патрисия.

– Тебе понравится. Поверь мне.

Делука обычно держал в машине пинту «Канадиан клаб», и за несколько недель поездок в мотель Патрисия постепенно приобщилась к удовольствию от выпивки за компанию. В тот вечер, когда Андре присоединился к ним в номере, вместо пинты была квинта, а также дополнительные стаканы и лед. Вечер начался с того, что они сидели и пили, разговаривали, привыкали к ситуации. Делука дискомфорта не испытывал, Патрисии он казался вполне раскованным, говорил легко, манеры были спокойными, уверенными – как обычно. Избавиться от неловкости требовалось Андре и Патрисии, но не прошло и часа, как виски подействовало. Когда все они расслабились, Делука приступил к делу.

– Андре, у Патриш никогда раньше не было чернокожих, – сказал он.

– Правда? – одарил ее легкой улыбкой Андре.

– Никогда, – покачала головой она. Она заметила, что рука Андре опустилась вниз, туда, где на его узких штанах появилась выпуклость.

– По дороге я сказал ей, что ее ждет угощение, – сказал Делука. Он встал и начал расстегивать рубашку. – Давайте устроимся поудобнее.

Пока Патрисия просто смотрела, Делука и Андре разделись до трусов. У обоих была эрекция, требующая разрядки.

– Давай, детка, ты не хочешь устроиться поудобнее? – спросил Делука. Это был скорее призыв, чем вопрос.

Патрисия увидела ленивую, почти глупую улыбку на его лице.

– Конечно, Фрэнк, – сказала она, – я хочу устроиться поудобнее.

К тому времени, как Патрисия дошла до своих трусиков и бюстгальтера, Андре безудержно мастурбировал, а Делука стягивал с кровати покрывала. Делука подвел Патрисию к кровати.

– Я собираюсь хорошенько подготовить ее для тебя, приятель, – сказал Делука Андре и опустил лицо между ног Патрисии.

Когда Патрисия ощутила, как от языка любовника по телу разливается сладострастная нега, она расстегнула и отбросила бюстгальтер.

– О да, – сказал Андре, увидев, как высвободились ее упругие груди, ореолы покрылись мурашками, а соски напряглись, как жала огромных пчел.

Делука лизал Патрисии, пока не почувствовал, как ее тело напряглось, таз выгнулся, отчаянно прижимаясь к его рту, в момент дрожащего апофеоза. Обмякнув, Патрисия увидела, как Делука отвернулся от нее и заговорщически подмигнул Андре. Мужчина с черным цветом кожи уже без улыбки встал и двинулся на нее.

Патрисия увидела, как Делука достал из верхнего ящика комода фотоаппарат и прикрепил к нему вспышку.

Когда в тот вечер Делука высадил ее в паре кварталов от дома, Патрисия подождала, пока он уедет, а потом села на тротуар. Любовь втроем ее не огорчила, честно говоря, она ею наслаждалась – она была очень чувственной молодой девушкой, чьи плотские наклонности теперь умело направлял Фрэнк Делука.

В этот вечер ее беспокоило не собственное удовольствие, а удовольствие Делуки. Казалось, сегодня вечером он по-настоящему расцвел. Когда Андре занимался с ней сексом, Патрисия смотрела на лицо Делуки, и оно было точно такое же, как когда он сам был на ней, когда он сам был в ней. Когда он поочередно фотографировал ее и Андре, на мгновение прекращая мастурбировать, наблюдал за ними, делал еще один снимок, снова начинал мастурбировать и снова смотрел, ей казалось, – по крайней мере, настолько, насколько она соображала в алкогольном дурмане, – что он наслаждается их соитием. То, что ей это нравилось, и что это нравилось Делуке, должно было, как она догадывалась, изменить ее представления о сексе. Однако этого не произошло. Делука, видя ее с другим мужчиной, испытывал наслаждение, но увидь она Делуку с другой женщиной, это привело бы ее в ярость. Ей не нравилось, когда он с другими женщинами даже просто разговаривал. Удовольствие для нее не отменяло ревности.

– Я не понимаю, как ты испытал такое возбуждение от наблюдения, – сказала она, когда он вез ее домой. Вопрос был нешуточный.

– Я уже говорил, – объяснил Делука. – Ты молода, и для тебя все это в новинку. Я человек, умудренный опытом, я многое повидал, я знаю, как все устроено, верно? Как только у тебя будет побольше опыта, ты поймешь, о чем я. Тебе понравилось? Я имею в виду, ты с Андре кончила?

– Да, – с некоторой неохотой ответила Патрисия. Отвернувшись от него, она смотрела на ночь.

– Хорошо, послушай, – сказал Делука. – Ты кончила с Андре, он кончил с тобой, а потом ты ртом помогла кончить мне. Все кончили. Суть в этом, верно?

– Верно, – ответила она. Ее голос был тих и ровен.

Когда Делука остановился, чтобы ее выпустить, она, замявшись, спросила:

– Фрэнк, в большинстве случаев мы будем вдвоем? Только ты и я?

– Конечно, дорогая, – заверил Делука. – Но время от времени у нас должно быть немного разнообразия. Как говорится, немного перчика. Но об этом не беспокойся. Я знаю, что можно, а что нельзя. Черт, все так делают. Чтобы ты знала, этим могут заниматься твои родители. Я имею в виду, откуда тебе известно, что они делают, когда вечером уходят к себе? Когда ты станешь постарше и поопытнее, ты поймешь. А пока просто поверь мне, хорошо?

Патрисия чувствовала, что его слова призваны были ее успокоить, но этого не произошло. Она объяснила свои сомнения тем, что Делука называл незрелостью, недостатком опыта. Возможно, рассуждала она, она во всем этом сомневается, потому что слишком молода, чтобы это понять, возможно, будь ей и в самом деле восемнадцать, она бы все поняла лучше. Возможно, лучше доверять Фрэнку, пока она не станет достаточно взрослой, чтобы самой во всем разобраться.

«Боже, – снова подумала она, – насколько страшно и ненавистно быть такой чертовски молодой».

Устало вздохнув, шестнадцатилетняя девушка поднялась с тротуара и по тихой пустынной загородной улице пошла к дому.

К. Г.

Март 1991 года

После нескольких телефонных разговоров Патрисия пригласила меня снова приехать в Дуайт к ней на свидание, но на этот раз без адвоката.

– Я живу в образцовом корпусе, поэтому, если вы приедете в субботу или воскресенье, – сказала она мне, – вы можете зайти, а поговорим мы в общей комнате. Вы сможете, если захотите, остаться на весь день, с семи до десяти.

Она усмехнулась.

– Я даже приготовлю вам еду.

Мы выбрали субботу, и я запланировал еще одну поездку в Чикаго.

До этого большинство наших долгих телефонных разговоров – продолжавшихся не меньше, а чаще и больше двух часов – были посвящены детству Патрисии на Огайо-стрит в Чикаго. Обычно она звонила около полуночи по местному времени, когда никто телефоном не пользовался, и могла подолгу, не отвлекаясь, предаваться воспоминаниям. Ей было легче рассказывать о периоде своей жизни, связанном с Гасом Латини, мне, чем сестре Берк, потому что благодаря монахине она смогла увидеть все в перспективе.

– До начала терапии с сестрой Берк в мозгах у меня царил настоящий кавардак, – сказала она. – Я не говорю, что я сумасшедшая или что-то в этом роде, я просто многое изгнала на различные уровни сознания, и они не были связаны между собой. Или, если и были, то не сообщались. Сеансы с сестрой Берк помогли мне соединить их все заново так, чтобы это обрело смысл. Сейчас я могу рассказать вам все, что произошло тогда, в хронологическом порядке. Два года назад я не могла бы этого сделать.

– Вы говорите о сестре Берк как о замечательном человеке, – сказал я.

– Она была находкой, – тихо ответила Патрисия.

Для второго визита в Дуайт я надел спортивную рубашку и ветровку, чтобы меня не приняли снова за важную персону. Патрисия ждала меня в комнате для свиданий с длинным списком в руке.

– Привет, – сказала она. – Вы принесли двадцать пять долларов?

– Привет. Да, принес.

– Хотите потратить их, чтобы помочь мне поиграть в пасхального кролика?

– Конечно.

Мы встали в очередь в столовую, и Патрисия потратила двадцать три доллара и мелочь на разные конфеты и другие лакомства.

– Я делаю пасхальные корзины для своих «хулиганок», – объяснила она, пока покупки упаковывали в коробку. – Уже две недели я в свободное время вырезаю из плотной цветной бумаги корзинки и рисую по бокам маленьких кроликов. Я насыплю в них эти конфеты и принесу утром в Пасху, девочкам понравится.

Внезапно мне вспомнились описания Патрисии судьей Пинчем в прессе: «порочная, хитрая, скрытная, подлая, злая…».

И ответ сестры Трэкслер: «Бог со временем меняет всех нас».

Сделав покупки, мы прошли через двойные электронные двери на противоположном конце большой комнаты для свиданий и оттуда вышли на внутреннюю территорию тюрьмы Дуайт. Вид не был отталкивающим. Длинная извилистая пешеходная дорожка, еще не заросшая после зимы травой, шла мимо больших старых искривленных деревьев к разбросанным невысоким зданиям как с зарешеченными, так и с незарешеченными окнами. Патрисия заметила, как я оглядываюсь.

– Напоминает заброшенный кампус колледжа? – спросила она.

– В некотором смысле, – согласился я и подумал, что если только не смотреть на тюремный забор с идущей под наклоном колючей проволокой наверху.

– На самом деле это примерно то же самое, что достичь статуса отличницы, – ты сильно постаралась, чтобы досидеть без больших неприятностей, – сказала она. – То есть когда ты в образцовом корпусе, фактически у тебя остается очень немного ограничений.

Она указала на старое, но ухоженное двухэтажное каменное здание, к которому мы подходили.

– Образцовый корпус похож на женский пансион. У всех нас собственные комнаты или одна общая комната на втором этаже, а внизу комната отдыха, кухня и гостиная с телевизором. В хорошую погоду мы можем сидеть на улице под деревьями. У меня есть любимое дерево, сижу под ним и учу или читаю, а иногда прихожу, чтобы побыть одной.

– Должно быть, здесь трудно уединиться, – предположил я.

Патрисия покачала головой.

– Нет, мы все понимаем важность частной жизни и уважаем ее. Для некоторых из нас это важно, и другие об этом знают. Для меня, например. Мне каждый день нужно немного личного времени, чтобы быть в форме. А еще мне нужно время, чтобы вспомнить, где я, почему я здесь и что я должна каждый день делать хорошего. Меня этому научила сестра Берк. Она назвала это восстановлением контроля за своей жизнью.

Мы подошли к корпусу, Патрисия постучала в окно наружных дверей, и надзирательница открыла нам их, а потом внутренние двери. И мы оказались в самом корпусе. Помещения, о которых говорила Патрисия, внезапно обрели для меня очертания. В комнате отдыха справа две заключенных в шортах и толстовках валиками красили стены. Лестница от передних дверей вела к жилым помещениям на втором этаже. В левом коридоре с одной стороны кабинет дежурной охраны, с другой – небольшая кухня. В конце холла общая комната: несколько столов на четырех человек, несколько мягких диванов, стулья, телевизор давно устаревшей модели. Комната убогая, все старое, потертое, побитое, освещение плохое, стены голые, из каждого окна видна колючая проволока.

Когда мы пришли, других посетителей в общей комнате не было. Патрисия подвела меня к столику в самом дальнем углу и закурила первую из множества сигарет, которые она в тот день выкурила.

– Единственный оставшийся у меня порок, – криво усмехнувшись, сказала она. – Чувствуйте себя как дома, я принесу нам кофе. Какой вы пьете?

– Просто кофе, – сказал я, – без ничего.

Пока ее не было, в комнату то и дело заглядывали другие женщины-заключенные, оглядывали комнату, словно в поисках кого-то, с любопытством смотрели на меня. Вернувшись, Патрисия бросила им понимающий взгляд.

– Они не привыкли, что ко мне приезжает мужчина, – сказала она. – Никто не знает, кто вы, за исключением пары моих близких подруг. Я еще не поняла, как мне здесь быть с тем, что обо мне пишется книга. Она вырывает меня из тихой заводи, а я много лет работала на то, чтобы обо мне забыли. Пока я решила сказать, что вы мой дядя.

– При условии, что ты не скажешь, что меня зовут Гас, – сказал я ей. За долгие часы телефонных разговоров она мне все рассказала о грузовике с конфетами.

Она улыбнулась и затянулась сигаретой.

– Итак, – сказала она, – о чем вы хотите поговорить?

– Фрэнк Делука, – сказал я.

– Почему бы нет?

В тот день мы проговорили девять часов, с перерывом только на обед. Патрисия приготовила нам спагетти в их маленькой кухоньке.

Одним из тех, с кем я встретился в ту поездку в Чикаго, был Андре. Я обнаружил, что он живет в квартире в Норд-Сайде, и он согласился встретиться со мной в баре на Стейт-стрит. Он был, как описала его Патрисия, очень красивым афроамериканцем с прекрасными зубами и отполированными ногтями.

– Мужик, как ты меня нашел? – спросил он, садясь.

– Нетрудно найти того, кто не прячется, – сказал я. – Вы зарегистрированный избиратель. Списки избирателей общедоступны.

– Нет, я имею в виду, кто вам обо мне рассказал?

– Дам подсказку: это не Фрэнк.

– Дерьмо, – сказал он с отвращением. Он заказал мартини с водкой. Я пил джин-мартини.

– Эта книга испортит мне жизнь? – спросил он.

Я покачал головой.

– Я даже не назову ваше настоящее имя, если не захотите. Мне просто нужна информация.

– Какая?

– Делука.

Андре напрягся.

– Это ублюдок. Он мог бы притянуть обе наших задницы за трах с шестнадцатилетней девочкой. – Андре стремительно ко мне наклонился. – Ты должен понять одну вещь, чувак: я не знал, что Патриш несовершеннолетняя. Если бы я знал, я не дал бы ее трахнуть никому.

– Я тебе верю.

У меня не было причин ему не верить, в тот момент настоящего возраста Патрисии не знал даже Делука. Она играла по-взрослому.

– Как долго вы знали Делуку до того, как он связался с Патрисией? – спросил я.

– Года три, наверное. Видите ли, я снабжал все магазины «Уолгрин» в западных пригородах. А Фрэнк во многих из них работал: в Оук-Парк, в Элмхерсте, в Шаумбурге и некоторых других. Я его постоянно встречал.

– Вы развлекались с ним еще до того, как он встретил Патрисию?

– О да. Фрэнк вечно что-то устраивал. Он был сексуально озабоченный, вроде этих – как их называют, – этих страдающих нимфоманией мужчин?

– Сатиры, – сказал я.

– Да, это был Фрэнк. Большую часть времени у него был стояк – и он не был сторонником тратить его впустую.

Андре принесли коктейль, и он немедленно сделал большой глоток.

– Так, – взволнованно сказал он, – против меня точно не выдвинут обвинения из-за того, что я вам расскажу?

– Никогда, – заверил я его. – По закону даже сама Патрисия не сможет выдвинуть обвинение в изнасиловании. Слишком много лет прошло.

Андре сделал еще глоток из своего бокала.

– Так что вы от меня хотите?

– Я хочу, чтобы вы рассказали мне все, что знаете о Фрэнке и Патрисии. И о Фрэнке до Патрисии.

– И вы в своей книге не назовете мое настоящее имя?

– Не назову. Это нормальная практика.

– Хорошо, чувак, – согласился Андре. – Я расскажу.

Рассказать Андре было о чем.

28

Июнь – сентябрь 1973 года

До семнадцатого дня рождения Патрисия чудом дотянула без нервного срыва.

Она жила в постоянном напряжении. Ничего не давалось легко, все ее существование превратилось в кошмар лжи. Родителям она лгала о своем рабочем графике, чтобы побыть с Фрэнком. Фрэнку лгала, что наслаждалась сексом втроем, который он устроил с Андре. Она врала о том, куда шла, где и с кем была, что делала, что чувствовала. Вранье о возрасте тоже мучило ее. Ей постоянно требовалось быть начеку, чтобы не потерять бдительность и не выдать какую-то правду.

Как ни странно, в ту пору у нее ни с кем не было открытых конфликтов. У отца, казалось, хватало неотложных дел, его раздражение из-за ее работы отошло на задний план. Кроме того, он на работе упал с погрузочной платформы – или сказал, что упал – и сломал руку. Мэри подозревала, что он участвовал в драке, Патрисия подслушала, как мать расспрашивала его о проблемах, возникших, видимо, из-за подработок в перевозчицкой и грузчицкой фирме. Фрэнк, как обычно, сказал ей не волноваться, это его дело, он сам во всем разберется.

Мэри, естественно, волновалась. Мэри всегда тревожилась обо всем, что связано с семьей. Однако то, что она переключилась на заботы о муже, принесло Патрисии и Майклу временное облегчение.

Майкл благодаря свойственной ему жизнестойкости оправился от травмы из-за отлучения от неофициального списка халявных едоков «Коркиз» и устремился навстречу новым возможностям себя проявить. Вместе с отцом он продолжал отдаваться радиолюбительскому хобби и все еще отказывался говорить, что означает его позывной «Синий мул». Он также серьезно заинтересовался мопедами и другими моторизованными двухколесными «зверями», из-за чего мать скорее всего тоже уже собралась волноваться.

В школе Патрисия на первых порах столкнулась с проблемами из-за своего нового стиля одежды. Пара учительниц неофициально с ней побеседовали о длине – или дефиците оной – ее мини-юбок, мальчишки, точно индейские разведчики, продолжали ее преследовать, а некоторые девушки за ее спиной над ней насмехались. Однако вскоре все, казалось, привыкли к тому, что она просто изменилась. Интерес к ней снизился до легкого любопытства.

А с Делукой, пока она делала все, что он от нее хотел, никакого напряжения не было. Добиваясь от нее своего, он был обаятелен, нежен и внимателен. Но, чувствуя, что Патрисия ему не повинуется, он делался мрачен и угрюм. А как неповиновение он воспринимал любые попытки Патрисии осознать на рациональном уровне то, что они делали, а также поговорить с ним о ее собственных предпочтениях в постели. А хотела она только одного – чтобы в их отношениях были только они двое, Фрэнк и Патриш, и никого другого.

Фрэнк подчеркивал в разговорах с Патрисией, что он с ней необычайно терпелив.

– В конце концов останемся только ты и я, – обещал он. – Но сначала я хочу, чтобы ты испытала все аспекты секса. Когда ты хочешь быть только со мной, я хочу быть уверен, что ты знаешь, о чем говоришь. Я поверю, что ты действительно меня любишь, только когда ты узнаешь о сексе все – и все равно будешь меня хотеть.

Патрисия качала головой.

– Прости, этого я не понимаю. Я люблю тебя сейчас. Ты знаешь, что я тебя люблю.

– Конечно, я знаю, что ты меня любишь, – продолжал объяснять он, – но ты любишь меня, исходя из того, что ты знаешь сейчас. Послушай, я приведу тебе пример, хорошо? Ты любила меня до того, как мы устроили вечеринку с Андре, верно? Потом мы с ним развлекались, и, когда все закончилось, ты любила меня, верно? А теперь позволь мне тебе кое-что сказать, чего ты, возможно, не знала: белые женщины в какой-то момент жизни обязательно задаются вопросом, а каково это – когда тебя трахает чернокожий парень. Этим вопросом задаются все женщины, вполне возможно, этим вопросом задавалась твоя собственная мать. Причина в том, что афроамериканцы имеют репутацию обладателей огромных членов, понимаешь? И что они должны быть в состоянии трахаться, как бабуины, просто продолжать и продолжать до тех пор, пока женщина не будет окончательно измочалена. Поэтому белым женщинам, естественно, любопытно, они говорят своему парню, что любят его, но продолжают задаваться вопросом, а как это было бы с большим черным жеребцом. Но, видишь, от этого я тебя избавил. Ты знаешь, каково это. И я знаю, что ты все еще любишь меня после того, как это узнала. В твоей любви нет никаких сомнений. Понимаешь?

– Думаю, да.

Очередная ложь. Но когда она не понимала что-то из его корявых теорий и шатких философских построений и говорила ему об этом, он, защищаясь, неизменно переходил в нападение:

– Ты этого не понимаешь, потому что ты не пытаешься понять.

Это было весьма неприятно.

Порой он добавлял:

– Подрасти, ладно?

И это было похоже на жестокую пощечину.

Она стала опасаться говорить, что чего-то не понимает.

Наступило лето, Патрисия окончила младший класс старшей школы, очень тихо отметила семнадцатилетие и потеряла лучшую подругу в аптеке.

– Что ж, дорогая, я скоро тебя покину, – сказала ей однажды Конни. – Меня наконец перевели в магазин поближе к дому.

Патрисия была ошеломлена.

Конни жила в Тинли-Парке, одном из южных пригородов. Она часто жаловалась, что ей долго добираться до работы, в особенности зимой, в снегопады и гололедицу, и грозила уволиться, если отдел кадров «Уолгрин» не переведет ее в магазин поближе к дому. И теперь Конни уходила.

В последний день Конни в магазин зашла симпатичная блондинка и направилась в аптеку. Весь мужской персонал, от складских рабочих до заместителя менеджера, провожали ее взглядами, как радары. Женщина за тридцать с большими красивыми глазами, потрясающей фигурой и уверенной, почти надменной манерой держаться. В аптеке, пока Делука вышел к ней и проводил ее в кухню для сотрудников, Патрисия возмущенно наблюдала за происходящим.

Патрисия подождала десять минут, потом не выдержала, пересекла магазин и тоже вошла в кухню, под предлогом того, что хочет кофе. Делука и блондинка сидели на одном из столов с пластиковыми стаканчиками. Делука посмотрел на Патрисию, когда она вошла, и ничего не сказал. Выражение его лица, которое она теперь так хорошо знала, было угрюмым, что-то шло не так. Он и женщина молчали, пока Патрисия наливала себе кофе из кофейника. Она ушла, хоть ей отчаянно хотелось сесть за другой столик. Она боялась, что это рассердит Фрэнка.

Патрисия прошла с кофе в дамскую комнату и вылила его. Оформляя новую витрину с губными помадами «Ревлон», она следила за дверями в кофейню с надписью «Только для персонала». Через несколько минут Делука и женщина вышли. Без долгих прощаний женщина направилась к входным дверям, а Делука вернулся в аптеку. Лицо у него было хмурым, и Патрисия поняла, что что-то явно не так. Она еле дождалась, пока сможет поговорить с ним наедине.

– Что-то случилось? – спросила она. – Кто эта блондинка?

– Джой Хейсек. Замена Конни, – с горечью сказал Делука. – Она начнет завтра.

Патрисия почувствовала себя обиженной. Почему он не рассказал ей об этой блондинке?

– Когда ты ее нанял?

– Я не нанимал ее. Ее переводят из другого магазина.

– Ой, – раздражение Патрисии улетучилось. – Почему ты так злишься?

– Послушай, она моя старая подруга, ясно? Мне просто не нравится, что она будет здесь работать, вот и все.

Патрисия изумленно уставилась на него.

– Я буду работать на твою бывшую девушку? Разве ты не можешь направить ее куда-нибудь еще? Я имею в виду, что ты менеджер магазина…

– Нет, я не могу, – решительно сказал он ей. – Она проработала в «Уолгрин» несколько лет, поэтому у нее достаточно стажа, чтобы при наличии веской причины запросить перевод. Она живет в Хоффман-Эстейтс, и этот магазин ближе к ее дому. Компания пытается идти навстречу своим сотрудникам.

– Она выбрала этот магазин, потому что знала, что ты здесь? – строго спросила Патрисия.

– Она говорит, что нет, но я думаю, что да.

Делука заметил нарастающее раздражение в тоне Патрисии.

– Послушай, это не моя вина, – настаивал он. – Я только что пытался ее отговорить, я сказал ей, что считаю, что нам не стоит снова работать в одном магазине. Но она уже приняла решение.

Он беспомощно пожал плечами.

– Ты рассказал ей о нас?

– Нет, конечно нет. Это должен быть наш секрет, Патриш.

По спине Патрисии пробежала холодная дрожь.

– Существует политика компании в отношении сексуальных контактов между сотрудниками, – продолжил Делука.

– Похоже, тебя это не сильно беспокоит, – посетовала Патрисия.

– Просто послушай меня наконец! Я знаю, что я делаю. Я не хочу, чтобы ты даже разговаривала с Джой Хейсек, кроме как по работе. Я не хочу, чтобы ты вела с ней какие-либо личные разговоры о чем угодно. Она все еще очень расстроена из-за того, что я ее бросил, ясно? Может, она хочет отомстить, я не знаю. В любом случае я не хочу давать ей никаких поводов, ясно? Я не хочу, чтобы она могла пойти к моему боссу и сказать, что у меня близкие отношения с одной из моих сотрудниц. Ты меня поняла?

– Да, я поняла.

Она коснулась руки Делуки.

– Не волнуйся, от меня она ничего не узнает. Она не причинит тебе вреда.

Делука похлопал ее по руке.

– Дорогая, я знал, что могу на тебя рассчитывать. Ты кое-что понимаешь, ты единственная в мире, кому я полностью доверяю, на сто процентов.

– Правда? – она почувствовала, что просияла.

– Правда, – сказал Делука.

Патрисия вернулась в отдел красоты.

– Косметикой я занимаюсь почти с самого начала работы в «Уолгрин», – сказала Патрисии Джой Хейсек. – Не считая первого года. В самом начале я была кассиршей на полставки. Дети у меня были еще маленькими, поэтому я могла работать только до половины третьего, а потом мне приходилось забирать их из школы.

– Сколько у вас детей? – спросила Патрисия. Ей сразу захотелось прикусить язык. Фрэнк предупреждал, чтобы никаких личных разговоров.

– У меня двое, – сказала Джой. – Мальчик и девочка.

– Сколько им лет? – не удержалась она от вопроса, пытаясь выяснить, сколько Джой лет.

– Девять и тринадцать, – сказала Джой.

Патрисия начала подсчитывать, что, если старшему тринадцать, а Джой самое раннее могла выйти замуж в восемнадцать и родить в девятнадцать, ей около тридцати двух. Минимум. А скорее всего, она на пару лет старше, то есть ей тридцать четыре или около того. «Вдвое старше меня», – без особого удовлетворения подумала Патрисия, потому что ей самой очень хотелось быть старше.

В первые дни работы с Джой Хейсек Патрисия много раз обнаруживала, что тайком изучает ее. В первую очередь желая понять, что именно привлекло в ней Фрэнка Делуку. Джой была достаточно привлекательна, у нее были большие глаза, и она их ярко подчеркивала, стремясь компенсировать другие, более заурядные, черты.

Никакого сравнения с великолепной красотой Патрисии.

Фигурой она тоже ей не соперница. Патрисия видела, что у Джой очень красивое тело, но груди слишком, даже чересчур велики, – хотя Патрисия догадывалась, что большинство мужчин с ней не согласятся. Но Патрисии было семнадцать, она была высокой и гибкой. Она чувствовала, что фигура у нее намного лучше.

Однако Джой Хейсек точно обладала манерой держаться, излучала уверенность, которая, несмотря на физические преимущества Патрисии, ясно говорила, что Джой – женщина, а Патрисия – девушка. Патрисия понимала это и была недовольна. Она чувствовала, что Джой считала ее всего лишь ребенком, стажером, никем. Патрисии очень хотелось сказать Джой, что она и Фрэнк были любовниками, что Фрэнк предпочел ее и что когда-нибудь они с Фрэнком поженятся, переедут в собственный дом, родят детей и будут жить долго и счастливо. И что она, Патрисия, никогда и не подумает изменять Фрэнку, как Джой изменила своему мужу.

Конечно, такая тирада была невозможна. Ее роман с Фрэнком должен был быть секретом.

Патрисия и Джой оформляли витрину, когда в магазин вошла та темноволосая женщина, свидетельницей прощания Делуки с которой Патрисия стала несколькими месяцами ранее.

– А вот, наконец, пришла и затворница миссис Делука, – сказала Джой.

Патрисия замерла.

– Я думала, что она его сестра, – сказала она, стараясь, чтобы ее голос не дрожал.

Джой повернулась к ней с недоуменным, настороженным взглядом.

– Да? С чего ты так решила?

– Я слышала, как кто-то сказал это, когда она в последний раз заходила сюда.

– Ну, кто бы это ни сказал, он ошибся, – решительно заметила ей Джой. – Это, моя дорогая, миссис Мэрилин Делука, давнишняя жена нашего уважаемого менеджера магазина. И, добавлю, мать его пятерых детей.

Хуже для Патрисии могла быть только внезапная смерть. И она была бы даже предпочтительнее. Патрисия боялась вымолвить еще хоть слово и даже позволить Джой на нее посмотреть, потому что голос или выражение лица выдадут. Отвернувшись от витрины, она выдавила из себя:

– Скоро вернусь, – и быстро пошла к дамской комнате.

Ее разум был в безумном замешательстве. Миссис Мэрилин Делука? Пятеро детей? Это было возможно? Или Джой пыталась ее спровоцировать? Возможно, Джой разузнала о Фрэнке и ней и пыталась их стравить? Расстроить их союз, разозлив Патрисию настолько, что она даже не послушает, когда Фрэнк попытается сказать ей, что это ложь? Сука!

Затем, в дамской комнате, Патрисия взяла себя в руки и попыталась сосредоточиться. Во-первых, сказала она себе, Джой незачем говорить такое, если это не правда. Она должна понимать, что ничего не выиграет от лжи, – Фрэнк все равно это узнает и придет в ярость. Нет, лгать не имело смысла. Единственное, что имело смысл…

Миссис Мэрилин Делука. И пятеро детей.

Господи Иисусе, подумала Патрисия, Господи Иисусе, нет… этого не может быть… этого просто не может быть…

Она намочила бумажное полотенце и похлопала себя по щекам и шее. Глядя на свое отражение в зеркале, она увидела, что она белая, как простыня, обескровели даже губы под слоем блеска. Она вышла из дамской комнаты и зашла в кофейню. Там была только пара складских служащих. Патрисия взяла стакан ледяной воды, выпила половину, а в остаток окунула пальцы и держала поочередно, пытаясь успокоиться.

Только почувствовав, что взяла себя в руки, Патрисия вернулась в «Центр красоты». Джой все еще убирала витрину.

– Ты в порядке, Патти? – с любопытством спросила Джой.

– Да, я в порядке. Думаю, у меня желудочный грипп. Очень срочные призывы природы, понимаете?

– Почему бы тебе не вернуться в аптеку и не обратиться к Фрэнку, когда уйдет его жена, – предложила Джой. – Он наверняка даст тебе лекарство.

– Я так и сделаю.

Продолжая помогать Джой с витриной, Патрисия встала так, чтобы видеть Фрэнка и темноволосую женщину, разговаривающих за прозрачной стеклянной перегородкой в аптеке. Это был нормальный разговор, они казались серьезными, но не спорили. Все было мирно.

Через некоторое время темноволосую женщину снова поцеловали в щеку, и она пошла через магазин к выходу. Патрисия следила за ней и заметила, что Джой тоже следит. Можно ли ей получить от Джой немного больше информации, не вызывая у нее подозрений?

– Она слишком молодо выглядит для матери пятерых детей, – заметила Патрисия, пока они обе смотрели, как женщина уходит. – И он тоже молод. Я слышала, как одна кассирша сказала, что ему двадцать восемь или двадцать девять.

Джой решительно покачала головой.

– Тридцать пять.

– Правда? – Патрисия приподняла брови.

– Конечно. Я даже знаю, когда у него день рождения: двадцать восьмого июня. Ему точно тридцать пять, – Джой слегка наклонила голову. – Ты, кажется, удивлена?

– Да, – признала Патрисия. – Думаю, я не очень хорошо умею судить о возрасте людей.

Она положила руку себе на живот.

– Послушайте, я пойду и попрошу что-нибудь от этих позывов. Вернусь через минуту.

– Конечно, – сказал Делука, когда она попросила его дать ей какое-нибудь лекарство. – Я дам тебе каопектат и немного болеутоляющего.

Он провел ее на склад, и она тут же сказала очень тихим голосом:

– На самом деле мне ничего не нужно. Живот у меня не болит.

– В чем дело? – спросил Делука.

– Я просто хотела спросить, как поживает твоя сестра, – сказала Патрисия. – Ведь это твоя сестра?

На лице Делуки мгновенно появилось понимающее выражение. Его темные пронзительные глаза сузились.

– Что тебе наговорила Джой?

– Как ты думаешь, что она мне наговорила?

– Я же велел тебе не вести с ней разговоров на личные темы?

– Говорил. Теперь я знаю почему.

Патрисия не мигая смотрела на него такими же темными и такими же пронзительными глазами.

– Она твоя жена? Ты женат, Фрэнк?

Делука тихо вздохнул.

– Да.

– А у тебя пятеро детей?

Пожалуйста, Боже, это не может быть правдой. Но это была правда.

– Да.

Ей хотелось плакать, ей хотелось кричать, ей хотелось его бить, пинать и царапать. Но внезапно и неожиданно его признание настолько лишило ее сил, что она ничего не могла – и понимала, что скорее всего все равно не подняла бы на него руку. Она подозревала, что Фрэнк Делука не из тех, кого можно ударить, а он не ударит в ответ.

– Я могу все объяснить, Патриш, – сказал он.

Все объяснить? Он серьезно? Объяснить жену? Объяснить пятерых детей, ради Христа – пятерых! Объяснить, на сколько лет занизил свой возраст?

– Пойдем погуляем сегодня вечером, – сказал он. – Пойдем туда, где мы сможем побыть наедине и поговорить. Я все объясню.

– Мы будем только вдвоем, Фрэнк? – едко спросила она. – Или нам нужен третий, чтобы убедиться, что это по-взрослому?

Делука даже не ответил на ее сарказм.

– Я буду ждать тебя после работы, – сказал он.

* * *

К тому моменту, как они добрались до мотеля, Патрисия была уже в ярости.

Все началось еще в машине.

– Должно быть, ты и вправду невысокого мнения обо мне, – обвиняла она. – Ты, верно, и вправду думаешь, что я просто тупая дырка (Патриция использовала обсценную лексику).

– Я вообще так не думаю, Патриш, – защищался он. – Я никогда о тебе так не думал. Я люблю тебя…

– Чушь собачья. Ты любишь меня трахать, вот что ты любишь. И смотреть, как другие парни трахают меня. Это все, что ты любишь, Фрэнк.

– Это неправда, Патриш. Просто успокойся, пока мы не войдем в комнату. Мы выпьем и расслабимся. Затем мы обсудим это, как два разумных взрослых человека. Это не конец света, Патриш.

– Это конец моего мира, – она заплакала. – Я думала, что когда-нибудь мы поженимся, Фрэнк…

– Я никогда не говорил тебе, что мы поженимся, – заявил он.

– Ты не должен был мне говорить! – огрызнулась она. – Я думала, что это и есть суть наших отношений! Ты учил меня быть женщиной, помогал мне быть женщиной, показывал мне, на что похожа жизнь во взрослом мире. Какого черта ты все это делал, если ты меня не любил, Фрэнк?

– Патриш, я люблю тебя…

– Тогда почему бы тебе не жениться на мне, черт возьми? Разве это не так бывает во взрослом мире? Два человека встречаются, влюбляются, женятся и заводят детей. Ты должен был это знать, и ты, черт подери, это прекрасно знал!

Когда они наконец вошли в номер, Фрэнк дал ей половину маленькой синей таблетки и сказал ей принять ее.

– Что это такое? – спросила она.

– Пять миллиграммов валиума. Это поможет тебе успокоиться.

– Конечно. Наверняка вырубит меня, и тогда ты сможешь пригласить футбольную команду «Беарз», чтобы трахнуть меня, пока ты фотографируешь.

– Мне не нравятся такие разговоры, Патриш!

– Ну да, простите меня, не хотела вас обидеть, – съязвила Патриция. – Я должна помнить, что вы семьянин!

Она выпила валиум и запила его рюмкой виски.

Сняв туфли, Патрисия взбила две подушки и села на кровать, вытянув ноги перед собой. Делука придвинул стул к кровати и сел напротив нее, держа свой стакан виски.

– Послушай, – начал он, – я знаю, что был не до конца честен с тобой…

– Господи, это еще слабо сказано!

– Я не собираюсь говорить с тобой, если ты не собираешься слушать, – пригрозил он. Он впился в нее взглядом. – Если ты хочешь прекратить это прямо сейчас, мы прекратим.

Это был его ультиматум. Его способ сказать, что он не желает платить за свой обман обвинениями с ее стороны. Либо она выслушивает его объяснение и принимает его, либо они расстаются.

– Ты собираешься слушать? – спросил он.

– Валяй, продолжай, – нехотя сказала она. Но сказала.

И Делука понял, что они не расстанутся из-за этого.

Его логичные, с его точки зрения, рассуждения, его хитроумные оправдания были стопроцентным повторением всех клише, всех пошлостей, всех банальностей, произносимых уличенным обманщиком. Он слишком рано женился. У него с женой слишком рано родилось слишком много детей. Их совместная жизнь превратилась в обыденность, между ними больше не было волнения и веселья. Его половая жизнь с женой много лет была на грани угасания, и он не «спал» с ней – и еще раз, – не имел, точно не имел секса с женой или кем-либо еще с тех пор, как впервые переспал с Патрисией. Для него очень важно, чтобы она в это поверила. Он влюбился в Патрисию почти с того самого момента, когда впервые увидел ее работающей в «Коркиз». Но она была так молода, он был уверен, что она никогда на него не посмотрит, знай она правду о его семье. Он ненавидел, действительно ненавидел лгать ей, обманывать ее, но он по уши в нее влюбился и не мог ничего с собой поделать, ему требовалось получить ее любой ценой. Ему было больно каждый раз, когда ему приходилось с ней расставаться и идти домой, он действительно хотел на ней жениться, он хотел быть с ней все время, но были препятствия, руководство «Уолгрин» не одобрило бы, если бы он ушел из семьи, развелся, это могло повлиять на его карьеру. В конце концов, «Уолгрин» оплатил его образование в колледже после того, как он получил травму и лишился футбольной стипендии, они много в него вложили, а он в них, и он не хотел этого терять. И он порядочный человек, ему надо заботиться о детях, и денег содержать две семьи не хватит, если он уйдет. Так много, так ужасно много всего, что необходимо принять во внимание в подобной ситуации. Он не считал бы себя мужчиной, если бы позволил себе думать только об их любви, сколь бы отчаянно ему этого ни хотелось.

«Хорошо, хорошо! – хотелось кричать Патрисии. – Довольно! Христа ради, я тебя прощаю! Только, пожалуйста, заткнись!»

Она, разумеется, понимала, что не может заставить его замолчать, он продолжал и продолжал, его голос гудел непрерывно, как самолетный пропеллер. Как только он начинал о чем-то говорить, он не прекращал, пока не доходил до конца. Патрисия закрыла глаза и попыталась приглушить звук его голоса собственными мыслями. «Неужели это имеет значение, – спрашивала она себя, – что он женат и у него целый дом мальчишек? Какая разница, что он лжет ей почти постоянно с того момента, как они впервые заговорили? Имеет ли значение, что ему нравится делиться ею с другими мужчинами, фотографируя их, чтобы иметь возможность смотреть на это снова и снова? Какое все это вообще имеет значение, если оно не ослабило ее любовь к этому мужчине?»

Она любит Фрэнка Делуку. Он ее Фрэнк – кто бы там еще ни присутствовал в его жизни. Естественно, она ненавидит его за то, что у него жена и дети, ненавидит за то, как Джой Хейсек несколькими ужасными словами разорвала ее мечту старшеклассницы о белом заборе из штакетника, о розовом саде. Она его ненавидит, ей больно, но это не отменяет ее любви.

– Я не знаю, что еще сказать, – наконец начал закругляться Делука. – Патриш, я тебя люблю. Я не хочу тебя потерять. Прямо сейчас я не могу давать никаких обещаний насчет будущего, все, что я могу сказать, это то, что я постараюсь придумать, как нам быть вместе. Если ты просто доверяешь мне, дай мне время разобраться во всем, я обещаю больше тебе не лгать. Я всегда буду с тобой откровенен.

Когда Патрисия открыла глаза, Делука сидел, наклонившись вперед, пальцы были сплетены, локти на коленях, глаза, выражение лица – как у несчастного побитого щенка. Если бы он даже не произнес эти последние слова, а просто сидел бы с таким лицом, она, скорее всего, простила бы его так же быстро.

Патрисия протянула к нему руку, положила свою ладонь на его сцепленные ладони, сказала:

– Фрэнк, я не могу разлюбить тебя, несмотря ни на что. Я вынуждена тебя простить, я ничего не могу поделать. Но это не значит, что ты не причинил мне боль. Мне больно, потому что ты…

– Я знаю, я знаю, знаю.

Он схватил ее ладонь обеими руками и горячо прижался к ней.

– Я тебе это компенсирую, обещаю, что компенсирую. Ты увидишь. Ты не пожалеешь, что простила меня. Я тебя люблю, Патриш, я люблю тебя, я люблю тебя…

Они уже обнимались, целовались, раздевались. В тот вечер они занимались любовью более двух часов, затем упали на кровать, выбившиеся из сил, измученные, одуревшие, удовлетворенные.

Но Патрисия оставила кое-что напоследок. После всех гвоздей, вбитых в тот день в ее эмоции, она решила забить хотя бы один крошечный гвоздик во Фрэнка.

– Дорогой, – сказала она, – ты помнишь, как солгал мне о своем возрасте? Ну а я солгала тебе о своем. Фрэнк, мне всего семнадцать.

– Что? – Он приподнялся на локте и смотрел на нее сверху вниз, как будто получил удар электрошокером.

– Вот так, – улыбнулась она. – Я несовершеннолетняя, Фрэнк. Мне было всего пятнадцать, когда мы познакомились, всего шестнадцать, когда мы начали заниматься сексом. Ты можешь попасть в тюрьму за то, что мы делаем. И не только это, – добавила она, потрепав его по щеке. – Если мой отец когда-нибудь узнает, он тебя убьет. Так что тебе повезло, что я тебя люблю, и поэтому никому ничего не скажу.

Делука снова запрокинул голову и уставился в потолок. Он долго молчал.

29

Июнь 1976 года

Рэю Роузу казалось, будто у него в голове маленькие рабочие пробивают туннель через оба полушария мозга. Попытки привести в соответствие для прокуратуры штата все доказательства против Патрисии Коломбо были изнурительной, отупляющей работой. Порывшись в столе, Роуз не нашел аспирина. Он подошел к шкафчику с аптечкой, там было полно всего для оказания первой помощи при огнестрельном ранении, но ничего, чтобы снять головную боль. «Какого черта, – подумал он, – мне все равно нужен свежий воздух». Он взял пальто и вышел из участка.

«Уолгрин» находился всего в квартале – тот самый «Уолгрин», где, как полагал Роуз, в день встречи Патти Коломбо и Фрэнка Делуки был предопределен кошмар для семьи Коломбо. Встреча, начертанная слепой судьбой, а затем подтвержденная дьяволом. Роуза продолжало удивлять, как много было людей, видевших, к чему все шло, людей, которые, если бы задумались, смогли бы спрогнозировать, а возможно, и предотвратить убийство. Людей, которые, узнав о преступлении, сразу подумали: «Это сделала Патти».

В большой аптеке Роуз купил флакон сильнодействующего аспирина и зашел в «Коркиз» чего-нибудь выпить. Подавала ему кофе девушка-подросток, симпатичная, улыбающаяся, свежая, именно такой, наверное, четыре года назад была и Патти. «Пожалуйста, юная леди, – подумал он, – после работы иди домой к семье». Потом ему пришло в голову: а Патти это помогло бы? Сунув в рот две таблетки аспирина, он запил их глотком кофе.

В кафе вошла блондинка с именным значком «Уолгрин». Роуз уставился на нее, но не на точеную фигуру, как большинство мужчин, а на лицо, потому что Роуз смотрел на нее не просто как мужчина, а как полицейский. И он приоткрыл рот от удивления. Такое возможно?

Среди доказательств по делу Коломбо, помимо откровенных фотографий Патти, Рэй Роуз нашел домашний видеофильм, в котором Фрэнк Делука занимался сексом с блондинкой с эффектным телом. Эту запись посмотрел только Роуз, другие следователи ее не видели. Следователи и сам Роуз опрашивали весь персонал «Уолгрин», но именно с этой сотрудницей Роуз не встречался, а тот, кто ее опрашивал, явно не смотрел тот домашний фильм.

Блондинка была той самой блондинкой из фильма.

Роуз оставил кофе и подошел к ней. На ее именном значке стояло: «Джой Хейсек». Разрозненные фрагменты информации начали собираться в голове Роуза.

Показав удостоверение, Роуз сказал:

– Простите, мисс Хейсек, но я бы хотел, чтобы вы прошли со мной в департамент полиции.

– Зачем? – спросила Джой Хейсек.

– У меня есть домашний фильм с Фрэнком Делукой, о котором я хотел бы с вами поговорить.

Джой Хейсек побелела.

Джой Хейсек призналась, что имела сексуальные отношения с Фрэнком Делукой в течение трех лет, когда оба они работали в других магазинах «Уолгрин». В основном их отношения являли собой самые странные формы сексуального поведения, они устраивали любовь втроем с другими женщинами, мужчинами, с собакой. Это было все, чем хотел заниматься Фрэнк Делука, а Джой Хейсек, как и Патрисия Коломбо после нее, шла на это, по ее словам, не потому, что ей особенно нравились такие занятия, а потому, что она была влюблена во Фрэнка Делуку и хотела доставить ему удовольствие. Она была замужем, имела двоих детей, хороший дом в пригороде, приличную жизнь, она не могла объяснить, что произошло с ее здравомыслием и рассудком – кроме того, что этого хотел Фрэнк.

– Я просто это делала, я просто это делала, – повторяла она снова и снова. – Фрэнк хотел это делать, а я просто это делала.

Ее сексуальная жизнь Рэя Роуза не интересовала, разве что как катализатор для получения дополнительной правды.

– Расскажите мне об убийствах Коломбо, – тихо сказал он. Это не был суровый приказ, но тем не менее это был приказ.

– Он пытался меня в это втянуть, – сказала Джой Хейсек. – Он хотел, чтобы я была его алиби.

– Как?

– Он хотел, чтобы я посмотрела фильм «Пролетая над гнездом кукушки» и на следующий день рассказала ему содержание, чтобы он мог сказать, что ходил на него в кино со мной.

– Когда?

Короткие и точные вопросы, призванные не дать замолчать.

– В тот… в тот вторник вечером, – сказала Джой Хейсек. – В тот вечер, когда они…

Она не могла произнести ни слова.

– Что-то еще? – спросил Роуз. – Продолжайте.

– На следующее утро… на работе в столовой для персонала… он сказал: «Вчера вечером я их всех прикончил». Он сказал, что он выстрелил отцу Патти в затылок, и что пуля вышла через рот, и что теперь у мистера Коломбо зубы такие же, как были у него, после того, как Коломбо избил его на парковке.

– Что еще?

– Он… он был очень возбужден… он был в восторге от этого. У него были… порезы, царапины на обеих руках. Он сказал, что ему пришлось… прикончить старика руками.

– А как насчет миссис Коломбо?

– Он сказал, что она вышла из-за угла прихожей, и он выстрелил… выстрелил ей между глаз…

– А Майкл?

– Он сказал, что потом застрелил Майкла.

«Хорошо, – подумал Рэй Роуз. – Это уже не слухи, а прямые доказательства, которые можно представить в суде».

Теперь Фрэнк Делука был у него в руках.

30

Октябрь 1973 года – апрель 1974 года

Больше никакой лжи и обмана, мешающих их отношениям. И чуть отлегло на сердце, больше нет так тяжко давившего на нее бремени, проблема возраста прояснилась: Фрэнку тридцать пять, ей семнадцать, вот и все. В следующем июне ей исполнится восемнадцать, по закону она станет взрослой, а Фрэнку – тридцать шесть, он вдвое старше ее. Фактически почти ровно вдвое, потому что оба они родились в один и тот же месяц, что само по себе немного романтично.

И все же вскрывшаяся такая разница в возрасте беспокоила Патрисию сильнее, чем она хотела признать. Фрэнк был почти ровесником ее отца, разница между ними составляла всего три-четыре года. И у него была дочь возраста Майкла. Он был женат и имел детей, когда она еще училась в младшей школе на Огайо-стрит.

Такой ретроспективный взгляд на две их жизни – жена Фрэнка Мэрилин, родившая детей Фрэнка, когда сама Патрисия была еще ребенком, – порождал в голове Патрисии самые неприятные мысли. Точно у нее в мозгу включалась и непрестанно мигала яркая лампочка: «взрослый мужчина – маленькая девочка». Конечно, она не маленькая девочка, не считая важнейшей сферы принятия решений, но признать это она отказывалась. Как и большинство семнадцатилетних, она считала себя умнее большинства взрослых – уж точно умнее родителей и учителей. Они просто не «понимали», были слишком «старомодны», и она хотела жить «своей жизнью», ей не нужны их советы, указания и запреты. Никто не «проживет ее жизнь за нее».

Семнадцать – в лучшем случае трудный возраст. В сочетании с опытом Патрисии это было эмоциональной катастрофой.

В конце концов Патрисия просто перестала пытаться рационально осмыслить ситуацию. Она перестала думать о том, сколько лет Фрэнку Делуке и чем занимались он и его жена, пока она признавалась в своем классе начальной школы Тэлкотт во лжи о рождении сестренки. Какая, черт возьми, разница? То было тогда. А сегодня у них с Фрэнком любовь, у них отношения, две их жизни безвозвратно сплелись, как две нити веревки, их невозможно развязать, лишь разрубить – а этого она не допустит.

Поскольку она все еще была несовершеннолетней и, как она верно заметила, Фрэнк мог попасть в тюрьму за авантюры, в которые ее втянул, Делука притормозил пока в своей сексуальной одержимости. Некогда, объясняя свое желание преподать ей весь спектр сексуальных уроков, дабы она любила только его, он говорил, что секс втроем с Андре лишь первый этап.

– Затем, – сказал он ей, – у нас будет еще одна вечеринка. С другой женщиной.

Делука сразу почувствовал отвращение Патрисии, но убеждал ее, что ей понравится. Куда позже выяснится, что другой женщиной, которую он имел в виду и с которой он уже обсуждал этот вопрос, была Джой Хейсек. Но пока он просто снова сказал Патрисии: «Поверь мне». И она сказала себе, что у нее нет выбора.

После того как стало известно, что Патрисия несовершеннолетняя, Делука об этом больше не упоминал, и внезапно их любовная связь стала сдержаннее, она снова ограничилась ими двумя. Именно этого и хотела Патрисия, на самом деле это и было все, чего она хотела. Несколько недель она даже питала надежду, что Делука, возможно, полностью отказался от идеи привлечения другой женщины и любовь между ними будет, наконец, только их любовью.

В том же году Патрисию поразил шок номер два: рак Мэри.

Тогда же произошел второй инцидент с отцом, травмировавший Патрисию: Фрэнк Коломбо, по-видимому, охваченный страхом перед неизвестностью накануне операции жены, на мгновение потерял контроль и поцеловал дочь со страстью, присущей любовникам, а не отцу по отношению к дочери.

Ничего не поделать: год у Патрисии был плохой. А ей еще не исполнилось восемнадцати.

Сразу после операции состояние Мэри изменилось к лучшему. Доктор Ласеман вошел в приемный покой прямо в хирургическом халате и сказал Патрисии и Фрэнку Коломбо:

– Хорошие новости, друзья. Никаких сюрпризов, и рак вообще не распространился, метастазов нет. Мы удалили часть толстой кишки и прикрепили мешок для колостомы, но только временно, она сможет отказаться от него после лучевой терапии, которая необходима, чтобы уничтожить пораженные клетки, которые нам, возможно, не удалось обнаружить. В целом у нее все очень хорошо. Сейчас она выздоравливает.

Когда врач ушел, Фрэнк Коломбо упал на ближайший стул и издал громкий вздох облегчения. Патрисия подошла к окну и смотрела на бульвар Джона Кеннеди. Она была напряжена, под глазами темные круги, она очень устала. Но сквозь усталость пробивалась легкая улыбка.

«Майкл так обрадуется, – подумала она, – что с мамой все в порядке».

Отец подошел к ней.

– С ней все будет в порядке, Патти…

Патрисия молча кивнула.

– Нам повезло, – сказал Фрэнк Коломбо. – Нам очень, очень повезло.

Патрисия снова кивнула, но на этот раз тоже заговорила.

– Да, нам очень повезло.

Фрэнк обнял дочь за плечи.

– Сейчас все будет хорошо, – сказал он снова, к Фрэнку Коломбо возвращалась прежняя уверенность в себе.

Словно прошлой ночи, когда он ее поцеловал, никогда и не было.

Но для Патрисии она была.

Она отстранилась от него.

– Мне нужно на работу, – спокойно сказала она.

Она вышла из приемного покоя, не оглядываясь.

Именно тогда Патрисия решила уйти из дома.

Меньше месяца оставалось до восемнадцати – по закону она становилась достаточно взрослой, чтобы уехать и жить одной. Для этого ей требовались только деньги.

– Я бросаю школу, – сказала она Делуке, придя в тот день в аптеку. – Я хочу начать работать в «Центре красоты» полный рабочий день.

– Зачем? – спросил он, откладывая рецепт, который выписывал. – Что это за спешка? Я думал, ты собираешься начать работать полный рабочий день с лета.

– Я передумала. Я хочу работать полный рабочий день прямо сейчас, – настаивала она. Даже не осознавая того, она впервые серьезно ему перечила. – Если ты не разрешишь мне работать полный рабочий день здесь, я найду работу в другом месте.

Делука очень пристально на нее посмотрел, так пристально, что ей захотелось от него отвернуться, чтобы избежать его взгляда. Она подошла к кулеру с водой и налила себе холодной воды. Пила, стоя к нему спиной.

– Хорошо, – тихо согласился Делука, – ты можешь начать работать здесь полный рабочий день. С Джой я разберусь.

Какая радость!

– Какого хрена все надо согласовывать с Джой? – раздраженно спросила она. Ей надоело, что все, что касается ее работы, решалось через Джой Хейсек. В конце концов, кто менеджер магазина – она или Фрэнк?

– Потому что она менеджер «Центра красоты», – спокойно ответил Делука. – Я веду здесь бизнес, Патриш, есть инструкции, которым необходимо следовать. Если хочешь вести себя как ребенок, тебе лучше остаться в старшей школе.

Патрисия была в шоке. Как он посмел так с ней разговаривать?

Она вышла из магазина, зная, что лицо у нее алое.

Дома обстановка была не очень-то хорошая. Мать выписали из больницы, но ей прописали постельный режим на несколько недель. Обязанностей у Патрисии прибавилось. Помимо готовки для отца и Майкла, сервировки еды на подносе для матери, уборки в доме и стирки для всей семьи, Патрисии также приходилось менять мешок для колостомы. Дело не из приятных. Надо было опорожнять и мыть мешок, также убедиться, что стома – произведенное хирургическим путем отверстие в кишечнике – должным образом очищена и дезинфицирована. Это была самая сложная часть работы, потому что Мэри Коломбо никогда не претендовала на звание «Пациент года». Она нервничала и очень боялась боли – и реальной, и возможной. Уход за ней был для Патрисии ежедневной борьбой.

– Послушай, мама, – наконец сказала она с раздражением, – если тебе не нравится, как я за тобой ухаживаю, почему бы тебе не попросить поухаживать за тобой папу?

– Я никогда не попрошу твоего отца ни о чем подобном, – почти с отвращением ответила Мэри Коломбо, глядя на свой мешок для колостомы. – Он не из тех, кто на такое способен.

– Почему он тогда не наймет медсестру? – вспылила Патрисия. – Бог свидетель, он может себе это позволить.

– Потому что он не хочет, чтобы обо мне заботился посторонний человек.

«Замечательно», – с отвращением подумала Патрисия.

Майкл доставал ее иначе. Он требовал от Патрисии исполнения всех своих прихотей. Он наконец понял, для чего нужны старшие сестры. Какое-то время ему это сходило с рук. Патрисия была настолько занята другими проблемами, что, не задумываясь, исполняла просьбы Майкла.

– Патти, можно мне на завтрак вафли вместо хлопьев?

– Да, Майкл. Сядь.

Майкл получал вафли.

– Патти, не могла бы ты стирать и гладить мне эту рубашку каждый вечер, чтобы я мог носить ее каждый день? Это моя любимая рубашка.

– Что? О, конечно, Майкл. Просто оставляй ее на корзине.

Майкл каждый день носил свою любимую рубашку.

– Патти, могу я пригласить друзей поесть мороженое и посмотреть телевизор?

– Да, но только если они будут вести себя тихо, чтобы мама могла отдохнуть.

Майкл привел друзей, и Патрисия подавала им мороженое.

И однажды Майкл зашел слишком далеко. Как-то вечером, когда Патрисия наконец переделала все дела и в изнеможении рухнула на кровать, Майкл, читая комикс, подошел к ее дверям и, рассеянно пробурчав: «Патти, принеси мне стакан молока», зашагал в свою комнату.

Патрисия резко села.

– Майкл! Иди сюда!

Майкл вернулся с самым невинным недоумением на лице.

– С каких это пор ты калека, Майкл Коломбо? – жестко сказала она. – Иди и принеси себе стакан молока, маленький мошенник!

Майкл ошеломленно попятился.

– И завтра наденешь другую рубашку – я устала каждый вечер стирать и гладить эту дурацкую рубашку в стиле Ивела Книвела! – продолжала отчитывать его сестра.

Когда Майкл уныло поплелся к себе, Патрисия крикнула ему вслед:

– И на завтрак – овсяные хлопья, Майкл!

Майкл понурился. Он дошел до горячих пирожных с клубникой и взбитыми сливками, а теперь его пузырь лопнул.

Несколько минут спустя, когда Патрисия лежала, угрызаясь чувством вины, Майкл покаянно вошел в ее комнату и поставил на ее тумбочку стакан молока.

– На случай, если ты тоже захочешь, – сказал он.

После этого Патрисия действительно почувствовала себя виноватой. Пока она пила молоко, она решила, что должна завтра купить ему новый фирменный баскетбольный мяч Джерри Уэста, который он так хотел.

Однажды в «Центре красоты» Патрисия увидела, как в магазин вошел Андре и двинулся по проходу, где работала Джой. Патрисия бросила работу и открыла рот, чтобы их познакомить. Но она быстро поняла, что в этом нет необходимости.

– Салют, Джой! – с восторгом приветствовал ее Андре. – Давно не виделись! Я не знал, что ты сейчас здесь.

Они обнялись, как старые друзья, и сразу же отправились вместе пить кофе.

Все существо Патрисии напряглось, но она сдержалась. «Не делай поспешных выводов, – мысленно одернула она себя. – Может быть, все абсолютно невинно. Просто двое хороших друзей в удивительном мире косметики».

«Пожалуйста, Господи, не дай снова начаться лжи», – молилась она. Отношения между ней и Делукой с того вечера, как они посмотрели правде в глаза, сильно упростились. Напряжение и стресс их связи растворились в более или менее комфортной обыденности, до такой степени, что из-за ситуации дома маленькая комнатка в мотеле «Бр’эр Рэббит» сделалась для Патрисии убежищем от всего остального мира. Сколь бы случайными ни были свидания – всего раз или два в неделю и обычно поспешные, максимум на пару часов, – они все еще были для нее драгоценны.

Всякий раз, когда ее снова начинали мучить сомнения относительно Джой Хейсек, Фрэнк не скупился на заверения. Он все время утешал ее – Патрисия была особенной, уникальной, неповторимой, непревзойденной (все правильные слова он знал). То, что он делал с ней, он никогда не мечтал делать ни с кем другой. После всего этого ей должно было показаться немыслимым, несмотря на интимность приветствия Андре и Джой, что всплывет еще одна ложь, – однако не показалось. В глубине души она почти наверняка знала, сколь бы энергично ни боролась с предчувствием, что ее ждет новый эмоциональный крах.

Патрисии требовалось все выяснить. Поэтому она терпеливо ждала, пока Андре проводит Джой на ее рабочее место, потом поймала его взгляд и, когда он начал пополнять запасы, помахала ему. Он подошел к протиравшей стеклянную витрину Патрисии.

– Привет, Патриш! – приветствовал он ее со своей сверкающей улыбкой.

– Привет, Андре. Я вижу, ты нашел старую подругу.

– Джой? Ах да! – он подмигнул Патрисии. – Мы с Джой знакомы уже несколько лет.

– Ты имеешь в виду Джой, ты и Фрэнк, – сказала, подмигивая в ответ, Патрисия.

– О, тебе об этом известно? Я не знал, что Фрэнк тебе рассказал.

– Дорогой, Фрэнк рассказывает мне все.

Рано или поздно. Когда попадется.

Когда Андре вернулся в аптеку увидеться с Делукой, Патрисия бросила тряпку, которой протирала витрину, пошла в раздевалку за сумочкой и вышла из магазина.

Остаток дня Патрисия просидела в Мортон-парке, размышляя, что, черт возьми, делать со своей жизнью. Где бы она ни повернулась, куда бы она ни посмотрела, что бы она ни сделала, везде беда, везде проблема. «Это из-за меня? – думала она. – Что во мне есть такого?» Неужели все эти конфликты, все эти проклятые ссоры и разногласия возникли из-за какого-то недостатка, какого-то изъяна в ее характере, ее личности, в ней самой? Казалось, в ее жизни нет абсолютно никакой гармонии – ни в одной из сфер. Казалось, она ни с кем не может поладить.

– Что со мной не так? – тихо спросила она себя.

Она изо всех сил старалась быть очень терпеливой и рациональной. Но спокойствие – не ответ, она чувствовала это, поэтому она наконец начала про себя кричать: «Что… черт возьми… не так… со мной?» Не задумываясь, она ударила себя ладонями по голове, словно старое клише о вбивании в кого-то здравого смысла действительно могло сработать.

Внезапно осознав, что делает, она остановилась и быстро огляделась, не заметил ли кто-нибудь ее кратковременного безумия.

Возможно, ей просто необходимо на некоторое время от всех уйти? Побыть какое-то время одной?

В уединении отступало отчаянное желание ответить на все неразрешимые вопросы. Проблемы никуда не девались – но в одиночестве ей не надо было заниматься ими немедленно. Дистанцирование от людей, с которыми были связаны ее эмоциональные проблемы, казалось, снижало их накал.

Перспектива была заманчивой. Уйти подальше от Фрэнка Делуки, его жены Мэрилин и их пятерых придурков, его подруги Джой Хейсек, его приятеля Андре. Уйти от своего дома, от отца и его странностей, от матери и этого проклятого мешка для колостомы, от этого маленького придурка Майкла, который, казалось, с каждым днем становился все эгоистичнее. Уйти от всего, от всех.

Но как? Куда ей податься? Она даже не скопила денег, чтобы снять квартиру, ей некуда бежать, и где бы она работала, даже будь у нее деньги? Она не знала, как убежать, она не знала, как что-нибудь сделать. Она была просто тупой гребаной семнадцатилеткой, иногда чувствовавшей себя такой же старой, как и окружающие: тридцатипятилетней, сорокалетней, сорокапятилетней. Вот только казалось, что все они знали, что делают, а она брела, шатаясь, как слепая пьяная идиотка.

«Я просто хочу сесть на год в тюрьму», – судорожно подумала она.

И эта мысль обхватила ее, словно щупальце.

В «Центре красоты» было две продавщицы, Хелен Макин и Норма Рингель, работавщих на полставки, по три или четыре часа несколько вечеров в неделю, в те дни, когда Патрисия, Джой и другие штатные сотрудницы не выходили в вечерние часы.

Патрисия дождалась, пока работающие на полставки женщины придут ей на смену. Делука был на дежурстве, в маленьком офисе менеджера со стеклянными перегородками, вместе с одним из кассиров просматривал кассовые чеки. Он удивился, увидев Патрисию.

– Привет. Что ты тут делаешь?

– Я кое-что оставила в своем шкафчике, – сказала она. – И не взяла с собой ключ. Можно я на минуту возьму мастер-ключ?

– Конечно.

Делука открыл ящик стола и перебрал несколько ключей с бирками, пока не нашел ключ с надписью на бирке «мастер-ключ к шкафчикам».

– Спасибо, – сказала Патрисия, когда он протянул ей. – Я верну его через секунду.

Она незаметно прошла в раздевалку для сотрудников, избегая отдел красоты, где в это время Хелен и Норма обслуживали клиентов. Сначала Патрисия открыла универсальным ключом шкафчик Хелен, вынула из сумочки бумажник и снова заперла его. Потом она открыла шкафчик Нормы и вынула из сумочки две кредитные карты. Она положила украденные вещи к себе в сумочку и вышла из раздевалки. Вернувшись в кабинет менеджера, она вернула мастер-ключ Делуке, который теперь был один.

– Спасибо.

Взяв ключ, Делука тихо сказал:

– Не забывай, завтра вечером мы собираемся на вечеринку.

– Как я могла об этом забыть, Фрэнк? – с притворным благоговением ответила она. – Я день и ночь только об этом думаю.

Делука пристально посмотрел на нее.

– Ты отрастила острый язычок?

– Я, Фрэнк?

– Да, Патриш.

– Наверно, потому, что у меня такой хороший учитель, – сказала она. Она собиралась уходить, но остановилась. Она знала, что Джой Хейсек сегодня вечером тоже не будет. – Что делаешь сегодня вечером, Фрэнк? – со значением спросила она.

– Еду домой, – сказал он ей. – Ты знаешь, я должен провести некоторое время с детьми.

– О да. Твои дети. Шестой уже на подходе, Фрэнк?

Устремленный на Патрисию взгляд Делуки сделался пустым и холодным. Патрисия повернулась и вышла, не успев испугаться. Но все же страх в ней родился. «Не зли его, – одернула она себя. – Этот парень из тех, кто и глазом не моргнув выбьет из тебя дерьмо». Ее оценка, как она очень скоро поймет, была точна, с Джой Хейсек он уже так поступил.

Уже в машине, одолженной у отца, Патрисия осмотрела украденный бумажник. В нем было немного денег, водительские права, кредитка «МастерЧардж», чековая книжка с именными чеками на Джорджа и Хелен Макин и ключ от дома. Кредитные карты, которые она украла у Нормы, были «МастерЧардж» и «Банкамерикард».

«Ладно, – решительно подумала Патрисия, – пойдем по магазинам».

Входя в «Вудфилд Молл» она нервничала сильнее, чем воруя из шкафчиков. Оглядываясь, она ожидала, что каждое лицо окажется знакомым. Огромный крытый торговый центр фактически располагался в Шаумбурге, ближайшем пригороде к северу от Элк-Гроув-Виллидж, но именно туда большинство жителей Элк-Гроув ездили за серьезными покупками. Она спросила себя, а чего, черт возьми, она нервничает? Ведь она и не стремилась, чтобы ей все сошло с рук.

Она остановилась и сделала глубокий вдох. «Просто успокойся, Патриш», – сказала она себе, саркастически называя себя так, как Фрэнк Делука. «Постарайся вести себя по-взрослому, Патриш, – мысленно издевалась она над Делукой. – Теперь ты большая девочка. Если ты в номере мотеля трахалась с Андре, а мужчина, уверяющий, что тебя любит, это фотографировал, ты сумеешь хорошенько ощипать парочку магазинов».

Совсем рядом был магазин «Фредерикс Оф Голливуд». Соблазнительное, мало что скрывающее белье, выставленное в двух его оконных витринах, как специально создавалось на фигуру Патрисии. Изучая ассортимент, она подумала, что и Фрэнк порадуется напоследок лицезрению своей маленькой протеже в постели. Набравшись смелости, она зашла в магазин.

В тот день Патрисию обсуживала продавщица Тереза Гори. Она помогла Патрисии выбрать откровенный красный пеньюар с обилием кружева, с вырезами в стратегически важных пунктах и боковым разрезом по то самое место. Цена составила 56,18 доллара. В оплату Патрисия выписала один из чеков Хелен Макин, предъявив права Хелен Макин без фото, а для идентификации – карту «МастерЧардж».

Когда она вышла с пакетом из магазина, во рту у нее пересохло, а ладони намокли.

Следующие три дня Патрисия безудержно тратила чужие деньги. Она покупала блузки и юбки, свитера и брюки, расплачиваясь «МастерЧардж» Нормы Рингель. Она купила кожаные ботинки за «Банкамерикард» Нормы. Она накупила ремней, сумок и шарфов, бижутерии, париков, массу косметики. Она покупала то, что ей не нужно или даже не нравилось, просто чтобы увеличить счета. Когда она не расплачивалась за вещи картами Нормы Рингель, она выписывала один из чеков Хелен Макин.

На третий день загула она даже взяла с собой Майкла и стала жаловаться продавщице, что младший брат ее достает, – просто чтобы ее наверняка запомнили.

Этот план, твердила она себе, должен сработать.

* * *

Отдел безопасности «Уолгрин» начал внутреннее расследование краж и немедленно отстранил Патрисию от работы до его завершения. Делука не мог скрыть, что в день кражи Патрисия взяла у него мастер-ключ, свидетельницей была кассирша. Ему даже грозил выговор, он обязан был проводить Патрисию к ее шкафчику и сам его для нее открыть. После отстранения Патрисии внутреннее расследование приостановили до поступления информации о любом незаконном использовании украденных чеков или кредитных карт.

Родителям Патрисия об отстранении от работы не сказала. Вместо этого на следующий день она устроилась на новую работу администратором в офисе продаж небольшой компании по производству пластиковых труб. Это была легкая работа, большую часть дня она сидела в офисе одна и много времени болтала по телефону с Делукой.

Думая, что ее в любой момент арестуют, и она больше его не увидит, и с ним никогда больше не поговорит – это была ее первоначальная задумка, – она уже начала скучать и даже расчувствовалась от потребности поддерживать с ним постоянный контакт.

– Ты с ума сошла? – спросил ее Делука, когда она позвонила в первый раз. – Что, черт возьми, на тебя нашло? Ты не подумала, как я буду выглядеть, как это может повлиять на мое будущее?

– Извини, не подумала, – сказала она.

– Ну, какого черта ты это сделала? – спросил он. Он был расстроен, но, казалось, на самом деле не злился.

– Я не знаю, Фрэнк. Я не знаю, зачем я это сделала.

Что еще она могла ему сказать? Я сделала это, потому что я пытаюсь уйти от тебя и от всех остальных и у меня не хватает смелости или сил? Он, наверное, сказал бы: «О, подрасти!»

– Что ж, я постараюсь тебе помочь, если смогу, – наконец сказал ей Делука, – но сначала мне нужно прикрыть свою задницу. В торговом центре «Вудфилд Молл» начинают повсюду появляться кредитные карты и чеки. Сюда приходили копы из Элк-Гроува и Шаумбурга, беседовали с Хелен и Нормой. У копов есть твоя фотография, и они попытаются тебя опознать у служащих в торговом центре. Если им это удастся, ты окажешься в полном дерьме.

«Хорошо, – подумала Патрисия. – Пусть придут и заберут меня».

* * *

Патрисия сидела за стойкой администратора в маленьком офисе компании по производству пластиковых труб, когда прибыли детективы с ордером на арест. Было начало десятого утра, и она только пришла на работу. Когда они вошли в двери, она знала, кто они такие и для чего они здесь. Она подумала: «Теперь тебе больше не надо ни о ком беспокоиться. Тебя посадят в тюрьму».

Детективы представились и предъявили ордер. На Патрисию надели наручники и повели к машине.

По дороге в полицейский участок ее охватил такой страх, какого она в жизни не испытывала. Вся подгонявшая ее вперед решимость улетучилась, и то, что представлялось ей умным планом, теперь стало ужасной ошибкой.

Внезапно для нее утратило всякое значение, что Фрэнк Делука до знакомства с ней развлекался с Джой Хейсек и Андре. И что Делука солгал ей. Теперь, сидя на заднем сиденье полицейской машины, она не могла вообразить, почему так из-за этого расстроилась, в конце концов, разве Фрэнк не такой же лгун, как она? Все их отношения с самого начала были эпидемией лжи. Ну и что? Неужели все было так ужасно?

Ужасно – это то, что было теперь. Попасть в тюрьму в наручниках – вот что было ужасно.

Патрисия заплакала, как ребенок.

– Я хочу позвонить папе!

К. Г.

Май 1991 года

Хелен Макин хорошо помнила Патрисию Коломбо.

– Патти была одной из самых трудных девочек-подростков, которых мне доводилось встречать, – сказала Хелен, бывшая учительница. – После того как у меня родился ребенок, я на некоторое время бросила преподавать, и, работая в «Уолгрин» на полставки, я с ней иногда пересекалась. Я думаю, что ни Патти, ни другие коллеги в то время даже не знали, что я учительница, я об этом не распространялась, но благодаря своему опыту я умею видеть симптомы у ребенка, оказавшегося в беде и взывающего о помощи. Патти кричала – а ее никто не слышал.

– Какие именно симптомы, – спросил я, – вы у нее заметили?

– Ну, во-первых, ее сильно беспокоило, что у нее мало друзей – в ее случае, думаю, вернее сказать, никаких друзей. Как-то раз она сокрушалась об этом, оставшись в вечернюю смену, а я работала с пяти тридцати до девяти тридцати. Я не знаю, что случилось, но она была очень расстроена.

– Должно быть, со мной что-то не так, – сказала она. – Никто не хочет со мной дружить. Все в школе стараются меня обходить, я не понимаю, я привыкла иметь много друзей.

Я тогда спросила ее: «Патти, как ты думаешь, возможно, это связано с тем, как ты одеваешься?»

– А как она одевалась? – спросил я, хотя к тому времени это уже было мне известно.

– Она одевалась очень вызывающе, – сказала Хелен Макин. – Подчас ее юбки были настолько короткими, что даже не мини, а микро. И она носила ботфорты, парики, кричащие цвета, слишком много макияжа – чем больше, тем лучше. Я, конечно, понимала, почему ее сверстники в старшей школе Элк-Гроув ее избегали, они просто ее стыдились.

– Фрэнк Делука, наверное, считал ее очень привлекательной, – напомнил я ей.

– Наверное, – с усмешкой согласилась Хелен. – Делука был настоящим Казановой, воображал себя великим сексуально раскрепощенным свингером. Он всегда так или иначе намекал на секс, он и вправду был озабоченный.

Она тихо вздохнула.

– Думаю, он и Патти явно что-то друг в друге нашли, раз они так далеко зашли…

В ее тоне была грусть, она, несомненно, подумала об убийствах.

– Было ли в Патти что-нибудь еще, что натолкнуло вас на мысль, что ей нужна помощь? – спросил я.

– Ложь, – сказала Хелен Макин. – Глупая, нелепая, бессмысленная ложь, которая не сходила у нее с языка. Она просто не могла сказать правду.

– О чем она лгала?

– Всегда и обо всем. Помню один раз, когда мы работали вместе, с месяц после нашего разговора об ее одежде. В тот раз она пришла на работу в очень милом комбинезоне – действительно стильном, – он на ней великолепно смотрелся. Я сразу же увидела возможность внушить ей, насколько лучше она выглядит, когда одевается сдержаннее.

– Патти, дорогая, – сказала я ей, – это прекраснейший комбинезон. Он тебе действительно идет.

Я никогда в жизни не видела, чтобы кто-то так просиял, можно было подумать, что я назвала ее новой мисс Америка.

– Вы и вправду так думаете? – спросила она меня. – Это не пустой комплимент?

Я заверила ее, что говорю искренне.

– А знаете что? – сказала она. – Этот комбинезон я сшила сама!

Разумеется, я была поражена. Патти никак не походила на тех, кто стала бы шить себе одежду. Она даже спросила, не нужна ли мне выкройка, и я сказала, что, конечно, нужна, потому что я шила. Так или иначе Патти ушла раньше меня, и когда я пару часов спустя пошла в раздевалку, ее комбинезон лежал там, просто брошенный на скамью. Я подумала, что она забыла повесить его в шкафчик, и повесила его. И я увидела этикетку. Это была фабричная одежда.

Хелен Макина замолчала и тихо вздохнула.

– Я всегда думала, что она лгала специально, она стремилась попасться, потому что хотела чьего-то внимания, и именно поэтому она позже украла кредитные карты. Она хотела, чтобы кто-то обратил на нее внимание и спросил: «В чем дело?» Думаю, никто никогда не обращал…

– Думаю, что нет, – сказал я.

Пока она их не заставила.

Норма Рингель была другой сотрудницей «Центра красоты» на полставки, у нее Патрисия украла кредитки для своего «праздника жизни».

– Я никогда этого не понимала, – сказала Норма. – Я и по сей день этого не понимаю. Патти накупила все это по одной из моих кредитных карт – например, эти белые ботфорты или этот ужасный парик, – а потом надевала их на работу, зная, что я их на ней увижу, и, зная, что чеки в конце концов придут ко мне и что я сложу два и два. Я имею в виду, я знала, что Патти не семи пядей во лбу, но и не полная дура. Хелен позже сказала, что так Патти взывала о помощи, и думаю, что, возможно, Хелен права, я имею в виду, она учительница и все такое. Но я до сих пор не уверена, что это все объясняет, я не уверена, что кто-нибудь когда-нибудь узнает, что заставило Патти так поступить.

– А как вы работали с Патрисией до краж кредитных карт? – спросил я.

– О, все было в порядке, – признала Норма. – Как и Хелен, я работала на полставки и не часто ее видела. Некоторое время все было нормально, а потом произошло что-то, что заставило ее пойти на такое. Это, знаете, как заходил, бывало, в магазин ее отец. Ну а она сразу же точно на сцену выходила: подбегает к нему и бросается на шею, вся такая муси-пуси – и папа милый, и папа дорогой, – просто выставляя себя полной дурой перед покупателями, коллегами, всеми. Точно ее подмывало доказать, что кто-то ее любит.

– Как в магазине относились к Делуке? – спросил я.

Норма пренебрежительно отмахнулась.

– О, он просто мнил себя божьим даром для женщин, вы понимаете, смотрелся во все зеркала в магазине, такое самомнение. Думаю, Патти была единственная, кто принимала его всерьез. Ну, может, еще Джой Хейсек.

– А те, кто работал в магазине, знали, что у них с Патти роман?

– Конечно. Это бросалось в глаза, все их переглядывания и прикосновения украдкой, и то, как они разговаривали наедине, и их мелкие двусмысленные намеки, якобы никому не понятные. В магазине их поведение было предметом шуток.

– А как люди отреагировали, – спросил я, – когда узнали, что Патти и Делуку обвинили в убийствах?

– Убийства, естественно, всех шокировали, но я не думаю, что кого-то шокировала причастность к ним Патти и Делуки. Может, удивила, но не шокировала. Я думаю, что высшее руководство «Уолгрин» было шокировано. Я не знаю, все это было так ужасно – вся эта семья – такая ужасная трагедия…

В особенности, подумалось мне, если эта трагедия выросла из того, что когда-то в магазине казалось всем просто шуткой.

31

Май 1974 года

Фрэнк Коломбо вызволил дочь из тюрьмы настолько быстро, настолько это было в человеческих силах. Он помчался в тюрьму с толстой пачкой денег и списком телефонов адвокатов. Его маленькую девочку не будут – повторяю, не будут – держать за решеткой. После ареста и пересмотра предъявленных ей обвинений залог за Патрисию увеличили до двенадцати тысяч долларов. Отец отсчитал 1200 долларов наличными, что составляло десять процентов, необходимых для внесения залога. Патрисию обязали явиться в суд Шаумбурга через четыре недели, 22 мая 1974 года в половине второго дня. Заседание суда должно было состояться за месяц до ее восемнадцатилетия.

Фрэнк Коломбо полностью ее поддерживал.

– Не волнуйся, милая, – заверил он ее. – Я это исправлю. Я об этом позабочусь. Не беспокойся, мы все уладим.

Мэри тоже ее поддержала, хотя и не столь безоговорочно.

– Патти, ради бога, косметика! Ты работаешь в косметике!

Майкл, разумеется, был в восторге.

– Патти, каково сидеть в тюрьме? – взволнованно спросил он, хотя и не при их родителях.

– Не смешно, Майкл, – трезво сказала сестра. Патрисия заставила Майкла торжественно пообещать ей никогда не воровать. – Маме и папе будет очень больно, если ты когда-нибудь сделаешь что-нибудь подобное.

Сама она почему-то никогда не думала, что причиняет им боль, а не только злит их.

Фрэнк Коломбо позвонил Хелен Макин домой.

– Миссис Макин, это Фрэнк Коломбо, отец Патти. Я пытаюсь уладить весь этот беспорядок, в который угодила Патти, и мне хотелось бы поинтересоваться, не могли бы вы отозвать заявление о ваших чеках?

– Ну, я… я не знаю, мистер Коломбо, – сказала Хелен. – Я вовсе не уверена, что это было бы правильно.

– Послушайте, миссис Макин, – увещевал он, – Патти неплохая девочка, я думаю, вы с этим согласитесь, вы с ней работали, вы знаете, что в ней нет ничего действительно плохого. Я понимаю, что вам доставили много неудобств, и я знаю, что вы, вероятно, злитесь и расстроены из-за всего этого. Но как насчет того, что я выпишу вам и вашему мужу хороший чек, который компенсирует все ваши проблемы…

– Мистер Коломбо, я понимаю все, что вы пытаетесь сделать для дочери, – сказала Хелен Макин, – и я уважаю ваши родительские чувства. Но если вы просто купите Патти выход из этой ситуации, вы причините ей гораздо больше вреда, чем пользы.

– Что вы имеете в виду? Я не понимаю.

– Послушайте, – сказала ему Хелен, – в этой аптеке я работаю временно. По профессии я учитель, и у меня есть опыт психологической помощи молодежи. Мистер Коломбо, у Патти серьезные проблемы.

– Проблемы? Какие проблемы? – спросил он.

– Я не знаю, в чем эти проблемы, – сказала Хелен Макин. – Но я искренне полагаю, что ей нужна профессиональная помощь.

– Какого рода? – Фрэнк Коломбо слегка повысил голос.

– Психолог, – прямо сказала Хелен. – Возможно, даже психиатр.

– Психолог? Психиатр?

– Да.

– Миссис Макин, моя дочь не сумасшедшая, – резко сказал он. – Если вы так считаете, вы ошибаетесь.

– Я так не считаю, – заявила Хелен. – Чтобы иметь серьезные эмоциональные проблемы, не обязательно быть сумасшедшей…

– Слушайте, я позвонил вам, чтобы попытаться компенсировать все неприятности, которые вам причинила Патти этим своим маленьким развлечением. Вы заинтересованы в моем предложении или нет?

– А вы подумаете о том, чтобы она получила профессиональную помощь?

– Определенно нет, по-моему, она в ней не нуждается.

– В таком случае, мистер Коломбо, ваш чек меня не интересует.

* * *

На следующий день уже Мэри позвонила Хелен Макин.

– Думаю, что вы и мой муж вчера не слишком хорошо поладили, – зондируя почву, сказала она.

– Миссис Коломбо, ваш муж, кажется, не понимает, что у Патти серьезные проблемы, – откровенно ответила Хелен. – А вы понимаете?

– Конечно, понимаю, – заявила Мэри. – И мой муж тоже. Мы просто думаем, что они должны оставаться в семье. Каковы бы ни были проблемы, мы решим их сами. Я просто хочу, чтобы вы проявили достаточно понимания, чтобы помочь нам уладить этот… беспорядок, в котором оказалась Патти.

– Миссис Коломбо, – твердо сказала Хелен, – это не просто беспорядок, в котором оказалась Патти, это крик о помощи. Разве вы этого не видите?

– Я не понимаю, что вы имеете в виду.

– Ладно, послушайте. Патти крадет кредитные карты и чеки у двух коллег. Она использует их в одном торговом центре, в одних и тех же магазинах, снова и снова. Один раз она использует у прилавка косметики «Оско» мою фамилию, а на следующий день – фамилию Нормы, и даже говорит тамошней продавщице, что она сама продает косметику в «Уолгрин» в Элк-Гроув. Миссис Коломбо, Патти пыталась попасться.

– Пыталась попасться?

Мэри это должно было показаться абсурдным.

– Зачем кому-то пытаться попасться?

– Обычно, чтобы привлечь к себе внимание, это способ сказать: «Эй, посмотрите на меня, мне нужна помощь».

– Послушайте, если Патти нужна помощь, – заявила Мэри, – ей нужно об этом только попросить.

– Некоторые люди не способны об этом попросить, – тихо сказала Хелен. – Они не знают как.

– Вы когда-то были учителем?

– Я и сейчас учитель, просто в данный момент не преподаю. Я взяла отпуск по уходу за ребенком.

– О, первый?

– Второй. У меня мальчик и девочка, как и у вас.

– Что ж, послушайте, – ловко нашла общий язык Мэри, – как мать матери, разве вы не можете помочь нам уладить это дело?

– Да, могу. И я помогу, – сказала Хелен Макин. – Если вы с мужем согласитесь оказать этой девушке помощь профессионалов…

– Я вижу, что зря трачу время, – сказала Мэри Коломбо.

И повесила трубку.

С тем же предложением Фрэнк Коломбо позвонил и Норме Рингель: открытый чек за отзыв заявления на Патрисию. Норма понимала, но помочь не могла. В случае Нормы Патрисия подделывала не именные чеки, как у Хелен, а использовала кредитные карты.

– Мне очень жаль, мистер Коломбо, – сказала она, – но это не в моей власти. Заявление на Патти подала не я, а банки, выпустившие кредитные карты.

– Я не понимаю, – сказал Фрэнк Коломбо.

– Я лишь подписала письменный отказ от предъявления обвинений. После этого дело берут на себя компании – эмитенты кредитных карт. Мне сказали, что мне даже в суд обращаться не нужно.

– Предположим, вы скажете, что ошиблись? – предложил отец Патрисии.

– Мне очень жаль, мистер Коломбо, но я не могу этого сделать, – сказала Норма. – Во-первых, у меня в таком случае наверняка возникли бы неприятности, а кроме того, это было бы неправильно. Я бы хотела помочь Патти, но я не могу лгать.

Фрэнк Коломбо явно огорчился провалом своих попыток «спасти» Патти. Мэри пыталась его утешить, уверяя, что он – и она – как родители сделали все, что могли. Но подруге Мэри сказала, что на сей раз Патти придется принять горькую пилюлю. И еще она часто напоминала мужу, что их дочь «почти взрослая», ей скоро восемнадцать. На что Фрэнк с философской грустью сказал жене и друзьям:

– Восемнадцать не делают человека взрослым.

Тут Мэри спорить не могла. Патти считала взрослостью броскую одежду – белые ботфорты и черные юбки, дешевую жуткую бижутерию, толстый слой макияжа, – мать от одной ее пурпурной туши выворачивало. Да и от всего остального: от того, как она ходила, как стояла. Однако отец ничего этого не замечал. Фрэнк старался делать покупки в «Уолгрин» в ее смену, зная, какой спектакль дочерней любви она разыграет перед покупателями и перед коллегами, вряд ли не понимая, что внимание на него Патти обращает только на людях. Воспоминания о вечерах, проведенных у батареи отопления с его маленькой девочкой и карточками, наверняка были для него мучительны. Мэри рассказывала друзьям, что Фрэнку очень больно, и считала своим долгом исправить положение. Мэри видела дочь именно такой, какой она в то время и была: лицемеркой. Да, она была лицемеркой, а ее манера одеваться была насмешкой. В глубине души Мэри наверняка сознавала, что тоже виновата в том, какой стала дочь…

Друзья, которым Мэри рассказывала о своих проблемах с Патрисией, чувствовали, что Мэри испытывала мучительное чувство если не вины, то, по крайней мере, не до конца выполненного долга. В жизни Патти все, в том числе и Мэри, слишком увлеченно ее баловали, вместо того чтобы чему-то научить. Потом Мэри перестала ее баловать и принялась ворчать. Но, как и прежде, не было никакой передачи жизненных ориентиров, никакого воспитания зрелости, никаких уроков взросления. Никакой закалки характера, следовательно, никакой глубины, – дочь была поверхностной, и она, мать, сама помогла ей стать такой. Мэри проблемы с Патрисией расстраивали и огорчали не меньше, чем Фрэнка. Только по-иному.

Насущную для всех дилемму в конце концов разрешил великий женский заступник Фрэнк Делука. Патрисия подошла к торговому центру «Гроув», и, как они договорились по телефону, Делука за ней заехал. Это была их первая с момента ее ареста встреча.

– У меня есть фантастическая идея! – с энтузиазмом сказал ей Фрэнк.

Идея заключалась в том, чтобы Патрисия переехала к нему. Не к нему одному – а к нему с Мэрилин и пятью маленькими Делуками. Фрэнк хотел, чтобы она стала частью его семьи.

Патрисия не могла в это поверить. Даже с учетом особенностей Фрэнка план был возмутительным.

Но Делука уже начал действовать. Он сказал Мэрилин, что неприятности Патриш с законом проистекают из проблем с «материалистическими» родителями, которые устанавливали высокие стандарты, а затем ожидали, что она должна жить в соответствии с ними. Делука сказал жене, что Патрисии почти восемнадцать, и она все равно собирается уйти из дома и жить одна, и он чувствует за нее ответственность, поскольку именно он привел ее в «Уолгрин», и что было бы хорошо, если бы они с Мэрилин пригласили Патриш к себе, пока та не оправится и все неприятности не останутся позади. Места явно хватит, спален пять, главная – Фрэнка и Мэрилин, спальня двух старших девочек, спальня двух самых маленьких, спальня Фрэнка-младшего, и спальня для Патриш.

– Это было бы идеально, – сказал Патрисии Фрэнк. Это означило бы, что они все время могли быть вместе.

Вместе – не обязательно одни. Как обычно.

Патрисия сильно сомневалась. Вся схема кражи кредитных карт и подделок чеков возникла как стратегия избавления от Фрэнка Делуки и от всех остальных в ее жизни. Конечно, почти сразу после ареста она осознала, насколько план абсурден. Из преданной любовником, преисполненной мрачной решимости женщины, каковой она себя возомнила, она обратилась в сбитого с толку подростка, коим была на самом деле. Она никогда раньше не воровала и больше никогда воровать не собиралась. Будь она на самом деле воровкой, в особенности воровкой, желавшей, чтобы ее не поймали, она могла незаметно обворовывать «Уолгрин». Однако ее мотивом, как верно полагала Хелен Макин, скорее всего, было отчаяние. Теперь мужчина, который и довел ее до этого отчаяния, просил ее переехать к нему и его семье.

– Фрэнк, я не знаю, – уклонялась Патрисия. – Вряд ли мне будет удобно с твоей женой и детьми. То есть, я имею в виду, в твоем собственном доме, где живет твоя семья, я думаю, я не смогу с тобой, ты понимаешь, хоть что-нибудь.

Делука включил всепонимающего. Он заверил ее, что понимает, насколько деликатной ситуация может показаться на первый взгляд. Но он уже поговорил обо всем с Мэрилин, даже пообещал ей, в случае согласия, что начнет проводить больше вечеров дома с ней и детьми. В конце концов Мэрилин согласилась, но только при условии, что в доме между ним и Патрисией не будет никаких глупостей. Никакого секса.

Годы спустя Патрисия вспоминала, как тогда до нее впервые дошло, что Мэрилин Делука знала о ее романе с Фрэнком. По ее словам, эта мысль была настолько унизительна, что ей стало дурно. Патрисия понимала, что ее роман с Делукой не такой большой секрет, как ей иногда хотелось думать. О нем наверняка как минимум подозревала половина сотрудников магазина, и, разумеется, знал Андре, и почти наверняка знала Джой Хейсек. Но мысль о том, что могла знать жена Фрэнка, никогда ей в голову не приходила.

Она не могла не спросить об этом.

– Мэрилин знает, что у нас роман?

– Она подозревает, – признал Делука.

– А о Джой Хейсек она знала?

– Я думаю.

– Так ты думаешь? Разве ты не уверен?

– Патриш, – снова терпеливо объяснял он, – ты еще такое дитя, ты не понимаешь, как все бывает. Муж никогда не знает, насколько хорошо жена осведомлена о его делах. Если только она ему не говорит. Мэрилин не из тех, кто будет говорить. Посмотри на все с ее точки зрения, хорошо? У нее хороший дом, пятеро детей и муж, который приносит деньги. Ради этого женщина со многим готова мириться.

После паузы он пожал плечами.

– Я не уверен, что она знает, но мне все равно.

Оглядываясь назад, Патрисия вспоминала, что не отдавала себе отчет в том, какая именно причина заставила ее переехать к Фрэнку Делуке и его семье. Причин было несколько, но тогда ни одна из них не казалась весомее остальных. Скорее, сработал кумулятивный эффект, как, например, при надевании одной одежки за другой, пока наконец не станет достаточно тепло. Теперь она хотела уйти из дома преимущественно не из-за отца, а из-за матери. В деле с уголовными обвинениями Фрэнк Коломбо был краеугольным камнем ее поддержки. Все мысли о неких его зловещих вольностях, прежде приходившие ей в голову, провалились в какую-то темную щель сознания, впихнутые туда естественным фактом, что она, образно говоря, прибежала к нему буквально через несколько минут после того, как на ее запястьях защелкнулись наручники. Малышка Патти Энн поранила коленочку и позвала папочку, а Фрэнк Коломбо, как обычно, тотчас устремился ей на помощь. Свою маленькую девочку он не даст в обиду никому – даже закону. В тюрьме Патрисия бросилась к нему в объятия, как испуганная малышка. Весь ее страх испарился, или, по крайней мере, ушел в подсознание.

С матерью у нее не то чтобы возникли проблемы. В первые дни после ареста и последующего освобождения мать поддерживала ее, однако постепенно, по непонятной Патрисии в ту пору причине, внезапно оказалась между отцом и дочерью – но явно для его, а не для ее защиты. При муже Мэри ему не возражала, а в его отсутствие делалась совершенно другим человеком. Стоило Мэри остаться наедине с Патрисией на пять минут, она набрасывалась на дочь.

– Патти Энн, если ты продолжишь в том же духе, ты убьешь своего отца, – таково было типичное обвинение.

– Мама, все кончено, – оправдывалась Патрисия. – Это никогда не повторится, обещаю.

Однако временами казалось, что у Мэри на уме не только украденные Патрисией кредитные карты. Она туманно упомянула подругу подруги, знавшую кого-то в «Уолгрин», а затем заметила, что такого легковозбудимого человека, как Фрэнк Коломбо, мог распалить даже слух. Другими словами, намекала на сплетни. Возможно, даже предупреждала о том, что может произойти, если эти разговоры дойдут до неуравновешенного отца семейства.

Патрисия со страхом представила грозящие ей неприятности, узнай отец, что Фрэнк Делука, почти его ровесник, женатый пятикратный папаша, состоял в интимной связи с его юной принцессой.

В это время Фрэнк Делука придумал еще кое-что.

– Знаешь, чем бы я хотел, ты занималась? – сказал он однажды. – Я бы хотел, чтобы ты стала моделью. Как те девушки «Фредерикс Оф Голливуд», рекламирующие нижнее белье для фирменных каталогов. Держу пари, с твоей внешностью ты легко сможешь стать моделью.

Патрисия клюнула. Фрэнк объяснил, как он все это видит. Первым делом они напечатают несколько визитных карточек с обеими фамилиями: ее как модели, его как ее менеджера. Затем они сделают много ее снимков – обнаженной, в нижнем белье – и отправят вместе с визитной карточкой во «Фредерикс» и в другие места, где требуются модели. Затем им останется только сидеть и ждать, пока зазвонит телефон. Делука не сомневался, что они в кратчайшие сроки смогут открыть собственное модельное агентство.

– А если ты согласишься жить в моем доме, – подчеркнул он, – мы могли бы вечерами быть вместе, чтобы все спланировать, проработать детали и все такое, это было бы идеально.

Патрисия не просто клюнула, она пришла в восторг.

* * *

Ей не понравилось предложенное Делукой распределение спален. Она призналась Фрэнку, что ее беспокоит, что он и дальше будет делить супружеское ложе с Мэрилин. Фрэнк, как обычно, бросился ее успокаивать.

– Патриш, – заверял он, – мы с Мэрилин больше ничем не занимаемся. Мы не… черт возьми, не помню, с каких пор. По крайней мере, с тех пор как родился ребенок. Прошло два года!

Почти столько же, сколько они в отношениях. От этой мысли у Патрисии к горлу подступил комок.

– Все это время ты не занимался сексом ни с кем, кроме меня?

– Только ты, – заявил он. – У меня больше ни к кому ничего не осталось. Патриш, я люблю тебя. Ты все, что мне нужно.

Это помогло.

Она сказала родителям, что уезжает, что мистер и миссис Делука пригласили ее пожить с ними какое-то время, пока она не наведет порядок в своей жизни. При желании родители могли заставить ее остаться с ними до ее восемнадцатилетия, но потом она уехала бы навсегда и даже не приходила бы с ними повидаться. Или они могли сохранить благоразумие и отпустить ее сразу, не портить отношений. Все зависит от них.

Фрэнк Коломбо закрыл лицо руками.

– Я больше не знаю, что делать, – беспомощно признался он.

– Фрэнки, сделать мы можем только одно, – сказала жена. Она обняла его понурые плечи и прижалась лицом к его голове.

– Мы должны ее отпустить, Фрэнки.

Фрэнк Коломбо заплакал.

Фрэнк и Мэрилин Делука приехали за Патрисией в своем универсале. В тот момент колоссальная наглость Делуки, скорее всего, достигла непомерных размеров, сопоставимых разве что с невообразимым пособничеством его жены.

Патрисия вышла на подъездную аллею с двумя чемоданами, и Делука открыл багажник, принял их у нее и положил внутрь. Прощаний не было, отец был на работе, а мать в спальне на первом этаже за закрытыми дверями. Патрисия увидела, что Майкл смотрит из-за угла дома, и пошла к нему, но он отвернулся и убежал. Она вскипела, но в глубине души знала, что разрыв с Майклом – это не навсегда.

Когда Патрисия села в машину и они поехали, ей показалось, что мать смотрит из окна вслед, но уверена в этом она не была. Когда универсал Делуки увозил ее из пригородного дома мечты Фрэнка Коломбо на Брэнтвуд-авеню, 55, Патрисия чувствовала себя так, словно ее кошмар остался позади.

На самом деле ее настоящий кошмар еще даже не начинался.

32

Июнь 1974 года – май 1975 года

Мэрилин Делука была ниже Патрисии и тоньше. Тоже итальянка – в девичестве Курсио, – темные глаза и черные волосы, как у мужа. Патрисии пришлось признать, что пара они с Фрэнком действительно симпатичная.

В этой необычной ситуации Патрисия особой неловкости не ощущала. Тем более Делука искусно подготовил почву еще до ее приезда.

Даже соседи оказались проинформированы о ней.

– На случай, если заговоришь с кем-нибудь из наших соседей, – сразу проинструктировала ее Мэрилин, – они думают, что мы с Фрэнком приемные родители, потому что у тебя было много проблем дома. Фрэнк сказал всем, что ты на него работала в аптеке и что, когда у тебя возникли проблемы, мы подали в суд, чтобы на время забрать тебя к себе. Эта история тебя устраивает?

– Конечно да, – согласилась Патрисия. Она поразилась тому, что любая ложь Делуки, казалось, неизменно выставляла его в выгодном свете. Соседи, скорее всего, считали его мистером Хороший Малый 1974 года.

Отношения Мэрилин Делука с Патрисией были отрешенными, почти безличными. Ни дружелюбия, ни враждебности, Патрисию она, казалось, воспринимала с мыслью: «И это пройдет». И никак не пыталась, во всяком случае открыто, повлиять на отношение детей к новому члену семьи.

Действительно, Патрисия наконец с досадой признала существование пятерых молодых Делука. Старшая, Лори, примерно ровесница Майкла, на грани подросткового возраста, относилась к Патрисии почти так же, как и Мэрилин: с некоторой неопределенной нейтральностью, возможно, следуя примеру матери.

Следующим был единственный сын Делуки, тоже Фрэнк, которого родители и сестра звали «Фрэнки», точно так же, как Мэри Коломбо ласково называла отца Патрисии. И вполне предсказуемо, Фрэнки тотчас влюбился в Патрисию и, всегда и везде, где только мог, робко терся рядом с ней.

Сдержанней всех была вторая по старшинству дочь Мэри Бет. Она словно чувствовала в Патрисии нечто нежелательное для семьи. Прямо она никогда ничего не высказывала, но руководствовалась лишь неким ощущением, которого не хватало братьям и сестрам. Возможно, это было не более чем детской интуицией. Как бы то ни было, Мэри Бет инстинктивно не любила Патрисию Коломбо.

Джули – дошкольница со своим маленьким мирком, сильно отстающая от двух сестер школьного возраста и намного опережавшая младшую сестру-малышку Крисси. На жизнь Джули присутствие Патрисии в доме, похоже, совсем не повлияло, и она мало обращала внимания «на работавшую на папу девушку», собиравшуюся какое-то время с ними пожить.

Крисси, самая младшая, была маминой маленькой дочуркой, и этому не могла помешать даже ядерная война, не говоря уже о Патрисии Коломбо.

Просто одна большая счастливая семья, в которую папа Фрэнк мог вернуться после очередного тяжелого дня в «Уолгрин».

Обвинение в совершении уголовного преступления против Патрисии никогда не выдвигали. В официальном протоколе сказано, что 22 мая 1974 года по ее делу вынесли решение nolle pro[7]. Она думала, что ей назначили испытательный срок на год. Так ей сказали родители, когда в тот день все вышли из суда. К тому времени Фрэнк Коломбо, разумеется, оплатил все мошеннические покупки и произвел необходимое возмещение убытков по поддельным чекам. Итак, Патрисия, хотя сама явно считала, что находится под каким-то условным или ограничительным обязательством перед судом, в действительности была свободна и чиста.

Делука начал работать над своим грандиозным планом по запуску стремительной модельной карьеры Патрисии. Эгоизм, непомерное тщеславие, казалось, руководившее каждым его шагом, очевидно, убедили его, что кроме нескольких снимков Патрисии – в нижнем белье и без такового – и отпечатанной визитки ничего больше не потребуется. Ему никогда не приходила в голову необходимость обучения Патрисии работе модели, он не думал и о таких вещах, как умение позировать, сдержанность и темперамент, обаяние, осанка, харизма, не говоря уже о стиле или изысканности, моде или форме. Он предполагал, что фотографии его обнаженной или полуобнаженной Патриш сразу принесут выгодные предложения.

Однако Фрэнк Делука отнюдь не был глупцом. Слушая Мэрилин, Патрисия вскоре узнала гораздо больше о его биографии. Семья Делука, как и Коломбо, происходила из чикагского нижнего Вест-Сайда. Одно время, когда Фрэнк учился в начальной школе, его семья жила на Саут-Олбани-стрит, 608, всего в четырех милях от Вест-Огайо-стрит, 1803, адреса семейства Коломбо. Отец, тоже Фрэнк, был водителем грузовика. Подобно другим живущим в центре города семьям, они двинулись на запад, уходя от вторжения этнических групп, с которыми они не хотели интегрироваться.

Делука решили двинуться на северо-запад до Килборн-авеню у Кельвин-Парк. Живя там, Фрэнк ходил в старшую школу Остин, в то время считавшуюся одной из лучших школ города. Она находилась практически в пригороде, всего в пяти кварталах от того места, где начинался богатый Оук-Парк. Делука учился средне, спортом занимался время от времени, никаких запоминающихся академических или спортивных достижений у него не было. Он окончил учебу в июне 1956 года, в том же месяце, когда родилась Патрисия.

В следующем учебном году Делука пошел в неполный колледж Райта, выбрав разнообразные курсы, не нацеленные на какую-либо конкретную специальность. Райт был городским колледжем, поэтому затраты были очень небольшими. Летом ему исполнилось девятнадцать, он работал на стройке разнорабочим, получая минимальную зарплату, составлявшую в тот момент 1,7 доллара в час. Осенью он отправился в соседний Лафайет, штат Индиана, и попробовал играть за футбольную команду юниоров Университета Пердью. Его приняли и разрешили поступить на второй курс в Пердью с его зачетами из колледжа Райт.

Спортивная стипендия продлилась всего два семестра. Делука утверждал, что получил травму, но, возможно, его просто исключили из команды за то, что он был недостаточно хорош и не соответствовал требованиям. Как бы то ни было, его образование в Пердью закончилось до тех пор, пока он не смог бы оплачивать обучение.

Тогда он вернулся к работе на стройке. Делука проработал полный учебный год, а также лето до и после, и сумел, поскольку все еще жил с родителями, накопить достаточно, чтобы оплатить второй год обучения в Пердью, и вернулся в университет осенью 1959 года. Он узнал о спонсируемой «Уолгрин» студенческой ссуде для фармацевтов и решил ею воспользоваться. Программа была привлекательная, потому что, если получатель впоследствии соглашался на работу в «Уолгрин», ссуду через определенное время прощали.

В 1960 году Делука женился на Мэрилин Курсио и летом работал на конвейере «Севен-Ап Боттлинг Компани», зарабатывая 2,10 доллара в час. Осенью вернулся в Пердью на фармакологический факультет. На следующее лето снова устроился разнорабочим, на сей раз в «Уилсон Бразерс Констракшн» в соседнем Сисеро. Вернувшись в Пердью осенью 1961 года, он настолько продвинулся в учебе, что к концу семестра его спонсор «Уолгрин» взял его продавцом в свой магазин в Мелроуз-Парке. Они платили ему 1,75 доллара в час, но с доплатой в размере пятидесяти центов в час, потому что он был одним из «их» студентов. Позднее тем же летом его перевели в «Уолгрин» в Элмхерсте.

Делуке оставался последний семестр до получения степени бакалавра в области фармакологии. Он сдал на него экзамен осенью 1962 года и должен был получить высшее образование в январе 1963 года. А через два дня после Рождества «Уолгрин» поручил ему работать клерком в том же магазине в Элмхерсте, и в следующем месяце, когда он стал лицензированным фармацевтом, пускай и в Индиане, компания зачислила его в штат в качестве заместителя менеджера в магазине Оук-Парка. Девять месяцев спустя он получил сертификат № 26155 как фармацевт в Иллинойсе.

На протяжении многих лет Делука неуклонно рос по служебной лестнице в «Уолгрин». Его считали трудолюбивым, надежным, честным. Его переводили из магазина в магазин, из города в город, от менеджера к менеджеру, чтобы дать ему набраться опыта. Он работал в магазинах «Уолгрин» в пригородах Бервин, Норридж, Глен-Эллин, Шаумбург, а также время от времени возвращался в Оук-Парк и Элмхерст. В сентябре 1969 года, через шесть с половиной лет после окончания учебы, он стал полноправным менеджером. Два с половиной года спустя «Уолгрин» назначил его руководителем своего большого магазина в торговом центре «Гроув» в Элк-Гроув Виллидж. К тому времени его зарплата в гигантской фирме увеличилась с первоначальных 2,25 доллара в час до восемнадцати тысяч в год – это в то время, когда средний наемный работник в Соединенных Штатах зарабатывал всего семь пятьсот в год.

Фрэнк Джон Делука, сын водителя грузовика, осуществил великую американскую мечту.

Отстранение Патрисии в «Уолгрин» заменили увольнением по уважительной причине, ей слишком стыдно было возвращаться туда. Поскольку теперь она жила в Аддисоне, работу она искала в этом же районе. Она нашла место в «Роберт Холл Виллидж», универмаге складского типа, одном из предшественников сегодняшних «Волмарт» и «Кеймарт». Она получила отличную рекомендацию от Делуки. Однако проработала всего несколько недель, кто-то из знакомых из Элк-Гроув, знавший о ее кражах в «Уолгрин», увидел ее за прилавком и, выходя, поговорил с охранником.

– Разве вы не проверяете тех, кого нанимаете?

Патрисию перепроверили, на сей раз связавшись с отделом кадров «Уолгрин». Ее уволили.

Патрисии стало совершенно очевидно, что честолюбивый план Делуки стать модельным магнатом не принесет мгновенного успеха, ни одного запроса на услуги Патрисии они не получили. Вся идея начала приобретать довольно убогий характер – вроде дешевой комнатушки в «их» мотеле.

Патрисия снова начала строить собственные планы – фактически те же, что и в Брэнтвуде: она собиралась уйти из дома. Единственная разница заключалась в том, что на сей раз покинуть она должна была дом Делуки. И она решила, что к родителям не вернется.

Чтобы избежать тщательной проверки биографических данных, которая требовалась для работы продавцом, она искала скромную должность, такую же, как в офисе компании по поставкам пластиковых труб. И спустя несколько дней нашла идеальный вариант: секретарши – единственной девушки – в небольшом офисе продаж компании по производству цементных смол. Делука сразу же встал на дыбы.

– Мне не нравится мысль о том, что ты – единственная женщина в офисе, полном мужчин, – выразил недовольство он. – Кучка продавцов. Невозможно сказать, с какими персонажами ты можешь столкнуться.

«Мне этого надо всерьез опасаться?» — подумала она.

– Послушай, Фрэнк, это хорошая работа, – возразила она. – Ребята там всего с час утром и немного в конце дня. Остальное время я одна. Или с менеджером по продажам.

– Что ты делаешь, когда находишься с менеджером по продажам? – подозрительно спросил он.

– То же самое, что я делаю, когда я не с ним, – заявила она. – Я печатаю письма, отвечаю на телефонные звонки, рассылаю рекламные буклеты…

– Ну, мне это не нравится, – сказал Делука. Он надулся.

– Тогда возьми меня обратно в «Уолгрин», – дерзко ответила она.

Это заставило его заткнуться.

Мэри Коломбо не могла успокоиться. Она позвонила Мэрилин Делуке.

– Вы в курсе, что Патти пытается увести у вас мужа? – спросила она.

– Я в курсе, что она наверняка хочет, – ответила Мэрилин. – Но не думаю, что сможет.

– Вы должны быть очень уверены в себе, – сказала Мэри, – позволяя ей жить в вашем собственном доме.

– Миссис Коломбо, я знаю своего мужа, – уверенно сказала Мэрилин. – Он устанет от Патти. В одном отношении я на Фрэнка могу положиться: рано или поздно он всегда теряет интерес. С Патти, думаю, это произойдет, скорее, рано. Когда ему надоест секс, он ее бросит – потому что ничто другое его с Патти не связывает. Ваша дочь очень поверхностный человек, миссис Коломбо. Вы не слишком хорошо ее воспитали.

Не в силах нанести удар по Делуке или Патрисии, Мэрилин нашла самую подходящую мишень в лице Мэри Коломбо.

– Неважно, как я воспитала Патти, – пригрозила Мэри Коломбо. – Просто будьте осторожнее, чтобы не потерять свой счастливый дом.

– Почему вы думаете, что дом у меня счастливый?

Ее дом мог быть счастливым, он должен был быть счастливым. У Мэрилин Делуки, как она считала, были лучшие в мире дети. Если бы только Фрэнк любил их, как любила она, если бы только он мог радоваться им, как радовалась она, боже, какая у них была бы прекрасная семья. Но что-то внутри Фрэнка было не так, что-то толкало его навстречу пропасти – что? Она не знала. Может быть, не знал даже он. Но толкало. И когда-нибудь он в нее рухнет. Мэрилин была полна решимости быть рядом, чтобы собрать осколки. Ради своих детей. А пока ей приходилось со всем этим мириться.

Мириться было непросто. Фрэнк не собирался сдерживать обещание не заниматься с Патрисией сексом в семейном доме. Соглашение, заключенное им с Мэрилин и впоследствии использованное для того, чтобы убедить Патрисию переехать, было пустышкой, как и все остальное, что он говорил, когда стремился добиться своего.

Скорее всего, Патрисия пыталась заставить его сдержать слово.

– Не в доме, Фрэнк, помнишь? – сказала она, когда он попробовал в первый раз.

Но Фрэнк был настойчив. Он изменил условия соглашения, сказав, что оно применяется только тогда, когда дома находится кто-то еще. Когда старшие дети ходили в школу, Мэрилин шла с младшими за продуктами, если Фрэнк опаздывал на смену, а Патрисия прибегала домой обедать – в чем был вред?

Патрисия все еще сопротивлялась, говоря, что она не считает это «правильным», однако годы спустя признала, что в то же время ужасно боялась попасться на месте преступления. При всем значительном опыте и несмотря на внешнюю браваду, она была еще подростком, и многие потом вспоминали, что она легко смущалась.

Патрисия пыталась убедить Фрэнка снять комнату, но он отказался:

– Зачем тратить деньги на мотель, если у нас прямо здесь, в гостиной, отличный диван?

Она никак не могла его отговорить. У него было слишком много аргументов, и напоминали они выстрел дробовика, когда дробь разлетается сразу во всех направлениях. И – она его любила.

В конце концов они занимались сексом в каждой комнате дома.

Однажды поздно вечером на работе менеджер по продажам вручил Патрисии небольшой пакет с образцами для передачи в отеле при аэропорте клиенту Луису Осборну. Если того не будет в номере, она должна была попросить его отыскать и лично вручить ему пакет.

Луи Осборн не ответил, когда портье позвонил ему в номер, поэтому Патрисия, следуя инструкции, попросила его уведомить. По пейджеру он тоже не ответил.

– Я уверен, что он где-то здесь, – сказал портье. – Он только что получил несколько сообщений. Я продолжу его вызывать, а вы, если хотите, можете его поискать. Он симпатичный молодой человек, лет двадцати, с усами.

Бродя по вестибюлю, Патрисия уже собиралась пойти в коктейль-бар, когда из него вышел симпатичный молодой человек с усами.

– Простите, вы мистер Осборн? – спросила она.

– Нет, – ответил он. – А вы, случайно, не видели мою мать?

– Что?

– Мою мать. Она стройная, красивая женщина с очень решительным выражением лица. Вы не видели никого похожего?

– Э-э нет, не видела.

Патрисия была слегка сбита с толку.

– Как выглядит ваш мистер Осборн? – спросил он.

– Думаю, как вы, – сказала она.

Он удивленно поднял брови.

– Правда? Красивый? Тогда его будет не так уж и сложно найти.

Патрисия не могла удержаться от улыбки. Он был красив.

– Как насчет выпить со мной? – предложил он. – Сначала мы можем составить план поисков, а потом поговорить о женитьбе.

– Вы с ума сошли? – спросила она. Вопрос был серьезным, теперь она не улыбалась.

– Возможно, – признал он. – Я студент-медик, большинство из нас сумасшедшие. Не совсем понял, вы возражаете против обсуждения наших поисков или нашей свадьбы? Если против первого, я вполне готов позволить маме и мистеру Осборну потеряться безвозвратно. Вот только я не смогу добраться до дома, пока мама меня не отвезет.

– Разве вы еще не выросли, чтобы вас возила мать? – спросила Патрисия. Это был самый странный человек, которого она когда-либо встречала. Но любопытство пересилило.

– Я не могу водить машину, – сказал он.

Его лишили прав за вождение в состоянии алкогольного опьянения. Это было после выпускных экзаменов предыдущего семестра, группа студентов-медиков так бурно отпраздновала сдачу. За рулем поймали его одного.

– Это было и впрямь очень глупо с моей стороны, – немного смущаясь, признался он. Он положил руку ей на плечо. – Один стаканчик со мной. Пожалуйста.

Патрисия позволила ему провести ее в коктейль-бар.

Звали его Эндрю Харпер, и Патрисию он очаровал. Жил он с матерью, разведенной, в одном из богатых кварталов Уитона. Впереди его ждал последний год обучения в медицинской школе, а потом стажировка и ординатура.

– Я еще не определился со специальностью, – сказал он после того, как им подали напитки. – Мама говорит, что я должен стать гинекологом, потому что, когда я был маленький, я всегда пытался задирать женщинам подолы.

«Ну вот, – подумала Патрисия. – Еще один чудак. Допивай-ка и отправляйся искать Осборна».

Но потом Эндрю Харпер посерьезнел.

– На самом деле я хотел бы заняться педиатрией, – сказал он. – Я люблю работать с детьми. Думаю, из меня получится хороший педиатр. Патрисия, а чем занимаешься ты?

– Просто офисная работа, – сказала она ему. – Ничего особенного.

– Честолюбивые планы?

– Раньше я хотела стать учительницей, – тихо сказала она. «Откуда это, черт возьми, взялось?» – спросила она себя. Прошли годы с тех пор, как она думала стать учительницей.

Эндрю остался доволен.

– Думаю, мы оба любим детей.

– Полагаю.

Патрисия внимательно смотрела на него, пока он продолжал рассказывать о своей медицинской карьере. В нем было нечто от маленького мальчика, Патрисия представляла его оживленно болтающим с Майклом о внедорожных мотоциклах или еще о чем-то подобном. Лицо у него было настолько детское, что если бы ни усы, выглядел бы он ненамного старше Майкла. В нем не было ничего от мачо, как в других мужчинах в ее жизни: в отце, Джеке Формаски, Делуке. Тем не менее он не производил впечатления слабого, в его манерах чувствовалась уверенность. Он был очень интересный мужчина.

– Вот мама, – тут же сказал он, указывая на входящую в вестибюль высокую женщину. – Мы встретимся здесь завтра? Мы можем пообедать, а потом ты отвезешь меня домой.

Патрисия знала, что завтра Делука будет работать с часу до закрытия.

– Если хочешь, – сказала она.

Патрисия едва ли не застеснялась, точно ее пригласили на свидание в первый раз. Она не могла поверить в происходящее.

Миссис Харпер, с которой Патрисия мимолетно встретилась неделю спустя, оказалась столь же необычной и своеобразной, как и ее сын. Она сразу прояснила одно: ей все равно, с кем встречался Эндрю или насколько он с кем-либо связан, главное, чтобы он окончил – еще раз, окончил медицинскую школу – и стал врачом. В противном случае она от него немедленно отречется. При этом условии она, похоже, вполне искренне относилась к новой подруге сына.

Патрисия начала регулярно встречаться с Эндрю – по крайней мере, настолько регулярно, насколько это было возможно. Она могла видеться с ним только в те вечера, когда Фрэнк работал допоздна, но в те дни, когда знала, что не сможет прийти вечером, они встречались за обедом. Номер телефона она ему дать отказалась, объяснив, что ее мать недавно выписали из больницы и ей не хотелось, чтобы ее тревожили телефонные звонки. Под тем же предлогом она так нерегулярно встречалась с ним вечерами: ей надо заботиться о матери. Снова ложь, но что она могла поделать?

Патрисия и Эндрю не спали вместе, не было ни времени, ни возможности. Но они явно были настолько увлечены, что, когда Эндрю спросил, сколько ей лет, Патрисия автоматически сказала ему правду, теперь ей было девятнадцать.

– Я думал, ты старше, – признался он. – Ближе к моему возрасту.

Ему было двадцать четыре.

– Доктор, я для вас слишком молода? – спросила она. Ей было приятно так его называть.

Эндрю явно к ней серьезно относился и захотел познакомиться с ее родителями. Патрисии пришлось по-настоящему задуматься о своих чувствах к нему, и она с удивлением обнаружила, что мысль связать будущее с Эндрю ей понравилась. Сколь бы невероятным ей это ни казалось, она успела привязаться к этому молодому человеку. Поражаясь себе, она задалась вопросом: а что, если ее первая взрослая любовь вовсе не Фрэнк Делука, а Эндрю Харпер?

Патрисия попыталась перестроиться на новый курс и твердо ему следовать. Она понимала, что если хочет всерьез встречаться с Эндрю, ей надо в первую очередь выбраться из дома Делуки. Теперь она была достаточно взрослой, чтобы – при наличии денег – снимать квартиру самой. На зарплату она не могла внести залог по квартплате, поэтому ей потребуется помощь. Она знала, что отец ей поможет, как помогал всегда. В особенности если она приведет домой знакомиться приличного молодого человека.

«С Эндрю может получиться», – взволнованно сказала себе она. Правда, рядом с ним она не теряла голову так, с Делукой, зажечь в ней такой же страсти, как Фрэнку, ему не удавалось. Зато он не хотел фотографировать, как ее трахает другой мужчина, и не пытался отыметь ее в спальне своих маленьких дочек. У Эндрю была парочка причуд. У Фрэнка – очень серьезные проблемы. Если ей удастся построить отношения с Эндрю, не было никаких сомнений в том, что ей будет гораздо лучше.

Собравшись с мыслями, она начала придумывать, как отвезти Эндрю Харпера домой познакомить с родителями.

Отношения Патрисии с семьей после отъезда из дома были прохладными. Отец был дружелюбен, только несколько отчужден, его ранило, что Патти уехала. Мэри Коломбо попыталась это восполнить неизменной ласковостью, при этом бдительно охраняя ничейную полосу между отцом и дочерью, решив, что муж больше не будет страдать от новой эмоциональной травмы. Майкл, как обычно, закрылся в раковину. Патрисия перестала быть самой любимой, он не мог понять, почему она ушла из дома, и был зол на нее за то, сколько она принесла всем горя, в особенности за ту печаль, которая порой вспыхивала в глазах отца.

Патрисии было не до того, чтобы утешать Майкла, он ребенок и, она чувствовала, со временем неприязнь к ней он перерастет. Мать беспокоилась за отца, и Патрисия знала, что Мэри сделает все, чтобы Фрэнку было хорошо. Поэтому основная цель Патрисии была вернуть благосклонность отца, и если не вернуться домой, то хотя бы снова стать членом семьи. Для этого она должна убедить Фрэнка Коломбо, что она раскаивается и готова привести свою жизнь в порядок. И в качестве доказательства она готова представить семье Эндрю Харпера: молодого, красивого, хорошо воспитанного, неженатого, бездетного, без пяти минут врача.

Идеальная противоположность Фрэнку Делуке.

Перспектива завораживающая.

Мэри оказывала дочери содействие, ее замечания, как обычно, служили правильному направлению мысли мужа. Она сказала об огромной работе, которая потребовалась для получения медицинского образования, тяжелую работу Фрэнк понимал. Эндрю ответил, что все стоящее требует упорных усилий. Это был идеальный ответ.

Мэри упомянула свою операцию, превознося замечательных врачей, которые ее проводили. Она спросила, не планировал ли Эндрю стать хирургом. Фрэнку понравилось бы: зять, ежедневно сражающийся с болезнью и смертью в операционной. Но Эндрю сказал им, что он решил пойти в педиатрию, он хотел бы работать с детьми. Мэри наверняка улыбнулась, Фрэнк сказал, что это даже лучше. Все знали, что он любит детей. И в последнее время, сказала Мэри Эндрю, Фрэнк начал обращать внимание на малышей в торговом центре. Мэри заявила, что в нем зашевелились дедовские инстинкты.

У Фрэнка был собственный вопрос, куда проще. Он заметил, что Эндрю подвезла Патрисия.

– Эндрю, у тебя нет машины?

Патрисия уже предупредила Эндрю.

– Не смей упоминать о потере водительских прав. Мой отец считает, что пьяных водителей нужно вешать за яйца.

– Я не совсем пьяный водитель, – возразил Эндрю. – Один случай вряд ли покроет меня позором до конца жизни.

– Только не перед папой. Не упоминай об этом.

В ответ на вопрос Фрэнка Коломбо Эндрю улыбнулся и солгал:

– Я на несколько дней отдал свою машину матери. Ее машина в мастерской.

Похоже, это Фрэнка Коломбо удовлетворило. Теперь, подумала Патрисия, если Эндрю просто вспомнит, что папа – фанат «Кабс»…

Позже Патрисия застала отца одного на кухне и сказала ему, что хочет переехать из дома Делуки. И сама снять квартиру. Отец явно надеялся не на это. Все, что известно о Фрэнке Коломбо, указывает, что, он, скорее всего, тосковал и надеялся, что дочь вернется домой. Но самой важной его задачей было избавить ее от влияния этого Делуки.

После того как Патрисия ушла из дома, Мэри наконец пересказала мужу некоторые слухи о Делуке и Патти. Ей ничего другого не оставалось, это был всего лишь вопрос времени, когда Фрэнк так или иначе узнает. Так лучше пусть услышит от нее, чем от кого-то постороннего, решила Мэри. Она рассудила, что, узнав обо всем в спокойной, доверительной обстановке, Фрэнк легче совладает со своим бешеным нравом.

Фрэнк был очень разумен с «заблудшей» дочерью.

– Ищи себе квартиру, милая, – сказал он ей. – Уходи из дома того парня, Делуки. За квартиру я заплачу, об этом не беспокойся.

В тот вечер отец и дочь впервые за долгое время обнялись.

Делука вошел в ее спальню, когда Патрисия собиралась уезжать. Эту новость Мэрилин сообщила ему сразу, как только он вернулся домой.

– Это безумие, Патриш, – сказал он. – Это большая ошибка.

– Я не думаю, что это ошибка, Фрэнк, – тихо ответила она. – Я думаю, было бы ошибкой этого не сделать.

– Но тебе здесь было хорошо, – сказал он, точно пораженный тем, что она подумала о том, чтобы уехать.

– О, Фрэнк, пожалуйста, – устало ответила она.

Она считала, что их образ жизни никого, кроме него, не делал счастливым, и чувствовала, что он должен это понимать. Не была счастлива его жена, не были счастливы его дети, и Патрисия, черт возьми, счастлива не была. Счастлив был только Фрэнк, потому что он должен был съесть свой пресловутый пирог и ел его – как в поговорке. Патрисия покачала головой.

– Я ухожу, Фрэнк. Я собираюсь переехать в мотель, пока буду искать квартиру.

Делука испробовал все возможные подходы. Как она собиралась жить на свою зарплату? Этот аргумент был отвергнут, когда она сказала ему, что ей поможет отец. Ну а как же их планы относительно модельного агентства? Подразумевалось, что после всей проделанной работы она его подводит. Патрисия просто сказала, чтобы он дал ей знать, когда придет первый отклик. Делука, должно быть, при этом напрягся, как всегда, когда чувствовал, что кто-то не проявляет к нему должного уважения.

– Ты увидишь, – предупредил он, – что в этом мире все не так просто, как ты думаешь. Ты знаешь, ты уже давно просила меня давать тебе советы. Что ты будешь делать? Что ты будешь делать, если ты попадешь в неприятности, а меня не будет рядом, чтобы тебе помочь?

– Я не собираюсь попадать в неприятности, Фрэнк, – сказала она ему. Она устала от неприятностей.

Делука уныло сел на кровать.

– Не могу поверить, что ты со мной так поступаешь.

– Я с тобой никак не поступаю, Фрэнк, – пыталась вразумить его она. – Я поступаю так ради тебя. Ради нас обоих. Она закрыла чемодан. – Мы никуда не денемся, Фрэнк. И поверь мне, так будет лучше.

Она попрощалась с Мэрилин и детьми и ушла.

На пару недель Патрисия остановилась в мотеле «Аддисон» и проводила вечера, рассматривая апартаменты. Было страшновато оставаться в одиночестве, но она была полна решимости справиться. Не раз она думала просить родителей помочь ей с поисками, или даже Эндрю, или как-то призвать Майкла ходить с ней. Однако в конце концов она заставила себя действовать самостоятельно. В ее сознании запечатлелось предупреждение Делуки, как трудно ей придется без него, и это решительнее подтолкнуло ее к независимости. «Патрисия Энн Коломбо, тебе скоро девятнадцать, – одновременно отчитывала и успокаивала она себя, – ты должны взять свою жизнь в свои руки.

Она нашла квартиру, которую хотела, в Ломбарде, соседнем южном пригороде. В довольно новом многоэтажном доме с лифтом на Саут-Финли-роуд, 2015, она арендовала небольшую двухкомнатную квартиру номер 911 на девятом этаже и с маленькой кладовкой на том же этаже. Это было идеально для нее, и она переехала.

В конце концов оказалось, что Патрисия движется в правильном направлении. Она чувствовала, что стала новой женщиной. Все «старые» Патти Коломбо остались в прошлом. Испорченная, немного избалованная Патти. Малышка Патти, получавшая все, что хотела. Патти, научившаяся врать. Патти, так быстро и легко попавшаяся на удочку менеджера «Уолгрин». Протеже Патти, познавшая взрослый секс в дешевом номере мотеля. Упрямая Патти, злобная Патти, Патти-воровка. Патти, ушедшая из своей семьи в странный дом Делуки.

Все эти Патти Коломбо остались в прошлом.

Она смотрела телевизор в своей новой квартире, когда Делука позвонил в дверной звонок. Она его ждала. Фактически она дала ему свой новый адрес, решив не прятаться от него, решив идти своим путем, используя силу воли, а не секретность. Когда Делука вошел, она решила не заниматься с ним сексом, это она тоже хотела оставить в своей прежней жизни.

Но своим поступком в тот вечер Делука застал ее врасплох, ошеломил и разрушил все ее прекрасные планы на будущее.

– Я ухожу из семьи, Патриш, – заявил он прямо с порога. – Я развожусь. Я хочу, чтобы мы поженились.

Патрисия уставилась на него, потеряв дар речи.

33

Июль 1976 года

В двадцать минут одиннадцатого жаркого июльского субботнего вечера Рэй Роуз стоял у дверей квартиры А дома 502 по Норт-Ардмор в Вилла-Парк, третьем к югу пригороде от Элк-Гроув-Виллидж. Старший следователь нажал кнопку звонка, и двери открыл Фрэнк Делука. Двое мужчин какое-то время молча смотрели друг на друга. За спиной Роуза Делука видел лица нескольких полицейских, с которыми он познакомился десять недель назад, когда были обнаружены тела Коломбо. Это были Уильям Конке, заместитель начальника полиции Элк-Гроув, Фрэнк Браун, лейтенант департамента шерифа округа Кук, следователи Джин Гаргано из департамента шерифа и Джон Ландерс из полиции Элк-Гроув.

– Я не удивлен, – тихо сказал Делука. – Я этого ожидал.

Его любовница Патти Коломбо сидела в тюрьме уже шесть недель.

– Фрэнк Делука, – сказал Роуз, – у меня есть ордер на ваш арест за убийство, предварительный сговор с целью совершения убийства и пособничество убийству. У вас есть право хранить молчание…

Зачитывая Делуке его конституционные права, старший следователь развернул его и сковал ему наручниками запястья за спиной.

В Департаменте полиции Элк-Гроув полицейские вели допрос по очереди. Первыми пошли Роуз и Фрэнк Браун.

– Вы хотите рассказать нам о своей причастности к убийствам Коломбо? – спросил Роуз.

Делука покачал головой.

– Я ожидаю, что сяду за это, но я ничего об этом не знаю.

Теперь головой покачал Рэй Роуз.

– Да ладно, Фрэнк, – произнес Роуз почти фамильярным тоном. Роуз на Делуку и не рассчитывал, зная, что тот у него в руках. Речь шла только о том, чтобы получить от него некоторую информацию.

– Если вы ни к чему не причастны, почему вы ждали, что вас за это посадят?

– Я просто жду, что меня за это осудят, ясно? – резко ответил он. Затем его тон смягчился. – Я думаю, что остаток жизни проведу в тюрьме.

– Фрэнк, невинные люди так не говорят, – сказал старший следователь. – Невинные люди злятся и возмущаются, когда их обвиняют.

– Я злюсь, – сказал ему Делука. – Послушайте, прежде чем это случилось, мы с Патриш месяцами боялись за свою жизнь. Фрэнк Коломбо нас постоянно преследовал. Его сын, Майкл, приходил в мой магазин и смотрел на меня. Три раза за Патриш, когда она уходила с работы, следила машина с антенной любительской рации на багажнике. Мы настолько его боялись, что ездили на работу и с работы разными маршрутами, выходили из лифта на разных этажах собственного дома и поднимались или спускались в нашу квартиру по лестнице. Нам было так страшно, что мы каждую ночь баррикадировали двери в квартиру.

– Но вы когда-нибудь действительно видели, как Фрэнк Коломбо за вами следит? – спросил Роуз.

Делука отвернулся.

– Нет, – признал он. Он слегка нахмурился, словно эта мысль его удивила.

– У вас было два телефонных разговора с человеком по имени Роман, – сказал Роуз. – Расскажите нам о них.

– Он был крестным отцом Патриш, – сказал Делука. – Его настоящее имя Фил Капоне, Роман было просто названием улицы, на которой он жил. Патриш попросила его узнать, заказал ли ее старик мое или ее убийство. Он узнал, что такой заказ был, но связался с наемными убийцами и перекупил их. Но потом он сказал нам, что старик ищет другого исполнителя для убийства. Роман сказал, что, похоже, есть только один способ его остановить: убить его первым.

– Что вы на это ответили? – спросил Роуз.

Делука пожал плечами.

– Я сказал, ну, если так и должно быть, тогда да.

– Сколько стоило перекупить первых наемных убийц? – спросил Фрэнк Браун.

– Я не знаю. За это заплатил крестный отец Патриш. Видите ли, он воспитывал ее в раннем детстве, она сказала, что он был для нее больше отцом, чем настоящий отец. Роман знал, каким был Фрэнк Коломбо, знал, что у него сумасшедший характер, он хотел помочь нам с Патриш.

– Патти рассказывала вам, что занималась с этим мужчиной, Романом, сексом? – спросил Роуз.

– Что? – Делука уставился на старшего следователя. – Занималась с ним сексом? Нет. Он был ее крестным отцом.

Делука покачал головой.

– Она бы мне сказала, если бы происходило нечто подобное. Послушайте, у нас, у Патриш и у меня, абсолютно честные отношения. Если бы она хотела встретиться с другим парнем или я захотел бы встретиться с другой женщиной, не было бы никаких проблем, пока каждый из нас рассказывал бы об этом другому.

Допрос взяли на себя Джин Гаргано и Джон Ландерс.

– Вы думали, что крестный отец Патти собирался устранить Фрэнка Коломбо, верно? – спросил Гаргано.

– Да. Роман сказал мне по телефону, что он возьмет на себя всю проблему. Была пара парней, которые должны были сделать эту работу.

– Но они ее не сделали?

– Прошла пара месяцев или больше, и ничего не произошло. Мы с Патриш боялись все сильнее. Наемные убийцы продолжали обманывать Патриш, у них всегда находилось какое-то объяснение, почему ничего не получается. В конце концов Патриш сказала, что она думает, что парни просто водят нас за нос, и нам придется делать эту работу самим…

Поняв, что он говорит, Делука резко замолчал.

– Придется делать работу самим, вы это имели в виду? – спросил Гаргано. Делука покачал головой.

– Это не мои слова, а ваши.

– Послушайте, Фрэнк, – сказал Джон Ландерс, – почему бы вам просто не рассказать нам, как на самом деле произошли убийства?

– Я не хочу говорить ничего, что могло бы повредить Триш.

Выражение лица Делуки стало очень искренним, только взгляд оставался холодным.

– Я единственный человек, который у нее остался, – торжественно произнес он. – Я не могу ее подвести.

Гаргано и Ландерс переглянулись и вышли из комнаты.

Вернулись Роуз и Браун. Роуз открыл большой конверт манильской бумаги и вынул несколько глянцевых фотографий, которые он разложил на столе перед Делукой.

– Это увеличенные копии скрытых отпечатков, снятых в «Тандерберде» Фрэнка Коломбо, – сказал старший следователь. – Вы видите в них что-нибудь необычное?

– Они выглядят размазанными, – предположил Делука.

– Что-нибудь еще?

Делука отвернулся и ничего не ответил.

– Разве они не выглядят так, будто их оставил человек, у которого отсутствует один палец и часть другого? – спросил Роуз.

– Эти отпечатки не имеют ко мне никакого отношения, – заявил Делука.

– Фрэнк, – ровно сказал Роуз, собирая фотографии, – я дам вам последний шанс осмыслить свое участие в этом деле. Последний шанс сотрудничать, для протокола. Последний шанс помочь себе. Либо воспользуетесь, либо сами за себя.

Делука закрыл лицо руками и заплакал.

– Могу я… могу я снова поговорить с Гаргано? – запинаясь, спросил он.

Роуз и Браун быстро вышли, и вернулся Джин Гаргано. Все чувствовали, что признание неизбежно.

– Фрэнк, мы хорошо знаем, как все это произошло, – сказал Гаргано, протягивая хлюпающему фармацевту несколько салфеток. – Мы просто хотели бы услышать от вас. Разумнее рассказать правду.

– Я хочу задать вопрос, – вытирая глаза, сказал Делука. – Гипотетически говоря, если эти убийства совершили этот парень и эта девушка, каково будет наказание? В Иллинойсе нет смертной казни, верно?

– Смертной казни нет, верно, – подтвердил Гаргано. – Когда вы говорите «этот парень и эта девушка», вы имеете в виду себя и Патти Коломбо?

– Я не хочу этого говорить, – ответил Делука. – Я просто говорю гипотетически.

– Я не могу сказать вам, каково будет наказание, – сказал Гаргано. – Это решают судья и присяжные.

– Ну, если бы это сделали мы, – спросил Делука, – есть ли возможность отправить нас в одну тюрьму, где мы могли бы быть вместе?

Гаргано недоверчиво на него посмотрел, но Делуку это не остановило.

– Единственное, чего мы хотели в жизни, – это быть вместе и остаться вдвоем, – сказал он и снова заплакал. – Я просто хочу знать, каковы шансы, если Патриш и я признаем себя виновными в убийствах, нас приговорят к одному и тому же месту. Или нас могут отправить в больницу вместо тюрьмы, потому что, вы понимаете, условия будут лучше, и наши шансы видеться будут выше…

– Я не могу ответить на эти вопросы, – честно сказал ему Гаргано. – Но я могу вам сказать: этим гипотетическим разговором мы ничего не добьемся. Я хочу, чтобы вы рассказали мне о своей причастности к этим убийствам.

Делука покачал головой.

– Я не хочу делать никаких заявлений, не поговорив с Патриш. Я не хочу, чтобы она подумала, что я подвел ее.

Гаргано открыл двери, и вошел Рэй Роуз.

– Никаких заявлений, – сказал Гаргано.

– Послушайте, я не хочу, чтобы об этом разговоре знала Патти, – сказал еще Делука. – Она не узнает, правда?

– Прежде чем это закончится, все узнают все обо всех, – сказал Роуз. – Фрэнк, три человека мертвы, помните?

34

Июль 1975 года

Все было распланировано: уйти из дома Делуки, найти и при финансовой помощи отца снять собственное жилье, вернуть благосклонность своей семьи, завести прочные отношения с Эндрю Харпером – другими словами, размотать запутанный клубок, в который превратилась ее жизнь.

И тут снова явился Фрэнк Делука с той приманкой, которая, он не сомневался, сработает. Он знал, что именно об этом она мечтала, когда в него влюбилась, это были ее девичьи грезы, ее фантазии о заборе из белого штакетника: они с Фрэнком поженятся, родят детей и будут жить долго и счастливо.

Его слова о том, что он бросает семью и женится на ней, явно прозвучали для нее чистейшим заявлением подлинной любви. Вырежи он свое сердце и положи на стол, он не поразил бы ее сильнее. Это был ее Фрэнк – такой, каким она всегда хотела его видеть.

В конце концов она добилась того, чего так долго и больше всего на свете хотела, но ее четко спланированный, тщательно разработанный новый курс полетел в тартарары.

Она не сразу отказалась от всех своих недавних планов, но принялась копаться у себя в голове, сравнивая друг с другом двух мужчин, вокруг которых крутился выбор ее будущего: Фрэнка Делуку и Эндрю Харпера.

Именно присутствие в ее жизни Эндрю если не породило, то, по крайней мере, укрепило в ней желание начать все сначала. Но Эндрю, как она теперь себя убеждала, был решающим фактором в ее жизни только тогда, когда она испытывала к Фрэнку Делуке не лучшие чувства. Когда Фрэнк внезапно вернулся со своим невероятным предложением, Эндрю быстро превратился в проблему. Как, например, он отреагирует, если когда-нибудь узнает о ее прошлых неблаговидных поступках? Каковы окажутся пределы его бойкой самоуверенности, узнай он, что она сосала черный член Андре, а ее фотографировали, что Фрэнк трахал ее перед зеркалом в задницу, что она крала и расплачивалась чужими кредитными картами, поддельными чеками? Так как отреагирует Эндрю? Без сомнения, это будут ужас и недоверие, крайнее неприятие и, наконец, осуждение. Светским Эндрю Харперам нравится, чтобы все было как должно. Боже, он временного лишения водительских прав стыдился!

Патрисия убедила себя, что она не сможет жить с Эндрю в постоянной лжи, это было бы несправедливо по отношению к нему. Ей придется ему во всем признаться, если они собираются строить более серьезные отношения. И в тот момент, когда она раскроет свое ужасное прошлое, он, скорее всего, побледнеет, и это будет конец.

Фрэнк же все знал, все понимал, все принимал. И Фрэнк был готов пожертвовать ради нее всем: женой, детьми, красивым домом – возможно, даже своим блистательным будущим в «Уолгрин», она вспомнила, как однажды он сказал, что для его послужного списка будет не очень хорошо, если он бросит семью ради сослуживицы. Конечно, она уже не сослуживица, но это ничего не меняет – наоборот, делает даже хуже, потому что теперь она бывшая сослуживица, уволенная за кражу. «Уолгрин» наверняка его уволит, так что он тоже потеряет работу из-за Патрисии. Как будто Фрэнк пришел к ней голым и одиноким, и только ее руки, ее объятия, ее тепло и любовь придавали ему смелости и энергии, чтобы начать все сначала.

Фрэнку она нужна. Эндрю – нет.

Она сказала об этом Эндрю.

Патрисия согласилась позволить Делуке переехать к ней. Они изменили договор аренды квартиры с ее фамилии на «мистер и миссис Делука».

Теперь она снова столкнулась с необходимостью снискать расположение своей семьи – на этот раз с новым и значительно более сложным сценарием: ей нужно было убедить их принять Фрэнка.

Она решила, что единственный способ добиться успеха – не обман или хитрость, а прямой и правдивый подход. Это был бы новый способ общения с родителями, и она абсолютно не представляла, каковы будут результаты.

Когда она пришла к ним и сказала, что ей нужно серьезно поговорить, Мэри Коломбо сразу подумала, что дочь беременна, потому что ничего хуже ей, видимо, в голову прийти не могло. Патрисия заверила их обоих, что это не так, а потом сообщила им, что с Эндрю Харпером она рассталась и будет с Фрэнком Делукой. По ее словам, Делука разводится, после чего он и Патрисия поженятся.

– Он живет с тобой в той квартире? – первое, о чем ее спросил отец. За квартиру платил Фрэнк Коломбо.

– Нет, папа.

Об этом ей пришлось солгать.

– Он все еще живет дома, пока они с Мэрилин обсуждают детали развода.

Мэри Коломбо сразу начала оплакивать бедных невинных малышек, пятерых, но Патрисия спросила, неужели развод родителей хуже, чем расти в доме, где папа и мама больше не любят друг друга? Потом Мэри обрушилась на разницу в возрасте. Через десять лет Патти будет всего двадцать восемь, а Делуке – почти пятьдесят.

– Разница в возрасте не имеет значения, – твердо заявила Патрисия. – Мы любим друг друга, важно только это.

Фрэнк Коломбо то закрывал лицо руками, то с тоской глядел на свою единственную дочь. Она планировала выйти замуж за мужчину почти его возраста. У нее будет пятеро приемных детей, двое из них ровесники ее брата. Ей придется помогать ему поддерживать семью, пока все эти дети не вырастут. У нее никогда не будет ничего своего – ни дома, ни новых машин, возможно, даже собственных детей. Это был его худший кошмар.

Мэри с отвращением назвала Делуку «растлителем малолетних», но Патрисия отказалась вступать с ней в перепалку с переходом на личности.

– Знаю, вам это не понравится, – сдерживая слезы, сказала она. – Знаю, что я сильно вас разочаровала, Боже, я сильно разочаровала себя. Я не хочу никого обижать: ни вас, ни Мэрилин, ни детей Фрэнка. Я просто хочу быть счастливой.

Она торжественно заявила, что этот человек готов ради нее пожертвовать всем, отказаться от всего, что у него есть, чтобы быть с ней и любить ее. Она не упустит свой шанс на такое счастье.

Когда Патрисия уходила, ни мать, ни отец не попытались задержать ее и поговорить еще, они оба сидели, качая головами. У лестницы, ведущей к входным дверям, Патрисия остановилась и бросила последнюю реплику:

– Надеюсь, что когда-нибудь вы оба меня поймете.

Выходя из дома, она не верила, что этот день когда-нибудь наступит.

Не прошло и месяца, как Делука к ней переехал, и Патрисия поняла, что блаженного союза, о котором она мечтала, не будет.

Первые пару недель все было почти так же, как когда они только начали ходить в мотель, когда ей было шестнадцать. Они не могли насытиться друг другом. Быть наедине, голыми, когда и как им хотелось, вместе ложиться спать и вместе просыпаться, ласкать, целовать, трогать друг друга, говорить все, что угодно, не опасаясь посторонних ушей, – для Патрисии это походило на исполнение ее первоначальной мечты.

Патрисии казалось, что Фрэнк испытывает те же чувства, но по другим причинам. Уход из семьи – от пристального взгляда жены, постоянной суматохи пятерых детей – словно снял с его плеч груз, позволив ему расслабиться. Патрисия никогда его таким не видела.

– Это такое удовольствие – после работы приехать сюда, в твою квартиру, – сказал он ей, – а не в тот зоопарк домой. Я не знаю, как я все эти годы это выдерживал.

Вечером в среду и воскресенье он ужинал с женой и детьми. Патрисия не препятствовала его желанию видеться с детьми столько, сколько он хотел, уверяя его, что из-за нее он не обязан придерживаться какого-то жесткого графика. Но он все равно подчинялся распорядку.

– Два вечера в неделю – для них вполне достаточно.

Через неделю после переезда Фрэнка Мэрилин Делука подала на развод, и Патрисия заехала на Брэнтвуд, сообщить эту новость родителям. Впечатления на них это не произвело. Отец едва заметил ее присутствие, а мать лишь отмахнулась. Патрисия пообещала себе на них не сердиться, как бы холодно они ни отреагировали.

– Я просто хотела, чтобы вы знали, – сказала она, – что в июне или июле следующего года мы с Фрэнком поженимся.

Как раз в преддверии ее двадцатого дня рождения и тридцать восьмого Фрэнка.

У Патрисии создалось впечатление, что родители в грядущую свадьбу не верили, а потому не видели причин попусту расточать энтузиазм. Патрисии удалось скрыть, что ее волнуют их чувства.

«Они увидят», – уверенно подумала она.

Поскольку теперь интимные отношения у них с Фрэнком стали регулярными, один или два раза в день, Делука снабжал Патрисию противозачаточными таблетками. Его внимание к ее менструальному циклу и ежедневные напоминания о таблетке казались ей аккуратностью и заботой. Она считала, что он просто осторожен, им явно не нужно рожать первого ребенка до получения им развода.

Однако вскоре ей стало ясно, что степень регулярности их половых актов отнюдь не единственная причина, по которой Фрэнк желал удостовериться, что она систематически принимает таблетки. Другую причину она поняла, когда однажды вечером они встретились после работы и пошли в паб «Оливер», небольшой бар недалеко от дома. Они захаживали туда два или три раза в неделю и расслаблялись парочкой бокалов игристого красного, прежде чем отправиться домой или куда-нибудь поужинать. В тот вечер Фрэнк, похоже, на ужин не торопился, поэтому они остались в «Оливере» подольше, выпили еще и принялись играть в шаффлборд с тамошним завсегдатаем Нилом. Они выпили еще по рюмке, угостили Нила, а тот в ответ выставил по стаканчику им. Они еще поиграли в шаффлборд, и Патрисия пошла в дамскую комнату. Когда она вернулась, счет в баре был оплачен, а Фрэнк и Нил ждали ее у входных дверей.

– Нил зайдет к нам выпить по последней, – небрежно сказал Фрэнк.

– Неужели? – Патрисия сразу поняла, что Фрэнк что-то задумал. Глаза у него бегали, он не смотрел на нее прямо.

В машине, когда Нил поехал за ними, Патрисия спросила:

– Фрэнк, что происходит?

– Ничего. Мы просто получим небольшое удовольствие, вот и все.

Прежде чем она успела возразить, он добавил:

– Расслабься, ладно? Мы выпьем еще пару бокалов, а потом, может, устроим вечеринку, если захотим.

В квартире Делука достал «Канадиан клаб» и налил всем. Патрисия без особого энтузиазма потягивала из своего стакана. Уже давно ничего подобного не происходило, и ей было не по себе. Она оставила мужчин и пошла в ванную. Закрыв двери, она смотрела на себя в зеркало.

«Это то, чего ты хотела, – напомнила она себе. – Ты и Фрэнк вместе».

Двери ванной открылись, вошел Делука.

– Патриш, в чем проблема? – спросил он.

– Я не знаю, – беспомощно качая головой, сказала она. Ее взгляд в зеркале умолял Фрэнка.

– Кто этот парень, Фрэнк? Почему он здесь?

– Ты знаешь, кто он, Патриш. И он здесь, потому что я его попросил. Он открыл аптечку и достал пузырек валиума. – Вот, возьми пару штук. Когда расслабишься, возвращайся. Нил тебе понравится. Он чистый, неплохой, кажется вполне здоровым. Мы все повеселимся.

Делука удостоверился, что она приняла валиум, а затем снова оставил ее одну. На этот раз, когда она посмотрела на себя в зеркало, замешательство уменьшилось, а голос в голове зазвучал спокойнее. «Он такой, какой есть».

До прихода Фрэнка Патрисия тщетно попыталась взять себя в руки, справиться с охватившим ее отчаянием и расползающимся страхом. Появления Фрэнка всего на миг хватило, чтобы она успокоилась. Его присутствие, чувство защищенности, мысль, что он «ее мужчина», ободрили ее и подействовали сильнее любого опиата.

– Он такой, какой есть, – сказала она себе еще раз.

В гостиную она вернулась с улыбкой.

После ночи с Нилом «съем» незнакомцев в «Оливере» и других барах стал для Патрисии более или менее обычным делом. Она больше не противилась ни идее, ни реализации. Пока у нее хватало игристого красного, канадского виски, валиума и других таблеток, которыми ее снабжал Фрэнк, ей было более или менее плевать. В голове у нее властвовали, царили две мысли: Фрэнк Делука – ее мужчина и он такой, какой есть. Нравилось ему сидеть и дрочить, глядя, как какой-то полупьяный засранец вставляет в нее опадающий член, какая разница? Хотел он снять, как она сосет член какого-то незнакомца, ну и что с того? Хотел он отыметь ее в рот с каким-то парнем, трахающим ее в задницу, в чем проблема?

Но даже после всех непростых диалогов с самой собой она все равно пыталась найти ему оправдание. Фрэнк такой, потому что он столько лет был прикован к Мэрилин и этим пятерым детям? Неужели так долго пробиваясь к получению достойного образования, так упорно трудясь для восхождения по лестнице успеха в «Уолгрин», он лишил себя стольких удовольствий в молодости, что просто пытался наверстать упущенное? Или он отчаянно искал в сексе чего-то лучшего? Недавно он принес домой журнал под названием «Свингер’с Лайф», все страницы которого были заполнены личными объявлениями с фотографиями – людей всех возрастов, размеров, цветов и ориентации, – только и желавших заняться со всем миром сексом.

– Ты только посмотри на это, – притянув ее к себе на диване, чтобы показать ей журнал, взволнованно сказал Фрэнк. – Это то, о чем я тебе все время говорил. Посмотри на всех этих людей – черт, Патриш, они такие же, как мы.

Разумеется, им не оставалось ничего иного, кроме как отправить в журнал свои фотографии и свою рекламу и стать частью этого замечательного сообщества свингеров. Для Делуки это была возможность провести самую откровенную фотосессию. Патрисия не могла припомнить у него такого творческого подъема.

– Так, просто сядь на диван – положи ноги на журнальный столик… хорошо… хорошо, как можно шире раздвинь колени… хорошо… теперь немного раздвинь киску… хорошо, хорошо… держи ее…

Озабоченность Делуки сексом была космической, безграничной. Неизвестно, когда и как она началась, но явно задолго до того, как в его жизни появилась Патрисия Коломбо. Видно было, что он никогда не уставал говорить о сексе, планировать его, режиссировать его, читать о нем, ссылаться на него, отождествлять себя с ним, хотеть его, заниматься им. Сексом он наслаждался, как телевизионный проповедник наслаждается Богом, – он им упивался. В Патрисии его одержимость обрела идеальную партнершу. Фрэнк обучал ее более трех лет, и о стандартном сексуальном поведении она не имела ни малейшего представления. Плотское образование Патрисии Коломбо начал в младшей школе Гас Латини, воспоминание о котором теперь было похоронено, а в средней школе продолжил Фрэнк Делука. Аномальное поведение было для нее типичным, оно было нормой, поскольку, не считая подростковых проделок с Джеком Формаски, она ничего другого не знала. Деменция, психическое расстройство, паранойя – об этих состояниях она ничего не ведала.

Когда-то, сравнивая Эндрю Харпера с Фрэнком Делукой, она пришла к выводу, что у молодого студента-медика парочка причуд, а у Фрэнка Делуки серьезные проблемы. Теперь же, сделавшись активной партнершей Делуки в его ненормальном образе жизни и все больше и больше к нему адаптируясь, она во многом утратила способность мыслить рационально. Сейчас нормальным для нее стал Делука: чего бы он ни хотел, что бы ему ни нравилось, что бы он ни делал. Допустимое, приемлемое, разрешенное – все определял он.

– Плыви по течению, Патриш, – снова и снова повторяла она себе.

И течение это было Фрэнком.

Однажды днем Патрисия заглянула навестить мать. Она была полна решимости не оставлять в покое родителей, пока те в конце концов не признают любовь между ней и Фрэнком настоящей, а брак, хотя и отдаленным, но неминуемо приближающимся. Им просто придется принять Фрэнка Делуку. Теперь он был таким же фактом их жизни, как и она сама.

– Я думала пригласить на обед тетю Джанет и дядю Билла, – сказала она. – Я хочу, чтобы они познакомились с Фрэнком. У тебя нет с этим проблем?

– С какой стати? – пожала плечами Мэри. – Вы живете своей жизнью. Но однажды вечером к вам может нагрянуть еще один гость – нежданный.

– Что это значит?

– Твой отец. Он считает, что ты, скорее всего, живешь вместе с Делукой. Он обещал зайти без предупреждения, чтобы самому в этом убедиться.

– Ему не стоит беспокоиться, – сказала Патрисия. – Мы живем вместе. Нам пришлось бы, даже если бы мы не хотели, денег едва хватает на два дома, не говоря уже о трех.

«Вот и все, – подумала она. – Теперь они знают точно».

Несколько дней спустя после визита Патрисии к матери отец позвонил в магазин Фрэнку Делуке. Как позже Делука рассказал Патрисии, Фрэнк Коломбо сказал:

– Я думаю, нам надо встретиться и поговорить о Патти. Как насчет того, чтобы я подъехал на парковку, когда вы выйдете с работы?

В тот вечер Делука работал до десяти тридцати, Фрэнка Коломбо устроило.

– Увидимся возле магазина в десять тридцать или около того.

Делука тотчас позвонил Патрисии на работу. Рассказав ей о звонке, он спросил:

– Что ты думаешь?

Патрисия не знала что думать. Возможно, родители наконец убедились, что они с Фрэнком вместе навсегда? Неужели они решили пойти на мировую?

– Меня беспокоит встреча на парковке, – признал Делука. – Зачем ему это нужно?

– Может, он просто за тобой заедет, – предположила Патрисия. – Возьмет тебя выпить или что-то в этом роде.

Большую часть дня Делука беспокоился о встрече, звонил Патрисии еще несколько раз, чтобы выразить свою озабоченность. Он, разумеется, знал по рассказам Патрисии о вспыльчивом характере ее отца. Возможно, Делуке даже вспомнилось, как той ночью в мотеле, когда он рассказал правду о своей семье и они оба признались в своем настоящем возрасте, Патрисия сказала ему: «Если мой отец когда-нибудь узнает, он тебя убьет».

В конце концов он позвонил Патрисии и сказал:

– Патриш, я с ним не встречусь, если тебя не будет рядом.

Патрисия слышала страх в его голосе.

– Хорошо, я буду с тобой.

В десять тридцать Патрисия сидела в машине Делуки на парковке. Парковку заливал туманный серо-голубой свет призрачных огней. Ни отца, ни его машины не было. Она видела, как из магазина вышли сотрудники вечерней смены, а Фрэнк запер за ними двери. Она знала, что Фрэнк приступил к своей последней рабочей задаче – снятию кассы. Менее чем через десять минут он вернулся к дверям, включил ночную сигнализацию, вышел и запер двери на два замка. Патрисия вышла из машины и пошла ему навстречу. В этот момент на парковку у бульвара Джона Кеннеди въехал «Тандерберд» Фрэнка Коломбо и медленно поехал к магазину. Вскоре «Тандерберд» поймал их в свет фар. Слепящий свет бил им в глаза, и Фрэнк Делука с Патрисией вышли из полосы света.

Фрэнк Коломбо припарковался и выключил фары и двигатель. Когда он открыл двери машины, он был менее чем в десяти футах от дочери и ее любовника. Выйдя из машины, он взял с пола за сиденьем винтовку 22-го калибра. Патрисию и Делуку это зрелище настолько удивило, а Коломбо находился к ним настолько близко, что ни у кого из них не было времени среагировать. Коломбо, видимо, вспомнив армейскую выучку, приближался к ним, как пехотинец, держа винтовку наперевес. Несколькими быстрыми шагами он подошел к ним вплотную.

Размахнувшись, Коломбо ударил Делуку прикладом в рот, раскроил ему нижнюю губу, расшатал несколько зубов и располосовал подбородок. Делука упал на тротуар.

– Папочка! – крикнула Патрисия.

– Ты, ублюдок, – Фрэнк Коломбо прорычал сверху над упавшим, – оставь мою дочь в покое, или ты долбаный труп!

Патрисия попыталась схватить отца за руку, но он стряхнул ее. Делука, прижимая руку ко рту, точно собирая текущую кровь, оперся на другую руку и снова поднялся на ноги. Как только он встал, Коломбо еще раз взмахнул винтовкой, на сей раз ударив прикладом в живот Делуке. Делука снова упал на землю.

– Прекрати! – закричала Патрисия.

Она снова двинулась к отцу, и он отбросил ее, как невесомую пушинку.

– Я не шучу! – в ярости предупредил Коломбо. – Я тебя убью, ублюдок!

Резко развернувшись, он направился к своей машине. Рядом на парковке остановилась машина, и ее водитель вышел и стоял у машины, глядя поверх нее на происходящее. Взгляд Коломбо упал на дочь, и он погрозил ей пальцем. Его взгляд и лицо были искажены злобой.

– Я и тебя убью, Патти Энн!

Когда Фрэнк Коломбо пошел к «Тандерберду», остановившийся незнакомец быстро вернулся за руль своей машины и помчался к Департаменту полиции Элк-Гроув, всего в двух кварталах оттуда. Патрисия подбежала к Делуке и помогала ему встать, а машина Коломбо, визжа шинами, рванула с парковки.

Патрисия была в ярости. Она делала все возможное, чтобы смягчить вражду между родителями и женихом, и сама пыталась примириться с семьей, а ее гребаный отец нападает на них с винтовкой. Большая шишка Фрэнк Коломбо невзлюбил парня, которого выбрала себе его маленькая девочка, поэтому ему вздумалось напрячь свои мускулы итальяшки и надрать ему задницу. «Ну и пошел он куда подальше! – в безмолвной ярости подумала Патрисия. – Ему это с рук не сойдет!»

Она отвезла Делуку в больницу Алексианского братства, прямо мимо Департамента полиции на другой стороне бульвара Джона Кеннеди. Пока челюстно-лицевой хирург обрабатывал рот Фрэнка, Патрисия позвонила из телефона-автомата в полицию Элк-Гроув. Когда она начала объяснять, что произошло, принимавший звонок полицейский, спросил:

– Это инцидент, который недавно произошел перед «Уолгрин»?

– Да.

Об этом уже сообщил прохожий, и были отправлены две патрульные машины, но на месте происшествия полицейские никого не обнаружили. Полицейский, ответивший на звонок Патрисии, получил от нее все подробности и направил в больницу двух следователей. Когда они записали все детали произошедшего, один из них спросил:

– Мисс Коломбо, вы хотите подписать заявление на своего отца?

– Именно это я, черт возьми, и собираюсь сделать, – сердито сказала она.

– Вы понимаете, что после того, как вы подпишите заявление, его арестуют?

– Хорошо! Арестуйте его! Бросьте его задницу в тюрьму! Именно этого он и заслуживает!

Полицейские ушли, чтобы вернуться в Департамент и составить для Патрисии официальное заявление, чтобы она зашла и расписалась под ним.

Хирург-стоматолог выправил три зуба Делуки, которые были смещены в результате удара в рот, а общий хирург зашил ему раны на лице. На теле у него был большой ушиб от удара, но ничего не сломано и не разорвано. Врач позволил Патрисии увидеться с Фрэнком, прежде чем забинтовать ему лицо, и когда она посмотрела на его гротескно опухшие губы, шов на нижней губе, разорванную и зашитую кожу на подбородке, она снова молча поклялась, что отцу это с рук не сойдет.

По пути домой накачанный обезболивающими Фрэнк повалился на пассажирское сиденье, Патрисия остановилась у Департамента полиции Элк-Гроув и подписала заявление.

Той же ночью Фрэнка Коломбо арестовали в собственном доме.

* * *

На следующее утро, когда Фрэнк Коломбо внес через поручителя залог, он поклялся жене:

– Я никогда ей этого не прощу.

Мэри с другом пытались его успокоить. Но никакие доводы разума на него не действовали.

– После всего, что я для нее сделал, когда она была в тюрьме, – взорвался он, – она отправила меня за решетку из-за этого сукина сына! Мне следовало его убить! Мне следовало оставить винтовку дома и просто забить этого ублюдка голыми руками! В следующий раз я буду умнее!

Спустя некоторое время Фрэнк Коломбо начал говорить всем, что лишит Патти наследства. Он поклялся, что все достанется Майклу.

– Родной отец, – продолжал разглагольствовать он, – и она арестовала меня, как уличного подонка, и посадила в тюрьму.

Он не мог с этим смириться.

Делука был в ужасе. Он был уверен, что Фрэнк Коломбо действительно хотел его убить.

– Он убьет меня, Патриш. Этот ублюдок убьет меня, – старательно выговаривая каждое слово, сказал он ранеными, гротескно раздутыми губами.

Патрисия не могла с ним спорить. Никогда в жизни она не видела отца в такой ярости, он выглядел безжалостным и жестоким, кровожадным и беспощадным. Лицо искажено злобой, вены на шее похожи на синие резиновые трубки, даже слюна скопилась в уголках губ. «Пена у рта, – подумала она, – как у бешеной собаки. Возможно, его радиолюбительский псевдоним «Бешеный итальяшка» ближе к истине, чем кто-либо мог подумать».

Способен ли он кого-то нанять, чтобы убить Фрэнка? Наверное, подумала она. Он был связан с множеством суровых персонажей: грузчиками, водителями грузовиков, крутыми парнями. И он был итальянцем из чикагского нижнего Вест-Сайда, где, если ты не знаком хотя бы с одним бандитом из мафии, тебя никто не принимает всерьез. По всей вероятности, отец знал кое-кого, у кого достаточно связей, чтобы заказать убийство Фрэнка Делуки. А деньги у него точно были. Она решила, что у Фрэнка Делуки есть веские основания для беспокойства.

– Он доберется до меня, Патриш, – в течение следующих нескольких недель Делука ныл почти беспрерывно, Патрисия уже думала, что сойдет с ума.

Она пыталась рассуждать логически, стараясь его подбодрить.

– Фрэнк, даже если он замышляет нечто подобное, он не настолько глуп, чтобы сделать это, пока против него выдвинуто обвинение в нападении и нанесении побоев. Ему придется подождать, пока все успокоится. У нас достаточно времени, чтобы что-то сообразить.

Но страх Делуки не утихал. Когда он вернулся на работу, он каждый день ездил до магазина разными маршрутами, чтобы попытаться определить, не следят ли за ним.

Что касается Патрисии, то ей инцидент на парковке принес одно только благо. Их сексуальная жизнь сбавила обороты, превратившись из эксцентричной в сверхтрадиционную. Мало того, что Делуке временно мешали его раны, он боялся, что Фрэнк Коломбо может, установив за ним слежку, узнать об их сексуальных приключениях и преисполниться еще большей решимости его убить. Делука был настолько парализован воспоминаниями о том, что уже произошло, об этих ужасных нескольких минутах на парковке, а также предчувствием того, что, как ему казалось, должно произойти, что у него пропало всякое желание щекотать себе нервы даже новыми номерами журнала «Свингер’с Лайф». Тревога, по крайней мере ненадолго, обуздала его неудержимый сексуальный аппетит.

На какое-то время Патрисия действительно расслабилась. Веря смертельным угрозам отца, она также искренне считала, как она сказала Делуке, что непосредственной опасности нет, и уже выстраивала в уме еще один план по нейтрализации вражды между отцом и Фрэнком Делукой. Вечно придумывающая комбинации и схемы, инстинктивно она была достаточно хитра, чтобы быстро избавиться от пелены слепого гнева по отношению к отцу и начать поиск урегулирования ситуации.

Патрисия знала отца, знала, что после внезапных вспышек гнева он обычно раскаивается и идет на попятную. И она знала, что в отношениях с единственной дочерью он всегда быстро прощал – в особенности когда эта единственная дочь шла на уступку, даже символическую, которая позволяла ему сохранить лицо. До инцидента на парковке единственной приемлемой для него уступкой было соблюдение ею некоторой дистанции в отношениях с Делукой. Однако теперь сам Фрэнк Коломбо дал Патрисии для розыгрыша новую карту: заявление с обвинением в нападении и избиении. И с этой новой картой Патрисия уже придумывала сценарий, в котором она и Делука великодушно отзовут заявление и благодарный и всепрощающий Фрэнк Коломбо примет их в свои объятия.

Но в замысле этой стратегии наличествовал один важнейший фактор, который она недооценила: глубина душевной боли Фрэнка Коломбо.

35

Октябрь 1975 года

Несколько недель спустя после инцидента на парковке Патрисия снова стала изредка встречаться с Нэнси Гленн, бывшей одноклассницей из старшей школы Элк-Гроув. Какое-то время Нэнси работала прямо через бульвар Джона Кеннеди в большом ювелирном магазине, а Патрисия – в «Коркиз». Раньше они были лучшими подругами, но расстались, когда Патрисия влюбилась в Фрэнка Делуку и отодвинула весь остальной мир на второй план. Но однажды в субботу они встретились в торговом центре «Гроув» и пошли пообедать в ресторан «Фронтир».

– Как поживает большая любовь? – спросила Нэнси. Теперь она работала помощницей медсестры в больнице Алексианского братства. Патрисия была предметом разговоров, когда в школе Элк-Гроув распространился слух, что в семнадцать лет она встречается с тридцатипятилетним женатым мужчиной.

– Ты все еще встречаешься с приятелем-фармацевтом?

– Каждую ночь.

Патрисия сообщила ей эту новость едва ли не с ликованием. Никто не ожидал, что это продлится долго.

– Мы живем вместе.

– Что ж, – удивленная, но не без зависти сказала Нэнси. Она видела Фрэнка Делуку в «Уолгрин», и он был красавчик.

Нэнси сразу же спросила Патрисию, что об этом думают ее домашние. Она достаточно хорошо знала Коломбо, чтобы предположить, что те явно не в восторге.

– Папа вне себя от счастья, – саркастически бросила Патрисия и рассказала Нэнси, как отец ударил Фрэнка прикладом по лицу. Ошеломленная Нэнси с содроганием внимала саге хаотичной жизни Патрисии: кражи кредитных карт, десять месяцев в семье Делуки, тщетная попытка изменить жизнь с Эндрю Харпером. Нэнси была под впечатлением: это воистину адская история – даже для Патти Коломбо.

Нэнси не знала, можно ли во все это верить, к тому времени у Патти уже сложилась репутация человека, легко и бесцеремонно играющего с правдой. Однако в данном случае Нэнси решила выдать старой подруге кредит доверия, история была слишком невероятна, чтобы ее можно было придумать. Она спросила Патрисию, как она намеревается поступить с заявлением на нападение и избиение, ведь Патрисия, конечно, не отправит в тюрьму отца.

– Почему бы нет? – возмущенно спросила Патрисия. – Нэнси, он угрожал нас убить!

Ее подруга над этим посмеялась.

– Патти! Ты же не веришь, что он это сделает.

– Откуда мне знать, что он сделает? Он бешеный итальяшка. Фрэнк считает, что он собирается его заказать. Я думаю, что он вполне способен на такое.

Нэнси покачала головой. «Патти в своем репертуаре», – подумала она.

Перед тем как они в тот день расстались, Патрисия дала Нэнси номер своего квартирного телефона, записанный на имя Фрэнка Делуки. В списке справочной службы его не было.

Как Нэнси Гленн рассказала Рэю Роузу, связавшись с ним после убийств, в сентябре 1975 года она пошла за машиной в автосалон «Фрэнклин-Уэбер Понтиак» в Шаумбурге и нашла аккуратный маленький темно-синий «Камаро» 73-го года, который ей понравился. И там она встретила Лэнни Митчелла, продавца автомобилей, который за ней приударил. Они с Лэнни почти сразу же вступили в интимные отношения и встречались несколько недель.

Нэнси, которая была всего пятью месяцами старше Патрисии, Лэнни казался очень взрослым, очень учтивым, таким мужчиной после мальчиков-подростков, с которыми она имела дело прежде. Он был милым и веселым. Она начала лучше понимать, как Патрисия Коломбо связалась с Фрэнком Делукой. Мужчины постарше были другими.

Когда однажды Лэнни попросил Нэнси пригласить на свидание с его приятелем подругу, Нэнси сразу вспомнила о Патти. Нэнси подумала, что Патти была бы рада провести вечер вне дома, чтобы просто немного повеселиться, без всяких обязательств.

Нэнси забыла, упоминала она когда-нибудь при Лэнни имя Патти Коломбо или нет. Но когда Лэнни стал настаивать на организации свидания ее подруги со своим другом по имени Роман, она рассказала ему о Патти и некоторых деталях ее ситуации, включая заявление Патти, что Фрэнк Коломбо угрожал убить ее и ее дружка.

Лэнни, которого Нэнси считала полицейским, ожидающим восстановления в должности после отстранения от службы, сказал ей, что его друг был очень «крутым» с важными политическими связями и знакомствами в преступном мире и мог бы помочь Патрисии решить ее проблему.

Нэнси позвонила Патрисии, и свидание вслепую было назначено.

В тот вечер, когда Патрисия должна была отправиться с Нэнси на двойное свидание, Делука допоздна работал в аптеке, поэтому Патрисия поехала на его машине. Нэнси хотела подвезти ее на своей новой «Камаро», но Патрисия отказалась.

– Я хочу иметь возможность уйти в любой момент, – сказала она Нэнси. – И я должна заехать за Фрэнком, когда он закроет магазин.

Патрисия заехала за Нэнси, и они направились к «Элк-Гроув-Виллидж Боул». Лэнни и его друг Роман уже были там, стояли на парковке возле своей машины. Нэнси познакомила Патрисию с Лэнни, а Лэнни представил их обеих Роману. Фамилии не назывались.

Девушки последовали за ними в скромный маленький бар под названием «Где еще?» со светящейся вывеской: слово «Где» вверху и слово «еще» внизу, а между ними неоновые трубки образовывали большой вопросительный знак. Внутри он мало чем отличался от любого другого небольшого коктейль-бара в пригороде. Там была обязательная стойка с рядом барных стульев с виниловой обивкой, несколько кабинок вдоль противоположной стены, миниатюрный танцпол, рассчитанный максимум на четыре пары, и большой музыкальный автомат с подсветкой. Один бармен и одна официантка могли обслуживать заведение даже в канун Нового года, настолько оно было компактным.

Все четверо сели в одну кабинку: Нэнси с Лэнни, Патрисия с Романом. Они заказали напитки, и Лэнни бросил деньги в музыкальный автомат. Они немного выпили, немного поговорили, немного потанцевали, меняясь партнерами с каждой новой композицией. В какой-то момент, когда Патрисия танцевала с Лэнни, его пиджак расстегнулся, и она увидела у него на поясе пистолет в кобуре.

– Зачем ты носишь пистолет? – с любопытством спросила она.

– Я всегда его ношу, когда я с Романом, – небрежно ответил он. – Разве Нэнси не говорила тебе, что Роман очень крутой?

– Она упомянула что-то такое, – сказала Патрисия.

Лэнни кивнул.

– Будь с Романом поласковей, – произнес он, – и он обязательно тебе поможет, если тебе понадобится услуга.

Разговор в конце концов перешел на секс. В ту пору были в моде маленькие кинотеатры для взрослых, а киноактриса порнофильмов Линда Лавлейс прославилась своим выдающимся талантом исполнительницы минета в фильме «Глубокая глотка». Роман и Лэнни подробно обсудили фильм и талант Линды, размышляя о том, как она исполняла свой уникальный номер.

Патрисии стало явно не по себе. Роман ей совсем не понравился, он слишком смахивал на рыбу с опущенными веками и смешной формы губами, эти губы напоминали ей золотых рыбок, что были у нее в детстве. Вдобавок Нэнси чересчур много пила, и Патрисия начала задаваться вопросом, насколько безопасно будет оставить ее с этими двумя парнями, когда ей самой придется ехать за Делукой.

Вскоре мужчины предложили продолжить вечеринку в известном Роману мотеле. Они доберутся туда так же, как приехали в бар: впереди мужчины в одной машине, а за ними девушки – в другой.

Патрисия подумала, что у нее появился шанс избавиться от этих подонков и отвезти Нэнси домой. Тогда ей не придется о ней беспокоиться.

Когда они вернулись в свои машины и двинулись в путь, Патрисия немного отстала, как будто не хотела ехать за ними слишком близко. Она отстала от них ровно настолько, чтобы они не заподозрили, что что-то не так, а потом, когда почувствовала, что пришло время, быстро свернула и помчалась по боковой улице. От внезапного толчка у Нэнси скрутило живот.

– Господи, меня тошнит, – хрипло сказала она.

– Не блевани в машине, – предупредила Патрисия. Как, черт возьми, она объяснит это Фрэнку?

Патрисия поехала окольным путем по жилым кварталам, Нэнси всю дорогу ныла, потому что хотела пойти в мотель, в конце концов Патрисия остановилась перед домом Гленнов. Мгновение спустя Лэнни и Роман остановились прямо за ней. Патрисия не могла в это поверить. Она подумала о брате Нэнси, Нормане, но свет в доме не горел. Позади них хлопнула дверца машины, и подошел один из мужчин. Патрисия запаниковала.

– Я хочу ехать в мотель, – пробурчала Нэнси, узнав свой дом.

Роман подошел к машине со стороны Патрисии и постучал в окно.

– Я просто хочу с тобой поговорить, – сказал он. Патрисия приоткрыла окно. – Почему ты пыталась нас кинуть после того, как Лэнни заплатил тебе деньги? – спросил он.

– О чем ты говоришь? – рявкнула Патрисия. – Лэнни мне денег не платил.

– С вами, девушки, договорились о поездке в мотель. Зачем вы пытаетесь сбежать?

– Я иду в мотель с Лэнни, – объявила Нэнси и вышла из машины, прежде чем Патрисия успела ее остановить.

– Дерьмо, – сказала Патрисия. Затем обратилась Роману:

– Слушай, мне нужно забрать своего парня…

Роман покачал головой.

– Не раньше, чем мы закончим то, о чем договорились, – категорично отрезал он. – Я думал, тебе нужна услуга.

– Забудь об этом, чувак, – сказала ему Патрисия. – Я не хочу никаких услуг. И я с тобой не трахаюсь, ясно?

– Ты заключила сделку, – сказал Роман. – Ты будешь ее соблюдать.

Патрисия уловила в его голосе намек на угрозу. Она вспомнила слова Лэнни часом ранее: «Роман – очень крутой». «Берегись, – предупредила она себя. – Из девушек вышибают дерьмо и не за такое».

– Хорошо, – наконец уступила она, – я поеду в мотель. Но с тобой я не трахаюсь.

– Ты можешь трахаться с Лэнни, – пожав плечами, сказал он. – Я трахну твою подругу. Какая разница? Трах есть трах. Подожди здесь. И не пытайся ничего учудить.

– Отвали, – пробормотала Патрисия, когда он уходил.

Вскоре подошел Лэнни и сел с ней в машину.

– Просто езжай за ними в мотель, – сказал он, когда Роман с Нэнси уехали.

Пока Патрисия ехала, ей пришло в голову, что она еще может что-то извлечь из этого неудачного вечера. За несколько недель, прошедших с тех пор, как отец напал на Фрэнка Делуку, Фрэнк уже свел ее с ума своей постоянной тревогой по поводу отцовской угрозы его убить. Патрисия еще не разыграла свою скрытую карту – отзыв заявления о нападении и избиении, она не могла убедить Фрэнка, что это принесет им пользу.

– Патриш, твой старик меня достанет, – без устали продолжал жаловаться ее любовник. – Он кого-нибудь наймет, чтобы меня убить.

Патрисия надеялась, что этот парень Роман, который должен был быть таким «крутым», мог бы, если Патрисия будет к нему добра, узнать для нее, стоит ли Фрэнку действительно бояться, выяснить как-то, был ли заказ на Фрэнка, или угроза отца – это просто грязные ругательства итальяшки.

Но Роман был настолько отталкивающим, что Патрисия похоронила идею через несколько минут после встречи с ним. Другой, Лэнни, был ей не так уж неприятен, и, пока она ехала, ей в голову пришла новая идея, которая могла бы ей помочь.

– Послушай, если я буду с тобой очень ласкова в мотеле, – сказала она Лэнни, – не мог бы ты дать мне какой-нибудь пистолет? Я имею в виду, что он не может спать по ночам, он ездит на работу разными маршрутами, даже в нашем доме он начал выходить из лифта на разных этажах, на случай, если кто-то его выслеживает. У него есть один из этих маленьких «дерринджеров», но будь у него для защиты оружие покрупнее, он чувствовал бы себя намного лучше.

Лэнни сказал, что, разумеется, мог бы достать ей пистолет, но это займет некоторое время. Патрисия спросила, может ли он пока раздобыть несколько патронов для «дерринджера», и он ответил, что да.

Они подъехали за Романом к мотелю «Эджбрук», тот, оставив Нэнси в машине, пошел регистрироваться. Потом он вернулся с ключом и привел их всех в один из номеров. Нэнси сразу плюхнулась в кресло и заснула. Роман вышел из комнаты взять горячий кофе, чтобы ее разбудить. На улице он первым делом проколол две передних шины автомобиля Фрэнка, на котором приехала Патрисия. Просто чтобы гарантировать, что Патрисия снова от них не сбежит.

Патрисия и Лэнни раздевались. Патрисия оказалась перед дилеммой. В первый раз, когда Фрэнк Делука с ней переспал, она была девственницей, и она никогда ему не изменяла, за исключением тех мужчин, которых выбрал для нее он – и в его присутствии. Даже с Эндрю Харпером она не пошла дальше страстных поцелуев. Теперь она пыталась оправдаться тем, что делала это для Фрэнка, чтобы достать Фрэнку пистолет, но тем не менее чувствовала себя виноватой, потому что выбор был ее, а не его. Думая, как сохранить подобие верности своему возлюбленному, она в конце концов сказала Лэнни:

– Детка, я хочу в задницу, идет?

Против в задницу Лэнни не возражал.

Патрисия и Лэнни уже закончили и снова оделись, когда Роман вернулся с кофе. Нэнси уже почти проснулась, а Роман придвинул к ней стул и стал уговаривать ее выпить кофе. Он жестом велел Лэнни с Патрисией пойти прогуляться.

На улице, увидев две спущенные шины, Патрисия запаниковала. Она громко простонала, зная, что теперь ей никак не вернуться в аптеку вовремя, чтобы забрать Фрэнка после закрытия. Лэнни увидел, что она вот-вот расплачется.

– Расслабься, – сказал он, – их надо просто подкачать. Мы все устроим, когда Роман выйдет.

Роман вышел через двадцать минут. Он и Лэнни поехали с Патрисией, когда она очень медленно вела машину на парковку ближайшего автосервиса. Тот был закрыт, но Роман вытащил пистолет и приказал обслуживающему персоналу подкачать шины.

– Мне действительно пора ехать, – сказала им Патрисия. – Я не успеваю заехать за своим мужчиной.

Ей не особенно нравилось оставлять Нэнси, но Фрэнк был на первом месте.

На следующий день Лэнни был на парковке и осматривал подержанные машины, когда его позвали к телефону. Он зашел в свой маленький кабинетик и взял трубку. Звонила Патти. Она поинтересовалась, когда сможет получить патроны, которые он ей обещал. Ленни сказал, что прямо сегодня, и спросил, какой Патрисии нужен калибр. Патрисия ответила, что ее парень сказал, что двадцать второй. Лэнни сказал заехать через пару часов. Повесив трубку, Лэнни вышел на несколько минут, зашел в магазин спортивных товаров в «Гольф-Плаза» и купил коробку патронов.

Несколько часов спустя Патрисия явилась за патронами.

– Я очень тебе благодарна. Мой парень будет чувствовать себя намного лучше, если у него будет хоть какая-то защита.

– Рад помочь, – сказал Лэнни. – Слушай, оставайся на связи. Я хочу помочь тебе, чем могу. Понимаешь меня?

– Конечно, понимаю, – сказала Патрисия.

Она думала, что понимала.

Страх Делуки перед отцом Патрисии окончательно вышел из-под контроля. Делука купил и врезал во входные двери еще один замок, а потом настоял на том, чтобы в качестве дополнительной меры предосторожности они засовывали за дверную ручку стул. Точно ждал, что Фрэнк Коломбо или – как ему казалось – тот, кого Фрэнк Коломбо нанял, примется таранить двери. Патрисия пыталась его урезонить, но он отказывался слушать, и всякий раз, когда они были дома, кухонный стул торчал из-под дверной ручки, будто в каком-то чертовом гангстерском фильме.

По мере того как раны на губах и подбородке Фрэнка заживали, мозги, полностью захваченные реальной или воображаемой угрозой, съезжали набекрень. Его паранойя с каждым днем нарастала, пока он не перестал видеть ничего, кроме гибели. Теперь каждый чужак был шпионом, каждое незнакомое лицо – убийцей. Даже бедный Майкл, которого он знал, разросся до чудовищных размеров.

– Сегодня в магазине был твой младший брат, – пожаловался вскоре после инцидента на парковке Фрэнк. – Он стоял в журнальном отделе с журналом, но смотрел поверх него прямо на меня. Вид у него был такой, как будто он хотел меня убить.

Патрисия тотчас отмела это предположение.

– Майкл муравья не обидит.

Ей никак не удавалось отговорить Делуку от этой новой мысли. Он не сомневался, что Майкл был участником заговора с целью его убийства.

Патрисия планировала удивить Фрэнка хорошими новостями после того, как она разыграет свой козырь и заключит с отцом мирный договор. Но настроение любовника заставило ее заранее рассказать ему о своей стратегии, она надеялась, что это избавит его от навязчивых дурных предчувствий.

– Я хочу отозвать заявление на отца за то, что он тебя избил, – сказала она ему. – Я его знаю, я знаю, что он будет благодарен нам обоим за то, что мы снимем его с крючка. Я думаю, мы сможем оставить всю эту вражду позади.

Делука покачал головой.

– Ничего не выйдет, ясно? Просто не выйдет! Твой старик – ненормальный. Его ничего не остановит.

Но Патрисия настаивала, что отец человек снисходительный. Она его единственная дочь. Если она даст ему возможность ее простить, она не сомневалась, что он ею воспользуется.

– Поступай как хочешь, – согласился Делука, – но это пустая трата времени. Для него это смертельная вражда, гребаная вендетта. Твой старик не успокоится, пока я не умру.

Делука сделал паузу, а затем добавил:

– Или он.

Заявление на Фрэнка Коломбо за нападение и избиение было отозвано, и его уведомили по почте, что суд над ним отменен, а залог возвращен. Неделю Патрисия подождала, чтобы ее акт сострадания и милосердия был подобающе осознан и оценен отцом, потом отправилась в дом на Брэнтвуд, узнать результат. Когда отец понял, кто пришел, он удалился в спальню, запер двери и отказался иметь с дочерью дело.

Патрисия ходатайствовала перед матерью. Она отказалась от обвинений против отца, потому что хотела положить конец всем ссорам. Патрисия поняла, сказала она Мэри, что они, скорее всего, никогда не будут одной большой счастливой семьей – в конце концов, они не совсем Уолтоны, – но не могли ли они хотя бы попытаться быть друг с другом вежливыми? Они с Фрэнком обязательно поженятся в следующем июне или июле, когда он окончательно разведется с Мэрилин. Они оба начнут вместе новую жизнь. Фрэнк знал свои обязательства по отношению к детям и намеревался эти обязательства исполнять, но они хотели бы иметь собственного ребенка. Не могли бы они все просто прекратить вражду, жить и дать жить другим?

Затем Патрисия собралась с духом и обратилась с необычной просьбой.

– Мама, я прошу тебя мне с этим помочь.

Мэри Коломбо покачала головой, вероятно, не в знак отказа или несогласия – она, как и все остальные, устала от этого дела, – но, скорее, в знак растущего в ней скептицизма.

– Твой отец, Патти Энн, никогда не забудет, что ты посадила его в тюрьму, – сказала она дочери. – Полиция пришла в этот дом и арестовала твоего отца, как обычного преступника! Он никогда тебе этого не простит.

Но, несмотря на глубокие опасения, Мэри все же согласилась попробовать. При всех материнских недостатках – а они есть у всех родителей – она не могла не желать единственной дочери счастья. Она пообещала, что обратится к мужу с концепцией «живи и дай жить другим».

Патрисия вышла из дома, не обменявшись ни словом с отцом, но с надеждой, что конфликт Коломбо – Делука скоро закончится.

Но этого просто не могло произойти.

Когда через неделю Патрисия вернулась, оптимистично настроенная, в надежде, что наконец-то сядет рядом с отцом и разрешит все трудности между ними, он снова удалился в спальню, запер двери, включил там маленький телевизор и отверг любые разговоры с дочерью. Его компромисс, единственный, который он мог бы рассмотреть, передала Мэри.

– Твой отец говорит, что он вполне готов начать с тобой все сначала. Но только с тобой. Он говорит, что если ты вернешься домой, мы сможем забыть все произошедшее и начать все заново.

Патрисия была поражена. Их конфликт не имел ничего общего с ее возвращением домой. Ее дом был с Фрэнком Делукой. Он был мужчиной, которого она любила, и мужчиной, с которым она собиралась прожить жизнь. Какого черта ее отец с этим не соглашается?

Увидев недоверие на лице Патрисии, Мэри, для себя выбрав нейтралитет, сказала:

– Я говорю тебе только то, что твой отец велел мне тебе передать. Оставь Делуку и вернись домой, вот чего он хочет.

– Никогда, – решительно качая головой, сказала Патрисия, беря сумочку, сигареты и зажигалку. Как он посмел так вторгаться в ее жизнь?

Когда Патрисия подошла к входным дверям, Мэри Коломбо предупредила:

– Возможно, это твой последний шанс помириться с отцом.

Патрисия даже не удосужилась ответить.

Некоторое время спустя Патрисия позвонила Лэнни Митчеллу в автосалон.

– Могу я заехать за тобой в обед? – спросила она.

Они поехали поесть в ближайший «Макдоналдс». За столиком в углу, стараясь говорить как можно тише, она сказала:

– Послушай, мои проблемы усугубляются. Мне действительно нужна помощь.

Лэнни коснулся ее руки через стол.

– Я сказал тебе, что помогу чем смогу. Я именно это и имел в виду, Патти.

Патрисия рассказала Лэнни о вражде между отцом и Фрэнком Делукой. Лэнни внимательно слушал, время от времени сочувственно кивая. Он был из тех, кто любит молодых девушек с проблемами и знает, как их легко впечатлить, добиться их расположения. В тот день Лэнни Митчелл явно подумал, что столь легко поддающегося влиянию человека, как Патрисия, он не встречал уже давно. Она практически заглотила наживку, когда в тот первый вечер увидела у него пистолет. Он понимал, что прямо сейчас она что-то замышляет. И, скорее всего, попросит его оказать услугу. И Лэнни был готов ответить согласием.

Закончив есть, они вернулись в автосалон. За закрытыми дверями маленького кабинета Лэнни Патрисия выложила наконец, что у нее на уме.

– Мои родители доставляют моему парню столько неприятностей, что ни он, ни я уже просто не в силах выдерживать. Иногда мне и впрямь хочется, чтобы они умерли.

– Это можно устроить, – тихо сказал Лэнни Митчелл. Патрисия встретилась с маленьким продавцом машин взглядом.

– Как?

– Я это устрою, – сказал Лэнни.

К. Г.

Июнь 1991 года

Я перестал записывать и уставился на Патрисию через маленький столик.

– Тогда это и началось? – спросил я.

– Что тогда началось?

– Убийства.

Она, нервно сглотнув, кивнула.

– Должно быть. Да.

В это воскресенье комнату для свиданий заполняли посетители, поэтому мы с Патрисией оказались на закрытой веранде позади нее. Неудобно, зато уединенно.

– Вы относились к Лэнни серьезно? – спросил я. – Сначала?

– Я думала, этот парень коп, – ответила она. – Нэнси сказала мне, что он полицейский, машины он якобы продавал временно или что-то в этом роде, пока Роман не вернул его на службу. И вел он себя как полицейский, у него был пистолет, он говорил о том, что Роман «крутой» и у него связи.

Она смиренно пожала плечами.

– Мне было девятнадцать, я на это клюнула. Я была в отчаянии. Когда я пришла домой еще раз, папа снова со мной заговорил и сказал, что не хочет больше слышать о том, что я выхожу замуж за Фрэнка. Он сказал, что никакой свадьбы не будет, потому что не будет никакого Делуки. И он начал звонить нам и говорить, что убьет Фрэнка.

Она кое-что рассказала мне о мальчике по имени Джефф – его фамилию она вспомнить не могла, – жившем в соседней квартире, однажды она заставила его подслушать один из звонков ее отца с угрозами. Я ее не перебивал, я не сказал, что я уже знаю об этом из протокола допроса Джеффа; этот протокол никогда не представляли в суде.

– Вы действительно верили, что отец убьет Делуку? – спросил я.

– Да, я верила. А вы не поверили бы? – дерзко спросила она. – Он бьет Фрэнка по лицу прикладом, в тот же вечер угрожает убить нас обоих, говорит, что свадьбы не будет, потому что не будет Фрэнка, звонит мне и говорит, что убьет Фрэнка, а выйдя из тюрьмы, куда я его засадила, просит всех передать, что он должен убить Фрэнка и в следующий раз будет умнее.

Она жадно затянулась сигаретой.

– Да, я думала, папа снова прибегнет к насилию. И уже точно будет умнее.

Она занервничала. Я оставил в покое отца.

– Ваша подруга Нэнси знала, что вы снова встречались с ее парнем? – спросил я. Патрисия покачала головой.

– Вряд ли. После этого фиаско в мотеле мы разругались. Пару дней спустя она позвонила и реально на меня наехала. Она злилась, потому что в тот вечер Лэнни должен был быть с ней, а она оказалась в постели со старым рыбьим глазом Романом. Я сказала ей, что не понимаю, в чем дело, она так нализалась, что не поняла бы, если бы ее трахнул горбун из «Нотр-Дама». В любом случае, отвечая на ваш вопрос, думаю, знай она, что я звонила Лэнни, она подняла бы шум и из-за этого тоже.

– Вы вообще виделись или разговаривали с Нэнси после этого звонка?

– Нет. В следующий раз я подумала о ней, только узнав, что она донесла на меня за убийства.

Я делал записи ручкой Патрисии и в ее розово-фиолетовом блокноте, потому что свою ручку и блокнот мне приносить в тюрьму не разрешалось. Перед посещением я по телефону диктовал Патрисии список всего того, что ей надо принести с собой на свидание. Это избавляло меня от необходимости много чего запоминать, давало ей время подумать о том, о чем я хотел поговорить, на случай, если она пожелает наложить на что-то вето. Мы договорились, что она будет говорить только о том, о чем хочет, без малейшего давления с моей стороны. Я спрашивал, о чем хотел, она отвечала то, что хотела ответить.

До сих пор все шло нормально. Патрисия провела меня по той же самой земле, по которой она прошла с сестрой Берк, с самого раннего детства до периода сексуального насилия Гаса Латини, а потом к Фрэнку Делуке. Временами казалось, что она хотела поговорить, ее слова поднимались, как пузыри под водопадом, и она словно избавлялась от одного неприятного воспоминания за другим. Но по мере того, как мы все ближе и ближе подходили к убийствам и тому, что к ним привело, я чувствовал, что постепенно у нее пропадало желание говорить, появилась едва уловимая, но определенная сдержанность.

В какой-то момент, когда я поставил под сомнение один из ее выводов, она стала враждебной.

– Послушайте, я вас не знала, – огрызнулась она. – Я не просила вас приходить пятнадцать лет спустя и портить мне жизнь своей проклятой книгой.

– Патрисия, я не порчу вам жизнь, – сказал я. – Вы сами ее давным-давно испортили.

– Когда я начинала беседы с вами, я не хотела, чтобы дело зашло так далеко, – пожаловалась она. – Я не собиралась вам так много рассказывать. Знаете, на самом деле это дерьмо мне не нужно, вы или ваша книга мне не нужны.

– Послушайте, – спокойно сказал я ей, – вам чертовски повезло, что у вас есть я, вы просто еще этого не понимаете. Рано или поздно кто-то напишет о вас книгу. Несколько минут назад вы упомянули, что вы были в отчаянии. Вам пришлось бы по душе, если бы я был каким-то принстонским засранцем из Лиги Плюща, чье худшее отчаяние – когда на брюках молния заела? Я понимаю вас, понимаю Коломбо и понимаю Делуку. Я с тех же улиц Чикаго, что и вы, только ко мне они были куда суровее, чем к кому-либо из вас, мой старик никогда не перевозил меня в пригород, на этих улицах я оставался в течение долгого, очень долгого времени. С отчаянием я познакомился, как и вы, на собственной шкуре. Я знаю, что значит оказаться так глубоко загнанным в угол, что идешь на все, чтобы из него выбраться, снова задышать. Немногие авторы поймут такое эмоциональное состояние, большинство из них даже не попытаются: они будут смотреть на вас, как на какое-то исчадие ада, какое-то чудовище. Скажут, что вы родились злой, на чем и успокоятся. Вы хотите, чтобы окончательный приговор вам был: Патти Коломбо – вырожденка?

Ее молчание подсказывало мне, что этого она не хотела.

Такого рода противостояние неизбежно вспыхивает, когда один человек подходит к сути другого слишком близко. Со мной такое случалось прежде, с другими людьми. Но с Патрисией мне всегда удавалось его обходить и возвращаться к нашей работе, потому что мы оба знали, что эту работу необходимо сделать.

– Хорошо, – говорила Патрисия, закуривая десятую, пятнадцатую или двадцатую за свидание сигарету. – О чем вы хотите поговорить сейчас?

– Давайте еще поговорим о Лэнни Митчелле. Что случилось после того, как Лэнни предложил убить ваших родителей?

Патрисия опустила взгляд и посмотрела на столешницу, глаза у нее сузились, когда она снова обратилась к кошмарам своих воспоминаний.

36

Ноябрь 1975 года

Самым неподходящим элементом союза Патрисии Коломбо и Лэнни Митчелла, и самым ироничным, был тот факт, что это оказались первые взрослые отношения Патрисии, и, вступая в них, она была до конца честна. С Лэнни она была полностью и безоговорочно искренна, как ни с кем за последние несколько лет: ни с родителями, ни с подругами, ни с учителями, ни с коллегами, ни даже с любовником, заботу о котором провозглашала важнее жизни. Теперь, оказавшись на грани жизни и смерти, она решила, что должна властвовать правда, – и присягнула в верности убежденному, привычному и усердному лжецу, каким он впоследствии признал себя под присягой.

Для Лэнни Митчелла, когда он общался с женщиной, которую хотел соблазнить, обмануть или иным образом использовать, правды просто не существовало. Вряд ли он когда-либо сказал Патрисии хоть слово правды. Когда она спросила его, почему он «старается» для Романа, он сказал: «Ну, я был заместителем шерифа округа Кук, но меня уволили. У Романа есть связи, и я жду, когда он вернет меня на службу». Тогда Патрисия впервые осознала, что он не был действующим полицейским.

Когда она спросила, сколько обычно стоит «устранение», он сразу же назвал цифру. «Текущая цена – десять тысяч на человека», – сказал он. Что бы то ни было, ответ у Лэнни всегда имелся.

Их первое обсуждение убийства в кабинете Лэнни после обеда в «Макдоналдсе» прервало появление покупателя, которого ждал Лэнни.

– Это займет некоторое время, – сказал он ей. – Давай поговорим завтра. Позвони мне.

В тот день Патрисия покинула автосалон, ничуть не сомневаясь, что нашла киллера, который убьет отца, прежде чем тот убьет Фрэнка Делуку.

Патрисия снова позвонила Лэнни, и они договорились встретиться в «Данкин Донатс», когда там будет мало народу. Они встретились и сели с кофе и пончиками в самый дальний угол.

– То, что ты сказал на днях, было серьезно? – спросила она.

– Конечно, я серьезно. Я ведь сказал, что помогу тебе?

– Хорошо, я хочу, чтобы ты это сделал.

– Точно?

– Точно.

– Хорошо.

Лэнни явно сразу же принялся хитрить.

– Первым делом я хочу, чтобы ты кратко обрисовала мне дом, в котором они живут: планы этажей, типы замков, кто где спит, расписание и привычки всех жильцов, описания каждого.

Все это он произнес с невозмутимым видом. Лэнни-киллер.

– Я дам тебе все, что тебе нужно, – заверила его Патрисия.

– А что насчет денег? – спросил он. Помимо секса, Лэнни также хотел заработать несколько долларов.

Патрисия заверила его, что когда все закончится, денег будет много. Она и брат будут единственными наследниками. Оба родителя сказали Патрисии, что они исключили ее из своих завещаний. Но если их не станет, она все равно будет опекуном Майкла, поэтому все равно она будет управлять имуществом. «Пусть отец делает все, что хочет, со своим долбаным завещанием», – подумала она. Причиной всех проблем был он.

Лэнни согласился подождать выплаты до момента после совершения нападения.

– Оно готовится? – спросила Патрисия. – Оно произойдет?

– Обязательно, – гарантировал Лэнни. – После того, как ты принесешь мне то, о чем я просил.

Когда они расстались на парковке «Данкин Донатс» и Лэнни уехал, Патрисия несколько минут сидела в машине, глядя в пространство. Она не могла поверить, что все настолько просто.

На суде выяснилось, что после каждой встречи с Патрисией Коломбо Лэнни звонил своему другу Роману.

Когда он позвонил после первой встречи в «Макдоналдсе», Роман захотел узнать все детали. Он был таким же хитрым и изворотливым, как Лэнни. Хотя прежде он работал заместителем шерифа округа Кук, да и в то время занимал в его же администрации весьма завидную должность рекрутера государственной службы, был он мелким воришкой. Первый раз его судили еще в 1960 году, и не менее чем в четырех пригородах Чикаго его арестовывали за воровство и кражи в магазинах. Его назначение заместителем шерифа красноречиво говорит о процессе отбора сотрудников правоохранительных органов округа Кук, а его многолетняя работа в окружной администрации рекрутером государственной службы противоречит всем основополагающим принципам государственной службы.

В то время, когда Роман Собчински встретил Патрисию Коломбо, он продолжал работать рекрутером, но округ благодаря процедурам оценки сотрудников, похоже, постепенно обратил внимание на его недобросовестность. Числовая оценка по пяти аспектам его профессиональной деятельности – трудовым навыкам, количеству и качеству выполняемой работы и т. д. – в августе 1973 года составила в среднем 84, всего на два балла ниже уровня отличного сотрудника. А менее чем два года спустя, в сентябре 1975 года, он опустился до 79 баллов, что всего на четыре балла выше минимальной планки неполного соответствия требованиям занимаемой должности. В частности, оценка количества выполненных им работ упала с 85 до 76, а его трудовых навыков – с 80 до 75. Роман медленно, но верно катился под гору.

Роман заинтересовался рассказом Лэнни Митчелла. В этом наивном, поверхностном девятнадцатилетнем создании, каким была Патти Коломбо, он разглядел неограниченные возможности для манипуляций. Неизвестно, что им удастся от нее получить. Хорошая киска, само собой, но кто знает, что еще?

– Ты вроде говорил, что ее парень начальник большого магазина «Уолгрин»? – спросил он Лэнни.

Здесь Роман мог облизнуть губы, как голодный хищник, учуявший свежую падаль. А Лэнни с радостью продолжал размахивать этой падалью у него перед носом, дразня его обоняние. Лэнни надеялся, что Роман понимает, что ему самому от этой сделки хочется чего-то посолиднее какой-то подростковой киски. В отличие от Романа, Лэнни легко мог заполучить любую. И трахаться каждый будний день и еще дважды по воскресеньям исключительно благодаря обаянию. И он не мог не видеть, что Роман был другим. Зажатым, располневшим и вообще вялым, как рыба. Лэнни явно подозревал, что Роману, чтобы добиться секса, нужен кнут или пряник, Роман из тех парней, которым женщина даст только за что-то – работу, услуги, деньги. С Лэнни Митчеллом женщины трахались, потому что им это нравилось.

Лэнни хотел получить непыльную работу в округе Кук. Он устал торговать подержанными автомобилями. Он хотел респектабельности.

Как у его друга Романа.

Тем временем Фрэнк Делука был на грани.

Видимо, полностью «отъехав» от сдержанности в сексуальной жизни и от страха перед ее отцом, он купил большую немецкую овчарку по имени Дьюк.

– Мы сделаем пару отпадных снимков, – объявил он.

– Каких снимков? – спросила Патрисия.

– Тебя и собаки.

– Фрэнк, ты с ума сошел? Хочешь, чтобы я занялась сексом с псом?

– На самом деле тебе вовсе не обязательно заниматься с ним сексом, если не ты хочешь, – сказал он.

Патрисия уставилась на него. «Если она не хочет?»

– Все, что тебе нужно, это позировать, как будто ты собираешься это делать.

Он начал заряжать фотоаппарат.

– Давай раздевайся.

– Фрэнк, я не буду, – покачав головой, ровным голосом сказала она. – Это ненормально.

Делука пристально посмотрел на нее.

– Ненормально? Какого хрена ты говоришь о нормальности? – спросил он. – Патриш, а ты нормальная? А я? Будь я нормальным, бросил бы я ради тебя жену и детей? Будь ты нормальная, разве твой отец пытался бы меня убить? Патриш, нормальными люди называют себя, когда не совершают ничего выходящего за рамки нормы. Дорогая, будь мы нормальными, мы не были бы вместе. Даже если ничего другого тебе не понять, попробуй понять это. А теперь раздевайся.

Она продолжала колебаться, и Делука положил фотоаппарат и подошел к ней. В его действиях была не угроза, но расчет. В принуждении к сексу Фрэнк Делука толк знал.

– Джой сделала это ради меня, – тихо сказал он.

Патрисия не отреагировала.

– Патриш, Джой Хейсек мне никогда не отказывала. Она делала это с черными мужчинами, белыми мужчинами, женщинами, собаками – со всеми, с кем я хотел. Патриш, я не исключаю, что она любила меня больше, чем ты.

– Фрэнк, никто никогда не любил тебя больше меня, – сказала Патрисия. Она хотела добавить: «Ради тебя я организовываю убийство своих родителей. Возможна ли большая любовь?»

– Женщина, которая любит меня больше всего, – это женщина, которая больше всего для меня делает, – тихо сказал Делука. – Вот так я измеряю любовь.

Вопреки протестам разума, сердце и эмоции Патрисии взяли верх. Делука стоял перед ней как обезумевшая от страха, недоступная голосу разума полая человеческая оболочка, таким она его никогда не видела. Остатки рассудка он пытался сохранить посредством единственного все еще остававшегося в его распоряжении ресурса: одержимости сексуальными причудами.

И Патрисия чувствовала, что ей не остается ничего другого, кроме как помочь ему, когда он пытался помочь себе. Структура их отношений исподволь переворачивалась. Сначала мужчина учил девушку, теперь она, похоже, превратилась в женщину, помогавшую мальчику. Настолько Делука, по мнению Патрисии, деградировал. Он напоминал беспомощного ребенка, охваченного страхом неизвестности, умоляющего кого-нибудь обнять его и успокоить.

– Хорошо, Фрэнк, – сказала она и начала снимать одежду.

Патрисия как можно быстрее подготовила материал, который просил Лэнни Митчелл. Она чувствовала, что должна как можно быстрее снять давление с Делуки, в противном случае тот полностью расклеится. Почему-то она считала, что мужчина, некогда игравший в футбол в Пердью, мужчина, занимавшийся парашютным спортом, встретит невзгоды отважнее. Он испугался, едва услышав первые звуки голоса Фрэнка Коломбо, когда тот позвонил, чтобы договориться о встрече на парковке. А одно переживание жестокости этого инцидента, казалось, превратило страх в ужас, полностью парализовав сознание. Он напоминал человека, стоящего в шахте лифта в ожидании, пока тот опустится… и раздавит его насмерть.

Первой задачей Патрисии было остановить лифт.

Она позвонила Лэнни в автосалон, и они договорились встретиться на парковке у «Элк-Гроув-Виллидж Боул». Когда она подъехала, Лэнни уже был там. Он вышел из машины, сел к ней и заметил, что на заднем сиденье у нее большая немецкая овчарка.

– Большой пес, – прокомментировал он. – Надеюсь, дружелюбный.

– Ты не поверишь, насколько дружелюбный, – сказала она. – У меня есть то, что ты хотел.

Лэнни взял переданные ею листы бумаги. На верхнем был план дома на Брэнтвуд, 55. Патрисия наклонилась, чтобы указать на важные места: лестницу на главный уровень дома и вниз, в спальни и гостиную, спальню брата, спальню родителей, которая с тех пор, как Патрисия ушла из дома, снова была наверху, двери, ведущие в дом с веранды, из гаража, со двора.

Лэнни выслушал экскурсию Патрисии по плану дома, а потом начал задавать вопросы, которые, в его представлении, должен был задать профессиональный киллер.

– Двери гаража электрические?

– Да.

– Думаю, я смогу узнать, на какой частоте он работает, и зайти, – спокойно произнес он.

– Если ты сможешь, – предложила Патрисия, – я смогу зайти в дом под видом того, что хочу оставить подарок для Майкла, и незаметно открыть для тебя изнутри раздвижные стеклянные двери.

Кроме поэтажного плана Патрисия дала ему еще один листок: распорядок дня родителей. Она предложила Лэнни войти перед рассветом и спрятаться где-нибудь в доме, пока Майкл не пойдет в школу.

– Если хочешь, я могу прикончить и твоего брата, – сказал Лэнни.

– Нет! – тотчас пришла в ужас Патрисия. – Нет, только не Майкла. Он ни за что не должен пострадать.

В конце встречи Лэнни сказал Патрисии, что позвонит ей, если ему понадобится что-нибудь еще.

Возвращаясь домой, Патрисия все еще была немного встревожена тем, что Лэнни предложил заодно убить и Майкла. «Чертов засранец, – подумала она. – Считает, что она закажет убийство своего брата?»

За кого он ее принимает?

В следующие несколько недель Патрисия делала все возможное, чтобы обуздать паранойю Фрэнка в ожидании от Лэнни Митчелла известий о том, когда будет произведено нападение. Возможно, ей было бы легче, если бы пару раз Фрэнк не пришел домой в ярости от того, что Майкл снова заходил в аптеку и опять пристально на него смотрел.

– Клянусь Богом, – пригрозил Делука, – я выйду из аптеки и схвачу этого парня за горло, если он не прекратит! Я знаю, его подсылает твой старик!

Патрисия умоляла его успокоиться. Майкл, уговаривала она, всего лишь ребенок. Возможно, он слышал, как отец ругал Делуку, и пытался вести себя как крутой. В конце концов она заставила Делуку пообещать, что он не причинит Майклу вреда.

Не получив в течение следующих десяти дней вестей от Лэнни, Патрисия ему позвонила. Он дал ей расплывчатое оправдание наемного убийцы.

– Люди, которые должны одобрить этот заказ, все еще не дали согласия.

Прошла еще неделя. Она снова позвонила Лэнни. Похоже, он не слишком торопился ей услужить.

– Патти, все это требует времени, – небрежно сказал он.

«Замечательно», – подумала она. Она оказалась между разгневанным отцом, размахивающим винтовкой, и бредящим, невменяемым бойфрендом, а тут и младший братишка-умник с его играми в гляделки, а ко всему до кучи добавился еще гребаный мудак – наемный убийца Лэнни, говоривший ей, что на подобные дела нужно время. А времени у нее практически не было. «И, – подумала она, – она тоже скоро сойдет с ума».

Но у нее не оставалось иного выхода, кроме как продолжать ждать.

Прошло еще десять дней. Наступил ноябрь, становилось все холоднее. И темнело уже рано, после четырех. Это означало, что Фрэнку придется возвращаться домой в темноте ежедневно, а не только с вечерней смены. Теперь он боялся не только незнакомцев, но и теней. Он входил в квартиру и сразу засовывал под дверную ручку стул, после чего на улицу его и землетрясением было не выгнать. Проклятую немецкую овчарку каждый вечер выгуливать приходилось, естественно, Патрисии.

В конце концов она не выдержала и позвонила Лэнни в третий раз, почти умоляя:

– Слушай, мне нужно с тобой поговорить, мне нужно уладить этот вопрос. Мы можем где-нибудь встретиться?

Лэнни согласился встретиться с ней в баре «Где еще?». Одеваясь на встречу, Патрисия была полна решимости объяснить Лэнни серьезность фактора времени в этой ситуации. Она должна показать ему, что каждый день был мукой и пыткой для нее и ее любимого человека.

Ей надо заставить Лэнни Митчелла действовать.

Войдя в зал «Где еще?», Патрисия удивилась, увидев с Лэнни Романа Собчински. Однако она сохранила хладнокровие.

– Привет, ребята. Как дела?

Лэнни поприветствовал ее так же радушно, но Роман просто кивнул, сохраняя непроницаемое выражение лица. Это была их первая встреча с того вечера, когда Патрисия пошла с ним на свидание и отказалась заниматься с ним сексом. Даже назвала его задротом. Тот, в свою очередь, проколол ей шины, якобы для того, чтобы не дать сбежать с вечеринки, но явно не без злости, – злости за нестерпимое оскорбление мужского достоинства, отказ в сексе.

Патрисия знала, что с Романом Собчински отношения у нее зыбкие. Она отказалась с ним трахаться и грубо обозвала – после того, как Лэнни подчеркнул, насколько Роман «крутой», и какую «услугу» Роман мог ей оказать. Теперь она решила покаяться и начала с Лэнни.

– Послушай, прости, что я надоедала тебе всеми этими звонками. Просто я в трудном положении, понимаешь, из-за времени. Мой парень Фрэнк сходит с ума, думая, что мой отец первым до него доберется. Мне действительно нужно что-то предпринять как можно скорее.

Лэнни ничего не сказал, просто посмотрел через стол на Романа. Патрисия проследила за его взглядом и обнаружила, что Роман пристально смотрит на нее, поджав рыбьи губы. Патрисия все сказала четко и ясно. Ей придется поговорить с Романом. Сукин сын.

– Думаю, Лэнни рассказал тебе, чего я хочу, – обратилась она прямо к Роману.

– Да, – тихо сказал Роман. – Ты хочешь, чтобы твоих родителей убили.

Патрисия ждала, пока Роман продолжит разговор, но он просто сидел, барабаня по столешнице короткими пальцами. Иногда он поглядывал на Лэнни, как будто они молча оценивали ее. Это немного нервировало, но оба заговорщика явно того и добивались.

– Давай поговорим об этом за обедом, – наконец сказал Роман.

Они отправились в ресторан «Ала Моана» в двух кварталах оттуда. На его вывеске красовались надпись стилизованными восточными буквами «кантонско-американо-полинезийская кухня» и по паре пальм с каждой стороны. Как во второсортном фильме. Не намного лучше был и интерьер: пыльные рыболовные сети и поддельные кокосы, эрзац южной части Тихого океана в духе чикагского пригорода.

После того как они сели за уединенный столик и сделали заказ, Патрисия снова заговорила об убийстве.

– Будет убийство или нет?

– Оно определенно возможно, – признал Роман.

Только после обеда Роман наконец соизволил подробно обсудить этот вопрос.

– Патти, – тихо сказал он, – мне придется напомнить тебе о суровой реальности жизни. Во-первых, мы не видели от тебя ни цента аванса по этому контракту.

Патрисия сказала ему, что денег у нее нет, но вновь повторила, как уже говорила Лэнни Митчеллу, что, когда все закончится, денег у нее будет много. Она и Майкл были единственными наследниками. Она знала, что у отца в банке около пятидесяти тысяч и около ста тысяч по страхованию жизни. Когда все закончится, она сможет заплатить все, что они захотят.

Роман явно обдумывал этот вариант. Он несколько раз взглянул на Лэнни, а потом сказал, что, по его мнению, деньги могут подождать. После выполнения контракта они, заверил он, смогут создать фиктивную корпорацию, а Патрисия сможет внести в нее деньги под видом инвестора. Патрисия сказала, что так и будет, но они должны это сделать.

Но Роман все еще колебался. Лэнни тоже. Роман вертел спичечный коробок, а Лэнни стакан с выпивкой. Они глядели друг на друга, на нее, снова друг на друга. Патрисия понятия не имела, что будет дальше.

– Негоже заключать подобную сделку без каких-либо предварительных условий, – наконец произнес Роман.

– Подтверждения добрых намерений, – добавил Лэнни.

Патрисия покачала головой. Она уже сказала им, что денег у нее нет и получить она их пока не может. Чего они от нее хотели?

– Ты можешь положить на стол свою задницу, – тихо предложил Роман.

Взгляды обоих мужчин устремились на нее, Лэнни смотрел сбоку, Роман – с противоположной стороны стола. Патрисия откинулась назад и медленно кивнула. Вот и все. Старая история. Если женщина не может заплатить деньгами, она должна заплатить телом. А мужчины как будто всегда точно знают момент, чувствуют, когда женщина доведена до края, загнана в угол, когда она в отчаянном положении. И предлагают. Обычно так: «Послушай, мы наверняка сможем что-нибудь придумать». Своеобразный тонкий намек, смысл которого тем не менее всегда очевиден.

Парочка этих парней обошлась даже без тонких намеков. «Ты можешь положить на стол свою задницу».

«Патти Энн, теперь ты взрослая девочка, – сказала она себе. – Это взрослый мир».

– Хорошо, – после долгого молчания сказала она, – если нужно, моя задница на столе.

Встретиться с ними Патрисия должна была тем же вечером в небольшом доме в Глендейл-Хайтс, одном из пригородов к югу от Элк-Гроув-Виллидж. Дом принадлежал Рону Троссу, коллеге Лэнни по автосалону. Лэнни сказал Роману, что Тросс часто предоставлял его другим продавцам автомобилей для сексуальных утех. Когда в тот вечер они вышли из ресторана «Ала Моана», Лэнни немного поднял Патрисии настроение, попросив ее принести фотографии всех, кто жил в доме на Брэнтвуд. Для нее его просьба прозвучала равносильно тому, как если бы он сказал: «Все готово, я действительно собираюсь это сделать».

Однако вскоре она поняла, во что на сей раз ввязалась. Шла в чужой дом, чтобы заняться сексом с двумя парнями, которых едва знала – один из них уже злился на нее за то, что она отказала ему в сексе в первый раз. «Ты так чертовски глупа, Патти Энн, – молча отчитывала она себя, даже используя свое «старое» имя, которое она теперь ненавидела. – Ты можешь войти в этот проклятый дом и уже никогда из него не выйти, тебя никто больше не увидит». Возможно, ее даже заманивали на групповуху, и занюханные продавцы подержанных автомобилей из большого чикагского пригорода уже занимали очередь, чтобы урвать от нее кусочек. Она подумала, что ей, возможно, следует позвонить Фрэнку и попросить его принести фотоаппарат.

Тем не менее она знала, что никто ее ни к чему не принуждал. Это ее идея, ее попытка решить проблему, с которой они с Фрэнком не могли справиться.

Когда она добралась до дома Рона Тросса, Роман и Лэнни уже были там – к счастью, одни. Патрисия села с ними в гостиной и почему-то почувствовала себя обязанной попытаться оправдать свое присутствие.

– Я хочу, чтобы вы, ребята, поняли, что я делаю это для своего мужчины, Фрэнка. Я люблю этого парня больше всего на свете, и нет ничего, чего бы я для него не сделала.

Роман и Лэнни заверили ее, что не только понимают, но и уважают ее за это.

Патрисия дала Лэнни принесенные фотографии: одна – отца, одна – матери и одна с Майклом, держащим семейную собаку.

– Теперь, – сказала она, когда Лэнни посмотрел на фотографии, – у тебя есть все необходимое, чтобы убить моих родителей?

– Да, конечно, – небрежно ответил Лэнни.

Патрисия спросила, как скоро это будет сделано, Роман категорически заявил, что не раньше первого января. У Патрисии упало сердце. Еще даже Дня благодарения не было. Она боялась, что праздники ей придется провести с этой нависшей над ними всеми угрозой. И она не знала, сколько времени пройдет, прежде чем ее отец начнет действовать. Она боялась, что не сможет выдержать напряжения.

– Неужели вы не могли бы сделать это перед Днем благодарения, как своего рода праздничный подарок для меня? – спросила она, пытаясь быть кокетливой.

Роман покачал головой. Никакого выхода не было. Совсем.

– Готова приступить к делу? – спросил он наконец Патрисию.

Патрисия и Роман прошли в спальню и разделись. В одежде Роман казался большим, грозным, без нее он выглядел рыхлым и дряблым. Он слишком много пил, и у него были проблемы с эрекцией, Патрисии пришлось помогать ему, чтобы он с трудом в нее вошел, затем ей пришлось, как отбойным молотком, качать бедрами, чтобы довести его до оргазма.

Закончив, Роман открыл двери и крикнул Лэнни:

– Эй, твоя очередь!

Патрисия почувствовала себя куском мяса. Она встала и голой прошла мимо него.

– Сначала мне нужна сигарета, – сказала она.

В гостиной Патрисия села, скрестила ноги и закурила одну из коричневых сигарет «More», которые она недавно начала курить. Лэнни сидел напротив нее и смотрел на фотографию ее матери.

– Твоя мать очень привлекательна, – сказал он.

Патрисия почувствовала, как у нее сузились глаза, и она заставила себя не впериться в Лэнни холодным взглядом.

– Лэнни, тебе она не понравится, – сумела сказать она. – Парень, который так хорош в постели, как ты, наверняка подумает, что она бревно.

– Думаешь, я неплох в постели? – спросил Лэнни.

– Лучше, чем некоторые парни, которых я знаю, – сказала Патрисия, скосив глаза в сторону спальни, где все еще был Роман.

– Хорошо, детка, давай, – поднялся со стула Лэнни. – Я не хочу, чтобы ты ушла домой неудовлетворенной.

Патрисия потушила сигарету и последовала за ним. Она невольно подумала, что ее мужчина Фрэнк, слава богу, не похож на этих двух животных.

Когда Патрисия в первый раз вышла из дома Тросса, Роман сказал:

– Лэнни, ты поведешь машину Патти и поедешь за нами. Я хочу, чтобы она поехала со мной.

По дороге к парковке у «Элк-Гроув-Виллидж Боул», где он должен был высадить Патрисию, Роман задавал много вопросов о том, почему она хотела, чтобы ее родителей убили. Судя по тону вопросов, Патрисии казалось очевидным, что Лэнни уже обсудил с ним все дело. Она спрашивала себя, проверяет ли ее Роман или просто пытается подтвердить то, что сказал ему Лэнни. Поскольку изначально она была с Лэнни безупречно честна, поклявшись все время быть с ним откровенной, того же принципа она держалась и с Романом.

Патрисия рассказала ему свою историю, точно так же, как она рассказала ее Митчеллу, без прикрас, но не скрывая всего ужаса. Она хотела, чтобы Роман и Лэнни осознали важность этого дела. И хотя Роман без тени двусмысленности заявил, что убийств не будет до конца года, Патрисия все еще питала надежды на то, что удастся сделать это раньше.

– Думаешь, нет малейшей возможности сделать это раньше начала года?

Это была неприкрытая мольба, Патрисия упрашивала. Роман сказал, что посмотрит, что сможет сделать, и велел ей позвонить Лэнни через несколько дней. Это было немного, но лучше, чем ничего. Доведись Патрисии пережить все праздники – День благодарения, Рождество, Новый год – с Фрэнком в его теперешнем умственном состоянии, она практически не сомневалась, что полностью лишится рассудка.

Она решила выждать всего пять дней, а затем позвонить Лэнни. Возможно, если она не отстанет от этой парочки, она им так надоест, что они пойдут и выполнят работу, просто чтобы сбросить ее с плеч.

Теперь она решила, что организовать убийство не так просто, как думалось вначале.

37

Декабрь 1975 года

Патрисия подождала пять дней и позвонила Лэнни.

– Привет. Что нового?

– Не слишком много, – ответил Лэнни. – Что у тебя?

Патрисия попросила встретиться после работы, сказала, что у нее есть идея и она хочет ее рассказать. Лэнни согласился. Она припарковалась на обычном месте, вскоре после шести появился Лэнни и сел к ней в машину.

– Я подумала, мы могли бы подъехать и осмотреть дом. Просто проехать мимо, чтобы точно знать, что это за дом.

Лэнни посмотрел на нее как на умственно отсталую.

– Патти, нам не хватило аванса.

Патрисия почти неслышно вздохнула. Было ясно, что он имел в виду. Больше секса.

– Давай, – предложил Лэнни, – встретимся с Романом в «Где еще?».

Патрисия последовала за Лэнни по Хиггинс-роуд. Должно быть, Лэнни после ее звонка позвонил Роману. Она задавалась вопросом, как долго ей придется отдаваться им, прежде чем они почувствуют, что аванса хватает. Припарковавшись у «Где еще?», она покачала головой. «Разве ты не опускаешься все глубже и глубже? Все, что ты делаешь или пытаешься сделать, превращается в дерьмо».

Роман уже был на месте и осушил пару стаканов, они сели к нему. Через некоторое время, когда Роман достаточно выпил, он решил, что пора идти.

– Пойдем, Лэнни, пойдем отсюда. Ты готова, Патти?

– Конечно, – улыбнулась Патрисия.

Если бы не постоянный страх, Патрисия чувствовала бы полную абсурдность ситуации. Пойдемте, ребята, пойдем куда-нибудь, чтобы я смогла заставить вас почувствовать себя большими мачо, и тогда вы, возможно, согласитесь убить для меня папу и маму, после чего я смогу долго и счастливо жить с Фрэнком – и мужчинами, которых он снимает в барах… и другими женщинами… и проклятой немецкой овчаркой…

Впервые Патрисия всерьез почувствовала, что, возможно, сходит с ума.

В начале декабря Патрисия наконец убедила Лэнни Митчелла изучить место будущего нападения или хотя бы провести разведку в доме по Брэнтвуд, 55.

– У меня остался ключ от дома, – сказала она ему. – Родители будут играть в боулинг, а брат пойдет к другу. Я могу провести вас внутрь, и вы сможете все осмотреть.

Лэнни решил так и сделать и поскорее с этим покончить. Идея ему не особенно нравилась, но Роман сказал еще потянуть с Патрисией, чтобы они могли и дальше получать бесплатную киску. Лэнни, если он и дальше хотел водить дружбу с Романом, ни оставалось ничего другого, кроме как подчиниться. В любом случае он все обдумал заранее и решил, что большой опасности нет. Он ведь никуда не вламывался, у Патти был ключ, и он входил в дом по ее приглашению.

Патрисия забрала его с парковки у «Элк-Гроув-Виллидж Боул», и они двинулись на юг по Арлингтон-Хайтс-роуд. Лэнни заметил между двумя передними сиденьями что-то белое. Вытащив предмет, он обнаружил, что это был тридцатисантиметровый охотничий нож с перламутровой рукоятью.

– Что за чертовщина? – спросил он.

– Для защиты от отца, – сказала она ему. – Фрэнк носит в кармане «дерринджер». Мы держим в машине нож.

Лэнни, никогда не упускавший случая произвести впечатление на женщину, вытащил из наплечной кобуры револьвер. Откинув барабан, он показал Патрисии лежащие в нем сверкающие патроны.

– Патти, разве это не лучшая защита?

– Да, – сказала она, глядя на оружие широко раскрытыми глазами.

– Можешь и мне достать такой?

– Попробую, – сказал Лэнни, возвращая барабан на место и убирая револьвер.

Когда они проезжали бульвар Джона Кеннеди, Патрисия указала на большой магазин «Уолгрин» и сказала:

– Вот тут, дружище, и работает Фрэнк.

Патрисия припарковалась на улице возле дома. Лэнни нервно огляделся. Внезапно это показалось не такой уж хорошей идеей. Роман велел ему потянуть с Патрисией канитель, но где, черт возьми, он сам?

Патрисия подошла к входным дверям. Она копалась в сумочке в поисках редко используемого дверного ключа, когда, к ее удивлению, открылись двери, и на пороге стояла мать.

– Мама? – Патрисия не знала, что сказать.

Мэри Коломбо высунула голову и через плечо дочери посмотрела на припаркованную машину. Лэнни увидел, что женщина на него смотрит, и быстро отвернулся.

Патрисия исчезла в доме, а Лэнни остался. Даже проклятые ключи от машины она прихватила с собой, иначе он бы, наверное, завел машину и тут же смотался оттуда к чертовой матери. Женщина в доме – скорее всего, мать Патрисии, – должно быть, хорошо его разглядела. Он начал нервничать.

К тому времени, когда Патрисия вернулась к машине, Лэнни был уже на грани.

– Какого хрена ты так долго там сидела? – резко спросил он.

Патрисия сама была не в лучшем настроении после очередной словесной перепалки с Мэри.

– Я поссорилась со своей гребаной матушкой, – огрызнулась она. Запустив двигатель, она резко газанула.

– Ты сказала, что никого не будет дома! – обвинил ее Лэнни.

– Я и думала, что не будет! – выпалила Патрисия. – Я надеялась, что мы сможем спрятаться внутри и прикончить их, когда они вернутся домой!

– Что? – Лэнни недоверчиво уставился на нее. – Ты хотел, чтобы я убил их сегодня вечером!

– Да!

– И ты хотела там быть? – в его тоне слышалось отвращение. Как будто Лэнни Митчелл наконец нашел то, что вызвало у него отвращение.

– Да! – взорвалась Патрисия. – Я хотела увидеть, как они получили по заслугам за все гребаное горе, которое они мне причинили! Я хотела положить конец всему этому дерьму!

Через мгновение они снова оказались на оживленном перекрестке, где находился «Уолгрин». Лэнни вспомнил недавние слова Патрисии: «Вот тут, дружище, и работает Фрэнк».

Лэнни снова выдернул револьвер из наплечной кобуры.

– Если ты, мелкая шлюха, еще когда-нибудь попробуешь так меня обмануть, ты попрощаешься со своим парнем Фрэнком, поняла?

Его угроза была как удар молнии. Все время, пока она общалась с Лэнни и Романом, с самого первого вечера с Нэнси в мотеле «Эджбрук», Патрисия осознавала, что ей может угрожать опасность. Она смирилась, говоря себе, что это, как и все прочее, часть цены, которую ей придется заплатить за все неприятности, в которых она оказалась. Она не зацикливалась на неопределенной угрозе, собой она рисковала без боязни. Но теперь впервые материализовалась угроза для Фрэнка.

Патрисии никогда не приходило в голову, что ее действия могут представлять опасность для Фрэнка. Она старалась не допускать Фрэнка к своим переговорам с Лэнни и Романом, но ей не хватало проницательности скрыть, кто он и где работает. Она наивно считала Лэнни и Романа людьми, которые собирались ей помочь, людьми на ее стороне, ей никогда не приходило в голову, что все, что она им скажет, впоследствии может быть использовано ими против нее. От осознания того, насколько она была доверчивой, у нее по спине пробежал холодок.

– Лэнни, пожалуйста, никогда не обижай Фрэнка, – почти взмолилась она. – Он все, ради чего я живу, все, что меня волнует. Без него у меня никого нет. Пожалуйста, не причиняйте ему боли.

– Никогда больше не пытайся меня обмануть, – предупредил ее Лэнни.

«Мне нужно быть осторожнее», – подумала Патрисия.

Незадолго до Рождества Патрисия снова позвонила Лэнни в автосалон. В ее голосе была настойчивость.

– Послушай, это срочно. Я должна немедленно с тобой встретиться. Произошло что-то серьезное.

«Что это к черту такое должно быть», – раздраженно подумал Лэнни. Он не мог не почувствовать, что вся эта проклятая афера выходит из-под контроля. Все их жульничество то есть. Ему хотелось бросить весь спектакль, слишком уж много проблем для небольшого секса, а это все, что они получали. Но Роман почему-то не позволял. Лэнни было трудно поверить, что Роман все еще тянет с Патти только для того, чтобы несколько раз ее трахнуть. Лэнни, должно быть, уже начал задаваться вопросом, а не задумал ли Роман нечто большее.

Какими бы ни были обстоятельства, у Лэнни в данный момент не было другого выхода, кроме как продолжить игру с Патти Коломбо, как ему велели. После ее срочного звонка они встретились на обычной парковке, когда он закончил работу; это была их девятая встреча. Патрисия нервничала так же, как и по телефону. В машине Лэнни пришлось помогать ей прикурить сигарету, так у нее дрожали руки.

– Что, черт возьми, случилось? – спросил он, немного нервничая.

– Вчера вечером мне позвонил крестный, – дрожащим голосом сказала она. – Он говорит, что если мы первыми не убьем моего отца, Фрэнк мертв.

Эту историю она придумала, надеясь заставить Лэнни действовать.

– Твой крестный отец? – сказал Лэнни, нахмурившись. – Кто твой крестный отец?

Патрисия сказала, что его зовут Фил Капоне и он занимается ресторанным бизнесом. Предположительно он знал много парней из мафии, ходивших по ресторанам и клубам, которые он обслуживал. Парень из мафии слышал о заключенном на Фрэнка Делуку контракте и рассказал ему.

– И он тебе об этом сказал? – спросил Лэнни. Он не мог в это поверить.

– Да.

Патрисия объяснила, что ее крестный отец, которого она назвала «дядей Филом», и ее отец долгое время не ладили. Они даже не разговаривали. Но дядя Фил, по ее словам, всегда ее любил как собственную дочь. Он хотел, чтобы она была счастлива.

– Почему твой крестный ничего не делает, чтобы тебе помочь? – спросил Лэнни. – Если он знает так много парней из мафии, разве он не может остановить контракт?

Патрисия покачала головой. Дядя Фил знал их только как клиентов. Он был очень законопослушен, не имел к ним никакого отношения или что-то в этом роде. И он был слишком честен, чтобы вмешиваться.

– Мы должны это сделать первыми, – спокойно сказала Патрисия. Казалось, ее нервозность сменилась мрачной решимостью.

– Я посмотрю, что могу устроить, – неопределенно ответил Лэнни.

– Разве ты не можешь просто пойти и сделать это? – напирала она.

– Я ничего не могу сделать без одобрения Романа, – напомнил он ей.

– Тогда тебе нужно поговорить с ним, – настаивала Патрисия. – Это нужно сделать перед Рождеством.

Теперь она была в таком отчаянии, что, похоже, заказывала их, как хлеб в пекарне. Буханка белая, нарезанная. Два убийства к праздникам, пожалуйста.

– Это будет им моим подарком, – добавила она.

Лэнни, должно быть, чувствовал, что ее слова так же холодны, как декабрьский ветер за дверями машины.

– Я поговорю с Романом, и дело завертится, – пообещал Лэнни и молча вышел из машины.

Рождественские праздники в том году были худшим в жизни Патрисии.

Несмотря на ее настоятельную просьбу к Лэнни Митчеллу, несмотря на тщательно продуманную историю о том, что крестный предупредил ее о контракте на жизнь ее любовника, и несмотря на обещание Лэнни поговорить с Романом и начать действовать, ничего не произошло.

Роман Собчински провел счастливые каникулы с женой и тремя детьми в своем доме на Гленбрук-драйв в пригороде Маунт-Проспект, где все они наслаждались прелестями рождественской елки, веселым общением и любовью друзей и семьи.

Через два дня после Рождества Лэнни Митчелл женился на очаровательной молодой женщине, которая считала своего жениха честным, порядочным продавцом автомобилей с амбициями и действительно очень хорошими перспективами солидной, респектабельной работы в администрации округа Кук. Молодожены готовились к переезду в новый дом, о покупке которого они договорились, в быстро развивающемся пригородном поселке Лейк-Вилла.

Фрэнк, Мэри и Майкл Коломбо провели канун Рождества в доме сестры Фрэнка Глории в Элк-Гроув-Виллидж, а на Рождество навестили сестру Мэри Кэролин в Кэри, штат Иллинойс. Рождественские праздники оказалось для них ужасно грустными. Это было первое Рождество с момента рождения Патрисии, когда она даже не навестила семью. В прошлом году она жила в доме Делуки, но все же приехала на Брэнтвуд, чтобы обменяться подарками. В этом году она не появилась вообще.

Непонятно, кого ее отсутствие задело больше, Фрэнка или Майкла. Отец, конечно, думал не только о том, что она не приехала, но о том, где и с кем она была, и именно это приводило его в отчаяние. Майкл хандрил, потому что не знал, где его сестра. Он знал, что парень, который управлял «Уолгрин», Делука, имел какое-то отношение к тому, что ее больше не было с ними, но он не мог знать, как совмещаются между собой все части эмоциональной головоломки.

Для семьи Делуки праздник был столь же нерадостен. Четырех старших детей Делуки тот факт, что отца не было с ними, беспокоил даже меньше, чем причина его отсутствия. Он бросил их ради Патти Коломбо, он явно любил Патти Коломбо больше них, как по отдельности, так и вместе взятых, и больше их матери, их младшей сестры, их дома и принадлежности к их семье. Он продолжал их навещать и обедал с ними по средам и воскресеньям, но Рождество в том году выпало на четверг, и детям, все еще верившим в Санта-Клауса, было странно ложиться спать, зная, что сегодня волшебная ночь прихода Санты – но когда они проснутся, папы с ними не будет. Для них это будет первый из многих испорченных праздников.

Фрэнк и Патти. Наконец-то вместе, наконец-то вдвоем, наконец-то настолько уединенно, насколько они могли пожелать, и свободно предаваться любви и погрязнуть в похоти. Но это был не Элизиум, и даже прищурившись, они не видели нирвану.

Они задавались вопросом, что пошло не так? Как их жизнь превратилась в подобный ад?

Двое влюбленных поместили несколько разноцветных фонарей вокруг своей маленькой квартирки и развесили там и сям мишуру, но их праздничное настроение зависело в основном от количества игристого красного, канадского виски, валиума и всего остального, что Фрэнк сумел притащить из аптеки, заменив таблетку здесь, таблетку там в выписываемых им рецептах. Патрисия понятия не имела, что он приносил домой. Фрэнк употреблял такие термины, как гипнотический, психотропный, холинолитический, парасимпатический, кто знает, что, черт возьми, они означают? Она брала то, что он ей давал, и в большинстве случаев это заставляло ее чувствовать себя лучше – или, по крайней мере, меньше чувствовать.

Когда Патрисия напивалась алкоголя и таблеток, она ходила по квартире, распевая «Love Will Keep Us Together»[8], яркую, запоминающуюся мелодию, которая большую часть года занимала лидирующие позиции в чартах. Это был сингл, записанный дуэтом «Капитан и Теннилл». Патрисии песня понравилась, она будто специально была написана для нее и Фрэнка. В ней говорилось, что любовь должна быть сильной. Любовь удержит нас вместе.

– Удержит, Фрэнк? – спросила она. – Детка, любовь удержит нас вместе?

– Откуда мне знать? – ответил Делука. Он налил себе еще глоток виски. Это было единственное, что никогда его не подводило.

– Знаешь, что бы я хотел? – сказал он.

– Ума не приложу, детка. Ты хочешь, чтобы я трахнула осла, верно?

– Я хотел бы купить парусную лодку. Одну из тех больших океанских яхт, на которых можно всерьез заняться парусным спортом. Но не настолько большую, чтобы с ней не управились парень и парочка женщин.

Патрисия понимающе улыбнулась. Да, верно. Парень и парочка женщин. Фрэнк или не понял, что сказал, или ему было плевать.

– Да, я бы хотел просто жить на ней, понимаешь. Идти туда, где тепло, и плыть с места на место, но большую часть времени проводить на воде в тишине и одиночестве. Хотел бы я, чтобы у меня были на это деньги!

– Фрэнк, я бы тоже хотела, чтобы у тебя были на это деньги.

Патрисия была искренней. Она так сильно его любила, что хотела, чтобы у него было все, что он хотел, и это сделало бы его счастливым. Она вспомнила детскую игру: если бы у тебя исполнялось одно желание, что бы ты загадала? Ответ был таков: загадать два желания, а одним из них всегда загадывать еще два. И желания у тебя никогда не закончатся. Будь у Патрисии все желания на свете, их исполнение она отдала бы Фрэнку.

Им как-то удалось пережить унылые, гнетущие праздники при помощи спиртного, таблеток и нечастого и вялого секса. Патрисия твердила себе, что 1976 год будет лучше.

«Хуже быть не может», – рассуждала она.

И, как обычно, ошиблась.

В январе у нее впервые не пришли месячные.

К. Г.

Август 1991 года

Спустя пятнадцать лет после убийств, в маленьком городке, настолько далеком от Чикаго, насколько это возможно, если не пересекать океан, в местах, где зимой никогда не бывает снега, на углу улицы я встретился с Нэнси Гленн, и мы прошли два квартала до известного ей маленького ресторана морепродуктов.

– Как выглядит Патти? – с любопытством спросила она, когда мы уселись за столик величиной с почтовую марку у задней стены.

– Она прекрасно выглядит, – сказал я, – учитывая, как долго она взаперти.

– Что вы имеете в виду?

– Тюрьма, – объяснил я, – не лучшее в мире место для достойной зрелости.

Тюремный рацион из крахмалистых блюд или нездоровая пища в ларьке. Недостаток физических упражнений или свежего воздуха. И обилие сигарет, Патрисия курит пару пачек в день. Сексуальная жизнь однополая. Постоянная скрытая угроза физического насилия, способного вспыхнуть по самой тривиальной причине: случайное резкое соприкосновение, на секунду дольше, чем кому-то показалось уместным, не отведенный вовремя взгляд, не возвращенные по забывчивости вовремя деньги за банку пепси. А самое худшее – понимание того, что тут придется провести многие годы, а возможно, и всю оставшуюся жизнь. С учетом этого Патрисия выглядит довольно хорошо.

– Она знает, что вы со мной беседуете? – спросила Нэнси.

– Она знает, что я пытаюсь вас найти. Я расскажу ей о нашей встрече при нашем с ней следующем свидании.

– Вы обещали не называть мое настоящее имя, – напомнила она мне о нашем первом телефонном разговоре.

– Ваше настоящее имя не будет названо, – заверил ее я.

– Патти знает, что вы мне это пообещаете?

– Да.

– Как она к этому относится?

– Когда я ей сказал, что в обмен на беседу с вами предложу вам скрыть ваше настоящее имя, она заявила, что считает, что я просто обязан так поступить, даже если вы не согласитесь со мной побеседовать. Она сказала, что, если вы состоите в отношениях, упоминание мною в книге вашего настоящего имени вполне может, по ее мнению, их расстроить. Она сказала, что сделанное ею уже причинило за эти годы боль достаточному количеству людей, и она надеется, что больше это никому боли не причинит.

– Ее настрой меня удивляет, – сказала Нэнси. – В конце концов, именно я, по сути, ее выдала. Мы с братом получили от «Вестерн Ауто» вознаграждение. Я думала, Патти меня возненавидит.

– У меня сложилось впечатление, – сказал ей я, – что Патрисия Коломбо больше никого не ненавидит, может, только себя время от времени.

– А я ее ненавижу, – сказала Нэнси. – В основном не из-за того, что она сделала со своими родителями, а из-за того, что она сделала с бедным маленьким Майклом.

Она печально покачала головой.

– Он был таким замечательным ребенком. Думаю, я всегда буду ненавидеть Патти за Майкла.

В голосе Нэнси Гленн явно не хватало убежденности. У меня возникло ощущение, что она, скорее всего, пытается ненавидеть Патрисию или пытается меня в этом убедить, а возможно, даже пытается убедить себя.

Нэнси тридцать шесть, она на полгода старше Патрисии, которой недавно исполнилось тридцать пять. Она ниже Патрисии ростом, у нее стильная укладка, костюм, блузка, изящные колье и серьги. Замужем, девятилетняя дочь. Позже она мне скажет, что они с мужем очень хотели бы еще ребенка, но они владельцы малого бизнеса, сами работают в собственном магазине, и прибыли попросту пока не хватает на бо́льшую семью.

Мы весь день проговорили за этим маленьким столиком, как о случайном, так и важном. Нэнси вспомнила Патти Коломбо, с которой когда-то – до Фрэнка Делуки – дружила, вспомнила семью Коломбо, в особенности Майкла, вспомнила, как Патти изменилась после перехода на работу в «Уолгрин», как все ей стало неважно, кроме мужчины, в которого она влюбилась. Нэнси вспомнила, как познакомилась с Лэнни Митчеллом и поняла, что если и не потеряла голову подобно Патти, то явно запала на мужчину гораздо старше себя, на казавшегося таким светским и обходительным продавца автомобилей, отстраненного полицейского, носившего пистолет и водившегося с «крутыми».

– На самом деле я не помню, чтобы я рассказывала Лэнни о проблемах Патти с отцом, о том, как он избил Делуку на парковке, и все такое, – вспоминала Нэнси, – но я не понимаю, как он мог об этом узнать, если бы я ему не сказала. Мы виделись довольно регулярно в течение шести недель, прежде чем я позвонила Патти и пригласила поехать с нами и на свидание с другом Лэнни Романом. Я дала Лэнни трубку поговорить с Патти. Позже он сказал, что Патти попросила у него сто баксов, чтобы она пошла с его другом, и что он согласился ей заплатить.

– Ты ему поверила? – спросил я.

– Я сомневалась, – призналась Нэнси.

Я кивнул – потому что я тоже сомневался. Много лет спустя Патрисия будет отрицать какое бы то ни было упоминание о деньгах, она поехала с ним, исключительно чтобы обсудить, как они тогда это называли, «услугу». А Лэнни Митчелл под присягой признался, что на самом деле никогда не давал ей денег, даже после секса с ней тем вечером.

– Роман явно думал, что Лэнни дал Патти деньги, – предположил я.

– Точно, – согласилась Нэнси. – Думаю, Лэнни просто сказал Роману, что заплатил Патти, Роман во многом именно потому так разгорячился, когда Патти попыталась от них в тот вечер сбежать, что он считал, что ей заплатили.

– Значит, в тот вечер Патрисия действительно пыталась сама уехать и увезти вас от Лэнни и Романа?

– О да. Она довезла меня до моего дома, прежде чем они нас догнали.

– Они заставили вас пойти с ними в мотель?

– Меня они не заставляли, – откровенно ответила Нэнси. – Я хотела поехать, чтобы быть с Лэнни. Но Патти, думаю, она ехать не хотела, она спешила в магазин забрать Делуку.

С того вечера Нэнси не видела Патрисию и Лэнни Митчелла несколько месяцев, вплоть до начала 1976 года, когда Лэнни женился. Нэнси не знала, что Лэнни и Роман продолжали встречаться с Патрисией, пока примерно за месяц до убийства не позвонил Лэнни и не пригласил ее пообедать. Он отвез ее в Чикаго, и они встретились с Романом. Тогда Лэнни и Роман сказали ей, что Патрисия пытается их нанять, чтобы убить своих родителей. Нэнси не поняла, шутят они или всерьез, и, даже так долго и хорошо знавшая Патрисию, она не поняла, серьезна ли Патрисия. Все это звучало очень надуманно.

Но в ту ужасную пятничную ночь месяц спустя казавшееся надуманным внезапно обратилось в ужасающую реальность. Слухи об убийствах пронеслись по окрестностям, Нэнси, как и десятки других, поспешила к дому Коломбо, она не верила своим глазам, пока сама не увидела полицейские машины, полицейских, телекамеры, натянутые повсюду вокруг дома желтые ленты «полицейское ограждение – не переступать».

Ошеломленная Нэнси Гленн развернулась и пошла домой, ее терзала одна мучительная мысль: «Это сделала Патти».

– Это было первое, что пришло мне в голову, – сказала она. – Я ни на минуту в этом не сомневалась.

– У вас не было в этом сомнений из-за того, что вам недавно рассказали Лэнни и Роман, – спросил я, – или из-за ваших разговоров с Патрисией?

– Какие разговоры с Патрисией?

Я невольно нахмурился.

– Ордер на обыск в квартире Патрисии и Делуки, предъявленный в день ареста Патрисии, был выдан на основании заявления, в котором говорилось, что вы вели беседы – во множественном числе, – в ходе которых Патрисия неоднократно – неоднократно – говорила вам, что хочет, чтобы ее родители были убиты.

Нэнси Гленн покачала головой.

– Это неправда. Нечто подобное Патти сказала мне только однажды. Я это прекрасно помню, мы были у меня дома, она была очень расстроена из-за родителей и сказала: «Я хотела бы кого-нибудь нанять, чтобы убить их, тогда останемся только мы с Майклом, и я сама смогу вырастить Майкла». Это был единственный раз, когда Патти при мне упоминала об убийстве своих родителей.

– Это не могло быть незадолго до убийства, – сказал я, – потому что вы не видели ее с того вечера в мотеле, месяцев шесть.

– О нет, это было задолго перед тем, когда мы еще были лучшими подругами. Иначе бы она не оказалась в моей комнате. Скорее всего, это было еще до того, как она встретила Делуку.

Прочитав всю стенограмму, я знал, что имело место предварительное слушание, на котором судья Пинчем рассмотрел ходатайство о запрете допуска на процесс любых вещественных доказательств, изъятых из квартиры номер 911 по ордеру на обыск. В перечне вещдоков фигурировали сделанные Делукой порнографические фото Патрисии. В конце концов, судья допуск доказательств разрешил – и жюри снимки увидело. Абсурдно полагать, что эти фотографии могли возыметь иной эффект, кроме как усилить неприязнь к Патрисии.

История, рассказанная Нэнси Гленн пятнадцать лет спустя, поставила небезынтересный вопрос: действителен ли ордер на обыск, если принять во внимание возможную ошибку в первоначальном обосновании, указанном в заявлении на его выдачу? Если нет, то провокационные фотографии следовало бы скрыть, в любом случае они никакого отношения к обвинению в убийстве не имели.

Вопрос спорный. Даже сама Патрисия признала, что осуждена справедливо.

Тем не менее всегда честнее, если вещественное доказательство имеет отношение к преступлению, а не только к обвиняемой.

38

Январь 1976 года

Январь 1976 года для Патрисии разделился надвое. Момент разделения наступил на пятнадцатый день, когда у нее должны были начаться месячные.

В начале месяца Патрисия готовилась к противостоянию с Лэнни Митчеллом и Романом Собчински. Она наконец начала подозревать, что эти двое мужчин не те, за кого она их принимала. Пока ее отношения с ними ограничились только воинственными речами. Она была полна решимости посмотреть, к чему это приведет.

Вскоре после Нового года она позвонила Лэнни.

– Привет. Как дела?

– Привет, Патти, – сердечно сказал он. – Не особо. Как у тебя?

Она ему сказала, что у нее все по-старому. Она все в том же дерьме, в котором барахталась в момент их последнего разговора, – том дерьме, из которого он и Роман должны были помочь ей выбраться.

После небольших препирательств Лэнни наконец согласился прозвонить Роману и организовать встречу с Патрисией за ужином в «Ала Моана».

Приехав, Патрисия была настроена как боксер в последний день тренировочных сборов, как готовая разжаться пружина. Едва им подали напитки, она бросилась в бой.

– Я хочу узнать, что здесь происходит, – твердо сказала она. – Ребята, я с вами трахаюсь, а вы мне ничего взамен. В чем дело?

Сладкоречивый Лэнни тотчас открыл рот, болтовня и обаяние были его коньком. И он снова принялся объяснять, что такие дела требуют времени, что необходимо принять определенные меры…

Патрисия даже не дала ему закончить.

– Лэнни, ты несешь чушь, – сказала она.

Лэнни недоверчиво на нее посмотрел, даже бросив ему в лицо бокал, она не удивила бы его сильнее.

– Послушай, все это ты начинал с того, что обещал мне, что сделаешь это, – напомнила ему Патрисия. – Но все, что я получила от тебя с тех пор, – чушь собачья!

Дрожа от гнева, Патрисия вынула из пачки сигарету. Лэнни по ту сторону стола казался потрясенным, с ним явно не часто так говорили.

– Лэнни, думаю, что ты никогда не собирался этого делать, – продолжила Патрисия. – Думаю, что у тебя на это смелости не хватит. Ты – цыпленок. У тебя нет яиц, Лэнни.

Патрисия едва успела зажать в губах сигарету и хотела ее зажечь, как увидела тянущуюся к ней через стол руку Лэнни. Она его опередила, но ненамного. Откинув голову, она почувствовала, как воздух коснулся ее лица, сигарета сорвалась с ее губ и улетела.

– Твою мать, ты, маленькая сука… – привстав, он готовился ко второму удару, когда Роман схватил его за руку и удержал.

Роман огляделся. Несколько человек из-за других столов оглянулись, чтобы на них посмотреть, но быстро вернулись к своим делам. Роман встал и поставил Лэнни на ноги.

– Сходи в бар и выпей, – сказал он продавцу машин. Раскрасневшийся Лэнни встал и вышел.

Когда они остались наедине, Роман отругал Патрисию за то, как она разговаривала с Лэнни. Но все они, – успокоил он, – немного напряжены из-за этих планов. Он сказал Патрисии, чтобы она посидела за столом и успокоилась, а сам пошел к бару остудить Лэнни.

Несколько минут спустя мужчины вернулись к столу. Лэнни и Патрисия тревожно переглянулись, скорее смущенные, чем злые из-за произошедшего.

– Ладно, больше никаких пререканий в строю, – сказал миротворец Роман. – Мы все вместе, так что давайте попробуем подружиться. Он наклонился к Патрисии.

– Одна из наших проблем, Патти, состоит в том, что в доме три человека, а ты хочешь, чтобы из них убили только двоих. Это нас беспокоит.

– Ты говоришь о моем брате, – сказала Патрисия. Она лихорадочно переводила взгляд с одного на другого. Эта отговорка явно была для них выходом, возможностью отказаться от соглашения – и оставить Патрисию одну на поле битвы между сумасшедшим итальяшкой-отцом и ее парнем, чуть ли не лезущим на стены от страха. Нет, Патрисия этого не допустит. Все зашло слишком далеко, чтобы так закончиться.

– Хорошо, – без выражения сказала она, – прикончи и моего брата.

– Включить в заказ твоего брата? – удивился Роман.

– Если это все, что мешает, то да.

– Ты понимаешь, что говоришь? – недоверчиво спросил Лэнни.

Патрисия понимала, что ей нужно их убедить.

– Послушай, в любом случае так, наверное, будет лучше. Я имею в виду, когда он подрастет, он сложит дважды два и прикончит меня, верно?

– Так ты хочешь контракт на троих вместо двух? – сказал Роман.

– Верно.

– Мы говорим о десяти тысячах за каждого, – пояснил Лэнни.

– Верно.

Все замолчали. Патрисия была полна решимости не дать им сорваться с крючка. Когда все будет готово к нападению, она позаботится, чтобы Майкла там не было. А пока у Лэнни и Романа не останется отговорки откладывать это.

В тот вечер за ужином двое мужчин наконец сошлись во мнении, что включение в контракт Майкла значительно упростит ситуацию.

Все снова было как раньше.

Это было в начале января.

А потом у Патрисии впервые не пришли месячные.

Это взорвало ей мозг. У нее они были настолько регулярны, что по ее менструальному циклу фермеры могли планировать посевную. Когда в школе одноклассницы жаловались на «задержки», Патрисия долгое время думала, что они имеют в виду опоздание на уроки, она считала, что у всех все происходит так же точно и размеренно, как у нее.

– Сегодня у меня не начались месячные, – сказала она Делуке.

– Наверное, начнутся завтра, – равнодушно ответил он.

Это был четверг. В пятницу они тоже не началось. И в субботу.

– Фрэнк, ты уверен, что дал мне противозачаточные таблетки? – спросила она. Маленькие таблетки лежали в неподписанном флаконе.

Он раздраженно ответил, что уверен. Он фармацевт. А она уверена, что их принимала, как он велел?

Чтобы в этом удостовериться, Патрисия пошла в ванную и пересчитала оставшиеся таблетки. Из двухмесячного запаса осталось ровно для следующего цикла. У нее сразу случился приступ паники. Делука пытался ее успокоить.

– Послушай, это не обязательно означает, что ты беременна, это может быть много чего: стресс, гормональный сбой, побочный эффект от принимаемых тобой в последнее время других таблеток. Нет никаких причин об этом волноваться, пока задержка меньше двух недель.

Патрисия взяла себя в руки, но продолжала волноваться.

Пока Патрисия с тревогой ждала окончания двух недель, в течение которых Делука призвал ее не волноваться, ей позвонил Роман и пригласил встретиться за обедом. Позвонил он впервые, и в первый раз встречу устроил не Лэнни. Патрисия почувствовала, что что-то не так.

Роман подъехал за ней на парковку у боулинга, и они поехали в Чикаго в ресторан «Коуч энд Сикс» со стенами, отделанными темными панелями для придания староанглийской атмосферы.

– За обедом мы встречаемся с моим другом, – сказал Роман, когда они вошли.

Другом был Ник Карбуччи. Это был невысокий, симпатичный мужчина, хорошо одетый, говоривший тихим голосом, эдакий Лэнни Митчелл посолиднее. Патрисия не сомневалась, что он киллер.

Однако обед привел ее в замешательство. Патрисия убедила себя, что эта встреча служила для построения окончательных планов убийства, и она все ждала начала его обсуждения. Однако, к ее разочарованию, темы контракта так и не коснулись.

После обеда Роман и Ник вышли из-за стола для короткой личной беседы в баре, потом Роман вернулся к столу один.

– Пойдем, мы собираемся на небольшую вечеринку, – сказал он.

«Что, черт возьми, здесь происходит?» – подумала она. Теперь ей надо дать этому парню Нику? Эти парни никогда ей ничего не говорили – и она чувствовала, что не может спросить, не вызывая у них вражды и не провоцируя, как в прошлый раз, стычки, ставя под угрозу все свое шаткое положение среди них.

Патрисия вышла из ресторана с Романом, и он поехал в Уилинг, последний пригород Чикаго, который еще находится в округе Кук. Патрисия ждала в машине, пока Роман зарегистрировался в мотеле «Фламинго». Она продолжала оглядываться, ожидая этого Ника Карбуччи, но тот не появился. В итоге она провела пару часов в постели с Романом. Была она с ним в третий раз и уже привыкла к тому, что после выпитых, как сегодня за обедом, пары рюмок ему было трудно оставаться на высоте. Ей пришлось использовать все известные ей на тот момент уловки, иначе они бы пробыли там до завтрака.

Когда Роман высадил ее обратно на парковке у боулинга, об убийстве все еще не было никакого упоминания.

– Я позвоню тебе через несколько дней, – сказал Роман.

Через неделю Роман позвонил во второй раз. Он был в «Где еще?», выпивая с другом, и хотел, чтобы она присоединилась к ним. Она сказала, что не может, у нее не было машины. Роман сказал, что приедет за ней. Он подъехал за ней на большом дорогом «Кадиллаке». В «Где еще?» он познакомил ее с Джимом Лири.

«Может быть, – подумала Патрисия, – это и будет тот парень. Возможно, теперь это все завертится и сработает».

Они немного выпили, а затем поехали поесть в ресторан «Наварон». После этого отправились в бар «Спиннакер Лаундж» и еще немного выпили. Вскоре Роман был слишком пьян, чтобы расстегнуть молнию на брюках.

Патрисия помогла Джиму Лири посадить его на заднее сиденье «Кадиллака», который был машиной Лири, а потом Лири отвез ее домой.

Следующим, ближе к концу января, ей позвонил Лэнни.

– Давай встретимся за обедом, – сказал он.

Делука был дома. Патрисия не хотела отказывать Лэнни, она чувствовала, что должна проявлять настойчивость, если она хочет это сделать. В то же время ей нужно было дать объяснения Делуке.

Согласившись встретиться с Лэнни, она повесила трубку и сказала Делуке:

– Милый, это был мой крестный отец. Он хочет, чтобы я с ним пообедала.

– Я поеду с тобой, – сказал Делука. – Может быть, я смогу уговорить его помочь уладить это дерьмо с твоим стариком.

– Фрэнк, мой крестный уже пытается нам помочь. Раньше я тебе не говорила, потому что не хотела тебя беспокоить. Но мой крестный проверил и узнал, что у папы действительно есть контракт на тебя.

Делука побледнел. Подтвердились худшие из его опасений.

– Фрэнк, мой крестный об этом позаботится, – заверила его Патрисия. – Он не допустит, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Если надо, он сначала позаботится о папе. Вот почему он хочет со мной сегодня поговорить: чтобы узнать всю историю.

Делука не понял. Он думал, что крестный отец Патрисии и ее отец были близкими друзьями. Они были, объяснила Патрисия, но поссорились. Однако для крестного она была как дочь, и он хотел им помочь.

– Разве не я должен с ним встретиться? – смущенно спросил Делука.

Нет, решительно сказала ему Патрисия. Сейчас он был чужим, крестный не станет обсуждать это дело при нем. Патрисия видела, что Делука ни во что из этого не верит.

– Послушай, – пообещала она, – я попрошу его позвонить тебе после того, как мы поговорим, хорошо? Я думаю, что он будет не против поговорить с тобой по телефону. Подожди здесь, и поговоришь с ним по телефону, хорошо?

Патрисия, как могла, успокаивала и уговаривала Фрэнка.

– Хорошо, поговорю, – неохотно согласился Делука. – Твоего крестного отца зовут Фил Капоне?

– Да, но он использует имя Роман, – быстро сказала Патрисия. – Это название его улицы.

Патрисия встретила Лэнни, и он поехал в ресторан «Наварон». Там уже были Роман и еще один мужчина. Мужчина представился Чаком Новаком. «Что теперь?» — подумала Патрисия. Каждая встреча приносила новое лицо, но ничего не говорилось и не делалось.

Все выпили, а потом заказали обед. Пока они ели, разговор, как обычно, шел ни о чем, и Патрисия решила снова оказать давление на Романа и Лэнни. Ей ничего другого не оставалось. Теперь, рассказав Делуке модифицированную версию происходящего, она была в безвыходном положении. Если ее «крестный отец» ему не позвонит, как она обещала, домой она может даже не возвращаться, потому что к тому времени он настолько обезумеет от страха, что никто не знал, что он выкинет.

Как только Роман доел последний кусок обеда, Патрисия наклонилась к нему и сказала:

– Мне действительно нужно поговорить с тобой наедине на минутку.

Роман жестом пригласил Лэнни пойти с ними, и они вышли в холл ресторана. Патрисия, все больше и больше осознавая положение, едва не дрожала от нервов.

– Послушайте, друзья мои, у меня настоящая проблема с Фрэнком, – сказала она им. – Теперь я понимаю, что вам, ребята, нужно время, чтобы все устроить, вы мне рассказывали, и я это понимаю.

– Но не мог бы ты, – обратилась она теперь к Роману, – просто поговорить с ним секундочку по телефону и как бы заверить его, что контракт, который мой отец на него заключил, не успеет сработать… Понимаете, вы можете, ребята, сказать, что делаете свое дело? Просто поговорите с ним, чтобы его успокоить?

Лэнни заупрямился, но Роман, к его удивлению, сразу согласился.

– Звони ему, – сказал Роман, ведя ее к телефону-автомату на стене.

Патрисия быстро набрала номер. Фрэнк ответил после первого гудка, ей показалось, что с тех пор, как она ушла, он сидел и смотрел на телефон.

– Привет, милый, – сказала Патрисия. – Слушай, я здесь с Романом, и он хочет с тобой поговорить…

Она протянула трубку Роману, он взял ее и сказал:

– Привет, Фрэнк.

– Привет, Роман.

– Патти говорит, что ты потрясен этим делом.

– Да, наверное. Я не привык к такому…

– К этому никто никогда не привыкнет, – со знанием дела сказал Роман, как будто каждый день жил под угрозой убийства. – Но я хотел сообщить, что я позаботился о заключенном на тебя контракте. Я его выкупил.

– Выкупил?

– Да, так что в любом случае ты можешь больше не волноваться.

– Господи, спасибо, Роман…

– Не упоминай об этом. Я буду говорить об этом только с Патти, и если что-нибудь всплывет, я дам ей знать…

– Господи, спасибо, Роман.

– Хорошо. Даю Патти.

Патрисия вернулась к телефону.

– Дорогой, послушай, я же тебе говорила, что обо всем позаботятся, – промурлыкала она. – Слушай, я скоро буду дома, хорошо?

– Хорошо, да.

Патрисия повесила трубку, и они вернулись к столу, за которым ждал Чак Новак. Патрисия была готова, что до конца дня ей придется трахнуться с Романом и Лэнни и, возможно, даже с этим парнем Чаком, ей придется как-то отплатить Роману за великодушное согласие поговорить телефону.

Но в кои-то веки она была приятно удивлена. После обеда трое мужчин принялись пить, а через час Чак Новак сослался на какое-то дело и ушел. Роман и Лэнни продолжали пить. Прошел еще час, и двое мужчин прилично набрались. Патрисия подумала, что самое время, небрежно встала из-за стола и сказала:

– Ну, ребята, мне нужно бежать. Я скоро вам позвоню.

Она не могла поверить в свое везение, пока не оказалась в такси, которое подвезло ее к месту, где она оставила машину.

Однажды в начале февраля Роман позвонил ей около семи часов вечера. Он был в «Спиннакер Лаундж», снова выпивал со своим другом Джимом Лири.

– Джим идет на небольшую вечеринку к своей секретарше, – сказал Роман. – Я тоже пойду, и я хочу, чтобы ты к нам присоединилась.

Делука снова был дома. Патрисия повернулась к нему спиной и тихо сказала в трубку:

– Сейчас действительно неудобно, Роман.

– Я хочу, чтобы ты присоединилась к нам, – спокойно сказал Роман. Ясно, что это была не просьба.

Когда она повесила трубку, Делука спросил:

– Это твой крестный отец?

– Да. Он хочет со мной поговорить. Я с ним встречусь.

– Он хочет, чтобы я тоже пришел?

– Нет, только я. Я ненадолго.

Когда Патрисия собралась уходить, она поняла, что Делука подозрительно на нее смотрит. Меньше всего ей нужно, чтобы Фрэнк ей больше не доверял. Он, вероятно, вбил себе в голову, что она пыталась помочь отцу убить его.

Когда она собиралась выйти за двери, Делука сказал:

– Патриш, пусть Роман позвонит мне еще раз.

Как и в случае с Романом, это была не просьба. «Боже!» – подумала она с раздражением.

У «Спинакера» Патрисия села и выпила с Романом и Джимом Лири. Роман сказал ей, что они собираются в квартиру секретарши Джима. Ее звали Барб Эбботт.

Выпив вместе, они вышли из бара и поехали в жилой район в Уитоне. Барб Эбботт встретила их у дверей своей квартиры, и Джим Лири представил ей Патрисию. В квартире все сели, и Барб приготовила всем напитки. Роман и Джим Лири, казалось, ориентировались в квартире достаточно хорошо, и Патрисия предположила, что оба бывали тут раньше.

Патрисия внимательно следила, и в тот момент, когда Роман сделал из рюмки последний глоток, сказала:

– Роман, могу я минутку поговорить с тобой наедине?

Роман провел Патрисию в спальню и закрыл двери.

– Не мог бы ты снова поговорить с Фрэнком по телефону? – спросила Патрисия. – Ему нужно еще раз сказать, что с ним все в порядке, что он в безопасности.

– Нет проблем, – согласился Роман.

Патрисия воспользовалась дополнительным аппаратом в спальне Барб Эбботт, чтобы позвонить Делуке.

– Привет, – сказала она, когда он ответил, снова после первого гудка. – Передаю Роману.

– Привет, Фрэнк, – сказал Роман, получив трубку.

– Привет, Роман. Слышно что-нибудь новенькое?

– На самом деле да. Наш друг ищет новый контракт.

У Патрисии отвисла челюсть. Какого черта он ему это сказал?

– Господи, – сказал Делука Роману.

– Что мы будем делать?

– Сделать мы можем только одно, – сказал ему Роман. – Мы должны убрать его, прежде чем он уберет тебя.

– Ты мне поможешь? – спросил Делука.

– Я обговорю это с Патти, – заверил его Роман.

– Хорошо.

Делука сделал паузу, затем сказал:

– Слушай, младшего тоже нужно убрать.

– Что? – нахмурился Роман.

– Майкла. Роман, его тоже нужно убрать. Он все время заходит в мой магазин и смотрит на меня. Я думаю, он в курсе всего происходящего. Он даже может быть соучастником старика. Так что младшего тоже обязательно нужно убрать. Только я не хочу, чтобы Патрисия об этом знала, хорошо?

– Я понимаю, – сказал Роман. Патти, очевидно, не сказала своему парню, что уже дала им добро на устранение ребенка.

– Патриш сказала мне, что она дала вам планы, фото и прочее для киллеров, – сказал Делука. – Материала хватит или вам нужно больше?

– Все в порядке, – сказал Роман. – У нас есть все, что нам нужно.

– Хорошо, Роман, значит, все в порядке?

Роман пообещал ему, что все на мази.

На следующей неделе Роман снова ей позвонил и попросил встретиться с ним и Джимом Лири в тот же день в «Спинакере».

– Я не в настроении с тобой встречаться, – сухо ответила Патрисия. – Ты снова втянул меня в очень глубокое дерьмо.

Она резко заявила Роману, что после того как тот рассказал Делуке, что ее отец купил на него еще один контракт, Фрэнк окончательно рехнулся. Делука ждал, что какой-нибудь наемный убийца из мафии появится в аптеке с долбаным пулеметом, и жаловался, что все, что у него есть для защиты, – маленький «дерринджер». Лэнни, горько сетовала она, несколько недель назад пообещал ей достать для Фрэнка пистолет, и ничего. Ни один из них никогда ничего не доводил до конца.

– Хорошо, хорошо, успокойся, – умиротворяюще сказал Роман. – Ты злишься, что Лэнни не дал тебе пистолет? Почему ты ничего не сказала мне? Тебе нужен пистолет для Фрэнка, я тебе его принесу.

Патрисия была настроена скептически. Пустых обещаний она от них наслушалась. Однако Роман ее удивил.

– Сегодня я тебе куплю, – сказал он. – Встретимся в «Спинакере» в четыре. Я тебе его туда принесу.

В «Спинакере» Роман встретил ее, как только она зашла.

– Принес? – сразу без обиняков спросила Патрисия.

– Да, он у меня. Ведь я же сказал, что он у меня будет? Я отдам его тебе у Барб, мы поедем туда.

Вместе с Джимом Лири они снова поехали в квартиру Барб Эбботт, выпили и немного поговорили. Потом они с Романом занимались сексом в спальне Барб, как и в прошлый раз. Когда все закончилось, Патрисия сказала:

– Хорошо, можно мне пистолет?

Роман достал из внутреннего кармана пиджака револьвер 32-го калибра. Отведя барабан, он вынул один из семи патронов, оставив пустую камору рядом с курком. Револьвер не выстрелит, если Патрисия случайно его уронит.

– Видишь, как я и обещал, – похвастал Роман, протягивая ей оружие. – Теперь твоему малышу Фрэнку будет чем защититься, пока мы не устроим убийства.

– Как ты думаешь, когда это будет? – спросила Патрисия.

– Скоро, – заверил ее Роман.

Возвращаясь в тот вечер домой, Патрисия отчаянно надеялась, что револьвер немного успокоит Фрэнка и ее. Она не знала, сколько еще сможет выдержать напряжение всей этой истории между Делукой и отцом. В особенности сейчас, когда у нее возникла новая проблема.

Задержка уже превышала три недели, по идее, у нее скоро должны были бы начаться новые. Она очень переживала по этому поводу.

«Пожалуйста, Боже, – думала она, – нет».

Нет, нет, нет.

39

Февраль и март 1976 года

Роман позвонил Патрисии спустя несколько дней после того, как отдал ей револьвер. В его голосе было что-то такое, чего она никогда раньше не слышала: тревога, страх, она не знала, что еще.

– Послушай, куколка, – сказал он, – у меня небольшая проблема с тем предметом, который я тебе дал. Я обнаружил, что он грязный. Я хочу, чтобы ты немедленно от него избавилась, понимаешь. Брось его в озеро или что-то в этом роде. Позже я куплю тебе другой.

– Хорошо, без проблем, – сказала Патрисия.

Никакого револьвера у нее давно уже не было. Фрэнк сразу его у нее забрал, как только она принесла его домой, и с тех пор она его не видела. Взамен Фрэнк дал ей ненужный ему теперь «дерринджер».

Пару дней спустя Роман позвонил снова, просто чтобы убедиться, что Патрисия избавилась от револьвера.

– Он на дне озера, – солгала она.

Позже на этой неделе Роман позвонил из «Ала Моана».

– Мы с Лэнни выпиваем. Подъезжай к нам.

Делука находился дома, но хотя в тот момент ей грозила перспектива второй задержки, Патрисии было наплевать.

– Это был один из наемных убийц, – повесив трубку, сказала она Делуке. – Он хочет, чтобы я встретилась с ним и его партнером в ресторане.

– Я тебя отвезу, – сказал Делука.

Сил спорить у Патрисии не было.

Делука отвез ее к «Ала Моана». Когда они подъезжали, Делука увидел двух мужчин, стоящих у одного из окон ресторана и смотрящих на улицу. Увидев в машине кого-то рядом с Патрисией, они переглянулись и, казалось, с любопытством уставились на Делуку. Патрисия наклонилась и поцеловала Делуку на прощание, потом вышла, а он уехал.

По выражению ее лица и Роман, и Лэнни, вероятно, могли сказать, что Патрисия была на грани, она выглядела очень взволнованной, очень раздраженной.

– Привет, куколка, – любезно сказал Роман, проводя ее к столу.

– Что происходит, Патти? – с обычной мягкостью спросил, когда они сели, Лэнни.

– Ничего не происходит, – ровно ответила Патрисия. – Со-вер-шен-но ничего, – произнесла она с ударением на каждый слог, переводя взгляд с одного на другого при каждом слоге. Затем она уставилась на Романа холодным, твердым взглядом.

– Я хочу раз и навсегда понять, собираетесь вы выполнять эту работу или нет.

– Конечно, Патти…

– Вы снова и снова заговариваете мне зубы, – сказала она, постукивая по скатерти длинным красным ногтем. – Я не верю, что вы собираетесь это сделать.

Оба мужчины снова принялись ее успокаивать, прибегая к тем же заверениям, которые они использовали в течение многих месяцев, и теми же отговорками. На это требовалось время, должны быть достигнуты определенные договоренности, должно быть одобрение какого-то теневого авторитета, который так и не был назван. И эта старая отмазка: она еще дала им «недостаточно аванса».

– Чушь собачья, – презрительно отвергла она последний аргумент. – Я была к вашим услугам каждый раз, когда вы этого хотели. Это может продолжаться вечно.

– Нет, – пообещали они.

– Все почти готово, – поклялись они.

– Долго ждать не придется, – пообещали они.

– Это обязательно будет сделано, – гарантировали они.

– Пойдем, – сказал Роман, – у Лэнни есть ключ от дома Рона. Пойдем туда и поговорим об этом еще немного.

Патрисия согласилась пойти с ними, потому что у нее оставалась хоть капля надежды на то, что они все же не подкачают. Если есть хотя бы малейший шанс, что она все еще сможет это сделать…

Они поехали к дому Рона Тросса. В гостиной, согреваясь после сильного зимнего холода, Патрисия копалась в сумочке в поисках сигарет и наткнулась на «дерринджер», который теперь носила с собой. Она не имела ни малейшего представления, заряжен он или нет, она просто бросила его в сумочку, когда Фрэнк ей его дал. Теперь, сидя напротив Лэнни Митчелла за журнальным столиком, она испытала искушение, перед которым не смогла устоять. Вынув из сумочки пистолет, она наставила его на Лэнни.

– Лэнни, посмотри, как это просто, – сказала она. – Все, что тебе нужно сделать, это нажать на курок.

Лэнни Митчелл побледнел.

– Патти, это не смешно…

– Давай, – сказал Роман, – убери эту штуку. Мы все здесь друзья. Патти, пойдем в спальню и поговорим. Давай.

Патрисия прошла в спальню впереди него, взяв с собой сумочку и пистолет.

Патрисия занималась сексом с Романом механически, думая о своем, ее сознание пыталось избавиться от налетавших одна за другой тревожных мыслей. Роман, чувствуя, что фактически прелюбодействует в одиночку, не пытался продлить процесс, быстро кончил и отвалился.

– Давай, как насчет немного для Лэнни? – спросил он. – Поддержи его. Он нам нужен.

Патрисия холодно посмотрела на него и закурила еще одну сигарету.

– Я не хочу, чтобы сегодня мы расстались врагами, – подчеркнул Роман. – Давай.

Тихо вздохнув, она в конце концов кивнула. Роман подошел к дверям.

– Заходи, приятель, – с улыбкой крикнул он Лэнни. – Бери, пока горячо.

В следующий раз, когда Роман позвонил, Патрисия дала трубку Делуке. Она сидела и слушала, как Делука перечислял Роману длинный перечень переживаемых им страхов и разочарований.

– Роман, ты не знаешь, каково это, – сетовал человек, которому угрожали. – Я имею в виду, я постоянно не нахожу себе места, постоянно боюсь, я боюсь вставать по утрам, я боюсь идти на работу, боюсь возвращаться домой. Господи, эта квартира похожа на чертову крепость, у нас на дверях отличные большие засовы, и я купил эту немецкую овчарку, чтобы она нас разбудила, если кто-нибудь попытается вломиться после того, как мы пошли спать, и мы держим под рукой заряженный револьвер…

Сетования продолжались и продолжались. Роман не мог вставить ни слова, даже чтобы спросить о револьвере, о котором упомянул Делука. Возможно, он надеялся, что это не тот самый, который он дал Патрисии, она заверила его, что тот револьвер на дне озера.

– Послушай, Фрэнк, я сожалею о твоих проблемах, – наконец удалось сказать Роману. – Все, что я могу тебе сказать, это то, что мы позаботимся об этом, как только сможем. Такие вещи требуют времени. Просто постарайся сохранять спокойствие. Позволь мне поговорить с Патти, хорошо?

Делука протянул ей трубку, но Патрисия отказалась ее брать. Сжав губы, она решительно покачала головой. Не в этот раз. Они достали ее оба, и Роман, и Лэнни.

Делука снова поднес трубку к своему уху.

– Э, Роман, она, должно быть, вышла в коридор, чтобы увидеться с соседом.

Повесив трубку, он сказал Патрисии:

– Какого черта ты с ним не поговоришь?

– Я устала разговаривать с сукиным сыном! – огрызнулась она. – Для разнообразия ты с ним разберись.

– Черт, Патриш, он твой крестный отец!

На мгновение она забыла, кем должен был быть Роман, действительно забыла – и так долго выстраиваемая ею гора лжи едва не обрушилась на нее. Делука посмотрел на нее с явным подозрением. Она глубоко вздохнула и кивнула.

– Хорошо, хорошо, я поговорю с ним в следующий раз, когда он позвонит. Мне очень жаль, хорошо? Мне очень жаль, прости, прости!

Она пошла в ванную за бутыльком с валиумом.

Когда месячные не пришли во второй раз, Патрисия усадила Делуку за стол и настояла, чтобы они это обсудили.

– Я беременна, Фрэнк. Должно быть.

– Да, наверное, – неохотно согласился он.

– Мне нужно сделать аборт, немедленно.

– Ты не избавишься от моего ребенка, – сказал он. – Может, я стану отцом в последний раз.

Патрисия задумчиво на него посмотрела. Впервые за несколько недель на его лице не было страха, гнева или отчаяния. Оно было кротким, почти безмятежным. У него был вид мужчины, обсуждающего своего будущего ребенка. У Фрэнка Делуки было много причудливых и развратных привычек, но избавление от собственных детей в их число не входило.

– Фрэнк, не глупи, – сказала Патрисия. – Я курю, пью, принимаю таблетки…

– Ты можешь бросить все это прямо сейчас, – сказал он, – и с ребенком все будет в порядке. Он протянул руку, вынул из ее руки сигарету и раздавил в пепельнице.

Патрисия велела себе не торопиться. Фрэнк был серьезен. Она решила попробовать быть практичной.

– Фрэнк, милый, мы не можем позволить себе ребенка. Ты уже содержишь пятерых…

– Когда твой старик уйдет с дороги, денег будет много.

– Я думала, ты хочешь купить лодку, – напомнила она ему. – Плыть туда, где всегда тепло…

– Послушай, – с неожиданным воодушевлением щелкнул пальцами он, – может, нам не нужно убивать твоего старика! Может, если мы расскажем ему о ребенке, скажем ему, что, как только завершится развод с Мэрилин, мы поженимся, он оставит прошлые обиды в прошлом…

– Фрэнк, ты принимаешь желаемое за действительное. Ты сам говорил, что он устроил вендетту.

– Да, но это было тогда, когда нас было только трое: ты, я и он. Теперь нужно подумать о еще не рожденном ребенке. Патриш, это его первый внук. Для него это что-то да будет значить…

– Соль на раны – вот что это будет значить.

– Нет, ты ошибаешься, – решительно покачал головой Делука. – Я буду отцом его первого внука, Патриш. Ему придется расторгнуть контракт. Ради ребенка нам всем придется найти способ помириться.

Он встал и принялся расхаживать по комнате.

– Твой старик пойдет на мировую, я знаю, что он помирится. Может, он даже поможет нам финансово, может быть, даже поможет нам купить дом, чтобы вырастить ребенка. Ради всего святого, мы говорим о его внуке!

«Да, верно, – подумала Патрисия. – Но что, если ребенок выйдет похожим на Лэнни Митчелла? Или Романа Собчински? Что тогда?»

Сдержав желание достать пачку сигарет, Патрисия быстро посчитала в уме. Секс с Лэнни у нее был всего четыре раза, с Романом – шесть. Первый раз с Лэнни, все было в задницу, не в счет. Второй и третий раз с Лэнни были в ноябре, а в декабре у нее были месячные. Последний раз с Лэнни был в начале февраля, после того, как в январе у нее пропали месячные.

Патрисии воодушевилась. Ребенок не мог быть от Лэнни Митчелла.

Ободренная, она применила ту же формулу к Роману. Первый и второй раз с ним были в ноябре, а в декабре у нее были месячные. Но третий раз с Романом был в январе. Это был день, когда он ей позвонил, чтобы она встретилась с ним в ресторане «Коуч энд Сикс», и они обедали с тем парнем Ником Карбуччи. После этого Роман отвез ее в мотель «Фламинго» в Уилинге. Как обычно, он выпил несколько рюмок, и ей пришлось над ним по-настоящему потрудиться. Это не было зрелищным оргазмом.

Следующие три раза с Романом все были в феврале – уже после задержки.

Одна-единственная возможность из десяти – тот раз с Романом в мотеле «Фламинго» в январе. Было ли это до или после первой задержки? Она не могла вспомнить точно. Она уже говорила с Фрэнком о том, что у нее задержка? Этого она тоже не могла вспомнить. Ей казалось, что тогда она вряд ли действительно начала беспокоиться о беременности, так что послеобеденный трах во «Фламинго» мог быть сразу после первой задержки.

Или прямо перед ней.

Черт. Она покачала головой от этой иронии судьбы. Это воистину было справедливым наказанием за все неправильное, что она когда-либо сотворила в жизни, за каждый когда-либо совершенный ею грех, каждый неприглядный поступок. Родить ребенка от Романа Собчински.

Поразмыслив, она подумала, что ребенок не от Романа. Один раз с ним, несколько несчастных капель из его жалкого, едва стоящего органа, не могли перевесить многочисленные случаи с Фрэнком. Несмотря на все свои треволнения, Фрэнк Делука ей заделал.

Она была уверена, что ребенок от Делуки.

Но имело ли это значение?

В конце марта позвонил Лэнни.

– Привет, Патти, как дела? – сказал он, когда она ответила.

– Как всегда, Лэнни, – сказала она. – Так себе.

– Потому я и звоню, – сказал он. – Я хочу вернуть нашу маленькую договоренность в нужное русло. Я все еще хочу помочь тебе, Патти.

«Ты бессердечный маленький ублюдок, – подумала она. – Все, в чем ты хочешь мне помочь, так это раздеться».

Когда Патрисия не ответила на его увертюру, Лэнни сказал:

– Думаю, я смогу вернуть все в нужное русло, если ты найдешь немного денег. Думаешь, сможешь?

– Нет, – без колебаний ответила она. Затем ее осенила мысль. – Лэнни, ты, случайно, не остался без работы?

Он на несколько секунд промедлил с ответом, но выкрутился, так же как и всегда непринужденно.

– Да, – сказал он с легким смешком, – вообще-то да. И поэтому у меня будет намного больше времени, чтобы посвятить его исключительно этой твоей проблеме…

– Лэнни, денег нет. У меня их нет.

– Ну а как насчет твоего парня? – предложил Лэнни. – Он руководит той большой аптекой «Уолгрин», ему явно не составит труда взять немного денег, а потом их понемногу возвращать…

– Нет. Я не хочу, чтобы у Фрэнка возникли проблемы в «Уолгрин». Работа Фрэнка – это практически все, что у него осталось.

– Послушай, – попытался урезонить ее Лэнни, – денег нужно совсем немного, просто чтобы показать «честность намерений».

– Нет.

– Я не говорю о больших деньгах. Пару тысяч…

– Нет.

Патрисия повесила трубку.

Делука разъярился, когда она снова заговорила об аборте.

– Это мой ребенок! – проревел он. – Я не убиваю своих собственных детей! У нас будет этот ребенок, несмотря ни на что! Я не хочу больше слышать разговоров о гребаном аборте!

Когда он делался таким, все, что оставалось Патрисии, – это отступить. Просто невозможно разумно говорить с мачо-итальяшкой, стучащим себя кулаком в грудь из-за отцовства. Она не осмелилась даже закурить перед ним, когда он так настойчиво демонстрировал свою мужественность и мужскую состоятельность. Успокоившись, он обычно прислушивался к голосу разума, – но тут по-прежнему твердо стоял на своем.

– Послушай, Патриш, – почти смиренно сказал он, – я просто не могу этого сделать. Этот ребенок может быть моим последним ребенком. Просто взять и смыть его в унитаз в каком-нибудь абортарии – я не могу. Я не смог бы с собой жить, если бы я так поступил. Это против церкви, против святости человеческой жизни. Это против всего, во что я верю.

Все, во что он верил? Фрэнк Делука, насколько ей было известно, не верил ни во что, кроме своих желаний. Удовлетворение своих желаний было его главным приоритетом с того дня, как она его встретила. Вдруг он во что-то поверил? Патрисия действительно могла согласиться с тем, что он искренне не хотел, чтобы она делала аборт, только то, почему он искренен, вызывало у нее подозрение – и она ни на секунду не допускала, что это имеет какое-то отношение к святости человеческой жизни. Если бы Фрэнк на секунду подумал, что ребенок не его, святость человеческой жизни вылетела бы из окна. Он сам схватился бы за спицу.

Патрисия обратилась в женскую клинику в Ломбард и получила медицинское подтверждение беременности. Она попросила об аборте, и ее направили в клинику «Олбани» на Ирвинг-Парк-роуд в Чикаго.

6 марта Патрисия обратилась в клинику «Олбани». В приемной она заполнила обычную анкету пациентки. В ней она указала свой истинный возраст в девятнадцать лет, отметила, что в семейной истории болезни присутствует рак кишечника, указала, что во время беременности она принимала противозачаточные таблетки, и заявила, что в настоящее время она никаких лекарств не принимала. Медсестра измерила рост Патрисии – 170 сантиметров и вес – 60 килограммов.

В маленькой смотровой Патрисия надела мятый белый халат, расстегнутый по всей спине и пахнущий отбеливателем, и ее осмотрел доктор Джон Тапария. Он дал разрешение на аборт, и затем от нее потребовали подписать заявление о том, что она добивалась аборта по собственному желанию. После того как она подписала заявление, доктор Тапария сделал ей инъекцию карбокаина и удалил из ее матки тридцать кубических сантиметров крови и ткани.

Все заняло менее двух часов. Несмотря на всю суматоху последних шести месяцев, которая давила на ее растерянный молодой ум, кажется невероятным, что она прошла всю медицинскую процедуру и вернулась к своей машине, и только потом заплакала.

40

Август 1976 года

В одной руке Рэй Роуз держал воображаемый молоток, а в другой – воображаемые гвозди. Он был готов заколотить крышку дела об убийстве Коломбо.

Напротив него сидел Хьюберт Фрэнсис Грин-младший, более известный как Берт. Менеджер отдела «Уолгрин», тот самый Берт Грин, которого знали как близкого друга Фрэнка Делуки, тот самый Берт Грин, отказывавшийся разговаривать с расследующей убийства Коломбо полицией и утверждавший, что ничего не знает, молчавший всякий раз, когда в магазин входил полицейский из Элк-Гроув, неделями лгавший всем работавшим над этим делом должностным лицам вплоть до заместителя прокурора штата, которому было поручено вести дело. Тот самый Берт Грин, который затем, нисколько не раздумывая, рассказал Грейс Мейсон и ее мужу Ллойду, что Делука признался в совершении преступления еще до того, как были обнаружены тела́.

Рэю Роузу в конце концов надоело упрямство Берта Грина и его нежелание сотрудничать. Это не иск о разводе, это дело об убийстве. Если Рэй Роуз применит свои методы, никто не сможет скрыть информацию, которая поможет раскрыть дело.

Роуз вызвал Берта Грина в Департамент полиции Элк-Гроув. Это был последний шанс Грина: либо он рассказывал то, что знал об убийствах, либо Рэй Роуз сажал его в тюрьму за препятствование отправлению правосудия и все остальное, что удалось бы вменить ему в вину.

– Хорошо, Берт, как насчет этого? – сказал Роуз сейчас. – Вы готовы сделать официальное заявление?

Берт Грин явно почувствовал гнев старшего следователя, потому что кивнул и сказал:

– Д-да.

Роуз жестом пригласил свидетеля и стенографистку в открытые двери.

Это было самое шокирующее заявление во всем деле.

Берту Грину было двадцать восемь, он родился в семье врача в Су-Фолс, штат Южная Дакота. С виду он напоминал студента – кто-то сказал бы «ботаника», – аккуратно подстриженные волосы и старомодные очки в проволочной оправе. У Берта с женой Пегги был ребенок – годовалая дочка. Они жили в квартире по адресу Боардвалк, 122, всего в квартале от магазина «Уолгрин» в Элк-Гроув Виллидж. Берт пришел туда в феврале 1975 года в качестве стажера-менеджера. Вскоре он подружился с боссом Фрэнком Делукой, они часто ходили выпить после работы и общались на неформальных вечеринках в квартирах. Берт знал подругу Делуки, Патти Коломбо, бывшую сотрудницу, и иногда заходил к ним. Он также знал Джой Хейсек, менеджера «Центра красоты», и знал, что когда-то она была подругой Делуки.

Делука рассказал Берту Грину, что его пытается убить сумасшедший отец Патти Коломбо. Берт боссу сочувствовал и всегда был готов стать ему жилеткой, чтоб поплакаться. Делука это ценил и в конце концов повысил Берта, сделав его менеджером отдела спиртных напитков.

В начале апреля 1976 года Делука позвал Берт в кладовую и спросил:

– Берт, я могу тебе доверять? Действительно доверять?

– Фрэнк, ты знаешь, что можешь, – заверил босса молодой человек.

Делука протянул ему коричневый бумажный пакет и сказал:

– Я хочу, чтобы ты на некоторое время подержал его для меня. Спрячь его где-нибудь у себя дома. Даже жене об этом не говори.

Берт Грин забрал сверток домой и спрятал в шкафу за зимними ботинками. Примерно через неделю Делука попросил его вернуть пакет. Когда Делука развернул сверток, Грин увидел, что это револьвер 32-го калибра.

В понедельник днем, 19 апреля, Делука вошел в отдел спиртных напитков и сказал:

– Мне нужна услуга, Берт. У меня вечерняя смена, а Патриш сегодня вечером нужно кое-куда подвезти. Можешь подъехать за ней к нам? А потом отвезти ее обратно в Элк-Гроув?

Грин извинился и сказал, но он не сможет.

– Фрэнк, сегодня первый день рождения моей маленькой девочки, мы устраиваем для нее праздник.

Делука был настойчив.

– Понимаешь, действительно важно? Слушай, если ты меня выручишь, завтра я дам тебе выходной на весь день.

В конце концов Грин согласился. Когда закончилась его смена, он пошел домой, чтобы поужинать с женой и дочерью, потом вернулся на машине в аптеку и сообщил Делуке, что едет за Патти, чтобы Делука мог ей позвонить.

В многоквартирном доме, где жили Патрисия и Делука, Грин подъехал к заднему входу, как ему и было велено, и Патрисия быстро села на пассажирское сиденье. Грин сразу заметил, что Патрисия не одета в один из ее обычных ярких нарядов, вместо этого она была в джинсах, длинном темно-коричневом пальто, а ее волосы скрывались под шарфом, завязанным вокруг головы.

– Куда вас отвезти? – спросил ее Грин.

– Просто возвращайтесь в сторону Элк-Гроув, – сказала Патрисия. – Я скажу вам куда.

В конце концов Патрисия заставила Берта Грина отвезти ее на парковку у лютеранской церкви на Арлингтон-Хайтс-роуд, недалеко от перекрестка с бульваром Джона Кеннеди, где находится «Уолгрин».

Когда Патрисия вышла на темную и пустынную парковку, Грин спросил:

– Хотите, чтобы я подождал?

– Нет, – ответила она и ушла в темноту.

Берт поехал в магазин и рассказал Фрэнку, как было дело. Делука его поблагодарил. На следующий день Берт взял выходной, а Делука сфальсифицировал табель учета рабочего времени Грина, чтобы создать впечатление, что он работал.

Когда Берт Грин вернулся к работе в среду, босс позвал его на склад, где они могли поговорить наедине.

– Берт, у меня серьезная проблема, – начал Фрэнк, – и я говорю тебе об этом, потому что знаю, что могу тебе доверять. Старик и старуха Патриш заключили на меня контракт, понял? Они хотят меня убить. Но я нанял двух киллеров, чтобы те прикончили их первыми, понял? Тогда, в понедельник вечером, киллеры должны были встретиться с Патриш на церковной парковке, и она хотела провести их в дом – но они не появились. Так или иначе в следующий понедельник мне может снова понадобиться твоя помощь, понял?

В следующий понедельник, 26 апреля, Делука снова попросил Грина о той же услуге: забрать Патрисию в квартире и отвезти ее на парковку лютеранской церкви, которая, как теперь понял Берт, находится очень близко к дому Фрэнка Коломбо. Не желая ссориться с Делукой и, возможно, ставить под угрозу свое недавнее продвижение по службе, Берт согласился. В тот вечер он снова забрал Патрисию на заднем дворе многоэтажного жилого дома и отвез ее туда же. Она снова была в джинсах, длинном пальто и шарфе. На этот раз во время поездки она сама впервые рассказала о происходящем.

По словам Берта Грина, она сказала: «Убийство произойдет сегодня вечером».

Высадив Патрисию, Грин поехал прямо домой, не заезжая в магазин ради отчета Делуке.

Во вторник утром Делука сказал встревоженному Берту Грину во второй раз: «Убийств опять не было».

Далее Делука заявил, что Патрисия была в доме своих родителей, очевидно, готовая впустить киллеров, когда зазвонил телефон, и она взяла трубку. Объяснения этому не было – подумала ли она, что это звонили киллеры, чтобы проверить, действительно ли она на месте, или она просто взяла трубку по привычке, – но она ответила на звонок. Звонил родственник. Делука сказал Грину, что убийство пришлось отменить, поскольку можно было установить, что Патрисия находилась в доме. О том, что с киллерами, он не сказал.

Спустя какое-то время после этого разговора, возможно, день или два, Делука сказал: «Если в следующий раз убийств не будет, возможно, мне придется сделать это самому».

В следующий понедельник, 3 мая, Делука снова попросил Берта Грина отвезти Патрисию, и новый менеджер отдела спиртных напитков отказался.

– Фрэнк, я не могу, никак. Жена очень из-за этого расстраивается.

– Берт, ты должен сделать это для меня, – настаивал Делука. – Сегодня вечером все готово.

– Я не могу, – взмолился Грин. – Я просто не могу снова выйти из дома. Моя жена…

– Слушай, уходи из дома под любым предлогом, – почти приказал ему Делука.

– Вали все на меня, все, что она сможет понять, хорошо? Но ты должен это сделать для меня, Берт.

Как и прежде, Берт Грин капитулировал и согласился.

На этот раз, когда Берт припарковался за домом в ожидании Патрисии, он очень нервничал. Он сказал, что у него в голове вертелось много чего: револьвер, который он хранил для Делуки, якобы стоявшие за всеми киллеры, тайные встречи с людьми, которые, похоже, так ни разу и не появились. И он, Берт Грин, начинал чувствовать, что увяз по горло. Он пообещал себе, что это последний раз, когда он в этом участвует.

Когда Патрисия наконец вышла, Берт Грин настолько нервничал и так хотел покончить с этим делом, что превысил скорость, пытаясь быстрее доставить пассажирку на церковную парковку. Он сказал, что Патти Коломбо даже посоветовала ему притормозить. Когда Берт Грин вернулся домой в ту ночь, он был явно не в себе.

На следующий день, во вторник, 4 мая, Грину на работу было не надо, но он тем утром все равно зашел в магазин, потому что Делука сказал ему зайти. Грин вспомнил, что Делука был «очень встревожен», когда сказал Берту в третий раз, что запланированных нападений «опять не произошло». Но на этот раз у Делуки было новое оправдание неудачи: якобы потому, что Фрэнк Коломбо «перекупил киллеров, нанятых Делукой». И снова, по словам Берта Грина, Делука сказал: «Я сделаю это сам».

После этого Берт Грин покинул магазин. Он заявил, что больше с Фрэнком Делукой в тот день не виделся.

Это был день убийств.

Самая важная часть заявления Берта Грина началась с рассказа о том, как он приехал на работу на следующее утро, в среду, 5 мая. Он должен был открыть аптеку. Он приехал около восьми тридцати, ему нужно было подойти к электрическому щиту и включить его, зажечь весь свет в магазине, потом открыть сейф и достать деньги для кассовых аппаратов. И он утверждал, что был в магазине и шел к электрическому щиту, прежде чем понял, что свет уже включен. Как и тихая фоновая музыка, которая постоянно играла в рабочее время.

Не увидев никого в общественной зоне магазина, Берт вошел в двери с табличкой «Только для персонала» и направился по коридору к столовой для сотрудников. Там тоже горел свет, который тоже кто-то включил. В этот момент Грин услышал знакомый низкий раскатистый рев горящей печи для сжигания мусора. А потом он столкнулся с Фрэнком Делукой, отходящим от мусоросжигательной печи, и увидел позади Делуки красное сияние горящего огня. На мгновение двое мужчин уставились друг на друга. Потом Делука заговорил:

– Это произошло прошлой ночью. Я убил всю семью. Поэтому огонь, я сжигаю свою одежду. Я был весь в крови, залит гребаной кровью с ног до головы.

Делука покачал головой.

– Я не спал, я пришел домой только в четыре часа утра.

Он глубоко вздохнул.

– Зайди в кофейню и посиди со мной. Первым делом отметим приход на работу.

Когда Берт Грин вошел в столовую, он увидел, что кофе, на приготовление которого уходит несколько минут, уже готов. Он вспоминал, что Делука очень нервничал, волновался, говорил очень быстро. Он показал Берту Грину руки, на которых было несколько небольших порезов.

– Я порезался, когда разбил лампу об голову старика. Я дважды в него выстрелил. Первый выстрел был в затылок, он выбил ему зубы. Затем я выстрелил в него еще раз. Затем я подошел и застрелил старуху. С Майклом было легко, все, что мне нужно было сделать, это поднять его и застрелить…

Берт Грин как завороженный слушал, а Фрэнк Делука продолжал бессвязный рассказ о хладнокровных убийствах.

– Старик был крепким травленым волком – мне пришлось взять лампу и разбить о его голову. Он мне сказал: «Ты кто? За что ты меня так?» Я сказал ему: «Пошел ты» – и выстрелил в него еще раз. В доме не было света – я искал фонарик, чтобы убрать стекло – не смог его найти, – в конце концов я использовал свечу, чтобы прибраться. У меня был чулок, и я положил его в сумку, он сгорает вместе с остальной окровавленной одеждой…

Берт Грин вспомнил, как сказал Делуке что-то вроде того, что его «арестуют» за преступление, на что Делука ответил:

– Нет. Нет, не арестуют. Я умно замел следы.

Делука сказал, что он прибрал осколки стекла от лампы, к которым прикасался, и положил их вместе с револьвером, из которого совершил убийства, в большой мешок и потом бросил его в реку.

К счастью, работать Берт Грин должен был только до полудня того дня. По его словам, он был очень рад уйти из магазина и от Фрэнка Делуки.

* * *

В четверг, 6 мая, на второй день после убийств, Берт Грин заявил, что работал на складе, когда Делука пришел с ним поговорить. Делука был озадачен.

– Берт, я не могу в это поверить. Тела́ еще не нашли. С вечера вторника, а сегодня четверг, а гребаные тела́ еще не нашли.

Берт Грин мог только согласиться с Делукой в том, что это казалось странным.

В пятницу, 7 мая, Делука нервничал и заметно расстроился.

– Господи Иисусе, я не могу в это поверить! Эти гребаные люди лежат там мертвыми уже три долбаных дня, и их никто не нашел!

Берт согласился с боссом, что это казалось невозможным.

– Три дня как Майкл не ходит в школу, мистер Коломбо три дня не был на работе. Фрэнк, это абсурд.

Ближе к вечеру от мучительного беспокойства Делука избавился. Тела́ убитых Коломбо были обнаружены.

Часть вторая

Процесс

41

Апрель и май 1977 года

В понедельник, 4 апреля 1977 года, ровно через одиннадцать месяцев и один день после убийства Фрэнка, Мэри и Майкла Коломбо, началось официальное судебное разбирательство дела «Штат Иллинойс против Патрисии Энн Коломбо и Фрэнка Джона Делуки». Фактическое заседание суда для проверки доказательств против обвиняемых должно было начаться только в среду, 18 мая, семь недель и два дня спустя. А в промежуточный период, назначенный для рассмотрения дела, судья Р. Юджин Пинчем заслушивал многочисленные досудебные ходатайства как обвинения, так и защиты, председательствовал при выборе присяжных и проводил мини-разбирательство по вопросу о том, следует ли включать в доказательства определенные предметы, полученные от Лэнни Митчелла, другие предметы, изъятые полицией по полученному Рэем Роузом и его людьми ордеру на обыск квартиры Патрисии и Фрэнка в день ареста Патрисии, а также заявление, написанное Патрисией в полиции до того, как ей был назначен адвокат.

В этот период и впоследствии на протяжении всего судебного разбирательства штат представлял Альгис – просто Ал – Балиунас, он был одним из самых способных прокуроров в прокуратуре штата. Некоторым фигурантам дела он задним числом напомнил сыгранного Майклом Дж. Фоксом в телесериале «Семейные узы» Алекса Китона, только постарше и покруглее. Другие говорили, что он стал бы идеальным братом Джеку, Бобби и Теду Кеннеди.

Балиунаса поддерживали два других заместителя прокурора штата: Терри Салливан, ангельской внешности ирландец, впоследствии выступивший обвинителем по делу серийного убийцы Джона Уэйна Гейси, и еще одна Патрисия, Патрисия Бобб – называвшая себя Патти, высокая худощавая блондинка, очень сдержанная в манерах.

Противостояли им поверенные Патрисии Коломбо, Уильям Свано и Уильям Мерфи, два молодых, преданных своему делу общественных защитника, и представлявший Делуку Майкл Тоомин, назначенный судом частный адвокат, возможно, привлеченный во избежание конфликта интересов, когда обоих обвиняемых представляют адвокаты штата.

Досудебное слушание началось с ходатайства защиты об исключении некоторых доказательств, которые намеревалось представить обвинение.

Билл Мерфи, один из адвокатов Патрисии, начал с прямого допроса старшего следователя полиции Элк-Гроув Рэя Роуза. После установления факта, что в департаменте Элк-Гроув Роуз проработал девять лет: пять – сотрудником патрульной полиции в форме, четыре – следователем, Мерфи спросил Роуза, был ли у него, когда арестовали Патрисию, наряду с предъявленным ордером на обыск, ордер на арест. Роуз признался, что не было.

Ал Балиунас, допрашивая Роуза от имени штата и явно более озабоченный доказательствами Лэнни Митчелла, чем отсутствием ордера на арест, спросил о присутствии Роуза в момент, когда Лэнни Митчелл делал свое заявление с обвинением Патрисии в подстрекательстве Романа Собчински и его самого к убийству ее родителей. Роуз действительно присутствовал. Были ли у Лэнни Митчелла в то время какие-то относящиеся к этому обвинению предметы? Да: фотографии семьи Коломбо, расписание их обычного распорядка дня и план дома 55 по Брэнтвуд. В квартире 911 – квартире Патрисии и Фрэнка – Роуз нашел лежащий на столе блокнот, бумага которого совпадала с той, на которой был нарисован план, и он взял блокнот в качестве доказательства. Явно удовлетворенный ответом, Балиунас обратился к вопросу об ордере на арест: был ли тот в конце концов получен? Да, в одиннадцать вечера, в ночном залоговом суде, после того как Патрисия Коломбо провела под стражей шестнадцать часов.

Лейтенант Фрэнк Браун показал, что он пятнадцать лет был заместителем шерифа округа Кук, девять из них в нынешнем звании. Из квартиры 911 он изъял образцы сигарет марки, идентичной найденной в обнаруженном «Олдсмобиле» Мэри Коломбо, и откровенные, сексуального характера фотографии Патрисии, которые, по его словам, он нашел на кухонном столе.

Фрэнк Делука вышел на свидетельскую трибуну, чтобы опровергнуть и дискредитировать Роуза и Брауна. Блокнот, по его словам, хранился на полке в туалете, фотографии – на верхней полке в кухонном шкафу. Ни один из предметов не был в списке на изъятие в ордере на обыск, защита утверждала, что если они не лежат на виду, они не могут быть изъяты и использованы в качестве доказательств.

На трибуну вернулся Рэй Роуз. Он показал, что Патрисия Коломбо отказалась от своего права на присутствие адвоката и сначала отрицала, что знала Лэнни Митчелла, и не признавала, что когда-либо прежде видела семейные фотографии и план.

Впоследствии, когда Лэнни Митчелла подвели к дверям камеры для несовершеннолетних, чтобы опознать Патрисию, она призналась: «Хорошо, хорошо, это написала я», имея в виду распорядок дня членов семьи. Что касается угрожающего жеста Лэнни, Патрисия сказала Роузу, что думала, что Митчелл угрожает ее жизни.

Гленн Гейбл и Рой Фиск, оба заместители шерифа с шестилетним стажем службы, отрицали, что при транспортировке Патрисии в здание Департамента полиции Элк-Гроув они говорили ей, как она заявила своим адвокатам, что ее «поджарят» на электрическом стуле за «убийство своей семьи». В то время в Иллинойсе смертная казнь не применялась, но Патрисия об этом не знала.

Джон Ландерс, который ушел из полиции Элк-Гроув на должность заместителя по административным вопросам заведующего отделом правоохранительных органов штата, показал, что он присутствовал в тот момент, когда Патрисия Коломбо писала девятистраничное заявление о своих отношениях с Лэнни Митчеллом и Романом Собчински. Он также показал, что Патрисия рассказала ему о своем «видении» о ночи убийств. По его словам, этот допрос состоялся в кабинете миссис Клаудии Маккормик, начальницы женской тюрьмы, которая приказала привести Патрисию.

Затем на свидетельскую трибуну взошла Клаудия Маккормик. Она засвидетельствовала, что встречи, о которой сказал Джон Ландерс, никогда не было. Ее секретарша, Тельма Хокинс, показания начальницы подтвердила: никакой встречи между Патрисией Коломбо и Джоном Ландерсом в кабинете миссис Маккормик не было.

Свидетельскую трибуну занял психиатр тюрьмы округа Кук доктор Пол Чериан и описал проведенное сорокаминутное освидетельствование Патрисии, в ходе которого он установил, что она сильно подвержена чувству беспомощности и безнадежности, которые он описал как острую ситуационную реакцию депрессивного типа, приводящую к психомоторной заторможенности. Проще говоря, ум и тело Патрисии замедлились почти до самого малого хода.

Крестная мать Патрисии, Джанет Морган, показала, что Патрисия позвонила ей из Департамента полиции Элк-Гроув и сказала, что она собирается сделать заявление для того, чтобы Фрэнк Делука был освобожден. Джанет спросила ее, скажет ли она правду, на что Патрисия ответила: «Нет, но так надо. Они сказали мне, что если я дам им подписанное заявление, они освободят Фрэнка».

Рита Мацукес, десять лет проработавшая секретаршей начальника полиции Элк-Гроув, показала, что слышала, как Патрисия говорила одному из полицейских, возможно, Джону Ландерсу, что «для меня главное – позаботиться о Фрэнке. Он ничего не знал о том, что я делала».

Затем сама Патрисия дала показания, что заместитель начальника Конке запугивал ее, спросив: «Вы предпочли бы сами сесть на электрический стул или уступить его Фрэнку?» Это была та же уловка, которую якобы пытались предпринять заместители шерифа Гейбл и Фиске: угроза несуществующим наказанием. Электрический стул, газовая камера, петля палача, расстрельная пуля – а теперь и смертельная инъекция – все это может быть сильным средством давления на того, кто не знает о невозможности их применения. Однако маловероятно, что Конке испугал Патрисию, ее главной заботой, как всегда, был «бедный Фрэнк».

Патрисия также засвидетельствовала, что Рэй Роуз в ее присутствии называл Делуку «извращенным онанистом», а поскольку Роуз в тот момент рассматривал порнографические фотографии, Патрисия возразила: «Ясно, кто тут извращенный… онанист». После чего Роуз, по ее словам, бросил в нее фотографии, назвал извращенкой ее и сердито пнул в ее сторону стул.

Все впустую. Судья Пинчем постановил, что все можно использовать в качестве доказательств.

В пятницу, 29 апреля, начался voir dire. «Voir dire» – англо-французский юридический термин, в буквальном смысле означающий «говорить правду». Свыше трехсот лет он использовался в юридическом сообществе для обозначения предварительного рассмотрения компетентности присяжных.

В деле «Штат Иллинойс против Коломбо и Делуки» для выбора двенадцати присяжных и двух заместителей потребовалось девятнадцать дней. Кандидаты приехали со всех концов города и пригородов округа Кук. Заключительный состав жюри в значительной степени был таким, каким и должны быть присяжные по уголовным делам: сборная солянка из представителей основных слоев населения. В возрасте от двадцати двух до шестидесяти одного года, от чернокожей студентки естественного факультета колледжа до белой домохозяйки. Средний возраст – чуть больше сорока трех лет. Восемь женщин от двадцати двух до шестидесяти одного года, шестеро мужчин от тридцати до пятидесяти восьми лет. Средний возраст мужчин был чуть больше сорока четырех лет, женщин – чуть больше сорока двух. Шесть афроамериканцев, семь белых, один – американец филиппинского происхождения. И широкий спектр профессий: рабочий нефтеперерабатывающего завода, представительница телефонной компании, инструментальщик, медсестра, повар, сотрудница иммиграционной службы, плотник, работающая на полставки кассирша, продавщица розничной торговли, владелец магазина пианино, радиомонтажница, студентка. Восемь из них жили в городе, шестеро – в различных пригородах. Большинство состояли в браке, продолжительность брака составляла от пяти до двадцати семи лет. Хобби у всех были весьма обычные: игра в гольф, боулинг, рыбалка, танцы, езда на велосипеде, выделялась только сотрудница иммиграционной службы, она коллекционировала язычковые музыкальные инструменты и играла на них.

Все они, эти почти образцово «простые» люди, считали, что они могут беспристрастно и справедливо судить, виновны ли Патрисия Коломбо и/или Фрэнк Делука в убийствах, в которых их обвиняли.

Правосудие – в интересах Фрэнка, Мэри и Майкла Коломбо, а также общества в целом – было в их руках.

Во второй половине дня в среду, 18 мая, судья Р. Юджин Пинчем официально приветствовал присяжных в зале суда, назвав каждого из них по имени и фамилии, и обвинительный акт штата Иллинойс 76–4046 был готов к судебному разбирательству. После вступительных заявлений всех задействованных адвокатов началась дача показаний. Однако прежде защитник Майкл Тоомин ходатайствовал, чтобы из-за сложности дела суд назначил ему дополнительного поверенного для помощи в защите Делуки. Он назвал адвоката Стэнтона Блума. Судья Пинчем ходатайство удовлетворил.

Первым вызванным в обычном порядке свидетелем был чикагский полицейский Джозеф Джулиано, который с напарником составил первоначальный протокол о припаркованном в нижней части чикагского Вест-Сайда «Тандерберде» Фрэнка Коломбо. Джулиано отметил два важных момента: во-первых, он «несколько раз» пытался позвонить Фрэнку Коломбо домой днем в пятницу, 7 мая, и не получил ответа, во-вторых, он не увидел никаких следов или пятен на крышке багажника найденной машины, другими словами, ничего, что могло бы уничтожить скрытые отпечатки пальцев или рук. Адвокат Делуки спросил, помнит ли он, что за два дня до того, как он нашел машину, в Чикаго выпало пять сантиметров дождя, но полицейский погодных условий не помнил.

Следующим на свидетельскую трибуну вышел полицейский из Элк-Гроув Кеннет Квидера и рассказал об обнаружении тел, когда его направили в дом по адресу: Брэнтвуд, 55, для вручения обычного вызова с уведомлением. На этом этапе обвинение использовало в качестве доказательств одиннадцать фотографий дома и тел.

Вызвали старшего следователя Рэя Роуза. Он поднимался на место дачи свидетельских показаний в третий раз, он дважды давал показания на досудебном слушании о приобщении доказательств. Теперь он рассказал о непосредственном осмотре места преступления, о том, как они с Джоном Ландерсом вошли в дом и что они там обнаружили. Его показания объяснили тот факт, почему трусики Мэри Коломбо были спущены до колен: в унитазе в санузле, перед дверями которого лежало ее тело, были человеческие экскременты, из чего можно сделать вывод, что Мэри скорее всего производила дефекацию, когда ее муж получил два выстрела в затылок. Считалось, что она услышала выстрелы, вскочила и выбежала из ванной – и сама получила пулю между глаз.

Во время дачи показаний для наглядного пояснения различных мест дома, о которых говорил Роуз, он представил шестнадцать дополнительных фотографий интерьера дома 55 по Брэнтвуд.

В тот день Рэй Роуз был последним свидетелем, и он возобновил дачу показаний в пятницу, 20 мая. Адвокат Патрисии спросил, видел ли он несколько пивных банок в помещении дома 55 по Брэнтвуд, Роуз не помнил. В ванной возле тела Мэри Коломбо нашли окурки? Да, «Pall Mall». Прибывшие на место происшествия детективы также обнаружили кожаный футляр для ключей с ключом зажигания от «Тандерберда», но ключ зажигания от «Олдсмобиля» так и не нашли.

Криминалист полиции Элк-Гроув Кристофер Маркуссен дал показания об обнаружении приза с соревнований по боулингу, послужившего в качестве дубинки. Маркуссен объяснил разницу между отпечатками пальцев или другими отпечатками и скрытыми отпечатками, первые можно увидеть невооруженным глазом, последние – нельзя. На месте преступления сняли около двадцати скрытых отпечатков. Список вещественных доказательств состоял примерно из сотни пунктов.

Роберт Сальваторе, напарник Маркуссена, свидетельствовал об обнаружении ножниц с золотой рукояткой, которыми, скорее всего, нанесли многочисленные надрезы или легкие порезы на теле Майкла, а также колотые раны. Ножницы, по его словам, были «деформированы»: из-за слишком сильного нажима кольца на рукоятке зашли одно за другое, а острия разошлись примерно на полсантиметра. Сальваторе также дал показания об обнаружении единственной прядки волос, прилипшей к кровавому пятну спереди футболки Майкла. Был представлен и помечен как вещественное доказательство коричневый бумажный пакет, в который Сальваторе позже поместил волосы в морге.

Во время перекрестного допроса Билл Мерфи спросил Сальваторе, был ли тот свидетелем вскрытия. Сальваторе ответил утвердительно. Присутствовал ли он на протяжении всей процедуры? Да. Были ли взяты у умерших образцы крови? Да. Образцы мазков? Да. Образцы волос? Да.

Можно только гадать, действительно ли в тот момент, почти тринадцать месяцев спустя, Роберт Сальваторе не знал, что с тела Майкла взятие образцов волос не запрашивали и образцы волос не брали. Не представляется возможным, чтобы три обвинителя не осознавали эту невероятную оплошность, а если осознавали, то почему не проинформировали своего свидетеля и не подготовили его к этой серии вопросов со стороны защиты? Пройдет почти три недели, прежде чем показания даст коронер доктор Роберт Штайн, возможно, прокуроры надеялись, что за это время этот промах в построении доказательной базы ускользнет от судьи, присяжных, адвокатов, обвиняемых, прессы и всего мира, – но это маловероятно. Что бы кто ни думал, в этот один из первых дней дачи показаний все действительно обошлось без эксцессов.

Следующим давшим показания свидетелем был дядя Патрисии, брат Фрэнка Коломбо, Марио Коломбо. При прямом допросе, проводимом Патти Бобб, он сказал, что был младшим братом Фрэнка Коломбо и жил с их сестрой Глорией Реззуто в Элк-Гроув-Виллидж, недалеко от дома 55 по Брэнтвуд. До поминок Коломбо, состоявшихся в следующий понедельник после обнаружения тел в пятницу, он видел свою племянницу Патти в марте 1974 года, за три месяца до ее восемнадцатилетия, незадолго до того, как она ушла из дома, чтобы переехать в дом Фрэнка Делуки. Остальных членов семьи он навещал регулярно и дважды в неделю брал уроки тенниса с Фрэнком.

В воскресенье, 9 мая, через два дня после обнаружения тел, Марио Коломбо отправился в морг, чтобы официально опознать тела́. В тот же день, рано вечером, мне позвонила Патти Энн, рассказал он. Она сказала: «Дядя Марио, я все подготовила. Тела́ будут выставлены для прощания в похоронном бюро «Гэйлвуд», а поминки будут в понедельник. После чего во вторник тела́ будут кремированы. Я сказал: «Но, Патти, мы не приверженцы кремации». Она сказала: «Все будет хорошо. Мама, папа и Майкл будут вместе». Я сказал: «Патти, ты не можешь так поступить. Мы католики. Мы не верим в кремацию». Потом она мне сказала: «Послушай, гребаный засранец, кем ты, черт возьми, себя возомнил? Наследница – я. Я сделаю все по-своему».

После разговора Марио Коломбо позвонил в похоронное бюро, коронер и адвокат пытались не допустить кремации, но ничего не вышло. Патрисия была наследницей.

На поминки Патрисия пришла с Фрэнком Делукой.

– Там вы увидели мистера Делуку в первый раз? – спросила Патти Бобб.

– Я увидел его в первый раз, – подтвердил дядя.

– Находясь на поминках, вы заметили, как мисс Коломбо плакала или проявляла какие-либо видимые эмоции?

– Возражение! – одновременно вскочили и Свано, и Мерфи.

– Он может ответить, – сказал судья Пинчем.

– Нет, не заметил, – заявил Марио Коломбо.

Во время перекрестного допроса Свано спросил:

– Слышали ли вы когда-нибудь до того дня, чтобы ваша племянница так разговаривала?

– Никогда, – ответил свидетель.

– Миссис Мэри Коломбо не была католичкой? На самом деле она была баптисткой?

– Верно.

– Фрэнк Коломбо регулярно ходил в церковь?

– Насколько мне известно, нет, – признал Марио Коломбо.

Тоомин продолжил допрос со стороны Делуки.

– В настоящее время вас представляет адвокат по делу о наследстве?

– Верно, – ответил дядя Патрисии.

– Сестру Мэри Коломбо, Кэролайн Тайгретт, в этом деле тоже представляет адвокат?

– Да.

– Вы потенциальный наследник недвижимости Коломбо?

– Возражение! – сказала Патти Бобб.

Судья Пинчем организовал беседу между судьей и адвокатами вне пределов слышимости присяжных, но с занесением в протокол.

– Какое это имеет отношение к делу? – спросил судья Тоомина.

– Я пытаюсь выяснить причину, по которой этот человек испытывает неприязнь к Патти Коломбо.

Пинчем покачал головой.

– Вы не можете вдаваться в подробности, вы не представляете Патти Коломбо.

Обращаясь к присяжным, он сказал:

– Возражение поддержано. Жюри должно проигнорировать этот вопрос.

Билл Свано не успел подойти к судейскому месту, чтобы услышать аргументы Тоомина.

– Судья, я пропустил первую часть этой беседы, – пожаловался он.

– Научись двигаться быстрее, сынок, – отечески посоветовал ему Пинчем.

Марио Коломбо отпустили.

Джеральдин Стрейнис была начальницей канцелярии Фрэнка Коломбо в «Вестерн Ауто» и проработала в компании двадцать лет. Она показала, что Коломбо не пришел на работу в среду, четверг и пятницу, 5, 6 и 7 мая прошлого, 1976 года. Однако в этом ничего необычного не было, поскольку Коломбо был начальником всего консолидированного склада и часто приходил и уходил, когда хотел.

На перекрестном допросе Стэнтон Блум спросил мисс Стрейнис, знает ли она о компании под названием «Док Хелп». Она сказала, что компания поставляла грузчиков для склада. Это была отдельная компания? Да. Фрэнк Коломбо работал в «Док Хелп»? Нет. Обращался ли он в «Док Хелп» для найма грузчиков? Да. Знает ли она, была ли у Фрэнка Коломбо какая-либо доля участия в автотранспортной компании под названием «Чикаго Картидж Компани»? Ответ: Не знаю. Известно ли ей, сколько зарабатывал Фрэнк Коломбо? Нет.

В этот момент сидящие за столом обвинения Ал Балиунас и Патти Бобб, видимо, усмехнулись этой серии вопросов, и Блум, явно нервничавший, по крайней мере, в тот момент, их услышал. Бросив на них испепеляющий взгляд, он повернулся к судье и высказал резкие претензии. Устало вздохнув, Пинчем сказал:

– Пройдемте в мой кабинет.

В уединении кабинета судьи Блум сказал, что обвинение порочит его репутацию, он чувствовал, что их смех опозорил его стратегию и тактику в зале суда. Судья Пинчем ответил, что, находясь на судейской скамье, он обмена смешками не слышал, хотя и не сомневался в правдивости Блума. Однако, поскольку иногда судье, когда дело касается выступающих перед ним адвокатов, приходится брать на себя роль наблюдателя на игровой площадке, и поскольку Пинчем столь проницателен, он воспользовался возможностью и не отказал себе в удовольствии прочитать своеобразную лекцию. Он напомнил адвокатам, что личные конфликты между ними недопустимы, и они наверняка знали, что сцена, наподобие только что произошедшей, недопустима в судебном разбирательстве. «Давайте будем профессионалами», – сказал он. Пинчему не нравилось бить адвокатов по рукам, но в случае необходимости он был не прочь это сделать. Это служило им предупреждением.

Вернувшись в зал суда, Блум, казалось, лишился энергии. Через Джеральдин Стрейнис он установил, что Фрэнк Коломбо имел деловые отношения с фирмой «Малвихилл Мотор Сервис», но она не знала, был ли у него личный интерес в этой фирме.

Потом многолетнюю начальницу канцелярии Фрэнка Коломбо отпустили, а слушание дела перенесли на день.

В пятницу, 27 мая, на свидетельское место вышел тринадцатилетний мальчик по имени Гленн Миллер. Он жил по адресу Брэнтвуд, 53, по соседству с домом, где были совершены убийства, и был лучшим другом Майкла Коломбо.

За одним из двух столов защиты краска сошла с лица Патрисии Коломбо, когда она смотрела на мальчика. Руки у нее задрожали. В какой-то момент она повернула голову и посмотрела на Фрэнка Делуку, сидящего со своим адвокатом за другим столом защиты. Делука на нее не взглянул. На молодого свидетеля он тоже не смотрел.

Через опрос нервного мальчика Патти Бобб ненавязчиво подтвердила, что днем во вторник, 4 мая 1976 года, примерно в четыре тридцать, он и Майкл Коломбо катались на скейтбордах взад и вперед по гаражу Коломбо. Это был последний раз, когда они с Майклом вместе играли.

Следующей свидетельницей была Джуди Димартино, официантка в ресторане «Эраунд зе Клок» в Арлингтон-Хайтс. Она сказала, что Коломбо были постоянными клиентами, и она их хорошо знала. Они ужинали там с семи тридцати до девяти часов вечера вторника, 4 мая. Они все ели фаршированный болгарский перец, Фрэнк и Майкл запеченную картошку, Мэри – нет. Как позже покажет вскрытие, это была последняя трапеза семьи.

Мартин Макколи, двадцати лет, жил с родителями через дорогу от Коломбо, в доме 57 по Брэнтвуд. Он показал, что дома, в своей спальне наверху, около одиннадцати тридцати в тот вечер пытался смотреть телевизор, и периодически возникали помехи при приеме. Он знал, что Коломбо использовали в своем доме любительский радиопередатчик, и позвонил им, чтобы пожаловаться. По его словам, линия была занята, а перезванивать он не стал. Необычного шума из дома Коломбо он не слышал.

Теперь пришло время свидетельств об автомобилях Коломбо. Первым давал показания следователь Рассел Сонневельд, который описал, как он с напарником, следователем Ричардом Криббеном, встретили эвакуатор с заправочной станции «Виллидж Стандард» и отвезли «Тандерберд» Фрэнка Коломбо из района Саут-Виппл-стрит, 140, в Чикаго и отбуксировали его в полицейский гараж Элк-Гроув-Виллидж, где его поставили на огороженной территории.

Заместитель шерифа Джин Гаргано свидетельствовал, что «Олдсмобиль» Коломбо был обнаружен на Саут-Спрус, 121, в Вуддейле, следующем к югу пригороде от Элк-Гроув-Виллидж. Гаргано обработал машину в доме Коломбо, снял в ней скрытые отпечатки, вычистил пылесосом подушки и ковровые покрытия, собрал все в машине, упаковал и пометил все собранное как улики. Сколько отпечатков ему удалось снять? Пять. Откуда? С внутреннего правого переднего окна, внутреннего окна правой задней дверцы, передней пассажирской дверцы рядом с замком, с водительской дверцы рядом с зеркалом заднего вида и с окна задней дверцы с левой стороны.

Задавала вопросы Патти Бобб. Показания носили технический характер, а ее вопросы были методичными, направленными на установление фактического положения дел, отвечал Гаргано прямо и деловито. Затем мисс Бобб подсунула ручную гранату.

– Было ли опознано содержимое пепельницы?

– Да, – ответил Гаргано. – В ней были сигареты «More».

– Что такого особенного в сигаретах «More», что позволяет отличить ее от других?

– Это марка, которую курит Патти Коломбо.

– Есть ли что-то во внешнем виде сигареты…

Билл Мерфи вскочил на ноги.

– Возражение, судья!

– …Что позволяет вам ее отличить? – закончила свой вопрос Патти Бобб.

– У нас есть возражение! – выкрикнул Мерфи.

– Не принимается, – сказал судья Пинчем.

– Да, есть, – ответил Гаргано на вопрос.

– Что это? – спросила Патти Бобб.

– Судья, я бы хотел, чтобы меня услышали! – настаивал Мерфи.

Пинчем подозвал адвоката на беседу. Мерфи был в ярости.

– Это своего рода подстава! Это слухи!

– Вы не слишком долго ждали, чтобы возразить? – спросил его судья.

– Потому что вопрос ускользнул! – возразил Мерфи.

– У вас было право возражать, – указал Пинчем, – и ходатайствовать о его исключении, чего вы не сделали. Вы ждали, пока будет задан другой вопрос и дан ответ.

– Но, судья!

Это был Билл Свано, соратник Мерфи.

– Подождите, – сказал Пинчем Свано. – Я слышал, что произошло, – указывая на Свано, – вы сказали ему, – указывая на Мерфи, – возразить, а во время второго вопроса он промолчит, и возразите вы, – к Свано, – вы сами имели право на возражение. Я прав?

Конечно, он был прав. Почему Свано сказал Мерфи возразить вместо того, чтобы возразить самому, так и не было объяснено. Не то чтобы это имело большое значение: присяжные все же услышали ответ Джина Гаргано, вычеркнутое из протокола нельзя вычеркнуть из чьего-то сознания. Но Свано и Мерфи так настойчиво спорили по этому поводу – это слухи, ответ дан слишком поздно, он не соответствовал вопросу, – что судья в конце концов согласился проинструктировать присяжных не принимать во внимание последний ответ. Он бросал защите кость, на которой не было ни крошки мяса. Когда возобновилась дача показаний, Патти Бобб просто перефразировала вопрос.

– Можете ли вы описать жюри разницу между сигаретой «More» и другими сигаретами по внешнему виду?

– Сигарета «More» очень тонкая, – ответил Гаргано, – намного тоньше обычной сигареты, и завернута в коричневую бумагу. Она похожа на маленькую сигару.

И какой марки сигареты, по наблюдениям Гаргано, курила Патти Коломбо? Конечно, «More».

Несмотря на яростные протесты защиты, в коллективном сознании присяжных закрепился один факт: окурки Патти Коломбо были найдены в машине ее убитой матери.

В этот момент прокурор Патти Бобб пожаловалась судье Пинчему, что Стэнтон Блум за столом защиты смеялся. Блум это отрицал.

– Я не смеялся. Я думаю, что это просто игра, в которую они играют, потому что я поймал их в последний раз…

– Теперь вы квиты, – терпеливо сказал судья Пинчем со своего места.

– Нет, мы вовсе не такие, – возразил многословно Блум. – Я этого не делал. Это просто маленькая игра, потому что я их поймал, а они меня поймать не могут. Они хотят сделать это каждый по одному разу, но это просто неправда. Я не смеялся. На самом деле сегодня утром я не в настроении смеяться. У меня другие проблемы, физические проблемы. Я не хочу смеяться.

– Кто бы ни смеялся, – твердо приказал судья Пинчем, – прекратите.

Перекрестный допрос Джина Гаргано провел Билл Свано. Сколько окурков было найдено в пепельнице «Олдсмобиля»? Пятнадцать. На некоторых была помада? Да. Но на некоторых не было? Да.

В полдень суд сделал перерыв на обед.

Когда в два часа судебный процесс возобновился, адвокат Тоомин пожаловался, что его клиент, Фрэнк Делука, не получил обеда.

– Он просит обед сейчас? – терпеливо осведомился судья Пинчем.

– Он голоден, – заявил Тоомин. Делука, похоже, обиделся.

– Посмотрим, что он получит во время первого перерыва, – сказал Пинчем. Он явно подумал, что этот судебный процесс должен проходить под председательством Иова, ветхозаветного персонажа, известного своим безграничным терпением перед лицом невзгод.

Первым свидетелем этого послеполуденного заседания был Роберт Гонсовски, который двумя неделями ранее был назначен серологом в штате Иллинойс. Он объяснил, что серолог – это человек, который исследовал кровь и другие жидкости организма, чтобы определить их происхождение. За время своего пребывания на должности в штате он исследовал от трех до четырех тысяч образцов, в том числе взятых из трех тел Коломбо. Его свидетельство Патти Бобб заключалось в том, что он проверил образцы волос Фрэнка и Мэри Коломбо и определил, что они показали присутствие человеческой крови второй группы. Образец вагинального мазка Мэри отрицательный: семенного материала нет. Он также получил на осмотр футболку Майкла, которую так тщательно свернул криминалист Роберт Сальваторе после того, как заметил на ней единственный волос. Серолог Гонсовски изучил его следовой материал: все, что можно было извлечь из материала образца. Он нашел два волоска: один в пятне крови спереди – тот, который увидел Сальваторе, и один в пятне крови на спине. Два волоска были закреплены на предметных стеклах и помещены в защищенное хранилище в лаборатории. Гонсовски также проверил золотые ножницы и кубок-трофей за соревнования по боулингу и установил, что на них обоих кровь второй группы.

Когда Билл Свано начал перекрестный допрос свидетеля, он задал пару предварительных вопросов о крови, а затем – случайно или намеренно – спросил:

– Вы сравнивали два волоска с футболки Майкла?

– Нет, – сказал серолог.

В самом деле, с чем он мог их сравнить – кроме как друг с другом? Их нельзя было сравнивать с собственными волосами Майкла, потому что у Майкла пробы волос не брали. Другими словами, не было абсолютно никакого способа однозначно установить, были ли эти два волоса собственными волосами Майкла или, возможно, волосами убийцы.

И в этот момент еще не было возможности точно узнать, кто осознал этот факт.

Следующим обвинение вызвало Брюса Радке, менеджера магазина «Гудиер Тайр», который годом ранее управлял магазином «Гудиер» в торговом центре «Гроув», недалеко от «Уолгрин», управляющим которого был Фрэнк Делука. Радке опознал Делуку как человека, который в понедельник, 3 мая, за день до убийства, привез «Бьюик Скайларк» 1968 года выпуска, чтобы заменить шланг радиатора. Он оставил машину в 13:00, вернулся в 16:00 и заплатил за работу наличными.

Этот «Бьюик» был арендованной машиной, собственный автомобиль Делуки предположительно находился в ремонтной мастерской. Однако настоящая причина, по которой у него был «Бьюик», вероятно, заключалась в том, что ему нужна была машина, которую бы в районе Элк-Гроув между «Уолгрин» и Брэнтвуд, 55, никто не узнал. Также он не мог рисковать, если машина заглохнет, поэтому, когда она начала перегреваться, он решил быстро заменить шланг радиатора.

Вызвали Джона Нортона, сотрудника «Уолгрин». Бобб спросила его о 4 мая, дне убийств, и Нортон, заместитель Делуки, заявил, что он работал с 14:15 до закрытия в 22:45 того вечера. По его словам, для него – или любого другого заместителя менеджера – было обычным делом звонить Фрэнку Делуке домой и сообщать ему, что магазин в безопасности и что проблем нет. Однако в тот вечер в 22:50 Нортон не звонил – а Делука позвонил ему. Делука спросил, почему Нортон опаздывает с отчетом, Нортон объяснил, что у него было несколько проблем с кассовым аппаратом, но он их решил. Потом Делука сказал, что идет спать.

Сьюзен Саммерс, четырнадцати лет, была курьером, доставлявшей в дом Коломбо газету «Элк-Гроув геральд». Во время доставки в среду, 5 мая, она ничего необычного не заметила. Однако в четверг, 6 мая, она обратила внимание, что вчерашняя газета все еще лежала на крыльце. Затем, в пятницу, 7 мая, она, бросая третью, заметила там газеты за предыдущие два дня. На вопрос, стояли ли, как обычно, машины на проезжей части у дома Коломбо, она ответила утвердительно. На вопрос, были ли в те дни машины на подъездных аллеях, она ответила отрицательно.

Конни Ларокко, консультант по трудоустройству «Эдванс Персоннел» в Ломбарде, заявила, что за неделю до убийств она пыталась помочь Патрисии Коломбо найти работу. Она запланировала собеседование с Патрисией на 13:30 пополудни в день убийства и позвонила ей в 10:30 утра того же дня, чтобы напомнить ей о встрече. На интервью Патрисия не пришла. В тот вечер миссис Ларокко несколько раз пыталась позвонить Патрисии, чтобы узнать, что произошло. Последний звонок она сделала в 23:35 вечера. Номер не отвечал.

Сьюзен Твардос, криминалист из Иллинойского бюро идентификации в лаборатории в Мэйвуде, была специалисткой по огнестрельному оружию и следам взлома. Она изучила пули, изъятые из трупов Коломбо и с места преступления, и определила, что они 32-го калибра. Она не могла сказать, выпущены они из револьвера или автоматического пистолета.

Генри Э. Томка, сержант полиции Вуддейла, был дежурным, когда патрульный полицейский обнаружил припаркованный в их юрисдикции «Олдсмобиль» Коломбо. Томка приказал держать автомобиль под наблюдением, пока власти Элк-Гроув его не отбуксируют.

Был вызван криминалист Крис Маркуссен. На этот раз он засвидетельствовал обработку «Тандерберда», который отбуксировали из Чикаго в полицейский гараж. На сиденьях и полу были обнаружены разбитые стекла. Два частичных отпечатка пальцев были обнаружены на левом заднем крыле, отпечатки ладоней на крышке багажника.

Ал Балиунас спросил Маркуссена, снимал ли тот отпечатки ладоней Фрэнка Делуки, и Маркуссен ответил, что снимал.

– Вы заметили какие-либо необычные черты отпечатков мистера Делуки?

– Да, у него две ампутации на левой руке. Отсутствует указательный палец и кончик среднего пальца.

Затем вопрос, который мог бы задать адвокат Делуки Тоомин, а задал представлявший Патрисию Мерфи.

– Когда вы снимали отпечатки Делуки, вы заметили у него на руках какие-то струпья или порезы?

Маркуссен не заметил. Между ночью убийств и тем временем, когда у Делуки снимали отпечатки, прошло восемь дней. Возникает вопрос, если он порезал руки во время убийств, зажили бы они к тому времени полностью? И почему было не провести обследование под увеличением, чтобы увидеть, есть ли у него несколько небольших недавних шрамов? У штата множество криминалистов, и это, безусловно, можно было сделать.

Джек Лилли, владелец магазина «Джек’c Топ энд Трим», который занимался ремонтом кузовов и крыльев, а также другим авторемонтом, показал, что он дал напрокат Патрисии Коломбо «Бьюик Скайларк» 1968 года выпуска, машина была очень грязной. Забрала она «Бьюик» 30 апреля, за четыре дня до убийства. Когда 7 мая, через три дня после убийств, он получил автомобиль обратно, тот был вычищен до блеска. Это была та самая машина, на которую Фрэнк Делука надел новый шланг радиатора – за день до убийства.

В четверг, 2 июня, появилась первая из «звезд» прокуратуры. Терри Салливан допросил Лэнни Митчелла. Предварительные вопросы провели Лэнни от его первой встречи с Нэнси Гленн, через их отношения и до телефонного звонка, который он сделал Патрисии Коломбо, чтобы договориться о свидании с ней и другом Лэнни Романом Собчински.

– Я спросил ее, пойдет ли она на свидание с моим другом, крутым политиком – на вечеринку за плату в сто долларов. Она сказала, что деньги ей нужны, и согласилась.

После того они четверо встретились, пока Лэнни и Патрисия танцевали в баре «Где еще?», Лэнни рассказал, что у него расстегнулся пиджак и Патрисия увидела у него револьвер «Кольт Даймонд» 38-го калибра.

– На Патти это произвело впечатление. Она спросила, для чего я ношу пистолет. Я сказал ей, что всегда его ношу, когда я с Романом, потому что Роман крутой. Я сказал ей, что, если она будет любезна с Романом, тот ей поможет.

– Она что-нибудь ответила на это, сэр? – весьма официально спросил Терри Салливан.

– На нее это произвело впечатление, – ответил Лэнни Митчелл. – Она сказала, что оттрахает его как следует.

Затем Лэнни рассказал, как впоследствии Патрисия пыталась уехать и увезти Нэнси от него и Романа, но мужчины догнали их перед домом Нэнси. Именно там Патрисия назвала Романа Собчински «задротом» и прямо сказала ему, что заниматься с ним сексом не будет. В конце концов Лэнни сел в машину с Патрисией, и она поехала с ним в мотель. Лэнни признал, что Патрисия снова ругала Романа.

– Она сказала, что не будет трахаться с ним, потому что он задрот. Сказала, что будет трахаться со мной. Я сказал ей сохранять хладнокровие, потому что Роман очень крутой и мог нам помочь.

Во время поездки Патрисия попросила Лэнни принести ей «чистый» пистолет. Он сказал, что принесет, но это потребует времени. И он согласился достать ей патроны для «дерринджера» ее парня.

Лэнни сказал, что у них с Патрисией был секс в мотеле «Эджбрук». Терри Салливан спросил:

– До того, как заняться сексом с Патрисией Коломбо, вы разговаривали в мотеле?

– Единственный разговор, который у меня был с Патти, заключался в том, что она хотела, чтобы я отымел ее в задницу.

Этот вопрос и ответ, как и предыдущий, о том, что Патрисия якобы сказала, что она «оттрахает» [Романа], не имели отношения к обвинениям против Патрисии и, похоже, были включены в показания этого не обвиняемого судом сообщника, чтобы представить Патрисию шлюхой. Эта тактика применялась и дальше, скорее всего, потому, что обвинение считало, что шлюху легче обвинить в убийстве.

Затем Лэнни свидетельствовал о днях, неделях и месяцах после той первой встречи. Он признался, что предлагал Патрисии совершить для нее убийство ее родителей, просил план дома, распорядок дня и фотографии ее родителей. Вспоминая встречу незадолго до того, как она начала заниматься сексом с ним и Романом в качестве «аванса» за убийства, Лэнни засвидетельствовал, что секс предлагала Патрисия.

«Вы что, хотите, чтобы я положила на стол свою задницу?» – якобы спросила их она. Роман сказал: «Да». – «Хорошо, она на столе», – согласилась, по словам Лэнни, Патрисия.

Тем не менее приятель Лэнни Роман опровергнет это свидетельство в своих показаниях.

Исходя из предполагаемого сексуального предложения, Терри Салливан провел Лэнни через все встречи, которые он проводил наедине с Патрисией или вместе с Романом Собчински. В целом от первой встречи 17 ноября 1975 года до последней встречи 17 февраля 1976 года за трехмесячный период, точнее, за девяносто два дня, один Лэнни встречался с Патрисией шесть раз, и шесть раз в компании Романа. В общей сложности он занимался с ней сексом четыре раза, включая первую встречу, когда присутствовала Нэнси Гленн.

Лэнни признался, что после последней встречи 17 февраля звонил Патрисии в марте из дома Романа Собчински, оплатив звонок так, чтобы это не отразилось на телефонном счете семьи Собчински. Лэнни, к тому времени оказавшийся без работы, попытался возобновить переговоры об убийствах, предположив, что Фрэнк Делука мог бы взять деньги на первый взнос в «Уолгрин», в качестве демонстрации «честных намерений». Патрисия категорически отказалась. (В этот момент она больше не имела с двумя мужчинами никаких дел, поняв, что они ее просто использовали.)

Салливан спросил, виделся ли Лэнни с Патрисией Коломбо еще раз после встречи 17 февраля и телефонного звонка в марте. Лэнни сказал, что нет. Это, конечно, была очередная ложь. Два месяца спустя он видел Патрисию в полицейском департаменте Элк-Гроув-Виллидж, когда заместитель начальника Билл Конке привел его для ее опознания – и в тот момент, при всем своем обаянии, он показал ей угрожающий знак. Удивительно, но никто из защитников не заметил чудовищно ложного показания, а если и заметил, то не сумел его оспорить.

Билл Мерфи был первым, кто повел перекрестный допрос Лэнни.

– Все, что вы говорили Патрисии Коломбо во время встреч, было ложью?

– Да, – признал Лэнни.

– Вы солгали ради сексуального удовлетворения?

– Да.

Он также солгал Нэнси Гленн, когда сказал ей, что он полицейский, что он был причастен к вооруженному ограблению, что он находился на двухлетнем испытательном сроке у мафии, что он также был грабителем и грабил для мафии фабрики.

Возвращаясь к Патрисии.

– Все, что вы ей сказали, было ложью… ради вашей же выгоды?

– Да.

– Ради секса?

– Да.

Голос Лэнни был лишен эмоций, ровен, похоже, все это его совершенно не беспокоило.

– Вы получили иммунитет от судебного преследования?

– Да.

– В обмен на свидетельские показания против Патрисии Коломбо?

– Да.

– За эти свидетельские показания вас не посадят в тюрьму?

– Да.

Этими вопросами с ответами «да» Мерфи, по-видимому, пытался подловить свидетеля.

– Вы сутенер Романа Собчински?

Однако для молодого государственного защитника Лэнни оказался слишком проницательным.

– Нет, сэр.

Тем не менее Мерфи настаивал.

– Вы знаете, что он женат?

– Да.

– Вы знаете его жену?

– Да.

– Но вы говорите, что предлагали девушке сто долларов за свидание с ним?

– Да.

– Роман заплатил вам, чтобы вы устроили ему свидание?

– Нет.

– Вы собирались заплатить от своих щедрот?

– Да.

– Вы когда-нибудь давали Патти Коломбо эти сто долларов?

– Нет, сэр.

Судебное заседание закончилось. Лэнни Митчелл был свидетелем целый день. Завтра он должен был вернуться.

В пятницу, 3 июня, Лэнни засвидетельствовал, как рассказал Роману Собчински, что Патти хотела убить своих родителей. Роман сказал: «Хорошо».

– Это означает, – перекрестный допрос все еще вел Билл Мерфи, – что вы с Романом могли бы ее использовать?

– Да.

– Вы решили, как ее использовать?

– Да.

Структура вопросов Мерфи была не из лучших. Они позволяли Лэнни Митчеллу просто отвечать «да», вместо того чтобы заставлять его спонтанно рассказывать, как они с Романом собирались действовать. Последний метод, по крайней мере, мог бы нагляднее показать присяжным, что это за человек – человек, которого штат Иллинойс решил не преследовать по суду, чтобы достать Патрисию и Делуку.

Однако Мерфи продолжал придерживаться своего примитивного стиля.

– Вы носили пистолет, чтобы произвести впечатление на Патрисию Коломбо?

– Да.

– Неужели вся ложь, которую вы рассказывали Патрисии Коломбо, родилась спонтанно?

Лэнни нахмурился.

– Вы можете мне сказать, что означает «спонтанно»?

Мерфи не потрудился ответить.

После того, как Лэнни и Роман оба впервые занялись сексом с Патрисией, что Роман сказал Лэнни, когда вез Лэнни домой?

– Он сказал мне, что мы будем держать ее на крючке.

– Вы когда-нибудь угрожали Патрисии Коломбо, говоря: «Сука, я прострелю тебе башку»?

– Нет, сэр.

Мерфи сослался на заявление под присягой, которое Лэнни перед началом суда дал Терри Салливану. В нем Лэнни заявил, что после того, как они с Патрисией не смогли попасть в дом Коломбо, поскольку Мэри Коломбо неожиданно оказалась дома, Лэнни отвез Патрисию в квартиру Рона Тросса и… затем схватил ее и сказал, что если она когда-нибудь снова попытается так его обмануть, он прострелит ей башку.

– Вы дали такой ответ? – спросил Мерфи.

– Да.

– Значит, вы солгали мистеру Салливану?

– Да.

– Вы думаете, что вы хорошо умеете лгать?

Патти Бобб возразила, и судья Пинчем возражение поддержал.

– Вы бы солгали ради секса? – настаивал Мерфи.

– Да.

– Вы бы солгали ради денег?

– Да.

– Вы бы солгали, чтобы получить работу?

– Да.

– Вы бы солгали, чтобы не попасть в тюрьму?

И снова Лэнни оказался проворнее Мерфи.

– Нет, сэр.

Суд объявил перерыв в час дня пятницы до часа дня субботы. Лэнни был на свидетельской трибуне полтора дня. Он должен был вернуться на нее еще раз.

В субботу Билл Мерфи допрашивал Лэнни совсем недолго и передал его адвокату Делуки, Майклу Тоомину. Основная мысль Мерфи на последнем допросе Лэнни выражалась одним вопросом.

– Патрисия Коломбо вас боялась?

– Да, сэр.

Тоомин начал с того, что сразу подтвердил статус Лэнни в суде.

– Несмотря на ваш иммунитет от судебного преследования, вас называют сообщником в этом деле?

– Да.

– Почему вы носили пистолет?

Лэнни пожал плечами.

– Чтобы изображать крутого. Притворяться, что я был тем, кем не был.

– Сколько лет вашему другу Роману Собчински?

– Ему тридцать с небольшим.

– Он женат и у него есть семья?

– Да.

– У вас обоих было оружие, чтобы производить впечатление на молодых девушек?

– Да.

Лэнни женился 27 декабря 1975 года, в течение трех месяцев они с Романом манипулировали Патрисией.

– Когда вы женились, вы давали клятву? – спросил Тоомин.

– Да.

– После того, как вы дали эту клятву, вы изменяли жене?

– Да.

– Когда вы изменяли жене, вы нарушали данную вами клятву?

– Да.

– Когда вы пришли в зал суда для дачи показаний, вы тоже дали клятву?

Лэнни сухо сглотнул.

– Да.

Тоомин с отвращением покачал головой и отошел от свидетеля. Наконец, Лэнни Митчелла отпустили. Он выполнил свою работу для штата и теперь не подвергался угрозе судебного преследования.

Понедельник, 6 июня. Рэя Роуза, ранее приведенного к присяге и выступавшего в качестве свидетеля еще три раза, вызвали снова. Патти Бобб потребовала дополнительных показаний о «шлюхе».

– Пятнадцатого мая 1976 года, примерно в одиннадцать часов утра, в Департаменте полиции Элк-Гроув-Виллидж вы разговаривали с мисс Коломбо по поводу некоторых обнаруженных в ее квартире фотографий?

– Да, мэм.

Роузу разрешили уточнить. Когда он впервые спросил Патти о фотографиях, она вела себя так, как будто не знала, о чем говорит Роуз. Он уточнил, что имел в виду фотографию, на которой она и ее собака запечатлены в непристойной позе. Затем Патти, по словам Роуза, сказала, что скорее всего у нее с Роузом разная мораль. Роуз сказал, что она не чувствовала, что с этой фотографией что-то не так. (Из показаний Роуза неясно, говорила ли об этом Патрисия Коломбо или это собственный вывод Роуза, а защитой его слова не оспаривались.)

Перекрестный допрос повел Свано. Патти Коломбо говорила Роузу, что боялась, что Лэнни Митчелл и Роман Собчински ее убьют? Да. Она говорила это больше одного раза? Да. Боялась ли она за кого-то еще? Да.

Все это происходило в течение четырнадцати часов, когда Рэй Роуз держал Патрисию под стражей, прежде чем предъявить ей обвинение в убийствах. Это было частью девятистраничного заявления, которое она написала – по чьему-то предложению, возможно, Джона Ландерса, – чтобы добиться освобождения Делуки. В какой-то момент, прежде чем Патрисия поняла, что они мошенники, она, вероятно, боялась Романа и в особенности Лэнни, с явным наслаждением размахивавшего перед ней пистолетом и действительно угрожавшего причинить вред Делуке. Во всяком случае, такова по преимуществу была судебная стратегия защиты, призванная найти в действиях Патрисии смягчающие обстоятельства.

И когда Патрисия сказала, что на самом деле боялась за кого-то другого, все слушатели должны были понять, за кого именно.

Джона Ландерса вызвали во второй раз. Он свидетельствовал о разговоре, который вел с Патрисией в день ее ареста, в котором Патрисия напомнила Ландерсу о своих проблемах с отцом. Ландерс участвовал в ликвидации последствий инцидента, когда Фрэнк Коломбо напал на Делуку. Патти продолжала утверждать, что проблемы так и не были решены, по ее словам, ни один из ее родителей не смог принять ее парня, и трудности «просто продолжали нарастать». Ландерс сообщил, что Патрисия сказала ему, что чувствует, что проблемы вызваны матерью, которая постоянно подогревала неприязнь мужа к Фрэнку Делуке. (А далее свидетель обоснует, что в этом есть как минимум доля истины.)

Сразу после разговора с Ландерсом Патрисия согласилась сделать официальное заявление – и именно между этим разговором и заявлением Патрисия позвонила крестной матери и сказала, что собирается сделать заявление, потому что «Фрэнк здесь, у них, и освободят они его только тогда, когда я подпишу заявление». Кто-то явно заставил Патрисию заключить эту договоренность. Это мог быть Джон Ландерс, он был единственным, кроме Джина Гаргано, полицейским, с которым Патрисия чувствовала себя в своей тарелке, а Гаргано уже ушел. Разумеется, Патрисия не пошла бы на сделку с Биллом Конке, который, по ее словам, угрожал ей электрическим стулом, или Рэем Роузом, к которому она испытывала все большую враждебность. После этого защита не стала допытываться у Джона Ландерса объяснений, как именно он заставил Патрисию Коломбо согласиться сделать заявление. Освобождение Фрэнка было идеальным стимулом.

Поскольку судья Пинчем на досудебном слушании уже постановил, что заявление приемлемо в качестве доказательства, Патти Бобб зачитала его в суде. Все еще находившийся на трибуне Ландерс провел большую часть допроса Патрисии, но заместитель прокурора штата тоже присутствовал и фактически участвовал в диалоге ближе к концу. Этим заместителем прокурора штата был Терри Салливан.

Заявление Патрисии Коломбо началось с рассказа о нападении ее отца на Делуку прошлым летом и о том, как Патрисия посадила за это Фрэнка Коломбо в тюрьму, а затем сняла обвинения против него. (Она утверждала, что тем самым хотела заслужить благодарность Фрэнка Коломбо и достичь с ним примирения, но не вышло.) Несколько месяцев спустя она согласилась встретиться с подругой Нэнси на двойном свидании, которое обернулось катастрофой, очевидно, и приведшей к убийству. Патрисия рассказывала, что после того, как она попыталась уехать и увезти Нэнси от Лэнни и Романа (в тот момент этот факт был уже неоспорим), а мужчины их догнали, и ее, если не грубой силой, то угрозами заставили поехать в мотель. Она сказала, что знает, что ей придется «отдаться», если она хочет избавиться от Лэнни и Романа. Она призналась, что просила Лэнни Митчелла об анальном сексе, считая, что тем самым не изменит Фрэнку Делуке. Она подтвердила версию Лэнни Митчелла о том, что Роман Собчински спустил ей шины, чтобы она не попыталась сбежать еще раз.

Патрисия утверждала, что после первого вечера и Лэнни, и Роман пригрозили рассказать Делуке о ее неосмотрительности, а также пригрозили «навредить» Делуке, если она не продолжит «отдаваться». В то же время ее отец «злопыхательствовал и бредил», угрожая убить Делуку. Патрисия заверила, что Лэнни и Роман спросили ее, хочет ли она, чтобы с отцом «разобрались». Поскольку у нее совсем недавно произошла жестокая ссора с отцом, в ходе которой тот якобы сказал: «Патти Энн, брака не будет, потому что Фрэнка Делуки не будет», и она воспользовалась представленной Лэнни и Романом возможностью, и «сказала им, чтобы они это сделали».

Впоследствии Патрисия должна была помочь Лэнни Митчеллу в «наколке» или «разведке» дома Коломбо. Когда они потерпели неудачу, Лэнни настоял на том, чтобы Патрисия сказала Роману, что все прошло гладко, в противном случае у Лэнни «будут проблемы с Романом». Некоторые полицейские предполагали, что в этот момент Лэнни считал, что Роман, возможно, серьезно обдумывал убийства. Если это так, Лэнни, скорее всего, испугался, что ему, возможно, придется чем-то помочь. С того вечера, как Рэй Роуз взял Лэнни, тот явно показал себя трусливым и малодушным.

Ландерс задал вопрос, говорила ли когда-нибудь Патти во время бесед с двумя мужчинами, что должны быть убиты все три члена ее семьи. Она ответила решительно: «Нет, все, что я хотела, – чтобы это был мой отец. Они сказали, что если убивать отца, придется убить и мать. Но не брата».

Знал ли Фрэнк Делука что-нибудь о ее планах убить родителей? «Нет, я никогда ему об этом не говорила. Я за него боялась…»

В конце концов Патрисия заявила, что «отношение отца изменилось» и она хотела «расторгнуть контракт». Она чувствовала, что Лэнни Митчелл «болен» и хочет изнасиловать ее мать. Она сказала, что неоднократно звонила мужчинам, чтобы все отменить. (Есть последующие свидетельства, подтверждающие слова Патрисии, что отец действительно смягчился, но не Мэри Коломбо.)

Джон Ландерс показал, что после того, как заявление Патрисии напечатали, она его подписала.

После чего Патти Бобб спросила Ландерса о встрече, которую, по его словам, он провел с Патрисией Коломбо в женской тюрьме, и они говорили о «видении», и якобы все произошло в кабинете начальницы тюрьмы Клаудии Маккормик, но она сама и ее секретарша факт беседы отрицали – на досудебном слушании, а не перед присяжными, – перед которыми они так и не предстали. Тем не менее Ландерс утверждал под присягой, что беседа состоялась. Он вспомнил, как Патрисия рассказывала ему, что в своем видении она видела отца лежащим на полу гостиной, а мать в ночном белье в коридоре, а брата «в своей спальне», но там было темно, а она «не могла сказать, в одежде он или нет». По словам Ландерса, она также сказала, что видела окровавленные ножницы.

Если предположить, что никто не лгал, и начальница тюрьмы Клаудия Маккормик и ее секретарша в коридоре просто ошиблись, и начальница тюрьмы действительно пригласила Патрисию Коломбо в свой кабинет, и Ландерс действительно с ней там беседовал, какой из этого можно сделать вывод? Тюремный психиатр доктор Чериан уже заявил, в каком психическом состоянии находилась Патрисия: «острая ситуационная реакция… с психомоторной заторможенностью». Если из-за ее тяжелого состояния всплыла хоть какая-то правда, что это означало? Что она была в доме? Да. Видела мертвым отца? Да. Видела мертвой мать? Да. Видела мертвым брата? Нет.

Если в спальне было так темно, что она не могла сказать, одет Майкл или нет, как она могла через всю комнату увидеть окровавленные ножницы на его столе? А если было не слишком темно, чтобы увидеть ножницы, она могла бы увидеть, что Майкл был одет в синие спортивные штаны и белую футболку. Другая реальная возможность: окровавленные ножницы Патрисия видела не в комнате Майкла, а где-то в другом месте.

Если верить Джону Ландерсу и он правильно помнит сказанное ему Патрисией Коломбо, тогда следует задать вопрос: почему так называемое видение Патрисии точно показывает отца и мать, но не Майкла? В то время, когда Ландерс, по его словам, с ней говорил, она была слишком измотана, чтобы лгать, и хотя она умела сплетать правду с ложью, в тот момент ее разум был для этого попросту слишком заторможен. Если безоговорочно принять свидетельские показания Джона Ландерса под присягой, то следует также признать, что существует вероятность, что в ту ночь Патрисия Коломбо тела брата не видела. И это несмотря на широко распространенную убежденность в обратном.

Во время разговора о «видении» Ландерс задал Патрисии несколько наводящих вопросов. «Вы видите себя в доме той ночью?» Патрисия: «Да».

«Вы видите себя причастной к убийству отца, матери или брата? Патрисия: «Я не уверена… Я запуталась…»

Последнее, что Патрисия, по его словам, сказала Джону Ландерсу, слова, сказанные в видении Фрэнком Коломбо дочери, что «Иисус простит ее».

Когда Билл Мерфи провел перекрестный допрос Ландерса, молодой поверенный сконцентрировался на «видении» Патрисии, но его вопросы, казалось, были сосредоточены только на положении тела ее матери в видении, а не на его положении на месте убийства как таковом. О своем «видении», как утверждал Ландерс, Патрисия сказала, что в нем она «видела» тело Мэри в коридоре возле спальни родителей. Согласно показаниям Рэя Роуза, Мэри была ранена и упала в коридоре прямо перед ванной. Возможно, Мерфи пытался показать, что «видение» Патрисии, даже если оно было реальным, не соответствовало действительности, а значит, не свидетельствовало о том, что Патрисия была в доме. Тщательное изучение Мерфи фотографий места преступления и плана этажа дома – или даже личный визит на Брэнтвуд, 55, будь тот в случае поступления соответствующего запроса дозволен защите, – показали бы Мерфи, что оба упомянутых положения тела Мэри верны. В какой-то момент Фрэнк Коломбо закрыл двери в главную спальню, так что теперь единственный вход был из коридора, через ванную комнату и через вторые двери в спальню. Патрисия скорее всего приняла двери ванной за двери спальни.

Это была беспорядочная серия вопросов. Защите было бы намного лучше еще раз вызвать на свидетельскую трибуну начальницу тюрьмы Клаудию Маккормик и ее секретаршу Тельму Хокинс уже перед присяжными и допросить, имела ли место встреча между Ландерсом и Патрисией. Или, когда впоследствии на трибуну вернулся заместитель шерифа Джин Гаргано, защита могла спросить его относительно истории «видения», поскольку он должен был при этом присутствовать. Обвинение хотя и вызывало Гаргано в суд дважды, не просило его подтвердить показания Джона Ландерса, что само по себе, мягко говоря, любопытно. На подобных промахах в версии обвинения адвокатам иной раз удается заработать большие деньги. Конечно, все это могло быть просто оплошностью штата. С другой стороны, могла быть причина, по которой Гаргано не свидетельствовал об этом очень важном элементе дела, например, вероятность того, что его воспоминания противоречили версии Ландерса.

На свидетельское место взошла «звезда» номер два.

Роман Игнатий Собчински.

Прямой допрос вел Ал Балиунас. Сначала он установил, что Роману тридцать четыре года, он женат, имеет троих детей, проживает на Гленбрук-драйв в пригороде Маунт-Проспект и одиннадцать лет проработал рекрутером в отделе кадров администрации округа Кук. Не заслушай уже присяжные показания Лэнни Митчелла, они, скорее всего, решили бы, что Роман был Мистером Рядовым Представителем Среднего Класса Америки.

Роман показал, что понимал цель своей и своего друга Лэнни первой встречи с Нэнси Гленн и Патти Коломбо как секс-вечеринку. Он отрицал, что знал что-либо о ста долларах, которые Лэнни якобы заплатил Патрисии, но позже в своих показаниях признал, что после того, как он и Лэнни догнали девушек, когда Патрисия попыталась от них сбежать, он ее спросил: «Почему ты пыталась кинуть нас после того, как Лэнни тебе заплатил?» (Эти два противоречивых высказывания были сделаны с разницей всего в минуту, защита их никогда не оспаривала.)

Роман также признался, что сказал Патрисии, что она не может уйти, пока они «не закончат то, о чем договорились». В этот момент, заявил Роман, Патрисия разозлилась, сказав: «Хорошо, я пойду в мотель, но я не буду с тобой трахаться, задрот». (Именно Патрисия, согласно показаниям Лэнни, всего часом ранее сказала, что готова «затрахать» Романа за услуги, которые тот может ей оказать.) Роман просто ответил: «Хорошо, ты можешь трахаться с Лэнни», – явно не заботясь, с кем он займется сексом, был бы секс.

В ту ночь Роман был вооружен пистолетом, чтобы «произвести на девочек впечатление», и не отрицал, что выпустил воздух из шин Патрисии, чтобы она не могла попытаться «кинуть» их снова.

Свидетельские показания Собчински прямо противоречили показаниям Лэнни Митчелла и в отношении встречи двух мужчин с Патрисией в ресторане «Ала Моана». Роман после фиаско в мотеле Патрисию не видел, так что это была их вторая встреча, но Лэнни за это время виделся с Патрисией еще четыре раза, это была их шестая встреча. Была середина ноября 1975 года, Лэнни Митчелл уже предлагал убить Фрэнка и Мэри Коломбо, и теперь по поводу убийства консультировались с Романом, якобы «крутым» другом Лэнни.

Роман признался, что сказал Патрисии, что убийство «определенно возможно». Но встал вопрос о деньгах, а их у Патрисии не было. Роман засвидетельствовал: «Мы сказали, что она могла бы положить на стол свою задницу». Лэнни, разумеется, свидетельствовал, что секс вместо денежного аванса предложила Патрисия. (Пятнадцать лет спустя Патрисия вспоминала, что это сделал Роман. Однако на суде Роман сказал «мы», то есть он и Ленни.)

В ходе дальнейшего прямого допроса Роман признал, что на последующих встречах с Патрисией, как в присутствии Лэнни Митчелла, так и без него, Роман заверил Патрисию, что «убийства готовятся», что они «работают над организацией убийств». В общей сложности Роман встречался с Патрисией Коломбо десять раз, четыре из них без Лэнни, и шесть раз занимался с ней сексом. (Некоторые полицейские предположили, что, поскольку Роман приглашал Патрисию на обед, где присутствовали другие мужчины помимо Лэнни Митчелла, он намеревался сделать Патрисию девушкой по вызову, а самому стать ее сутенером. Но в любом случае не исключено, что Роман серьезно подумывал о совершении убийств. Подобное предположение возникло из ощущения, что и Роман, и Лэнни ради денег и секса готовы на все. И скорее даже Роман, чем Лэнни, потому что у Романа хватило смелости делать вещи, одна мысль о которых могла заставить Лэнни сбежать в ванную.)

После первого дня 1976 года Роман признал, что Патрисия начала терять терпение по отношению к нему и Лэнни, но они дали ей «дополнительные гарантии», что план продолжает выполняться.

Роман признался, что дал Патрисии револьвер 32-го калибра с шестью патронами. Позже, опасаясь, что револьвер могут с ним связать, он позвонил Патрисии и велел ей от него избавиться, потому что он «грязный». Через два дня он снова ей позвонил, и она сказала ему, что пистолет «на дне озера».

Наконец, 17 февраля трое встретились в последний раз. Встреча произошла в квартире Рона Тросса. Каждый из мужчин занимался с Патрисией сексом, сначала Роман, а Лэнни, как обычно, подбирал остатки. Было это во вторник вечером, ровно за одиннадцать недель до убийства.

(После этого Патрисия, скорее всего, прервала связь с обоими, хотя Лэнни, лишившись работы, однажды ей позвонил и попытался возобновить обсуждение «убийств», предложив, чтобы Фрэнк Делука взял деньги для аванса в «Уолгрин». Патрисия отказалась. Она утверждала, что именно в тот период снова начала навещать свою семью, 10 апреля она была дома на праздновании тринадцатого дня рождения Майкла, она снова время от времени начала брать машину матери и, по ее словам, автомобиль отца. В отношении Фрэнка Коломбо к единственной дочери гнев, как всегда, уступал место разуму. В своем первоначальном заявлении в полиции Патрисия сказала, что именно тогда она несколько раз звонила Роману и Лэнни, чтобы отозвать контракты на убийства, потому что ее проблемы, похоже, начали решаться.)

Помимо слов Патрисии, есть свидетельства, что с Романом Собчински контактировал Фрэнк Делука, по крайней мере, по телефону. Роман признает, что перезвонил Делуке 10 марта, после того как Делука оставил ему «экстренное сообщение». Это было более чем через три недели после последнего личного контакта Патрисии с мужчинами. Во время этого звонка Делука сказал Роману, что живет в постоянном страхе перед Фрэнком Коломбо и не может долго ждать, пока будут совершены убийства. Теперь Роман заверил Делуку, что они скоро произойдут. (Никто не удосужился спросить Романа Собчински на свидетельской трибуне, разговаривал ли он с Фрэнком Делукой после этого. Маловероятно, чтобы столь напуганного, уязвимого индивида, как Делука, имеющего к тому же легкий доступ не только к денежным средствам, но и массе востребованного товара – алкоголю и наркотикам, например, – такие люди, как Роман и Лэнни, отпустили бы с крючка, в особенности когда Делука сам им звонил. К тому времени колодец Патрисии мог иссякнуть, но колодец Фрэнка оставался практически нетронутым. Очень сложно представить, что Роман и Лэнни просто бросят колодец, не опустив в него ведро хоть парочку раз. В особенности когда Лэнни остался без работы.)

Прежде чем Ал Балиунас передал Романа для перекрестного допроса, он лишил защиту одного удовольствия, спросив:

– Вы получили иммунитет в этом деле в обмен на ваши показания?

Это было так.

Балиунас попробовал еще раз по-быстрому.

– Сидя сегодня здесь, чувствуете ли вы моральную ответственность за убийства Майкла, Мэри и Фрэнка Коломбо?

Другими словами, как вы думаете, Патти и/или Делука совершили убийства из револьвера, который вы дали Патти?

Свано, Блум и Тоомин вскочили с возражениями, которые судья Пинчем поддержал.

Никто не узнает, чувствовал ли Роман Собчински или, если на то пошло, Лэнни Митчелл какую-либо моральную ответственность за трагедию. Большинство людей считали, что нет.

Билл Свано был первым защитником, приступившим к перекрестному допросу. Вся серия его вопросов не дала абсолютно ничего, что могло бы помочь делу Патрисии. Правда, он еще раз подсветил перед присяжными, насколько презренный и ничтожный тип Роман Собчински, – но это было уже лишним: все, участвовавшие в процессе, к тому времени понимали, что и Роман, и Лэнни были бессовестными хищниками.

Свано расспросил Романа о его передвижениях в день убийств, что не дало ничего, кроме подтверждения, что Роман убийств не совершал.

Никакого длительного исследования того, в какой мере Роман поощрял, продвигал, одобрял и поддерживал преступление, и насколько он, как и Лэнни Митчелл, виновен в сговоре с целью убийства семьи Коломбо, впрочем, само слово «сговор» эти присяжные, скорее всего, никогда в жизни не употребляли, кто-то в суде должен был объяснить им, наглядно показать, обратить их внимание на тот факт, что без топлива, подливаемого Романом Собчински и Лэнни Митчеллом в костер отчаяния Патрисии Коломбо, убийства никогда не были бы совершены. Вполне вероятно, жюри этого никогда не понимало.

Стэнтон Блум провел перекрестный допрос Романа Собчински со стороны Делуки. Он показал воровство Романа в магазинах и мелкие кражи, подчеркнул, что Роман выпустил воздух из шин Патрисии в мотеле, скорее всего, из-за ущемленного самолюбия, потому что Патрисия не захотела заниматься с ним сексом – и в тот вечер секс он получил только от ее пьяной подруги, Роман вынужден был признать, что изображать «крутого парня» он научился, глядя в телевизор, также вынужден был признать, что приводил в мотель «Эджбрук» для занятий сексом еще как минимум пять других женщин, что иногда он регистрировался под псевдонимом «Собин» или «Собен», что в жизни он играл несколько разных ролей: вора, крупного игрока, наемного убийцы, великого любовника – но в действительности был колоссальным мошенником, который лгал всем, включая собственную жену, но теперь хотел, чтобы присяжные поверили, что он говорит правду.

И снова – очень хорошая атака на Романа Собчински, но у присяжных не сложилось картины того, какое влияние Роман оказал на Патрисию. Из-за того, что все хуже и хуже выглядел Роман, все хуже и хуже выглядела Патрисия, потому что она занималась с ним сексом. Упор на то, что его манипуляции сделали с ней, мог бы лучше послужить Патрисии Коломбо.

Тем не менее Блум сделал один хороший ход, он заставил Романа признать, что тот вынужден рассказывать историю, которую он рассказал на свидетельской трибуне, спросив его, правда ли, что, если он хоть как-то изменит эту историю – историю, которую он согласился рассказать в обмен на иммунитет, – прокуратура предъявит ему обвинение в лжесвидетельстве.

Ответ Романа: «Да».

Заместителя шерифа Джина Гаргано вызвали для дачи показаний о замечаниях Фрэнка Делуки, когда Гаргано допрашивал его в день ареста Патрисии. В тот день Делука не сделал официального заявления, но с тем же успехом мог. Все его хитрые «гипотетические» вопросы точно сказали Гаргано, что у Делуки на уме. «Предположим, что это сделали «гипотетические» парень и девушка, каково будет наказание?»

Каковы шансы, что «гипотетические парень и девушка» попадут не в тюрьму, а в больницу? Невиновным людям подобные вопросы не приходят в голову, тем более до того, как их арестуют. Делука мог бы в тот день полностью признаться, если бы у Джина Гаргано были полномочия штата предложить ему привлекательную сделку. Если бы Гаргано мог пообещать ему и Патти соседние комнаты в комфортабельном психиатрическом учреждении, округ Кук сэкономил бы на судебном разбирательстве – и отправил бы в тюрьму Романа Собчински и Лэнни Митчелла.

Роберт А. Кабанн, криминалист-графолог бюро идентификации штата, был экспертом по почерку в течение двадцати пяти лет. Он изучил вещественное доказательство обвинения № 166, чертеж плана этажа двухуровневого дома, на котором было написано слово «внизу», вещественное доказательство обвинения № 169, представлявшее распорядок дня, начинающийся с имени «Фрэнк Питер Коломбо», и вещественное доказательство обвинения 176, образцы почерка подсудимой Патрисии Коломбо. Мистер Кабанн определил, что почерк на первых двух вещественных доказательствах идентичен почерку третьего. Он также показал, что бумага, на которой были написаны первые два вещественные доказательства, взяты из того же блокнота, что и та, что была изъята в квартире 911.

Майкл Подлецки, криминалист бюро идентификации штата, за свою карьеру исследовал более пяти тысяч волос на теле и других волокон и после нескольких предварительных вопросов относительно его биографии был назван свидетелем-экспертом. На прямом допросе Патти Бобб спросила, проводил или он исследование волос после убийств Коломбо. У него были образцы волос, взятые у Фрэнка и Мэри Коломбо, и образцы, взятые у обвиняемых Патрисии Коломбо и Фрэнка Делуки.

Обвинение начало попытку компенсировать чью-то неспособность взять образец волос у Майкла.

Подлецки показал, что сравнивал два волоса, взятых с футболки Майкла, с образцом, взятым у Фрэнка Делуки, и не обнаружил положительного сходства. Сравнивая их с образцами, взятыми у Патрисии Коломбо, он обнаружил, что волосы спереди футболки Майкла похожи на ее волосы. Поскольку штат не мог доказать, что это не волосы Майкла, они намекали, что это волосы Патрисии.

Билл Мерфи начал перекрестный допрос.

– Можете ли вы сказать, что они похожи сверх разумной степени научной достоверности? – спросил он.

– Они похожи, – без запинки ответил свидетель штата, – до такой степени, что я не мог найти никаких отличий.

Мерфи повернулся к судейской скамье.

– Судья, проинструктируйте свидетеля ответить на вопрос. Прошу отменить последний ответ.

Пинчем покачал головой.

– Свидетель-эксперт имеет право отвечать на вопросы в своей терминологии.

Возможно, так Пинчем хотел показать Мерфи, что тот в любом случае ошибся. Присяжные учеными не были.

«Разумная степень научной достоверности» – во многом напоминала «сговор» в том, что это требовалось объяснять, а не просто говорить. Ничего не помешало спросить: могли ли волосы принадлежать кому-то другому, а не Патрисии Коломбо?

Ответ бы был положительным.

Но Мерфи упорно продолжал.

– Какие курсы вы прошли по наследственности или генетике?

Ответ: Курс неполного высшего образования. Но какая разница? Свидетеля суд квалифицировал как эксперта. Слишком поздно было ставить под сомнение его компетентность. Пришло время поставить под сомнение волосы.

– Вы знакомы с молекулой ДНК? – спросил Мерфи.

– В какой-то степени.

– Она передает и предопределяет гены от родителей к детям?

– Да.

Потом, словно он внезапно вспомнил, что речь идет об одной прядке волос, Мерфи спросил:

– У вас нет волос Майкла Коломбо?

– Нет.

В результате, случайно или нет, Мерфи натолкнулся на возможность обернуть дело в свою пользу.

– Вы не знаете, принадлежали ли эти волосы Майклу Коломбо?

– Не знаю.

– Вы не можете сказать, принадлежали ли эти волосы Патрисии Коломбо?

– Нет.

Наконец-то очко в пользу защиты.

Блэр Шульц был еще одним криминалистом из Иллинойского бюро идентификации, работавшим в отделе следов. Он объяснил, что в его обязанности входит анализ стекла, краски, металлов, остатков взрывчатых веществ и всевозможных других «следовых» материалов. Он имел степень бакалавра химии, степень магистра судебной медицины.

Ал Балиунас показал Шульцу ряд вещественных доказательств, которые криминалист ранее исследовал: вещественное доказательство обвинения № 30, стекло с пола в гостиной дома по адресу Брэнтвуд, 55, № 32 – материал, сметенный с коврика гостиной, № 35 – разный материал с пола верхней площадки, № 40 – стекло из прихожей, № 50 – разный материал с лестницы, № 70 – содержимое бардачка «Олдсмобиля» Мэри Коломбо, № 74 – содержимое салона «Олдсмобиля», № 77 – материал, сметенный с пола «Бьюика Скайларка» 1968 года выпуска, № 78 – материал из «Тандерберда» Фрэнка Коломбо.

– Вы сравнивали эти вещественные доказательства? – спросил Балиунас.

– Да.

– Вы нашли между ними какое-нибудь сходство?

– Только одно.

– Обозначьте эти вещественные доказательства по номеру.

– Тридцать и семьдесят семь.

– Откуда взято вещественное доказательство под номером тридцать?

– Место преступления, Брэнтвуд, пятьдесят пять.

– Откуда взято вещественное доказательство под номером семьдесят семь?

– Это кусок стекла, сметенный с пола «Бьюика Скайларка» 1968 года, машины, которую Джек Лилли из «Джек’c Топ энд Трим» сдал в аренду Патрисии Коломбо.

Перекрестный допрос повел Тоомин. В сметенном с пола «Бьюика» 1968 года было двадцать пять разных осколков стекла. Все, кроме двух, очень маленькие. Только один похож на стекло из дома Коломбо. Это мог быть осколок любого другого стекла, имеющего аналогичные оптические свойства. Фактически это мог быть осколок буквально сотен тысяч других стекол из сотни тысяч других мест.

Присяжные, конечно, не думали об этих сотнях тысяч других мест. Почти наверняка они думали о Брэнтвуд, 55.

Когда мистера Шульца отпустили, суд объявил перерыв, завершив четвертую неделю судебного разбирательства.

В понедельник, 13 июня, утром первым свидетелем был Юджин Джайлс, доктор философии, профессор антропологии в Университете Иллинойса. На прямом допросе Патти Бобб он показал, что исследовал крыло и крышку багажника «Тандерберда» Фрэнка Коломбо и обнаружил отпечаток, который, как он сформулировал, был оставлен человеческой ладонью в перчатке. Левой ладонью. Без среднего пальца и указательного пальца. Отпечаток был совместим с отпечатком ладони Фрэнка Делука.

Когда доктор Джайлс давал показания, некоторые зрители в зале суда начали подозревать, что Патрисия Коломбо ежедневно принимает сильнодействующие лекарства. Временами казалось, что ей совершенно не интересно происходящее вокруг, и часто казалось, что она смотрит в пространство. Конечно, никаких лекарств она не принимала, а следовала совету своего адвоката: смотрела на бронзового орла наверху древка флага Соединенных Штатов у скамьи судьи Пинчема. Этот совет он дал после внезапного прилива эмоций, который произошел у Патрисии, когда со свидетельскими показаниями выступал юный Гленн Миллер, лучший друг Майкла. Возможно, адвокаты Патрисии не хотели, чтобы у нее снова задрожали руки, и, разумеется, не хотели, чтобы она смотрела на Делуку, как в момент, когда на трибуне был друг Майкла. Так кто-то из команды защиты начал искать какой-то неподвижный объект, на котором она могла бы сосредоточиться, и предложил бронзового орла. Едва Патрисия начинала нервничать, чувствовать себя не в своей тарелке или просто уставала, она сосредотачивалась на этом орле и отключалась от всего происходящего. Поскольку она поступала так достаточно часто, поползли слухи о том, что она «на таблетках».

Вслед за доктором Джайлсом шла еще одна «звезда» обвинения – Хьюберт Фрэнсис Грин, больше известный как Берт.

Грин назвал Фрэнка Делуку менеджером магазина, на которого он раньше работал, а Патрисию Коломбо – девушкой Делуки, которая приходила в магазин «три раза в неделю, чтобы увидеть Делуку». Берт рассказал, как Делука дал ему на хранение пакет, а затем в присутствии Грина вскрыл пакет, показав, что там был револьвер. Затем он рассказал, что Делука просил его забирать Патти у их многоквартирного дома три раза подряд в понедельник вечером и отвозить на церковную парковку рядом с домом Коломбо. Он засвидетельствовал, что при этом Делука рассказал ему, что Патти собирается встретиться с наемными убийцами, которых она затем впустит в дом Коломбо. Также во время второй поездки Патти говорила Грину, что «сегодня вечером произойдут убийства». После первых двух поездок в понедельник вечером Делука потом говорил Грину, что каждый раз что-то шло не так и «убийства срывались». После второй поездки Делука якобы сказал, что если «они не нападут в следующий раз, он и Патти сделают это» сами. (В своих первоначальных показаниях в полиции Грин заявил, что Делука сказал: «Мне придется сделать это самому».) После третьей неудачи Делука, по словам Грина, был «очень расстроен, очень нервничал» и сказал Берту, что «старик и старуха» подкупили нанятых им и Патти киллеров.

Суд прервался до завтра, Берт Грин должен был продолжить давать показания.

Когда в 10:00 утра вторника, 14 июня, суд собрался вновь, судье Пинчему до прибытия присяжных сообщили, что Берт Грин болен. Обвинение заявило, что он только что выписался из больницы, находился под наблюдением врача и каждые полчаса ему нужно принимать «лекарства». «Лекарством» был «Маалокс», популярная безрецептурная суспензия антацидов, которая помогает нейтрализовать желудочную кислоту. Берт Грин явно был сильно встревожен, возможно, даже на грани нервного срыва. Неужели из-за холодного взгляда Фрэнка Делуки, сидевшего за столом защиты?

Судья Пинчем решил сообщить присяжным, что в суде будут перерывы каждые тридцать минут или около того, но не объяснил почему. Пока Грин был на трибуне, секретарь суда подавал ему «Маалокс» в бумажном стаканчике, как если бы поил его водой. Причина сокрытия состояния Грина от присяжных так и не прояснилась. Возможно, судья Пинчем просто хотел не дать присяжным что-то заметить за нервозностью Берта Грина, например, страх перед Делукой, чтобы не нарушить статус презумпции невиновности Делуки. С точки зрения обвинения это был верный шаг, потому что штат определенно не хотел, чтобы присяжные заподозрили, что Берт Грин тоже мог испытывать чувство вины.

На второй день свидетельских показаний Грина Ал Балиунас «перенес» Берта в утро 5 мая 1976 года, когда Грин приехал открыть магазин и обнаружил, что Делука уже там. Здесь Грин, по сути, затронул ту же тему, что и в своем заявлении Рэю Роузу: горящая мусоросжигательная печь, слова Делуки о том, что «это произошло прошлой ночью. Я был весь в крови, залит гребаной кровью с ног до головы», что он показал Берту порезы на руках и сказал, что получил их, когда разбил лампу о голову старика – всю историю, которую Фрэнк Делука рассказал ему об убийстве Фрэнка, Мэри и Майкла Коломбо. Грин повторил, как в свое время Рэю Роузу, что Делука сказал, что Фрэнк Коломбо спросил его: «Ты кто? За что ты меня так?» – и Делука сказал: «Пошел ты!» и выстрелил в него – предположительно в третий или четвертый раз. Делука сказал, что на голове у него был чулок, а потом чулок был в сумке, сожженной вместе с остальной окровавленной одеждой.

Затем Балиунас спросил Грина:

– Он когда-нибудь говорил, стрелял ли он в жену?

Ответ Грина был невероятен:

– Нет, сэр.

Несколькими минутами ранее Грин заявил, как Делука сказал ему, что после того, как он дважды выстрелил во Фрэнка Коломбо, он «поднялся и застрелил жену». Это, очевидно, означает, что он дважды выстрелил во Фрэнка Коломбо на лестнице, ведущей из коридора в гостиную, затем продолжил подниматься по лестнице и выстрелил в Мэри, когда она выбежала из ванной.

Но теперь, всего минуту спустя, Грин противоречил сам себе и сказал, что на самом деле Делука не говорил, что стрелял в «жену».

Это любопытно. Неужели обвинение репетировало с Бертом Грином, чтобы он сказал, что Делука не говорил, что стрелял в Мэри Коломбо, возможно, чтобы намекнуть на то, что это сделала Патрисия? А потом Берт Грин просто забыл, что об этом нельзя упоминать – другими словами, проговорился и сказал правду, – а Балиунас все равно попытался ввернуть Патрисию? На тот момент аргументы штата против Патрисии были очень сильны в отношении доказательства сговора с целью совершения убийства – и в установлении того факта, что она была отъявленной шлюхой, – но пока единственное доказательство, напрямую связанное с самими убийствами, было против Делуки. Теперь штат определенно стремился поместить Патрисию в дом, где были совершены убийства, и продемонстрировать явную ее жестокость.

Еще необычнее, чем противоречия в показаниях Берта Грина, был тот факт, что позже защита эти противоречия не оспаривала. Сегодня остается в протоколе, что Берт Грин сказал, что Делука признал и не признал, что стрелял в Мэри Коломбо.

Когда Грин свидетельствовал, что Делука рассказывал ему, как «умно замел следы», он заметно занервничал и задрожал. Судья Пинчем немедленно удалил присяжных и разрешил Грину выпить немного «Маалокса».

После того как Берт успокоился, Балиунас быстро провел его через следующие несколько дней: Делука все больше тревожился, что тела́ не найдены, затем через неделю, когда Делуку «арестовали» вместе с Патрисией Коломбо, но отпустили (после того как Патрисия подписала официальное заявление), и Берт поехал в Департамент полиции Элк-Гроув, чтобы отвезти Делуку в его бывший дом в Аддисоне, где все еще жили Мэрилин Делука и пятеро детей.

Первым перекрестный допрос начал Билл Свано. Он установил, что два месяца назад Берт ушел с работы в «Уолгрин», но не спросил почему (позже эту оплошность исправит Майкл Тоомин). Затем Свано заставил Берта признать, что, хотя Делука рассказал ему о совершении убийств, Грин не пошел в полицию, фактически не сотрудничал с расследующими преступление полицейскими, не сотрудничал даже после вызова в суд перед большим жюри. Фактически он скрывал все, что знал об этом деле, до 28 июля, тринадцать недель после того, как Делука якобы сказал ему, что совершил убийства. И Свано прямо спросил:

– Причина, по которой вы не сообщали полиции… никакой информации в течение трех месяцев после инцидентов, заключалась в том, что вам потребовалось столько времени, чтобы разобраться с этой ложью?

– Это неправда, – заявил Берт Грин.

Свано отпустил его практически без синяков. Майкл Тоомин не был так дружелюбен.

– Вы знаете Джой Хейсек? – спросил Тоомин.

– Да.

– Она была старой подругой Фрэнка Делуки?

– Да.

– Вы впоследствии сами вступили с ней в отношения?

– Э, не в такие отношения.

– После ареста мистера Делуки вы перешли в магазин «Уолгрин» в Оук-Брук, а Джой Хейсек осталась в магазине Элк-Гроув?

– Да.

– Она звонила вам в магазин в Оук-Бруке почти ежедневно?

– Да.

– О чем вы говорили?

– Что она «очень боялась Делуку».

– Она рассказывала вам о сделанных Делукой фотографиях?

– Да.

– Она рассказывала вам, что на этих фотографиях она была запечатлена в различных сексуальных актах с мужчинами, женщинами и собаками?

– Возражение.

Это был Балиунас. Принято.

В ходе дальнейшего допроса Берт Грин признал, что Джой Хейсек отчаянно хотела вернуть фотографии, но Делука отказался ей их отдать. Джой, по словам Берта, сказала ему, что она «сделает все, чтобы вернуть фотографии».

Между убийствами и судом, одиннадцать месяцев, Берт Грин с Джой Хейсек встречались? Да. Как часто? Почти ежедневно.

Тоомин резко сменил тему, очевидно, надеясь оставить у присяжных впечатление, что Берт Грин и Джой Хейсек могли сговориться, чтобы убрать Делуку с дороги. Переходя к третьей поездке, когда, по словам Берта, он подвез Патти от многоквартирного дома на встречу с наемными убийцами, не Грин ли говорил полиции, что пришел на работу на следующее утро, 4 мая, в день убийств, – когда Делука якобы сказал: «Мне придется сделать это самому», однако на самом деле в тот день Грин не работал? И не полиция ли установила этот факт из табеля рабочего времени «Уолгрин»? И разве Ал Балиунас не обсуждал с Грином это несоответствие, сказав, что несоответствие надо прояснить, и разве тогда Грин не изменил свою историю и не заявил, что Делука сказал ему, что ему придется сделать это самому, когда Берт «просто случайно зашел забрать кое-что домой»?

– Да, все это верно.

Тоомин спросил, пытался ли Берт, когда Делука сказал, что ему «придется сделать это самому», отговорить друга.

– Вы сказали: «Не делай этого, Фрэнк, это неправильно» или что-то в этом роде?

Берт пожал плечами.

– Нет. Я полагал, что он достаточно взрослый, чтобы понимать, что делает.

– А пятого мая он рассказал вам о трех убийствах, совершенных накануне вечером?

– Верно.

– И вы никому не сказали? – недоверчиво спросил Тоомин. – В «Уолгрин» это было обычное дело?

– Это далеко не так, – заявил Грин в свою защиту.

Прежде чем Тоомин успел продолжить допрос, суд объявил перерыв на обед.

– Ваши отношения с Джой Хейсек были платоническими? – спросил Тоомин после перерыва.

– Да.

– Но разве не правда, что Джой Хейсек написала вам любовное стихотворение, а жена нашла его в доме и ушла от вас?

– Она никогда от меня не уходила, – сказал Берт. – Она просто уехала в отпуск.

Что ж, были ли проблемы между ним и женой из-за Джой Хейсек? Да.

Когда он перешел в магазин в Оук-Брук? Июнь 1976 года, через месяц после убийств. Был ли он переведен после инцидента, когда его поймали на складе занимающимся сексом с сотрудницей по имени Барбара Купер?

– Это было не из-за этого.

Происшествие имело место? Да. Его отношения с Барбарой Купер были платоническими? Нет. Жена бросила его из-за этого? Да.

Пока Берт Грин был уязвим, Тоомин добил его.

– Делука говорил, что он вошел в дом Коломбо не один, а с кем-то?

– Нет, сэр.

Можно было бы подумать, что этот вопрос задавал адвокат Патрисии.

– Вы знали об этом убийстве, когда оно планировалось?

– Верно.

– Вы знали о нем и могли его остановить?

– Верно.

Тоомин отвернулся, снова с отвращением.

– Вопросов больше нет.

Последние два его вопроса действительно были странными. Установив, что Берт Грин мог остановить убийства, Тоомин как бы говорил, что его клиент их совершил.

Балиунас на перекрестном допросе спросил, почему Берт Грин не обратился в полицию. Берт сказал, что, по его мнению, Делука «был мафиози» и мог расправиться с ним, его женой и дочкой, как расправился с Коломбо.

– А почему вы не сообщили в полицию после ареста Делуки?

Берт пожал плечами.

– Я боялся, что он выйдет.

Когда в тот день Берта Грина отпустили, многие близкие к этому делу почувствовали, что он причастен гораздо больше, чем они услышали.

На свидетельскую трибуну поднялась Джой Хейсек.

Терри Салливан установил, что она знала Фрэнка Делуку в течение семи лет и состояла с ним в сексуальных отношениях с 1970 по 1973 год. В июле 1975 года она была главным косметологом в «Уолгрин» в Элк-Гроув-Виллидж. Это было в то время, когда Фрэнк Коломбо напал на Делуку на парковке. Делука сказал Джой Хейсек, что Коломбо «выбил мне зубы» и что Делука «отплатит» за это.

В ноябре 1975 года Джой сказала, что Делука сказал ей, что у Фрэнка Коломбо контракт на него, но что он «разорвал контракт и заключил контракт на Фрэнка Коломбо и его семью». Все это время Делука просил ее рассказывать ему каждый раз, когда она видела Майкла Коломбо, входящего в магазин.

В начале 1976 года, по словам Хейсек, Делука сказал ей, что киллеры его кинули и ему «придется сделать это самому», заявление, идентичное первоначальным показаниям Берта Грина полиции, но измененное им в суде. Джой спросила Делуку, как он это сделает, и он сказал ей, что имитирует ограбление.

За неделю до убийств, на складе «Уолгрин», Делука предупредил ее, что, если она пойдет в полицию и повторит все, что он ей сказал, ее сына, когда он будет кататься на велосипеде, собьет машина, а дочь Ким «поймают и изнасилуют», а саму Джой «изобьют до неузнаваемости».

4 мая, в день убийства, Делука уходил с работы в 16:00 и остановился, чтобы попросить Джой пойти посмотреть фильм «Пролетая над гнездом кукушки» и на следующий день рассказать ему подробности. Джой сказала ему, что не может, ей нужно на курсы в Харпер-колледже.

Утром 5 мая Джой пришла на работу в девять часов и застала Делуку в столовой за чашкой кофе. Он был «в очень приподнятом настроении» и показал ей порезы и царапины на обеих руках.

– Что случилось? – спросила она.

Она засвидетельствовала, что он ответил: «Это произошло вчера ночью», – опять те же самые слова, которое он сказал Берту Грину. «Прошлой ночью я убил их всех, – сказал он. – Старик Коломбо дался мне непросто. Мне пришлось выстрелить в него два раза и прикончить его рукой. Я выстрелил ему в затылок… пуля вышла через рот… выбив ему зубы… теперь зубы у него такие же, как у меня. Сукин сын так и не понял, что его убили».

«А как насчет миссис Коломбо?» – спросила Джой.

«Без проблем. Она вышла из-за угла, и я выстрелил ей между глаз. Затем я выстрелил в Майкла».

Джой Хейсек сказала, что, хотя она была «очень расстроена», она пошла в косметический отдел, чтобы начать работу. Двадцать минут спустя Делука перезвонил ей в аптеку и во второй раз предупредил, чтобы она забыла все, что он сказал.

В четверг, 6 мая, Джой засвидетельствовала, что Делука был «озабоченным», потому что тела́ не обнаружили. Затем, в пятницу, 7 мая, примерно в 17:30 вечера, она зашла в буфет и увидела его плачущим. С ним был один из заместителей менеджеров. Делука посмотрел на нее и сказал: «Нашли мистера и миссис Коломбо, но не могут найти Майкла». По-видимому, сотрудник, который рассказал ему о трагедии, знал, что убиты только Фрэнк и Мэри. Когда заместитель менеджера ушел, Делука перестал плакать и засмеялся. Джой Хейсек сказала: «За это представление ты достоин “Эмми”».

Когда на второй неделе после убийства Делука позвонил ей в магазин и попросил встретиться, она отказалась. Делука, к тому времени переведенный в другой магазин, сказал, что слышал, что полиция допрашивает о нем сотрудников в магазине Элк-Гроув, и предупредил ее, чтобы она запомнила, что он ей сказал.

– Я имею в виду это дело, – сказал он ей.

Перекрестный допрос Джой Хейсек вел Стэнтон Блум для Делуки. Он установил, что она жила в Хофман Эстейтс, ее мужа звали Ральф и в настоящее время она работала в «ДжейСи-Пенни», уйдя из «Уолгрин» в сентябре прошлого года, через четыре месяца после убийства. У нее двое детей, тринадцати и семнадцати лет.

Джой начала работать в «Уолгрин» в торговом центре «Паркуэй Плаза» в Шаумбурге в 1970 году кассиром на полставки. В штат ее принял менеджер магазина Фрэнк Делука. Через год он перевел ее в отдел косметики. В суде она рассказала, что отношения с Делукой начались просто как дружба, ее брак «расклеивался», и Делука был тем, кому она могла «излить душу». Он «пару раз» приглашал ее на свидание, но она отказывалась, она знала, что он женат и в тот момент у него уже было трое детей. До того, как она сошлась с Делукой, у нее, призналась она, был еще один «мимолетный» роман.

Когда Джой Хейсек в конце концов согласилась пойти на свидание с Фрэнком Делукой, она признала, что «подозревала», что оно приведет к сексуальным отношениям, так и произошло. Первый раз был в мотеле в Вилла-Парке и продлился три с половиной часа. Джой сказала, что влюбилась в Делуку «через несколько месяцев» после начала романа.

– Фрэнк Делука бросил вас ради Патти Коломбо? – спросил Стэнтон Блум.

– Нет, – спокойно ответила Джой Хейсек. – Встречаясь с ней, он продолжал встречаться со мной и по-прежнему приглашал меня на свидания. Он даже хотел устроить свидание со мной и Патти.

– Вы с ним поссорились?

– Да, когда он просил меня сделать кое-что, что я делать не хотела.

– Что?

– В сексе, – просто сказала Джой.

Блум начал безжалостную атаку лично на Джой Хейсек.

– У вас был разговор с прокурором Боббом об определенных фотографиях?

– Да.

– Вы знаете, что изображено на этих фотографиях?

– Да. Сексуальные действия, которые я не хотела совершать.

– Вас принуждали?

– Слово «принуждали» тут не подходит, – признала она.

– Никто не приставлял вам пистолет к голове? – сухо спросил Блум.

– Нет.

– Вас заставляли снять одежду?

– Однажды меня избили за то, что я ее не сняла.

– Сколько раз вас фотографировали?

– Я не знаю.

– Двадцать раз? Тридцать?

– Не так много.

– Но каждый раз, когда вас фотографировали, вы снимали одежду?

– Да.

– Однажды там была еще одна женщина?

– Да.

– Вы совершали с ней оральный половой акт?

– Нет, не я с ней, а она со мной.

– Когда они привели собаку, вас заставили снять одежду?

– Нет.

Во время этого нелицеприятного допроса обвинение, как ни странно, практически не вмешивалось. Блум, например, не уточнил, кого он имел в виду под «они», однако возражений не последовало. Приходилось гадать, кто привел собаку.

– У вас когда-нибудь был половой акт с собакой? – язвительно спросил Блум.

– Нет.

Блум не удержался.

– Хорошо, а собака когда-нибудь забиралась на вас, когда вы были обнаженной?

– Да, – признала Джой Хейсек.

– Вы когда-нибудь позволяли собаке заняться оральным сексом с областью вашего влагалища?

– Да.

Многие в зале суда начали возмущаться Стэнтоном Блумом. Он зашел слишком далеко. Но он и не думал останавливаться, а судья Пинчем его не останавливал, потому что обвинение не возражало.

– Вы когда-нибудь совершали акт орального совокупления с кобелем? – осведомился защитник Делуки.

– Нет.

– Вы никогда не прикладывали рот к пенису собаки? – скептически спросил он.

– Насколько я помню, – явно смущаясь, ответила Джой Хейсек. Она заметно расстроилась.

– Есть фотографии ваших половых актов с разными мужчинами, разными способами, в разных позах, – сказал Блум. – Вас каждый раз принуждали?

– Принуждать можно по-разному, – устало сказала Джой.

Как она объяснит, что на фотографиях улыбается? Она «пыталась изобразить», как будто ей «это нравится».

Допрос затянулся до вечера. Еще в его начале Стэнтон Блум из-за некоторых неназванных «проблем со здоровьем», которые он испытывал, попросил суд отложить заседание, но судья Пинчем не позволил.

Блум явно хотел закруглиться, но хотел, чтобы Джой Хейсек вернулась на следующее утро. А за столом обвинения почувствовали, что, если суд отпустит Джой, он ее больше никогда не увидит. К тому времени всем было совершенно ясно, что она доведена до крайности безжалостными личными вопросами Блума. Или судья Пинчем понял сам, или ему подсказало обвинение, но суд продлил заседание до девяти вечера, потом был всего один короткий перерыв, свидетельницу не отпустили, и через несколько минут суд, к большому неудовольствию Стентона Блума, возобновился.

– Когда Фрэнк Делука вас избил? – спросил Блум уже около десяти вечера.

– Один раз, когда он хотел, чтобы я сняла афроамериканца, а я отказалась, – сказала Джой Хейсек. – Он избил меня в постели.

Однако она призналась, что были фотографии ее с мужчиной с черным цветом кожи до того, как Делука ее избил, поэтому Блум подчеркнул, что Делука избил ее, потому что она больше не хотела этого делать. Возможно, предыдущего темнокожего мужчину – друга Делуки, Андре, – она знала и просто не хотела заниматься сексом с незнакомцем.

– Делука бил вас кулаками?

– Да – двадцать или тридцать раз, на лице и груди остались синяки. – Мужу она сказала, что упала.

– Вы любили, когда вас били? – спросил Блум.

– Нет.

– Вы пришли в суд сочинять о Фрэнке Делуке истории?

– Нет.

– Но разве вы не возненавидели его за то, что он бросил вас ради Патти Коломбо?

– Он меня не бросал, – безапелляционно заявила Джой.

Казалось, для нее в этом сохранилась единственная капля самоуважения.

Когда Стэнтон Блум наконец отпустил Джой Хейсек, было 22:50 вечера. Несчастный адвокат немедленно ходатайствовал об аннуляции судебного процесса. Он напомнил судье Пинчему, что ранее он просил о переносе заседания из-за проблем со здоровьем, судья его просьбу отклонил и разрешил проведение судебного заседания в вечернее время, заставив Блума продолжить допрос Джой Хейсек. Блум считал, что отказ был проявлением «крайней предвзятости» по отношению к обвиняемому Делуке. Кроме того, Блум заявил, что он «случайно узнал, что один из присяжных спал» во время проводимого им перекрестного допроса.

Ал Балиунас сообщил судье Пинчему, что обвинение не заметило, чтобы кто-то из присяжных спал.

Судья Пинчем постановил:

– Никак не считаю, что до этого часа суд был «крайне предвзят» к мистеру Делуке. Ходатайство об аннуляции судебного процесса отклонено.

Следующим свидетелем был доктор Роберт Штайн, главный коронер округа Кук, который проводил вскрытия Фрэнка, Мэри и Майкла Коломбо.

В ходе прямого допроса, проводимого Патти Бобб, доктор Штайн показал, что во Фрэнка Коломбо стреляли четыре раза: в затылок, в правую сторону лица, в левую сторону лица и в рот. Кроме того, его били тупым предметом по макушке, бокам и передней части головы. И у него было несколько резаных ран на левой стороне шеи.

В Мэри Коломбо выстрелили один раз в переносицу между глаз. Также ее ударили по голове тупым предметом, и она получила резаные раны шеи, нанесенные острым предметом.

Майклу выстрелили во внешнюю часть левого глаза, у него было сорок восемь резаных ран на правой стороне груди и тридцать шесть ран на спине, из которых двадцать восемь были поверхностными резаными, а восемь – глубокими колотыми ранами.

Во время дачи показаний относительно Майкла Патрисия за столом защиты тихо заплакала.

У всех трех жертв, продолжил доктор Штайн, в желудке были частицы мяса и зеленые овощи, соответствующие обеду, который подала им официантка Джуди Димартино вечером 4 мая 1976 года.

Время смерти доктор Штайн определил между 23:00 вечера вторника, 4 мая, и 1:00 ночи среды, 5 мая.

Патти Бобб спросила о вещественном доказательстве обвинения № 113, ножницах, найденных в спальне Майкла, можно ли ими нанести колотые раны на груди Майкла? Да. Неизвестно, смутил этот вопрос присяжных или они пропустили его мимо ушей. Колотые раны Майкла, безусловно, находились на спине, но, анатомически говоря, спина – это и задняя стенка грудной клетки, поэтому технически вопрос был правильным. Но это служит еще одним примером неспособности адвокатов с обеих сторон точно разъяснить жюри, что именно означали различные показания. Действительно, сколько людей считают спину задней стенкой грудной клетки? Кто-нибудь когда-нибудь жалуется на боли в задней стенке грудной клетки, а не просто на боли в спине? Тем не менее важно то, что ножницами можно нанести колотые раны в любом месте. И к этому времени присяжные, скорее всего, забыли, что восемнадцать дней назад серолог штата Роберт Гонсовски показал, что крови на этих ножницах недостаточно даже для точного определения группы крови. Поскольку ножницы представляли как орудие, которым нанесено восемь глубоких колотых ран, то любопытно, что ни одному из четырех адвокатов не пришло в голову, почему на ножницах нет значительного количества крови. Когда нечто глубоко погружается в человеческое тело, обратно оно выходит с чем-то большим, чем просто кровавый след.

Во время перекрестного допроса Билл Мерфи заставил доктора Штайна признать, что у Майкла Коломбо не брали пробы волос, потому что Департамент полиции Элк-Гроув не составил запрос.

Тоомин, проводивший перекрестный допрос для Делуки, спросил доктора Штайна об угле, под которым вошла пуля, вероятнее всего, ставшая причиной смерти Фрэнка Коломбо. Патологоанатом ответил, что это была пуля, вошедшая в переднюю часть головы или в лицо и пошедшая вниз, разрушая на своем пути мозговую ткань.

Выстрел производил человек выше, ниже или одного роста с жертвой?

– У меня нет мнения на этот счет, – ответил доктор Штайн.

Потерпевший, когда в него стреляли, стоял или сидел?

– Я не могу на это ответить, – сказал доктор.

Пистолет стрелявший держал в правой или в левой руке?

– Я понятия не имею…

Доктор Штайн подтвердил, что, по его оценке, момент смерти мог произойти немного раньше, между 22:30 вечера и половиной первого ночи. Более того, доктор допустил, что он даже мог произойти еще в 22:15 вечера или уже в 1:15 ночи.

Повторно производивший перекрестный допрос Мерфи спросил, поразила ли голову Майкла убившая его пуля «с большой силой»? Да. Она имела «поражающий эффект»? Да. На входной ране были волосы? Нет. На выходной ране? Да.

При повторном прямом допросе Патти Бобб снова спросила, сколько ран на теле Майкла. Около девяти десятков. (На самом деле их было восемьдесят четыре.)

«Эти раны вызвали бы определенную боль?» Ответ: «Очень сильную боль». (Со стороны защиты не было возражений, хотя причина смерти была точно установлена как огнестрельное ранение, а обвинение своего вопроса не подготовило, не спросив свидетеля о том, был ли, по его экспертному мнению, Майкл жив и в сознании после того, как пуля прошла через его мозг, или опять же, по профессиональному мнению доктора Штайна, многочисленные раны были нанесены Майклу до или после того, как он был застрелен. Здесь Патти Бобб явно намекала присяжным, что Майкл все еще находился в сознании, чтобы страдать.)

Без возражений защиты она продолжала. «Еще живой человек будет сопротивляться?» Ответ: «Несомненно».

Если бы мисс Бобб остановилась на этом этапе, у присяжных осталось бы впечатление, что Майкл страдать мог. Но, самое невероятное, что дальше она спросила: «У Майкла Коломбо были раны, полученные при сопротивлении?» Ответ: «Нет».

Так что Майкл не сопротивлялся, даже когда ему причиняли «очень сильную боль». Очевидный вывод заключался в том, что он уже был мертв. Но сколько присяжных об этом догадались?

Доктора Штайна отпустили.

В этот момент служащий объявил: «Обвинение вызывает Клиффорда Ли Чайлдса!»

За столом защиты Фрэнк Делука опустил глаза и устало вздохнул.

Патрисия посмотрела на Делуку и нахмурилась. Она понятия не имела, кто такой Клиффорд Ли Чайлдс.

Ее молодую жизнь ждал сюрприз.

42

Март 1977 года

1 марта 1977 года, за месяц до начала судебного процесса над Патрисией Коломбо и Фрэнком Делукой, прокуратура штата Иллинойс получила письмо от заключенного тюрьмы округа Кук, некоего Уолтера Буша. В письме говорилось, что Буш располагал информацией об убийстве. Следователь Ральф Вильер был отправлен допросить этого человека.

Буш, находящийся в тюрьме по обвинению в краже со взломом, рассказал, что другой заключенный, Клиффорд Ли Чайлдс, сказал, что Фрэнк Делука нанял его для убийства свидетеля, который, как он ожидал, даст показания против него на предстоящем судебном процессе по делу об убийстве. Чайлдс, который провел в тюрьме двадцать один месяц в ожидании суда по трем пунктам обвинения в вооруженном ограблении, якобы согласился выполнить эту работу за 15 тысяч долларов, если Делука устроит его освобождение из тюрьмы. Чайлдса удерживали под стражей за отсутствием залога в размере 42 500 долларов, 10 процентов этой суммы обеспечивали залог для его освобождения.

Поскольку информация Уолтера Буша имела отношение к делу об убийстве, которое готовилось к судебному разбирательству, об этом уведомили прокурора Ала Балиунаса, старшего следователя Рэя Роуза и следователя Департамента шерифа Джина Гаргано. Быстрая проверка тюремных досье дала пугающее подтверждение истории Уолтера Буша. Клиффорд Чайлдс не только сидел в камере № 16 яруса C-l вместе с Фрэнком Делукой, но и был освобожден под залог 24 февраля – девятью днями ранее.

Достали копию документа об освобождения Чайлдса под залог из-под стражи. В нем был указан его адрес – Хольц, 1521, в пригороде Аддисон, – дом бывшей жены и пятерых детей Делуки.

Роуз и Гаргано немедленно нашли секретаря окружного суда, выпустившего Чайлдса под залог. Он вспомнил, что залог за Чайлдса, афроамериканца, внесли двое белых: невысокий седой мужчина лет сорока и женщина повыше лет тридцати, темноволосая, привлекательная, в светлом плаще. Из последнего описания, а также адреса на документе об освобождения под залог Рэй Роуз и Джин Гаргано сделали вывод, что этой женщиной была Мэрилин Делука.

На проведенном в прокуратуре штата совещании приняли решение, что два главных свидетеля обвинения против Делуки – Берт Грин и Джой Хейсек – должны находиться под круглосуточной охраной, а двух главных свидетелей против Патрисии – Лэнни Митчелла и Роман Собчински – необходимо проинформировать о ситуации. Всем причастным лицам роздали фотографии Клиффорда Ли Чайлдса и копии сведений о его судимости.

Чайлдс, двадцати девяти лет, ростом 195 сантиметров и весом 95 килограммов, должен был явиться в суд через пять дней. Между тем его местонахождение было неизвестно.

Рэй Роуз и Джин Гаргано допросили Уолтера Буша и узнали, что он случайно познакомился с Клиффордом Ли Чайлдсом несколько лет назад. Когда Буш попал в тюрьму округа Кук, его поместили в камеру № 21 яруса C-l, всего в пяти камерах от Чайлдса и Фрэнка Делуки. Бушу, возобновившему знакомство с Чайлдсом, тот сказал, что Делука скоро внесет за него залог. Чайлдс сказал, что Делука искал кого-то для убийства свидетеля и сначала обратился к предполагаемому наемному убийце Майклу Бруксу, но Брукс содержался под стражей без возможности освобождения под залог и якобы направил Делуку к Чайлдсу. Делука попросил одного из сотрудников тюрьмы перевести его в камеру 16, где сидел Чайлдс. Причина, приведенная Делукой в запросе, заключалась в том, что его нынешний сокамерник – «деревенщина». Смена камеры – дело обычное.

После того как Делука переехал к Клиффорду Ли Чайлдсу, Буш во время свидания с женой заметил, что Делука, которого посещала привлекательная темноволосая женщина, позвал из другой части комнаты для свиданий Чайлдса и тот, он сам и женщина поддерживали общий разговор.

Чайлдс, по словам Буша, был заключенным, получившим доверие охраны, и регулярно занимался передачей «воздушных змеев» – нелегальной корреспонденции – между Делукой и Патрисией в женском отделении тюрьмы.

8 марта 1977 года Клиффорд Ли Чайлдс с адвокатом Клинтоном О. Симсом явились, как и было запланировано, в зал судебного заседания под председательством судьи Джозефа Махала. Заместители шерифа немедленно взяли его под стражу, и судебное разбирательство против него по трем пунктам обвинения в вооруженном ограблении было отложено на более поздний срок. Затем Чайлдса доставили в прокуратуру штата на допрос к Рэю Роузу и Джину Гаргано.

Во время допроса, проводимого Роузом и Гаргано, а потом и Алом Балиунасом, Клиффорд Чайлдс признался, что Фрэнк Делука подстрекал его убить не только Берта Грина, но и Джой Хейсек. Он должен был получить десять тысяч долларов «авансом», еще десять тысяч долларов после совершения убийства и бонус – двадцать тысяч долларов «в дальнейшем». Из тюрьмы Чайлдса освободили, внеся залог, Мэрилин Делука и брат Фрэнка Уильям Делука. Чтобы прикрыть Фрэнка Делуку на случай, если с планом что-то пойдет не так – например, Чайлдса поймают, – Делука составил вексель на «ссуду» Чайлдсу из денег для его залога. Это было бы оправданием передачи денег Чайлдсу для Делуки: не для оплаты убийства, а просто предоставление ссуды. Чайлдс подписал документ, а Делука, по его словам, хранил его под матрасом своей тюремной койки.

Были и другие вещественные доказательства. Роуз и Гаргано узнали, что Патрисия Коломбо – не единственная, кто оказалась настолько наивна, чтобы рисовать план дома и описывать распорядок дня жертв, Делука поступил точно так же. Он дал Чайлдсу рукописные описания Берта Грина и Джой Хейсек, набросал схему торгового центра «Гроув» и нарисовал карту, показывающую Чайлдсу, как добраться до дома Джой Хейсек. Он даже написал Чайлдсу список дел, которые тот должен был сделать после освобождения, в который входила покупка небольших банок с жидким хлороформом и аренда фургона для перевозки потерявших сознание жертв. Вдобавок ко всему Делука описал Чайлдсу даже подробнее, чем Берту Грину и Джой Хейсек, как он убивал жертв.

В этот момент Роуз и Гаргано, должно быть, считали Фрэнка Делуку самым безголовым, самым неумелым и некомпетентным убийцей в истории. Совершенные им промахи были грандиозны.

Только Фрэнк, Мэри и Майкл Коломбо не позволяли им смеяться.

9 марта Джин Гаргано получил у судьи Джеймса М. Бейли ордер на обыск камеры № 16 на ярусе C-l тюрьмы округа Кук и на изъятие, если он все еще там, векселя, который Чайлдс якобы подписал для Делуки. Чайлдс также рассказал Рэю Роузу и Гаргано о том, что Делука разрешил ему читать многочисленные фрагменты полученных Фрэнком писем, многие из них незаконно передавались по несанкционированным каналам от Патрисии Коломбо. Чайлдс вспоминал, что в одном из этих писем или записок Патрисия написала, что если бы не ее «поведение», Делука не оказался бы в нынешней ситуации. Чайлдс воспринял это как признание ее причастности к убийствам. Ордер на обыск, полученный Гаргано, также санкционировал изъятие всей корреспонденции Делуки, чтобы получить то, что считалось дополнительными уличающими доказательствами. Кроме того, в ордере был указан еще один подлежащий изъятию предмет: четыре лезвия с одной кромкой – личное оружие, которое Делука, когда он его не носил, хранил под картонной крышкой коробки с хлопьями.

После получения ордера на обыск Гаргано связался с отделом безопасности тюрьмы и потребовал, чтобы Делуку и его нового сокамерника вывели из камеры № 16, а камеру взяли под охрану. Вскоре после этого Гаргано в сопровождении тюремных надзирателей вошел в камеру и изъял следующие предметы: одну стопку папок с письмами, два ящика писем, пять фотографий, две картины, четыре книги, еще одну дополнительную папку с письмами и разные документы.

Он также обнаружил четыре бритвенных лезвия, которые нелегально передали тюремные надзиратели.

Векселя не нашли.

Судя по количеству переписки, Гаргано установил, что Делука сохранил все записки и письма, написанные ему Патрисией за восемь месяцев, которые к тому времени они оба провели в заключении. Теперь все эти материалы отправили в прокуратуру штата, где Роуз, Гаргано и другие следователи проверяли каждое слово, которое Патрисия написала своему возлюбленному.

Позже в тот же день, когда в камере Делуки был произведен обыск, Рэй Роуз и Джин Гаргано ждали возле тюрьмы округа Кук, пока не увидели, как Мэрилин Делука и брат Фрэнка Уильям Делука вышли со свидания с Фрэнком. Два следователя подошли к ним и сообщили, что представитель прокуратуры штата желает с ними поговорить, и под конвоем полицейских попросили их о сотрудничестве.

По прибытии в прокуратуру штата миссис Делуку и ее деверя провели в кабинет Ала Балиунаса, который в то время готовил обвинение против Патрисии и Фрэнка.

Балиунас спросил Мэрилин Делуку, знает ли она человека по имени Клиффорд Чайлдс. Она ответила утвердительно. Балиунас спросил, внесла ли она залог, чтобы освободить Чайлдса из тюрьмы. Она ответила, что нет. Балиунас указал, что ее домашний адрес указан в документе о выпуске Клиффорда Чайлдса под залог. Кроме того, были копии двух телеграфных денежных переводов «Вестерн Юнион», № 60969 и № 60970, на суммы 2000 и 1420 долларов соответственно, отправленные Клиффорду Чайлдсу в тюрьму округа Кук от Мэрилин Делуки. И имелся свидетель, секретарь окружного суда, который принял наличными остаток залога в размере 4250 долларов от «темноволосой привлекательной женщины лет тридцати».

Мэрилин Делуку снова спросили, вносила ли она залог за освобождение из-под стражи Клиффорда Чайлдса. После этого она признала, что да.

На вопрос, присутствовала ли она при освобождении Чайлдса, Мэрилин признала, что присутствовала. Она отвезла Клиффорда Чайлдса из тюрьмы в свой дом в Аддисоне, где подарила ему автомобиль «Джавелин» 1973 года Фрэнка Делуки.

На вопрос, почему она так поступила, Мэрилин Делука неубедительно ответила, что «выполняла указания бывшего мужа».

Мэрилин Делука спросила Балиунаса, почему он задает ей «все эти вопросы». Балиунас ответил, что они расследуют утверждение о том, что Фрэнк Делука просил Клиффорда Чайлдса убить двух свидетелей штата по делу об убийстве, которое в настоящее время рассматривается против него.

Мэрилин Делука заявила, что не верит этому обвинению. Ал Балиунас сказал ей, что Клиффорд Чайлдс в соседнем кабинете, и спросил, не желает ли она услышать, как он сам об этом рассказывает. Мэрилин согласилась.

Привели Клиффорда Чайлдса. Он заявил в присутствии Мэрилин Делуки, что Фрэнк нанял его, чтобы убить Берта Грина и Джой Хейсек за гонорар по десять тысяч долларов каждый. Сам Чайлдс не знал, известно ли Мэрилин Делуке о сговоре с целью убийства или нет. По его словам, он считал, что неизвестно.

После того как Чайлдса увели, Ал Балиунас спросил Мэрилин, есть ли у нее разумное объяснение своих действий по освобождению Клиффорда Чайлдса из тюрьмы, доставке его к себе домой и предоставлении ему автомобиля. Мэрилин заявила, что у нее была причина, но она не хотела бы ее раскрывать. Затем она спросила Балиунаса, арестована ли она. Балиунас сказал: «В данный момент нет».

Затем Мэрилин заявила, что не желает отвечать ни на какие вопросы, пока не поговорит с общественным защитником Биллом Мерфи. (На этом этапе подготовки к судебному разбирательству Мерфи представлял и Патрисию, и Делуку. Только после этого инцидента Мерфи попросил освободить его от защиты Фрэнка Делуки, и суд назначил Делуке стороннего адвоката во избежание конфликта интересов внутри адвокатуры. В то время также поступали сообщения о нарастающей враждебности между Биллом Мерфи и Фрэнком Делукой, и Делука фактически жестко критиковал Патрисию за то, что она «слишком дружелюбна» с Мерфи.)

Когда Билл Мерфи явился в прокуратуру штата, Ал Балиунас сообщил ему обо всем, что произошло к тому моменту. После чего Мерфи спросил Балиунаса о том же, что и Мэрилин: находится ли она под арестом? И получил тот же ответ: «В данный момент нет».

Потом Мерфи с Мэрилин Делукой и ее деверем Уильямом ушли. Нет никаких записей о том, что во время допроса Уильяму Делуке вообще задавали какие-то вопросы.

Клиффорд Чайлдс терпеливо ждал в другом кабинете, чтобы посмотреть, какую сделку он сможет заключить с правосудием в обмен на свои показания.

43

Июнь 1977 года

Клиффорд Ли Чайлдс был высоким, хорошо сложенным, с длинным узким лицом и шапкой естественно вьющихся, не требующих укладки волос. Он был красив, у него были аккуратно подстриженные усы. Он стал одной из самых загадочных личностей этого запутанного процесса.

Терри Салливан начал с того, что спросил Клиффорда Чайлдса, где он живет.

– Двадцать тысяч шестьсот в Южной Калифорнии, – ответил Чайлдс. – Тюрьма округа Кук. Комнаты свидетелей.

– Выдвинуты ли против вас какие-либо уголовные обвинения?

– Да. Три обвинения в вооруженном ограблении.

– Вы признаете себя виновным по этим обвинениям?

– Да.

Этот ответ говорил все о заключенной сделке. Вину Чайлдс признал только потому, что уже знал, какой его ждет приговор. Давая показания в качестве свидетеля, он гарантировал этот приговор.

Салливан аккуратно провел Чайлдса через его дружбу с Фрэнком Делукой, когда те вместе сидели в камере № 16. Он довел Чайлдса до того момента, когда Делука впервые затронул тему убийства Берта Грина и Джой Хейсек. Это было после закрытия камер на ночь. Делука спросил Чайлдса, может ли тот «взять заказ» на два убийства и сколько это будет стоить? Чайлдс сказал, что по десять тысяч долларов за каждое. Затем Делука сказал, что хочет убить двух человек, которые могут «надолго засадить его в кутузку». Мог ли Чайлдс это сделать? Конечно, мог. Тут возникли тени Лэнни Митчелла и Романа Собчински.

Делука изложил ему план убийства. После того как Мэрилин внесет за Чайлдса залог, она передаст ему «Джавелин» Делуки 1973 года, и он выкрасит его в черный цвет. Он украдет разные номерные знаки и поставит их на машину. На машине он будет следить за передвижениями Джой Хейсек и Берта Грина, пока не установит их распорядок дня. Когда он будет готов, он арендует фургон, усыпит жертв хлороформом, перевезет их через границу штата в Индиану, выроет яму, положит их в нее, зальет известью и похоронит.

Салливан спросил Чайлдса, обсуждал ли Делука когда-нибудь Фрэнка Коломбо. Ответ – «да».

– Фрэнк сказал мне, что застрелил всю семью.

Делука сказал Чайлдсу, что ранее в день убийств Делука позвонил Фрэнку Коломбо и спросил, можно ли прийти в дом Коломбо в восемь часов вечера для примирительной встречи. Коломбо согласился, но Делука сказал, что не собирался идти на встречу, он просто хотел убедиться, что в тот вечер Коломбо останутся дома.

Позже той же ночью Делука якобы сказал Чайлдсу, что он положил смену одежды во «взятую напрокат» машину, но сам сел за руль «другой» машины. (Это должно было окончательно сбить с толку бедное жюри. В тот день было две «взятых напрокат» машины: «Бьюик» 1968 года, который Патрисия одолжила или арендовала в «Джек’с Топ энд Трим», и «Олдсмобиль» Коломбо, который Патрисия позаимствовала у матери двумя днями ранее и так и не вернула.)

Делука не знал, что Патрисия больше месяца встречалась со своей семьей, начиная с импульсивного визита в день рождения Майкла, 10 апреля. По ее словам, это была попытка подготовить почву к тому, чтобы оставить Делуку и вернуться домой. «Олдсмобиль» она взяла на время у Мэри Коломбо для поисков работы. Узнав об этом, Делука разозлился, но Патрисия его успокоила, заверив, что она виделась только с матерью, а не с отцом или Майклом.

Теперь на суде встал вопрос о том, какую «из взятых напрокат» машин имел в виду Делука, а какую машину он называл «другой». Ни одна из сторон этого дела не удосужилась спросить или, если знали, сказать присяжным. Присяжным в этом суде очень часто оставалось только гадать и пытаться разобраться во всем самостоятельно.

Делука сказал Чайлдсу, что он припарковал «другую» машину в квартале от дома и сел во «взятую напрокат» машину, куда он положил сменную одежду. Потом он поехал на Брэнтвуд, 55, и припарковался позади «другой» машины (предположительно, еще одной «другой» машины, скорее всего, «Тандерберда» Фрэнка Коломбо) на подъездной аллее. С улицы дом был темный, свет не горел.

Звонок в двери. Фрэнк Коломбо открыл и впустил его. Коломбо повернулся и начал подниматься по лестнице, ведущей из коридора в гостиную. Делука сказал, что выстрелил ему в затылок, когда тот поднялся на верхнюю ступеньку.

Далее Делука рассказал Клиффорду Чайлдсу, что после того, как он застрелил всех членов семьи, он «перевернул дом, чтобы имитировать ограбление». Делука сказал, что взял 150 долларов наличными, кое-какие драгоценности и другие предметы и положил их «в первую машину, ближайшую к гаражу» (предположительно, «Тандерберд»). Затем Делука сел в машину ближе к «улице» (это была одна из «взятых напрокат» машин, либо «Бьюик» 68-го года, либо «Олдсмобиль» Коломбо).

Делука сказал, что поехал в чистое поле и переоделся. Затем «другую» машину (здесь он, должно быть, говорил о «Тандерберде») он отогнал в Чикаго, в нижний Вест-Сайд, и оставил в «черном» районе в надежде, что какие-нибудь «афроамериканцы» (Делука использовал грубый сленг) ее взломают и, присвоив предметы, которые он взял из дома, отправятся на ней кататься, а потом «попадут в ловушку как грабители дома».

Затем, по его словам, Делука поехал обратно, взял свою машину, «избавился от «Олдсмобиля»» и вернулся в свою квартиру.

Делука заверил Чайлдса, что орудие убийства никогда не будет найдено.

После того как Делука сделал для Чайлдса описания внешности Джой Хейсек и Берта Грина, их возможных распорядков дня, нарисовал ему карту, как добраться до дома Хейсек, а также план торгового центра «Гроув» и магазина «Уолгрин», он вложил все это в конверт с пометкой «не открывать!», запечатал, потом засунул в больший конверт, и Клиффорд Чайлдс его отправил по почте матери в Нью-Джерси.

По всей видимости, все было готово для второй пары заказных убийств. Оставалось только вытащить Клиффорда Чайлдса под залог.

Продолжая допрашивать Чайлдса, Терри Салливан готовил почву к тому, чтобы свидетель избежал обвинения в сговоре с целью совершения убийств.

– Вы намеревались совершить убийства?

– Нет.

Тогда с какой целью он стал соучастником этого плана? Чайлдс сказал, что увидел в нем возможность выхода из тюрьмы округа Кук, где, поскольку у него не было денег на внесение залога, он двадцать один месяц томился в ожидании суда.

На этом этапе Терри Салливан попросил Чайлдса опознать рукописные описания и планы, которые нарисовал для него Делука и которые Чайлдс получил от матери в Нью-Джерси. Затем Салливан спросил:

– В то время Фрэнк Делука общался с Мэрилин Делукой?

– Да, он отправлял ее повсюду, пытаясь получить ссуду.

18 ноября 1976 года на свидание с Делукой пришли Мэрилин и его брат Билл. После визита Делука сказал Чайлдсу, что деньги получены и «план выполняется».

Неделю спустя, 25 ноября, Чайлдс получил два денежных перевода «Вестерн Юнион»: один на 2000 долларов, а другой на 1420 долларов. С этими деньгами на своем тюремном счете Чайлдс попытался добиться уменьшения залога. (Его финансовая гарантия в форме залога тогда составляла 42 500 долларов, залог для освобождения составлял 10 процентов. Ему все еще не хватало 830 долларов.) Когда в уменьшении залога ему отказали, Чайлдс сказал Делуке, что «тот должен выплатить остальную часть денег». В это время Делука был «настоящим хлюпиком, параноиком». Он хотел отказаться от Клиффорда Чайлдса и «контракта на убийства». В конце концов Мэрилин Делука и Билл Делука выплатили остаток залога, и Чайлдса освободили.

Мэрилин Делука ждала Чайлдса, когда он вышел из окружной тюрьмы. Она отвезла его в своем универсале к себе домой в Аддисон и там, на кухне, дала ему ключи от «Джавелина» Фрэнка Делуки и конверт с 1300 долларами.

Чайлдс отвез машину Делуки в аэропорт О’Хара, припарковался и вылетел на восток, в Нью-Джерси, чтобы навестить своих родителей и сына, которых он не видел три года. Через десять дней он вернулся в Чикаго, зарегистрировался в Ассоциации молодых христиан и с адвокатом, как и запланировано, 8 марта явился в суд. Арестованный в зале суда, он впоследствии заключил соглашение со штатом о даче показаний против Делуки в обмен на смягчение обвинения с вооруженного ограбления до простого ограбления. С признанием вины он получил бы наказание от одного до двадцати лет (обвинение в вооруженном ограблении предусматривало гораздо более строгий минимальный срок наказания).

Когда к перекрестному допросу приступил Майкл Тоомин, он сразу же начал критически разбирать предысторию свидетеля. В 1967 году Чайлдс был арестован за изнасилование, в 1970 году ему было предъявлено обвинение в хранении и продаже наркотиков, в 1971 году – во владении украденным имуществом и подделке документов, в 1971 году – во владении ножом, дубинкой и не подлежащими свободному обращению и опасными веществами, в 1974 году – в распространении героина, в 1975 году – в краже в особо крупном размере и в 1976 году – в хранении и продаже героина.

Стэнтон Блум вел перекрестный допрос после Тоомина.

– Фрэнк Делука сказал, что у него есть одна из машин Коломбо? – спросил он.

– Он сказал, что ездил на ней, – ответил Чайлдс.

– Какая машина, «Олдсмобиль» или «Тандерберд»?

– Он не сказал.

– В доме Коломбо, Делука сказал, что звонил в двери?

– Не сказал, что он звонил.

– Делука сказал вам, как долго он пробыл в доме Коломбо?

– Двадцать минут, не больше.

– Он сказал, что был в перчатках?

– Да.

Установив, что левый указательный палец Делуки и кончик следующего пальца отсутствовали, Чайлдс сказал, что Делука сказал ему, что он «набил» пальцы своих перчаток, но Чайлдс не знал чем. Чайлдс сказал, что Делука сказал ему, что он сжег свою окровавленную одежду в поле, а не в мусоросжигательной печи магазина «Уолгрин». А Делука сказал, что одежда не была вся в крови.

– Делука упоминал о резаных ранах?

– Он сказал мне, что перерезал горло.

– Чье?

– Старика и старухи.

– А ребенка?

– Нет, он об этом ничего не сказал.

– Он сказал вам, что весь ребенок изрезан?

– Он об этом упомянул.

– Вы бы солгали, чтобы выйти из тюрьмы? – прямо спросил Блум.

– Да.

– Вы бы солгали, чтобы избежать обвинений в вооруженном ограблении?

– Нет.

– Вы три с половиной года учились в колледже?

– Да.

– Вы проходили курсы актерского мастерства или драмы?

– Нет.

– Вы бы солгали, чтобы выйти на свободу?

– Я бы солгал, чтобы выйти на свободу, – признался Клиффорд Чайлдс.

При повторном прямом допросе Терри Салливан установил, что Чайлдс действительно подписал вексель Фрэнку Делуке на деньги, которые Мэрилин Делука отправила Чайлдсу, но только как «алиби Фрэнка на случай, если штат обвинит его после нападений». Защита мало что могла сделать с Клиффордом Чайлдсом, по крайней мере, в том, что касалось его свидетельских показаний при прямом допросе. Он твердо придерживался своей версии – и он слишком много знал, чтобы в нее нельзя было не поверить.

* * *

Теперь обвинение стремилось закрепить то, что сказал Клиффорд Чайлдс. Вызвали Джулию Джаллитс, сотрудницу «Вестерн Юнион», которая показала, что Мэрилин Делука сделала два перевода для Чайлдса, оплатив их кассовым чеком на счет «Элмхерст Нэшнл Бэнк». Служащая банка Гертруда Чаравот показала, что Мэрилин Делука оплатила кассовый чек наличными, и выписан он был «Вестерн Юнион». Мэри Литтл из трастового отдела исправительного департамента округа Кук подтвердила, что средства были получены и зачислены на счет заключенного Чайлдса.

Джозеф Мортимер, эксперт штата Иллинойс по скрытым отпечаткам пальцев с тридцатилетним стажем, засвидетельствовал, что белый конверт и конверт манильской бумаги, отправленные по почте матери Клиффорда Чайлдса, а также желтая бумага, на которой были написаны описания Джой Хейсек и Берта Грина, имеют отпечатки пальцев Клиффорда Чайлдса и Фрэнка Делуки.

Не было сомнений, что все, что сказал Клиффорд Чайлдс, произошло. Единственным спасением для защиты было доказать, что причины произошедшего были иные, а не планирование убийства.

Вторник, 21 июня, был днем юридических споров перед судьей Пинчемом. Прокурор вызвал адвоката Чарльза Уэлена для дачи показаний по завещанию Коломбо, предположительно для того, чтобы косвенно указать на мотив Патрисии в преступлении. Выслушав все «за» и «против», Пинчем вынес решение в пользу защиты, не допустив показаний Уэлена, поскольку не было доказательств того, что Патрисия знала содержание завещания.

Затем адвокаты спорили из-за фотографии Мэри Коломбо с места преступления, где ее халат расстегнут, а трусики спущены. Защита не хотела, чтобы фотографию показывали присяжным, потому что, хотя это и не так, она выглядела как фотография сексуального преступления и своим оскорбительным характером могла повлиять на присяжных. Пинчем снова выступил в пользу защиты, исключив эту конкретную фотографию.

Однако другие государственные экспонаты были разрешены: вещественное доказательство обвинения № 113 – золотые ножницы, вещественное доказательство обвинения № 116 – окровавленная футболка Майкла, вещественные доказательства обвинения № 131, 132 и 133 – фотографии семьи, которые Патрисия отдала Лэнни Митчеллу, № 169 – распорядок дня ее родителей, написанный Патрисией, № 148 – крышка багажника с отпечатком руки Делуки, № 117–130 – фотографии с места преступления, № 143 – пули, извлеченные из тела Фрэнка Коломбо, № 144 – пуля, извлеченная из тела Мэри Коломбо, и десятки других вещественных доказательств: отпечатки пальцев, образцы крови, диаграммы, отчеты, записи, документы. Всего в качестве улик было принято 219 вещественных доказательств обвинения.

На этом обвинение завершило представление своих свидетелей и свои ключевые доказательства присяжным.

Это был двадцать первый день рождения Патрисии Энн Коломбо. В совещательной комнате адвокатов она поделилась праздничным тортом со своим адвокатом и сотрудниками суда.

Сверху была белая глазурь, но внутри – «пища дьявола»[9].

Утром 22 июня защита приступила к представлению своих свидетелей.

Тоомин вызвал Клиффорда Джексона-Бея. Тридцать один год, женат, двое детей, и содержался он в тюрьме округа Кук на ярусе C-l. Он отбывал от пятнадцати до восемнадцати лет за вооруженное ограбление по приговору штата Иллинойс и пятнадцать лет по приговору федерального суда за ограбление банка.

Джексон-Бей знал Клиффорда Чайлдса с середины 1975 года. Он засвидетельствовал, что Чайлдс сказал ему в тюрьме округа Кук:

– У меня проклюнулись интересные варианты. Я составил грандиозный план… и не собираюсь задерживаться в тюрьме надолго.

Джексон-Бей сказал, что Чайлдс «провел» Делуку. Он просматривал бумаги Делуки, когда Делуки не было в камере. Чайлдс сказал Джексон-Бею, что Делука «наивный, считающий, что он умен». Но Чайлдс «взял Фрэнка под крыло». Чайлдс «взял Фрэнка в оборот, очень плотно». Делука его любил, доверял ему. «Белые, – сказал Чайлдс, – всю жизнь на нас охотились», но теперь настал его черед. Чайлдс намеревался, когда выйдет из тюрьмы, пойти в прокуратуру штата и заключить сделку о даче показаний.

На перекрестном допросе Балиунас попытался дискредитировать Джексон-Бея, заставив того признать, что он напал на надзирателя Гамильтона или, по выражению Джексон-Бея, «повздорил» с ним, а также пытался запугать свидетелей против него в суде по делу об ограблении банка, отправив им по почте дохлых крыс.

При повторном прямом допросе Тоомин спросил, пообещали ли что-нибудь Джексон-Бею за его показания. Нет. Ожидал ли он чего-нибудь от подсудимого Делуки?

– Абсолютно ничего.

Вслед за Джексон-Беем последовал ряд свидетелей, вызванных, чтобы отвлечь внимание присяжных от сути дела.

Вызванный в суд защитой Роберт Реззуто был сыном Глории, сестры Фрэнка Коломбо. Иногда он брал у дяди Фрэнка на время семейные машины, а однажды увидел в перчаточном ящике «Тандерберда» пистолет.

Лерой Симаник был работающим на себя подрядчиком по ремонту, который очистил водостоки в доме Коломбо и получил за эти работы 1815 долларов наличными.

Майкл Дж. Дойл был почтальоном, доставлявшим почту в дом 55 по Брэнтвуд, и в начале недели, 3 мая 1976 года, увидел в районе дома Коломбо двух мужчин, которых никогда раньше не встречал. Один был белый, другой черный, оба среднего роста, в рабочей одежде, черный был в очках.

Джорджия Брукс жила через три дома к востоку от семьи Коломбо и в ночь на вторник, 4 мая, примерно в 22:15 или 22:30, услышала громкий шум, похожий на взрыв выхлопных газов автомобиля. Она подошла к окну и увидела машину, проезжающую по улице перед домом Коломбо. На следующее утро, когда она в 7:35 ушла на работу, она заметила, что на крыльце Коломбо горел свет, что было необычно. (Интересно, видела ли она этот свет на крыльце утром в четверг и пятницу, и если это было необычно, почему она не зашла к соседям?) Утром в среду, 5 мая, с 7:30 до 8:30 она также видела машину на подъездной аллее к дому Коломбо.

Муж Джорджии, Клайд Брукс, показал, что вернулся домой с собрания Южной Конференции христианских лидеров с 23:00 до 23:30 вечера 4 мая и не заметил ничего необычного.

К чему все это привело? На самом деле ни к чему. Фрэнк Коломбо иногда возил пистолет в бардачке и оплачивал большие счета за ремонт наличными. Почтальон заметил на своем пути двух незнакомцев. Соседка услышала громкий шум, увидела едущую по улице машину и заметила, что на крыльце горел свет. Ее муж не заметил абсолютно ничего необычного. Пока показания не связали между собой и не объяснили присяжным, это не имело смысла. Некоторые из них Тоомин использует в заключительной речи, но к тому времени они уже не будут стоить ни цента.

Первым значительным свидетелем защиты был Джон Нортон, один из заместителей Делуки. 4 мая он вечером закрывал магазин. Делука позвонил ему в 22:50. В двухминутном разговоре Делука осведомился, все ли в порядке в магазине, и сказал Нортону, что он собирается спать. Телефонная компания подтвердила, что звонок поступил из квартиры Делуки и Патрисии.

Когда три дня спустя были обнаружены тела́, Нортон стал свидетелем того, как в столовой магазина Делука «скорбел». Он «рухнул на стул… закрыв лицо руками», но не заплакал. И, по словам Нортона, на его руках не было порезов, царапин, струпьев или крови.

Следующим свидетелем защиты был Майкл Джеймс Данкл, двадцати двух лет, из Омахи, Небраска, сын сестры Мэри Коломбо и двоюродный брат Патрисии. Данкл был водителем по контракту, забиравшим и доставлявшим автомобили, грузовики и автобусы для «Супериор Бас Компани оф Омаха». Утром 5 мая в 6:00 утра – когда семья Коломбо, по словам доктора Штайна, была мертва как минимум пять часов – Данкл пересаживался с автобуса на автобус в центре Чикаго на пути в Лиму, штат Огайо. У него была часовая остановка, во время которой он позавтракал и позвонил своей тете Мэри по номеру 439–6949 в дом Коломбо. Телефон зазвонил четыре раза, ответила Мэри Коломбо, и Данкл поговорил с ней пять минут. Она казалась «нервной, дерганой», но у Данкла в голове не возникло ни малейших сомнений, что это была Мэри Коломбо, он звонил ей, пересаживаясь с автобуса на автобус в Чикаго, еще по крайней мере раз двадцать.

Билл Свано попросил Данкла опознать его автобусный билет, показывавший, что он выехал из Омахи в 17:30 4 мая, приехал в Чикаго в 6:00 5 мая, выехал из Чикаго в 7:00 утра и приехал в Лиму в 15:00 того же дня.

Данкл заявил, что разговаривал со своей тетей где-то между 6:15 и 7:00 утра.

Джон Лето, проживавший по адресу: 121 Спрус-стрит, в Вуддейле, имел выделенное место на парковке непосредственно рядом с местом, где через пять дней после убийства обнаружили «Олдсмобиль» Мэри Коломбо. Лето засвидетельствовал, что, когда уезжал на работу в 5:10 утра в среду, 5 мая, «Олдсмобиля» там не было. Когда он вернулся домой между половиной шестого и шестью часами вечера, машина была там. Подразумевалось, конечно, что ее оставили там где-то днем в среду, 5 мая, когда оба обвиняемых могли отчитаться за то, как провели время.

Барбара Лефски показала, что она провела собеседование с Патрисией Коломбо относительно работы в «Сентрал Стейтс Фанд» во вторник, 4 мая, с полвторого до трех часов пополудни и не заметила в ее поведении ничего необычного. Во второй половине того же дня с Патрисией Коломбо разговаривали Джон Мэлоун, Микаэлин Стразиота и Брюс Трозак, и никто из них не вспомнил ничего необычного в поведении ответчицы, которая по версии обвинения планировала через несколько часов убить свою семью.

Даниэль Макдональд, заведующая отделом найма «Мейеркорд Компани», вспомнила собеседование с Патрисией Коломбо на соискание должности секретаря по закупкам с 8:40 до 9:45 утра в среду, 5 мая. Предположительно, это было через несколько часов после кровавой бойни на Брэнтвуд, 55 – если бы все точно знали, когда она произошла. Во время этого собеседования Патрисия была «спокойной, расслабленной, вела себя очень хорошо, на вопросы отвечала интеллигентно» и была «милой и общительной».

Вызвали Роберту Уокер из дома 140 по Саут-Уиппл в Чикаго, где нашли «Тандерберд» Фрэнка Коломбо, и она показала, что машины перед ее домом не было во вторник, 4 мая, в среду, 5 мая, или в четверг, 6 мая. Впервые она заметила автомобиль около одиннадцати утра в пятницу, 7 мая, примерно за четыре часа до обнаружения тел. Дедила Инглиш, жившая по соседству в доме 142, это свидетельство подтвердила. Когда утром она шла в старшую школу Маршалла, «Тандерберда» не было, но когда в 14:30 она возвращалась домой, он уже стоял.

Эдвард Бернетт вышел на свидетельскую трибуну и повторил рассказанную им Рэю Роузу историю о покупке одной из раций Коломбо на рынке под открытым небом на Максвелл-стрит. Продавец был афроамериканцем, ростом чуть более 180 сантиметров, весом примерно 90 килограммов, в маленькой синей бейсболке.

Продавец автомобилей, Рональд Р. Тросс, предоставлявший Лэнни Митчеллу свой дом для секс-вечеринок, пришел в суд вместе со своим адвокатом Джоном Х. Бикли-младшим и семнадцать раз прибегал к Пятой поправке вместо ответов на вопросы вроде этого:

– Вы слышали, как Лэнни Митчелл сказал полиции, что вы присутствовали на сексуальных оргиях в своей квартире, в которых участвовали Патрисия Коломбо, Роман Собчински, Лэнни Митчелл и вы?

Тросс был отпущен, с требованием повторного вызова.

Заместитель начальника полиции Уильям Конке был свидетелем с противостоящей защите стороны и был вызван по повестке. Бывший полицейский военно-воздушных сил и ветеран полиции Элк-Гроув с тринадцатилетним стажем, он в течение года был вторым по старшинству в подразделении из девяноста восьми человек.

Защита, вызывая Конке выступить в качестве свидетеля, хотела подбросить присяжным побольше отвлекающих факторов. В первые часы и дни после обнаружения тел Конке сделал целый ряд неосмотрительных комментариев для прессы, прежде чем его шеф, начальник полиции Гарри Дженкинс, запретил отдельным сотрудникам любые заявления для прессы. Теперь Конке пришло время публично расплачиваться за свое неосторожное поведение.

Тоомин допросил Конке в первый раз. Он заставил его признать, во-первых, что он сравнивал фамилии в личной телефонной книжке Коломбо с фамилиями известных мафиози, во-вторых, что он получил анонимное письмо, в котором в убийствах обвинялась мафия, и в-третьих, тот знал, что в начале расследования обнаружили украденную из дома Коломбо рацию (зацепка, указывающая на мотив ограбления).

Но прежде чем Тоомин допросил Конке снова, судья Пинчем удалил присяжных из зала. На сей раз Тоомин заставил Конке признать, что Фрэнка Коломбо, по его мнению, пытали как при случайном налете, или, возможно, его пытали, чтобы заставить открыть сейф, и еще, что Фрэнка Коломбо подозревали в теневом партнерстве в автотранспортных фирмах и фирмах по найму грузчиков, и его смерть могла быть связана с этим, и на одну зарплату Фрэнка в «Вестерн Ауто» семья Коломбо не могла бы жить так хорошо.

Выслушав эти признания, судья Пинчем постановил, что это всего лишь личные мнения, и отказался выносить их на рассмотрение жюри. Конке отпустили, признав его право на сомнительные суждения перед кем угодно, кроме присяжных.

В кабинете судьи Пинчема поверенный братьев Томаса и Эдварда Машеков и их бухгалтера Вирджинии Штутц попросил отменить повестки для его доверителей на том основании, что причастность Фрэнка Коломбо к фирме под названием «Док Хелп, Инк.» не имела отношения к делу об убийстве.

Майкл Тоомин придерживался позиции, согласно которой Фрэнк Коломбо был указан в качестве одного из пяти руководителей компании, созданной специально для предоставления «Вестерн Ауто» грузчиков, и Фрэнк Коломбо получал 250 долларов в неделю в качестве своей доли прибыли от этой фирмы. Кроме того, как утверждал Тоомин, записи в сейфе Коломбо показали, что в течение одного года он также получил 18 тысяч долларов в качестве заработной платы от «Малвихилл Картадж Компани» – автотранспортной фирмы, которая осуществляла для «Вестерн Ауто» перевозки и также принадлежала братьям Машек. Позиция Тоомина заключалась в том, что Фрэнк Коломбо получал «откаты» за финансовые сделки, которые могли быть мотивом его убийства (именно за это Тоомин раскритиковал показания Билла Конке).

Судья Пинчем опросил обоих Машеков в своем кабинете и постановил не разрешать им давать показания (которые, по словам их поверенного, в любом случае ограничились бы ссылкой на Пятую поправку) и представлять присяжным финансовые отчеты двух фирм. Наверное, это было к лучшему. Жюри, уже столкнувшемуся с необходимостью уяснять для себя каверзный характер «сговора» и малопонятную проблему, какое отношение молекула ДНК имеет к единственному волосу на футболке Майкла, не придется расшифровывать еще и бухгалтерские балансы.

Профессор кафедры уголовного права Университета Иллинойса Джозеф Никол, аттестованный как специалист по экспертизе волос, показал, что микроскопический сравнительный тест единственного обнаруженного на футболке мертвого мальчика волоса, изъятого и установленного на предметное стекло с взятыми одиннадцать месяцев спустя образцами волос его старшей на шесть лет сестры при отсутствии для сравнения волос самого мертвого мальчика, был анализом с очень низкой достоверностью. Он не считал, что на его основании можно произвести заключение.

На перекрестном допросе Патти Бобб заставила профессора Никола признать, что он никогда не видел ни волос, взятых с футболки Майкла, ни образцов волос с головы Патрисии.

Это была ничья.

Делорес де Бартоли, близкая подруга Мэри Коломбо, чей муж Арт был хорошим другом Фрэнка Коломбо, и все они состояли в одной лиге игроков в боулинг и вместе ходили на ужины с танцами Организации ветеранов иностранных войн, дала довольно своеобразные свидетельские показания. Клиффорд Чайлдс сказал, что Фрэнк Делука ему рассказывал, что звонил в дверной звонок, чтобы войти в дом Коломбо, но Делука не сказал, что звонил он. Делорес де Бартоли сказала, что в доме Коломбо дверного звонка не было. В апреле 1976 года, за месяц до убийств, Фрэнк Коломбо поменял все замки и снял дверной звонок.

Интересно.

Была пятница, 24 июня, и по обычаю, установленному судьей Пинчемом во время этого судебного разбирательства, суд должен был снова собраться в субботу, но Билл Свано потребовал, чтобы на следующий день они «не работали». Патрисия Коломбо страдала от защемления нерва в спине, потеряла с начала судебного разбирательства около 5 кг, и – тут Свано бросил обвинению для возбуждения аппетита соблазнительную закуску – если она даст показания, он ожидал очень долгого перекрестного допроса.

Пинчем предоставил всем выходной.

В понедельник, 27 июня, в отсутствие присяжных, Билл Свано сказал судье Пинчему, что готов вызвать еще нескольких свидетелей.

Мистера и миссис Ричард Найквист, которые в воскресенье, 2 мая, за два дня до убийств, завтракали с Коломбо в ресторане «Эраунд зе Клок», и Фрэнк и Мэри им сказали, что в июне Патти и Фрэнк Делука собираются пожениться.

Джека Маккарти, заместителя менеджера склада «Вестерн Ауто», которому Фрэнк Коломбо сообщил о «предстоящей свадьбе».

Томаса Лидвики, друга Фрэнка Коломбо, которому сказали то же самое.

И Кэролайн Тайгретт, еще одну из сестер Мэри Коломбо, которая засвидетельствовала бы, что она обсуждала свадебные планы с Мэри Коломбо, что семья в конце концов дала согласие и что свадьба должна была состояться 5 июля (вероятно, это была случайная ошибка, поскольку 5 июля был понедельник, а свадьбы обычно проводились по субботам. Субботой было 5 июня, и все, кто знал о свадебных планах, полагали, что свадьба назначена на июнь.)

В любом случае это все было спорно, потому судья Пинчем не разрешил Свано вызвать ни одного из этих свидетелей. Он постановил, что все их показания – с чужих слов.

Свано сразу же подал ходатайство об аннуляции судебного процесса за нарушения закона. Ходатайство было отклонено.

На свидетельскую трибуну вернули Рона Тросса, снова явился его адвокат Джон Х. Бикли-младший. Сначала жюри при этом не было, Пинчем снова захотел проверить показания.

Стэнтон Блум сразу же спросил:

– У вас когда-нибудь был половой акт с Патрисией Коломбо?

– Нет, – ответил Тросс.

– Как долго ваша квартира использовалась для сексуальных рандеву? – спросил Блум.

Ал Балиунас возразил.

– Сексуальные что? – спросил судья.

– Рандеву, – повторил Блум.

Пинчем поддержал возражение, добавив:

– Свидетель может знать, что такое сексуальное рандеву, но я не знаю.

Когда жюри вызвали снова, у него было еще кое-что, о чем подумать.

В ответ на большинство заданных вопросов Рон Тросс сослался на Пятую поправку, но в конце концов засвидетельствовал в присутствии присяжных, что видел, что Лэнни Митчелл носил пистолет, что он давал Лэнни ключ от своей квартиры, но никогда не присутствовал, когда квартирой кто-то пользовался.

Патер Дж. Уорд Моррисон, священник церкви Королевы Святого Розария в Элк-Гроув-Виллидж, засвидетельствовал, что Патрисия Коломбо позвонила ему утром в субботу, 8 мая, чтобы «спросить его о кремации». Отец Моррисон сказал ей, что в исключительных случаях Римско-католическая церковь ее разрешала. Затем Патрисия сказала, что жертвы «жили вместе и умерли вместе», и она хотела бы, чтобы «их похоронили именно так».

Два дня спустя патер Моррисон увидел Патрисию на поминках у Коломбо. Он сказал, что видел, как она «вошла, подошла к каждому из трех закрытых гробов», он также заявил, что она «плакала». В тот вечер он наблюдал за ней полтора часа, и все это время она «плакала и была расстроена».

С момента ареста Патрисии патер Моррисон от пятнадцати до двадцати раз посещал ее в тюрьме.

На перекрестном допросе Патти Бобб назвала удивительным признание священника, что он лично не знал Коломбо до убийств. Тем не менее он знал их «родственников и друзей».

Бобб спросила, как он получил разрешение на кремацию жертв. Отец Моррисон сказал, что он представил дело на рассмотрение в канцелярию Чикагской архидиоцезии, и оно было одобрено.

– Кто его одобрил?

– Я отказываюсь отвечать на этот вопрос, – ответил патер Моррисон.

Суд выразил несогласие с его отказом, это не имело значения для дела. Патера Моррисона отпустили.

Затем вышла, пожалуй, самая парадоксальная, вызывающая самый живой интерес и самая загадочная свидетельница всего процесса: Мэрилин Делука.

Симпатичная темноволосая женщина с челкой, она была замужем за Фрэнком Делукой более пятнадцати лет, окончательно их развод был оформлен в месяц убийства семьи Коломбо. Она также была матерью пятерых детей Делуки. По всем свидетельствам, ее муж представал явным сексуальным психопатом, социопатической личностью и хладнокровным убийцей. И не мог не возникнуть вопрос, знала эта женщина или не знала о том, что у Делуки любовная связь с Джой Хейсек и с Патрисией Коломбо, и как все эти долгие годы жила с мужем, что ей было известно, чему она потворствовала и в чем соучаствовала.

На один из первых заданных ей Майклом Тоомином вопросов – о ее нынешнем статусе по отношению к Делуке – она ответила: «В настоящее время мы в разводе», – точно речь могла идти о некоем временном состоянии или соглашении.

Мэрилин показала, что в период между тем, как они разъехались, и разводом она видела Делуку дважды в неделю, обычно по средам и воскресеньям. Фактически после убийства, в среду вечером, 5 мая, он ужинал с ней и детьми, и она не заметила у него на руках порезов или других необычных следов.

Затем ее спросили: знала ли она Клиффорда Чайлдса? Да. Чайлдса она встретила в комнате свиданий тюрьмы. Внесла ли она залог для выхода его из тюрьмы? Да. По ее словам, Чайлдс подписал долговое обязательство, согласившись выплатить пять тысяч долларов по ссуде в три с половиной тысячи долларов после удовлетворения поданного им иска об ограничении гражданских прав. Мэрилин призналась, что забрала Чайлдса из тюрьмы, отвезла его к себе домой, приготовила для него ужин (новый факт, о котором прежде не было известно) и отдала ему ключи от машины Фрэнка Делуки. (Ни одна из сторон не спросила ее о конверте с тринадцатью сотнями долларов, который, по словам Чайлдса, она ему дала.) Знала ли она, что Чайлдс нанят убить двух человек? Нет.

Ал Балиунас в перекрестном допросе был на удивление сдержан.

– Вы отдали Клиффорду Чайлдсу последние [деньги], которые у вас были?

– Да.

Ей пришлось «продолжить» получать «помощь нуждающимся семьям с детьми» [государственное пособие]? «Да».

Впоследствии ей пришлось взять на себя заботу о чужих детях, чтобы зарабатывать деньги на содержание собственных детей? «Да».

Она написала Делуке в тюрьму, что не может оплачивать счета и не знает, что делать?

Прежде чем Мэрилин успела ответить, Пинчем в беседе между судьей и адвокатами решил запретить вопрос. Он приказал присяжным не принимать его во внимание. Балиунас отпустил свидетельницу без дальнейшего перекрестного допроса. Его мысль нашла подтверждение перед присяжными: Фрэнк Делука забрал у своих пятерых детей крайне необходимые им деньги и отдал их Клиффорду Чайлдсу. Кто-нибудь в здравом уме может поверить, что это была просто ссуда?

Майкл Тоомин пытался убедить присяжных в это поверить. На повторном перекрестном допросе он спросил:

– Почему вы согласились на ссуду?

Мэрилин беспомощно пожала плечами и сказала:

– За полторы тысячи долларов прибыли.

– В своих помыслах вы совершили что-нибудь противозаконное? – спросил Тоомин.

– Нет.

Еще одно имя, которое следует добавить в список людей, которые могли быть, а могли и не быть виновны в преступлении, но которым, если они были виновны, это сошло с рук. Во вторник, 28 июня, защита попыталась на утреннем заседании вызвать Джима Лири, человека, с которым Роман Собчински познакомил Патрисию Коломбо и в квартире секретарши которого Роман и Патрисия дважды занимались сексом.

Вместе с ним явился его адвокат и утверждал, что выставление мистера Лири в качестве свидетеля приведет только к двусмысленностям, инсинуациям и предположениям о незаконной деятельности и что он будет прибегать к защите Пятой поправки при ответе на все вопросы.

Тоомин, Мерфи и Свано отказались вызывать его на таких условиях.

Во время обеденного перерыва в этот день наблюдатели отметили сильное эмоциональное напряжение у обоих подсудимых. Сначала заметили, как Патрисия Коломбо исступленно качала головой, а кто-то из команды защиты сказал: «Мы можем попросить судью вывести ее из зала, пока он дает показания».

Сразу же распространился слух о том, что для дачи показаний собираются вызвать Фрэнка Делуку и что Патрисия не хотела в этот момент находиться в зале суда.

Вероятность скорой дачи показаний Делукой увеличилась, когда судебное заседание не началось вовремя. А потом и вовсе возобновление судебного разбирательства было на некоторое время отложено на основании того, что у Делуки внезапно началось нервное недомогание. Далее поползли слухи, что он чуть не потерял сознание от волнения и его стошнило.

Потом, незадолго до того, как дневное заседание в конце концов началось, кто-то сказал, что Патрисия Коломбо плакала и теперь умоляла оставить ее в зале суда, пока ее любовник будет давать показания.

Все это было очень драматично. У каждого была своя версия и своя оценка происходящего. Но что бы ни случилось, в 14:15 пополудни все более-менее нормализовалось, и судья Пинчем объявил о возобновлении слушаний с Патрисией за столом защиты и Фрэнком Делукой, которого приведут к присяге.

Перед началом допроса Делуки Пинчем сказал присяжным:

– Обращаю ваше внимание, что показания мистера Делуки не предлагаются вам и не должны вами рассматриваться в качестве доказательств в отношении подсудимой Патрисии Коломбо.

Теоретически Делука давал свидетельские показания строго за себя. Теоретически.

* * *

Прямой допрос вел Стэнтон Блум.

– Как ваше полное имя?

– Фрэнк Джон Делука.

– Сколько вам лет?

– Тридцать девять.

– Дата рождения?

– 28 июня 1938 года.

– Получается, что сегодня ваш день рождения?

– Да.

Блум продолжил устанавливать факты биографии Делуки: образование, брак, дети, футбольная стипендия и история работы в «Уолгрин». Плюс тот факт, что до предъявления обвинений он ни разу не подвергался аресту за правонарушение.

Затем Блум провел Делуку через его столкновение с Фрэнком Коломбо на парковке.

– Он позвонил мне в магазин, – рассказал свидетель, – и сказал, что хочет поговорить. Я ждал его на парковке. В десять сорок пять он подъехал и вышел из машины с винтовкой: «Я тебе голову оторву!» Я сказал: «Подожди секунду…» Он размахнулся и ударил меня винтовкой по лицу. Я упал. Когда я попытался встать, он ударил меня винтовкой в живот, и я снова упал. Потом он сказал: «Ты труп, ублюдок, ты труп!» И он уехал. Кто-то из проезжавших мимо вызвал полицию.

Заявление подавали? Да. Впоследствии его отозвали? Да.

Делука сказал, что в период между этим инцидентом в июле 1975 года и апрелем следующего, 1976 года он с Фрэнком Коломбо больше не общался. Однажды ночью Фрэнк Коломбо позвонил Патрисии и во время этого звонка поговорил с Делукой. Свидетель сказал, что Коломбо наконец согласился на брак между ним и Патрисией, сказав: «Тогда она будет твоей проблемой, а не моей».

Коломбо якобы даже предложил купить в качестве свадебного подарка им стиральную машину и центрифугу-сушилку. Свадьбу назначили на 5 июня, потому что развод Делуки стал свершившимся фактом в конце мая.

Блум перешел к Берту Грину. Делука показал, что Грин был одним из его сотрудников в аптеке и что он повысил Грина с должности менеджера отдела спиртных напитков до заместителя менеджера магазина. Он категорически отрицал, что когда-либо приносил в магазин револьвер или что Берт Грин хранил его у себя для него. Он отрицал, что Грин когда-либо забирал Патрисию у их многоквартирного дома и куда-то ее отвозил, и отрицал, что когда-либо обсуждал с Грином «контракты» или «убийства».

Делука сказал, что в ночь убийств он уехал с работы в 17:00 вечера и по дороге домой остановился купить жареной курицы в «Кентукки Фрайд Чикен». Пообедав в своей квартире, он вышел около 19:00 или 19:30 и поехал в торговый центр «Йорктаун». Некоторое время он походил по магазинам, затем купил кока-колу, сидел и пил ее, наблюдая за людьми. Он вышел из торгового центра в 21:30–22:00 и по дороге домой заехал за двумя пакетами молока. Один из них он отдал соседу, у которого как-то занимал молока. Около 22:15 он выпил чашку кофе и посмотрел телевизор. В 22:55 он позвонил в магазин, чтобы спросить у своего заместителя Джона Нортона, все ли в порядке. В 23:15 он лег спать. На следующее утро он проспал примерно до 6:30, а в среду, 5 мая, встал и в 7:30 выехал на работу.

– Вы лично располагаете какими-либо сведениями об этих убийствах? – спросил Блум.

– Нет, – ответил Делука.

Перешли на пятницу, 7 мая. Делука показал, что собирал витрину, когда его позвали к телефону. Позвонил живший по соседству с Брэнтвуд, 55, сотрудник и сообщил, что Фрэнк и Мэри Коломбо скорее всего убиты. Делука немедленно позвонил в полицию Элк-Гроув-Виллидж, но не смог получить никакой информации.

– Вы были расстроены? – сдержанно спросил Блум.

– Да, – сдержанно ответил Делука.

До сих пор показания Делуки были очень хороши. Вся его биография была рассказана искренне, основательно. Даже его передвижениям в ночь убийств можно было поверить. Только на вопросе о телефонном звонке, в котором ему сообщили об убийствах, его ответы стали вызывать легкую настороженность, слабое удивление, намек на недоверие. «Вы были расстроены?» – «Да».

Этого было недостаточно. Два человека, которые наконец приняли его в качестве жениха своей единственной дочери, строили с ними свадебные планы, которых он называл «мама» и «папа», которые собирались подарить им стиральную машину и сушилку, были убиты, и он всего лишь был «расстроен». Он должен был быть ошеломлен, напуган, убит горем. Он мог за две минуты доехать до Брэнтвуд, 55, чтобы самому убедиться в этом ужасе своими глазами. Но он не поехал. Он даже из магазина не вышел, чтобы броситься к Патрисии, найти свою невесту и быть с ней, когда она узнает трагическую новость. Он не сделал ничего из того, что сделал бы нормальный человек. И все в зале суда не могли не задаваться вопросом, почему.

Блум механически двигался дальше в стиле алгоритма пошагового отрицания.

– Вы когда-нибудь разговаривали с Хьюбертом Грином о вашей предполагаемой причастности к этому преступлению?

– Нет.

– Вы когда-нибудь разговаривали с Джой Хейсек о вашей предполагаемой причастности к этому преступлению?

– Нет.

– Вы когда-нибудь разговаривали с Клиффордом Чайлдсом о вашей предполагаемой причастности к этому преступлению?

– Нет.

Если такие отрывистые повторения и должны были оказать положительное влияние на жюри, они не принесли результата. Однословные отрицания Фрэнка Делуки после всех представленных против него доказательств никуда не годились.

Делука показал, что он добровольно пошел в полицейский участок Элк-Гроув-Виллидж, чтобы «помочь» всем, чем мог. Ему показали фотографии места преступления и непотребно растерзанных тел. (Возможно, в тот момент его должно было стошнить, но, видимо, не стошнило.)

Делука сказал, что в день обыска в квартире и ареста Патрисии он был «взят под стражу». В полиции его «постоянно спрашивали, где [он] был в 22:30 вечера в день убийства», потому что именно в то время «соседи слышали выстрелы». Он также сказал Берту Грину, когда его друг и сотрудник за ним приехал, что заместитель начальника полиции Билл Конке говорил ему: «Это сделал ты. Ты сядешь за убийства. Твои отпечатки пальцев повсюду в машине. Мы знаем, что это сделал ты». Когда Берт отвез Делуку в Аддисон, к дому, где все еще жили Мэрилин и дети, они обсуждали убийства. Вездесущий Берт Грин – всегда рядом, когда что-то говорилось об убийстве. Причем говорилось почти так, как если бы он был подельником.

Блум перевел Делуку на разговор о тюрьме округа. По словам Делуки, он подружился с Клиффордом Чайлдсом в тюрьме. Когда Чайлдс попросил прочитать «бумаги» Делуки о преступлении и надвигающемся суде, Делука ему разрешил. В то время в соответствии с правилом раскрытия информации, согласно которому обе стороны должны раскрывать друг другу, какие доказательства у них есть и как они будут представлены, защите уже передали показания Берта Грина и Джой Хейсек. Другими словами, прямые показания, или большая их часть, Джой Хейсек и Берта Грина были уже известны Делуке. Клиффорд Чайлдс, по словам Делуки, был поражен этим.

«Ты, должно быть, шутишь, – по словам Делуки, сказал Чайлдс. – После всего этого тщательного планирования ты полностью изменяешь себе и якобы рассказываешь все этим двум людям? Это просто невероятно. Этому невозможно поверить».

Это была своеобразная линия допроса. Что надеялся установить Стэнтон Блум? Это Фрэнк Делука произвел «все это тщательное планирование», но не «рассказал этим двум людям» все? Похоже, что так. Какой толк от этого Делуке?

Что касается нарисованной от руки карты, показывающей, как добраться до дома Джой Хейсек, схемы района торгового центра «Гроув» и рукописных описаний внешности Берта Грина и Джой Хейсек, Делука сказал, что он нарисовал их для другого своего защитника, Майкла Тоомина, чтобы Тоомин мог «зайти в магазин» и забрать их. Он не сказал, намеревался ли Тоомин «зайти» домой к Джой Хейсек. По его словам, Клиффорд Чайлдс, должно быть, «скопировал» их.

Это объяснение было смехотворное. Если Чайлдс их «скопировал», почему они были написаны почерком Делуки? Если под «копированием» Делука имел в виду применение ксерокса или других средств механического воспроизведения, откуда на листах повсюду отпечатки пальцев Делуки? Его показания не имели абсолютно никакого смысла, но он их давал и ожидал, что им поверят.

Не существует буквального определения слова «социопат», его ввело в оборот психиатрическое сообщество примерно в 1944 году как производное от слова «психопат». Но обычно его употребляют для обозначения человека, чье поведение характеризуется асоциальными или антиобщественными привычками. Обычно им называют человека, знающего, что хорошо, а что плохо, но это его не волнует, он считает, что он имеет право делать все, что ему хочется, и что все, что он делает, должно приниматься и оставаться безнаказанным, а всему, что он говорит, следует безоговорочно верить.

К концу своего первого выступления в качестве свидетеля Фрэнк Делука начал обнаруживать едва уловимые приметы своей подлинной личности. Думать, что присяжные поверят в то, что он нарисовал эти планы, карты и сделал описания внешности для своего адвоката, было не просто нерациональным, а неразумным. Разумеется, если это было правдой, это было совсем не трудно доказать, Блум мог выставить Тоомина в качестве свидетеля, а Тоомин мог поклясться в этом под присягой. Но этого не случилось.

Незадолго до окончания судебного заседания Стэнтон Блум заставил Делуку выдать очередную пулеметную очередь отрицаний.

– Скажите, четвертого или пятого мая, или в любое другое время, вы стреляли во Фрэнка Коломбо, избивали или убивали Фрэнка Коломбо?

– Нет.

– Скажите, четвертого или пятого мая, или в любое другое время, вы стреляли в Мэри Коломбо, избивали или убивали Мэри Коломбо?

– Нет.

– Скажите, четвертого или пятого мая, или в любое другое время, вы стреляли в Майкла Коломбо, избивали или убивали Майкла Коломбо?

– Нет.

Со стороны Блума было хорошей стратегией – попытаться закончить день серией решительных отрицаний, которую присяжные, уходя из зала суда, унесут в памяти. Однако этому свидетелю стратегия не подходила.

Среда, 29 июня. Фрэнка Делуку допрашивает Ал Балиунас.

– Когда вы впервые встретились с Патрисией Коломбо?

Делука нервничал и не мог назвать дату. Сначала он сказал, что это был июнь 1967 года, что не могло быть правдой, потому что Патрисии было всего одиннадцать лет. Затем он собрался с мыслями и поправился, назвав июнь 1972 года. Ему, по его словам, было в то время тридцать четыре года, а Патрисии – шестнадцать лет, но она сказала, что она старше. (Это достаточно близко к истине, чтобы не вызывать возражений. Но на самом деле это было 26 мая 1972 года, за двадцать шесть дней до шестнадцатилетия Патрисии. Она все еще была впечатлительной пятнадцатилетней девочкой, когда начала безвозвратно влюбляться в Делуку и сделала первые неуверенные шаги к гибели.)

Они встретились, сказал Делука, когда он стал менеджером магазина в Элк-Гроув-Виллидж, и «Патриш уже была там, делала бутерброды» в секции быстрого питания магазина.

Когда они начали встречаться? «Сентябрь или октябрь 1967 года». (И снова год назван неправильно, но никто не потрудился это исправить.) Делука признал, что в то время, когда он начал встречаться с Патрисией, он жил со своей женой и пятью детьми.

Летом 1974 года, сказал он, когда ей действительно было восемнадцать, после получения разрешения от Фрэнка Коломбо она ушла из дома и переехала к Делуке и его семье. (Возраст и тут указан не совсем точно, Патрисии, когда она ушла из дома Коломбо, было еще семнадцать, и ее родители не давали ей разрешения, они просто не пытались воспрепятствовать ее отъезду, поскольку до совершеннолетия оставалось совсем недолго.)

Делука сказал, что «Патриш» прожила с его семьей год, в течение которого она «занималась модельным бизнесом и работала в офисе». Были напечатаны визитные карточки с именем «Триш Коломбо – модель» и именем Делуки как ее «агента». (Нигде нет свидетельств того, что Патрисия когда-либо «занималась модельным бизнесом» ни с кем, кроме Делуки, и того, кого он выбирал ей в качестве сексуального партнера.)

Был ли он сексуально связан с Патрисией все это время, пока она жила с его семьей? – поинтересовался Балиунас. Да, признал Делука, но они «ничего не делали в доме». (Пятнадцать лет спустя Патрисия подробно рассказала автору, что на самом деле происходило в этом доме, как мы видели, это определенно означало нечто большее, чем «ничего».)

Балиунас спросил, когда Патрисия переехала из его дома, и Делука ответил: «В июле 1976 года». Снова неверно. К июлю 1976 года Коломбо были два месяца как мертвы. Он имел в виду июль 1975 года. Он сам, как он показал, съехал «через две недели». (Патрисия, прежде чем переехать, в течение нескольких месяцев тайком встречалась с Эндрю Харпером, но Делука об этом не знал. Он мог подозревать, что причиной ее ухода был другой поклонник, но было очевидно, что причина его, последовавшего две недели спустя, ухода из дому заключалась в том, что он боялся, что потеряет ее, эту женщину-дитя, свою половинку противоположного пола, на создание и изготовление которой в соответствии с собственными извращенными предпочтениями он потратил более трех лет.)

Его жена, по словам Делука, подала на развод через два месяца после его ухода. Она обвинила его не в супружеской неверности, а в непримиримых разногласиях.

Столкновение Делуки с Фрэнком Коломбо на парковке произошло из-за того, что Патрисия сказала отцу, что Делука съезжает из дома и что он и она собираются пожениться? Да. В тот момент Патрисия была на парковке с Делукой? Да. После того, как Коломбо ударил Делуку во второй раз, Делука сказал, что разъяренный отец повернулся к своей дочери и сказал: «Я и тебя тоже убью!»

Разозлило ли Делуку нападение Фрэнка Коломбо?

– Нет, мне просто было больно, и я испугался. Я очень сильно испугался.

Балиунас попытался развеять фактор страха.

– Вы не боялись, когда играли в футбол?

– Нет.

– Или когда прыгали с парашютом?

– Нет.

– Но вы боялись Фрэнка Коломбо?

– Да, он направил мне в голову ствол.

Это был один из немногих случаев, когда вопросы, казалось, вернулись к Балиунасу бумерангом. Присяжные считали, что Фрэнк Делука боялся Фрэнка Коломбо, а не злился на него. Что, конечно, имело мало или не имело никакого значения, гнев и страх – достаточно сильные эмоции, чтобы вызвать отчаяние, необходимое для убийства. И, возможно, Ал Балиунас об этом знал, возможно, он понял, что его вопросы работают независимо от того, что считали присяжные. Но он все равно подлил немного масла в огонь теории гнева.

– Шрамы вокруг вашего рта – результат того столкновения?

– Да.

– И вам сделали челюстно-лицевую операцию, чтобы выправить зубы и заменить один зуб?

– Да.

Балиунас обратился к октябрю 1975 года. Знал ли он, что Патрисия в то время встречалась с Лэнни Митчеллом и Романом Собчински? Нет. Обсуждала ли Патрисия встречи с ними впоследствии? Нет.

Балиунас показал свидетелю вещественные доказательства обвинения № 165, 166 и 167 – поэтажные планы и описания, которые Патрисия дала Лэнни Митчеллу. Делука их когда-нибудь видел? «Только в суде», – ответил тот.

Балиунас спросил его про телефонные разговоры, которые, по словам Романа Собчински, он вел с Делукой. Первый звонок, как показал Делука, был от «Патриш», она сказала, что хочет, чтобы он поговорил с «кем-то очень близким» ей. Затем мужской голос произнес: «Привет, я Роман». Этот человек, по словам Делуки, сказал ему, что Фрэнк Коломбо заключил контракт на убийство Делуки, но Роман «его перекупил». Делука заявил, что, когда Патрисия вечером того же дня вернулась домой, он «подробно расспрашивал ее» о звонившем, который, как он думал, был крестным отцом Патрисии, Филом Капоне, а имя «Роман» было «названием улицы», на которой он жил.

Второй звонок от Романа также был сделан Патрисией, которая снова дала трубку Роману. На этот раз, как показал Делука, он услышал от него, что Фрэнк Коломбо «искал другого киллера», и казалось, что есть «только один способ его остановить».

В ходе допроса Балиунасом Делука признал, что он «в конце концов согласился» на убийство, но «только Фрэнка Коломбо». Он заявил, что Мэри и Майкл Коломбо «никогда не упоминались». (Разумеется, эти слова диаметрально противоречили показаниям Романа Собчински о том, что Делука, встревоженный обыкновением Майкла Коломбо приходить в аптеку и пристально на него смотреть, сказал: «Младшего тоже надо убрать».)

Когда Патрисия вернулась домой после второго звонка, Делука сказал, что они этот вопрос «обсудили» и согласились на убийство, «если нет иного выхода».

Знал ли Делука, что Патрисия занималась сексом с Лэнни Митчеллом и Романом Собчински? «Нет». Но разве он не сказал полиции, что ему все равно, потому что у них «открытые» отношения? Делука опроверг это заявление. «Нет, мне было не все равно».

Была ли Патрисия с ним вечером во вторник, 4 мая, когда он купил цыпленка в «Кентукки Фрайд Чикен», а затем заглянул в торговый центр «Йорктаун»? «Да».

Балиунас расспросил Делуку о его заявлениях в полицию о том, что «папа и мама» Коломбо наконец приняли его в качестве будущего зятя. По его словам, прорыв произошел однажды в понедельник вечером в апреле, за месяц до убийств. Патрисия припарковала их машину (тот самый «Джавелин», который Мэрилин Делука позже подарила Клиффорду Чайлдсу) на парковке «Уолгрин», оставив ключ под ковриком. Она прошла три квартала до Брэнтвуд, 55, и долго разговаривала с родителями. Якобы они спросили у нее, уверена ли она, что Делука был ее мужчиной, и Патрисия ответила им, что да. Затем она позвонила Делуке в аптеку и сказала, чтобы он забрал ее в доме Коломбо. Когда приехал Делука, Фрэнк Коломбо подошел к дверям и сказал: «Хорошо, заходи». И они все вчетвером проговорили почти всю ночь.

Балиунас спокойно слушал, пока Делука не закончил рассказ, а потом спросил:

– Это произошло в апреле, за месяц до убийств?

– Да.

– В понедельник вечером?

– Да, – решительно ответил Делука.

– Вы в курсе, – ровным голосом спросил Балиунас, – что каждый понедельник вечером Коломбо играли в боулинг?

У Делуки отвисла челюсть.

– Нет, – удивленно сказал он.

Балиунас «вернулся» в ночь убийства: теперь было установлено, что Патрисия весь вечер была с Делукой. Что они двое сделали после того, как Делука позвонил Джону Нортону, чтобы проверить магазин? По словам Делуки, они допили кофе, легли, занимались любовью, а потом заснули.

Балиунас спросил Делуку о его признаниях на следующее утро, о которых рассказали Берт Грин и Джой Хейсек, Делука отрицал их все. Он признал свою сексуальную связь с Джой Хейсек с 1967 по 1972 год (возможно, отсюда 1967 год, который Делука дважды ошибочно упомянул в своих показаниях). Он также признал, что делал фотографии сексуального характера Джой Хейсек и вместе с Джой Хейсек.

Балиунас спросил свидетеля про четверг, 6 мая, когда после убийств прошло два дня и две ночи, а о преступлении все еще не было известно. Делука показал, что он и Патрисия уехали с работы в 17:00 вечера, поужинали дома, потом поехали в Чикаго, в район Дамен и чикагских авеню, «где Патриш жила в детстве». Домой они вернулись в 22:30.

Балиунас поинтересовался, не было ли настоящей причиной этой поездки желание проверить, найден ли уже «Тандерберд» Фрэнка Коломбо?

– Нет, – ответил Делука.

* * *

Балиунас продолжил перекрестный допрос после обеда второго дня дачи показаний Делуки.

Отвечая на вопрос о своей работе, он показал, что, как менеджер «Уолгрин», он отвечал за продажи, складские запасы и прибыль. Годовой объем продаж его магазина составил около 2,5 миллиона долларов. Он также был лицензированным фармацевтом, но в настоящее время его лицензия приостановлена до завершения судебного разбирательства.

Балиунас спросил о Клиффорде Чайлдсе.

– Он меня обманул, – с горечью сказал Делука. – Он казался надежным парнем, и я ему доверял.

– Доверяли ему убить Хьюберта Грина и Джой Хейсек? – явно надеясь, быстро спросил Балиунас.

Но Делука не так глуп.

– Нет, что он вернет деньги, – сказал он.

Знал ли Делука Клиффорда Джексон-Бея?

– Да, я видел его сегодня утром за завтраком. Я в камере номер шесть, а он в камере тридцать четыре или тридцать пять на моем ярусе [на самом деле Джексон-Бей был в камере № 36].

Делука сказал, что после показаний Джексон-Бея он «поблагодарил Бея за то, что тот сказал правду».

Давал ли когда-нибудь Делука ссуды Бею? «Нет».

Тоомин вернул свидетеля Стэнтону Блуму, который, по-видимому, захотел подробнее расспросить о примирении между его клиентом и Коломбо:

– Как это произошло?

– Патриш зашла в магазин, чтобы забрать меня. «У меня для тебя сюрприз, – сказала она. – Я наткнулась на маму и папу, и они хотят помириться. Мама не в большом восторге, но папа готов это принять». Затем я сказал ей: «Тебе надо позвонить Роману и сказать ему, что мы больше не нуждаемся в защите».

В ходе примирения с Коломбо Фрэнк Коломбо высказывался о возрасте Делуки? Да, дважды.

– Один раз он сказал: «Если Патти хочет выйти замуж за старика, это ее проблема, а не моя». В другой раз он сказал: «Тебе лучше никогда не называть меня папой».

Почему он так рано пошел на работу наутро после убийства, когда была не его утренняя смена открывать магазин? Потому что у Патриш было собеседование в восемь тридцать утра и он «должен был ее отвезти».

Что касается Берта Грина, Делука сказал, что Грин задавал ему много вопросов о лекарствах, отпускаемых по рецепту: барбитуратах, транквилизаторах и других. Делука сказал ему, что единственный способ избежать строгого контроля над этими препаратами – это «сократить» на одну или две таблетки каждую отпускаемую по рецепту дозу препарата и таким образом накапливать их.

Делука сказал, что начал подозревать, что Берт крал наркотики. Он закрутил с Джой Хейсек, но у него молоко на губах не обсохло, а она очень опытна. Жена Грина перехватила записку ему от Джой и ушла.

Также Грин попался во время «полового акта с миссис Купер» на складе спиртных напитков и был переведен в Оук-Брук. (Эти показания явно были с чужих слов, поскольку из магазина в Элк-Гроув Грин ушел после того, как Делука попал в тюрьму.)

Что касается Джой Хейсек, Делука заявил, что она сказала ему: «От меня никто не уйдет». Джой, сказал он, «ненавидела Патриш и меня».

Она когда-нибудь просила его вернуть откровенные фотографии, которые они сделали вместе?

Да, просила, и он сказал ей: «Нет проблем, я все равно два года на них не смотрел». Джой, по его словам, на это «очень рассердилась».

Блум закончил свой повторный перекрестный допрос простым, но драматичным вопросом:

– Вы совершили эти убийства, эти ужасные убийства?

– Нет, – сказал Делука, – я не совершал этих убийств.

На этом защита закончила представление своих свидетелей.

Обвинение предложило одному свидетелю, вызванному в суд для предоставления контрдоказательств, сотруднику исправительного учреждения округа Кук Фрэнку Гамильтону, оспорить показания одного из свидетелей защиты. Гамильтон конвоировал Клиффорда Джексон-Бея в больницу округа Кук по медицинским показаниям. Джексон-Бей был прикован наручниками к инвалидной коляске. В ожидании приема к врачу Джексон-Бей попытался позвонить по больничному телефону, чего Гамильтон не разрешил, сказав, что это запрещено. Джексон-Бей, по словам Гамильтона, назвал его «тупым ублюдком» и «бросился» на него из инвалидной коляски. Гамильтон и еще один полицейский удерживали заключенного, также приковав его руки наручниками к стулу. Потом Джексон-Бей назвал Гамильтона «черным сукиным сыном» и «тупым придурком» и угрожал его жизни, сказав, что он убьет Гамильтона «при первой возможности».

Перекрестный допрос вел Тоомин. По какой причине Джексон-Бей был доставлен в больницу? «У него было сломано запястье». Подал ли полицейский Гамильтон на него заявление? «Нет».

Вот и все. Последний вопрос и ответ последнего свидетеля. Присяжные слушали свидетельские показания тридцать семь дней.

С учетом досудебного слушания показания дали пятьдесят восемь человек, некоторые из них – более одного раза. Рекорд принадлежал Рэю Роузу: он был свидетелем четыре раза, что представляется правильным, поскольку он работал над этим делом усерднее, и потратил на него времени больше, чем кто бы то ни было еще, и испытывал, возможно, самое сильное эмоциональное отвращение от этого преступления. Для Роуза это было не очередное дело, которое он вел как старший следователь. Поскольку преступление произошло в его общине, где жили, работали, играли и ходили в церковь и школу члены его семьи, оно выходило за границы категории просто еще одного преступления, которое необходимо раскрыть, – и его расследование превратилось в крестовый поход. Не найди Роуз убийц Коломбо, он, скорее всего, счел бы всю свою карьеру в правоохранительных органах неудавшейся.

Рэй Роуз, Джин Гаргано и другие работавшие над этим делом следователи справились со своей работой хорошо. Оставалось только посмотреть, насколько хорошо адвокаты обвинения и защиты справились со своей.

44

Июль 1977 года

Изложение сторонами заключительных аргументов.

За обвинение начинала говорить Патти Бобб. Сначала она поблагодарила присяжных за самоотверженность и внимательность. Потом она сказала, что услышанное ими во время суда было «странным, ужасным, трагичным». Патти Коломбо и ее любовник Фрэнк Делука умоляли Лэнни Митчелла и Романа Собчински убить ее семью. Они «сговорились». Но когда Лэнни и Роман ничего не предприняли, Патти и Делука сами «вошли в этот дом» и «убили эту семью».

Их мотивы? «Ненависть, жадность, обида».

Для Лэнни и Романа это была «скверная шутка, которая превратилась в кошмар». (Это заявление Патти Бобб поразительно. Лэнни и Роман не «шутили». Они занимались виктимизацией преднамеренно, ради личной выгоды. Удалите их с картинки, уберите их подстрекательство, рассказываемую ими ложь, предоставленный ими револьвер, и, возможно, Фрэнк, Мэри и Майкл могли быть живы. Все это отнюдь не было «шуткой».)

Коснувшись улик, Бобб напомнила присяжным, что после того как Делука позвонил своему заместителю в 22:50 в ночь убийства, а потом на суде свидетельствовал, что после этого пошел спать, в 23:00 вечера в квартиру позвонила консультант по трудоустройству Конни Ларокко, спросить Патти о пропущенном собеседовании – и не получила ответа.

А в доме Коломбо не было взлома. Убийц впустили.

– Как вы думаете, – спросила Бобб присяжных, – Фрэнк Коломбо впустил бы Фрэнка Делуку в дом одного?

По ее словам, произошло следующее: вошли Патти и Делука. Фрэнк Коломбо повернулся и поднимался по лестнице. Ему выстрелили в затылок. Он обернулся, и в него выстрелили снова. Мэри Коломбо была в туалете. Она услышала выстрелы, встала, бросилась в коридор и получила пулю между глаз. Майкл спал, его подняли и выстрелили ему в голову.

– Когда вы думаете о том, что Патти Коломбо была в доме той ночью, – сказала прокурор, – подумайте о девяносто семи ранениях Майкла Коломбо. (Число снова увеличилось, вскрытие по-прежнему показывало 84.) Восемь ран были глубокими, но остальные «нанесены без применения силы». (Подразумевалось, что их нанес не бывший футболист, а кто-то куда менее сильный.)

Патти Коломбо и Фрэнк Делука хотели убить эту семью. У них был «идеальный план». Но они не «подумали о вещественных доказательствах – стекле, крови, отпечатках пальцев, волосах». (Обвинение явно не признавало тот факт, что никаких вещественных доказательств относительно волос, кроме надуманных, не существовало. Однако присяжные, возможно, считали иначе.)

– Фрэнк Делука, – язвительно сказала Бобб, – должен был этим гордиться. Это был такой идеальный план. И Патти Коломбо той ночью там была. Доказательства это подтверждают. (Не совсем, мисс Бобб. Хорошо, далее будет показано, что в доме она была, но этот факт отнюдь не был подтвержден доказательствами.)

Но, продолжила Патти Бобб, «независимо от того, помогла ли она нанести эти раны, или она просто стояла в стороне, или независимо от того, что делала в доме той ночью, она виновна в этих убийствах!»

В этом месте своей речи Патти Бобб, вероятно, ближе всего подошла к чистой правде.

Патти, по словам миссис Бобб, «хотела быть там, чтобы увидеть, как они получат то, что заслужили». Она об этом сказала сама. (Исключительно со слов Лэнни Митчелла. И нельзя забывать, с каким «уважением» Лэнни относился к правде, а также о вознаграждении, полученном им от штата за свои показания.)

– Фрэнк Делука виновен в убийствах, – заявил Бобб. – Он признался в них Хьюберту Грину, Джой Хейсек и Клиффорду Чайлдсу.

Бобб мало-помалу начала закругляться.

– Три невинных человека, три члена семьи, мертвы! Почему? Потому что они стояли на пути Патти Коломбо и Фрэнка Делуки! Нет никакой другой причины. Они стояли у них на пути.

Она подошла и встала перед присяжными, решительная, преданная своему делу, твердо убежденная в своей правоте, в том, что она за справедливость, что она на стороне добра.

– Оцените доказательства, – почти приказала она присяжным. – Признайте подсудимых винновыми.

Первым от защиты заключительную речь произносил Майкл Тоомин, адвокат Делуки.

После довольно сухого и академичного обзора истории системы присяжных Тоомин напомнил жюри, что «мы» – защита – «рассказали про почтальона, видевшего на своем пути двух подозрительных людей, про соседку, которая в десять тридцать четвертого мая, в ночь убийства, услышала рев автомобиля и увидела, как он набирал скорость и уносился прочь, про женщину, показавшую, что «Тандерберд» оставили в городском гетто в первой половине дня седьмого мая, про мужчину, засвидетельствовавшего обнаружение «Олдсмобиля» девятого мая, про тот факт, что первоначально убийства считали произошедшими в десять тридцать, а потом, поскольку полиции не удавалось поместить Делуку на место преступления, время изменили.

– Штат, – обвинял Тоомин, – ловко игнорировал улики (которые могли бы показать невиновность его клиента).

Присяжные также слышали показания соседки, видевшей машину на подъездной аллее дома Коломбо в девять часов утра после убийств, и криминалиста, который признал, что только один из двадцати пяти осколков стекла, найденных в арендованном «Бьюике», мог происходить из дома.

А Майкл Данкл? Он поклялся под присягой, что разговаривал со своей тетей с автовокзала на следующее утро после того, как, по версии обвинения, преступление имело место, – и обвинение даже не потрудилось подвергнуть его перекрестному допросу!

Лэнни Митчелл? Не тот ли он самый «человек, который, по его же признанию, солжет ради секса, получения работы – и не солжет только, чтобы не попасть в тюрьму?»

Роман Собчински? «Роман – вор, Роман – мошенник, Роман – сводник, Роман – прикидывающийся киллером, Роман, который даже не подвергался по этому делу аресту!»

В суматохе и беспорядке дела Тоомин попытался стать спокойным и понимающим голосом разума.

– Рассмотрим дилемму, которая стоит перед прокуратурой и полицией, – тихо предложил он. – Патти Коломбо заключена под стражу по обвинению не в подстрекательстве, не в сговоре, а в фактических убийствах ее семьи. Но у нее есть алиби. Фрэнк Делука. Он находится дома в своей квартире в Ломбарде через двадцать пять минут после того, как убийства, по мнению [полиции], имели место. Что делать? Два месяца спустя они арестовывают Делуку! Почему? Не из-за Хьюберта Грина! Они не нашли его даже спустя одиннадцать дней после ареста Делуки! (Тоомин прав в том, что Берт Грин сделал официальное заявление через одиннадцать дней после ареста Делуки, но полиция определенно столь долго его не «находила». Впервые Рэй Роуз заподозрил причастность Грина, когда заместитель менеджера отказался сотрудничать со следователями, подозрения подтвердились заявлением Грейс Мейсон о том, что Грин рассказал ей и ее мужу о сделанном ему Делукой на следующее утро после убийства признании. Тем не менее Роуз знал, что в тот момент он имел дело с юридически недопустимыми слухами, поэтому на Берта Грина не давили, чтобы тот сделал заявление, пока Роуз не понял, что у него есть возможность его взять.)

Тоомин обрушился на тот факт, что Грин даже не работал в то утро, когда Делука якобы сказал в третий раз, что «убийства не состоялись». Это доказала ведомость учета рабочего времени. Так Грин очень кстати изменил свое заявление и сказал, что он «просто пришел в магазин сделать покупки». (По-видимому, никто не рассматривал возможность, что Грин был вовлечен в план, втянут в интриги и волновался о том, как все идет, у него был стимул прятать орудие убийства для друга, его притягивал доступный в «Уолгрин» внебрачный секс, только потому он и пришел в свой выходной день, что ему не терпелось выяснить, что случилось ночью.)

– Грин, – сказал Тоомин, – заявил, что Делука сказал ему, что он выстрелил во Фрэнка Коломбо дважды. Фрэнк Коломбо получил четыре пули. Разве Делука об этом не знал? (Конечно, знал. Но это не означает, что все четыре выстрела произвел он.)

Тоомин перешел к показаниям доктора Штайна. Патологоанатом сказал, что одна пуля, предположительно первая из выпущенных, попала в левую заднюю часть головы Фрэнка Коломбо. Чтобы Фрэнк Делука произвел выстрел, ему пришлось бы держать пистолет в левой руке, потому что лестница была настолько узкой, что Делука не мог шагнуть влево и выстрелить правой рукой. И Делука, конечно, не мог стрелять из пистолета левой рукой, потому что на этой руке у него нет указательного пальца, чтобы нажать на спусковой крючок, и нет части другого пальца. (Аргумент легковесный, в духе романов о Перри Мэйсоне. Все, что требовалось Делуке – и движение это вполне естественное, – отклониться немного влево, чтобы появилось пространство для поднятия револьвера. Убийца стоял наискосок к жертве, когда произвел этот первый выстрел, и, скорее всего, поэтому пуля попала в височную долю Фрэнка Коломбо и не убила его. Эта пуля, первая из выпущенных, но последняя из извлеченных во время вскрытия, произвела эффект очень сильного удара по голове.)

Но исходя из всего этого, Майкл Тоомин заключил:

– Невероятная история Хьюберта Грина была ложью.

Теперь о Джой Хейсек. С ней Тоомин покончил быстро. Она была «женщиной, готовой на все, чтобы отомстить» Фрэнку Делуке.

– Доказательства обвинения, – сказал Майкл Тоомин, – весьма сомнительны.

В любом случае эти доказательства, сказал он им, «гарантируют, что вы вернетесь в зал суда и заявите, что считаете Фрэнка Делуку невиновным».

Любой присяжный или каким-либо иным образом причастный к этому делу – судья, адвокаты, сотрудники суда, полицейские, пресса или просто зрители – ожидавшие, что Майкл Тоомин скажет о планах, нарисованных якобы для него Фрэнком Делукой, и описаниях внешности Джой Хейсек и Берта Грина, написанных как будто для него Фрэнком Делукой, так ничего и не дождались. Этой истории Тоомин явно касаться не собирался.

* * *

Теперь с заключительным словом в пользу Делуки выступал Стэнтон Блум. Он заверил присяжных, что «займет у них только половину того времени, что заняли остальные». Потом он начал подведение итогов – пятьдесят девять страниц протокола судебного заседания, больше, чем у любого из предшествующих адвокатов. Никого это не удивило, поговорить Стэнтон Блум любил. И, произведя впечатление на многих, он произнес, вероятно, лучшую, или как минимум занявшую почетное второе место, заключительную речь в суде и дал, должно быть, самое сильное изложение всех юридических вопросов – при условии, что присяжные их поняли.

Во-первых, Блум говорил о Лэнни Митчелле и Романе Собчински: они либо собирались, либо не собирались совершать убийства для Патрисии Коломбо. Обвинение не может сидеть на двух стульях. Они утверждают, что не собирались. Если не собирались, никакого сговора не было. Есть два основных правовых элемента, которые составляют преступление: деяние и намерение. Если Лэнни и Роман в действительности никогда не намеревались исполнить свою часть соглашения об убийстве, достигнутого с Патрисией (лично) и с Делукой (по телефону), то никакого сговора не было. Аргумент мощный, но, с учетом отсутствия словесной иллюстрации того, что означает сговор согласно закону, сколько присяжных это поняли? (Судья Пинчем, разумеется, принялся бы утверждать, что этот и другие термины разъяснены в его заключительных инструкциях присяжным, но там им дано определение на том юридическом жаргоне, который с трудом вписывается в словарный запас обывателя. Если бы такому судье, как Р. Юджин Пинчем, разрешили сесть в неформальной обстановке с его жюри и объяснить такие вещи, как сговор, своими словами, присяжным было бы намного проще принимать решение. Но, к счастью или несчастью, закон этого не допускает, и скорее всего потому, что немногие судьи столь компетентны, как Пинчем. Инструкции присяжным написаны заранее, пронумерованы, согласованы и унифицированы. Все, что может сделать судья, это прочитать их своим присяжным и уповать на Бога, что они их поймут.)

Подчеркивая свою версию об отсутствии сговора, Блум сказал, что Лэнни и Роман «полностью лишены морали».

– Ни на минуту не верьте, – убеждал он, – что они «занимались этим только ради секса».

Оба они были «способны и готовы совершить убийство». (Многие в зале суда полагали, что в своей теории Блум был как минимум наполовину прав.)

Делука, заявил Блум, не знал о сексе или плане убийства. Патрисия не хотела вовлекать Делуку, потому что «она его любит». Но «они» сказали Делуке по телефону, что «другого выхода» нет. Делука «не просил их этого делать, не умолял их, и даже не поощрял их. Он просто согласился», сказав: «Если нет другого выхода».

Все главные свидетели, дававшие показания по делу – Лэнни Митчелл, Роман Собчински, Хьюберт Грин, Джой Хейсек, Клиффорд Чайлдс, – все признались, что они лжецы. Только Фрэнка Делуку «ни разу не подвергли импичменту».

Лэнни и Роман утверждали, что после марта они не были связаны с Патрисией. «Так на встречу с кем в течение всего апреля» Берт Грин подвозил Патрисию?

– Если Лэнни и Роман не принимали участия, то кто принимал? Я утверждаю, что этих поездок не было!

Блум попросил присяжных рассмотреть то, что он знал о Фрэнке Делуке.

– Подумайте о Фрэнке Делуке, – воззвал он. – Человек проработал на «Уолгрин» семнадцать лет, окончил колледж, имел «степень в области фармации», ему тридцать девять лет, и он никогда в жизни не совершил ни одного преступления. И он совершит такое ужасное, гнусное преступление? (Трезвая мысль. По всем статьям нет. И это было вторым по трагичности в данном преступлении после самих смертей: этого никогда не должно было произойти, для этого не было никаких оснований.)

– Хьюберт Грин? – сказал Блум. – Мужчина, который интересовался наркотиками, «вступил в любовную связь с одной сотрудницей, пойман на сексе с другой». Хьюберт Грин – лжец.

Далее: Джой Хейсек? Она призналась, что когда-то любила Делуку. Она была «брошена, оскорблена». Она запечатлена на «тошнотворных фотографиях» и сказала Берту Грину, что «сделает все, чтобы их вернуть». Джой Хейсек – лгунья.

И оба они ждали от двух до трех месяцев, чтобы рассказать, что они знали!

А что насчет «Фрэнка и Патти»? Ему тридцать девять, ей двадцать один.

– Что плохого в тридцатидевятилетнем мужчине, любящем и потому желающем жениться на женщине двадцати одного года?

Блум принялся ругать версии обвинения.

– Сначала обвинение говорит, что Делука спланировал это «идеальное преступление». Потом он принялся бегать и рассказывать таким людям, как Хьюберт Грин и Джой Хейсек: «Посмотрите на меня, я совершил убийства, и мне все сошло с рук!» Это имеет смысл? (Только если человек социопат.)

Наконец, адвокат добрался до Клиффорда Чайлдса.

– У него умные ответы на все вопросы. Но он патологический лжец. Он признал, что «солжет прямо перед присяжными, чтобы не попасть в тюрьму».

– Чайлдс, – напомнил Блум, – отсидел в этой тюрьме двадцать три месяца, ему предъявили три обвинения в вооруженном ограблении, и «он заключает выгодную сделку», по которой отсидит «год и день»! Он пятикратно судимый торговец наркотиками, он – презренный! И штат выставляет его вперед и говорит, что он заслуживает доверия и что «ему надо верить»!

Клиффорд Чайлдс «говорит, что Делука сказал ему, что в дом Коломбо можно попасть, позвонив в двери». Дверного звонка не было. Чайлдс говорит, что «[окровавленную] одежду сожгли в поле, Хьюберт Грин сказал, что ее сожгли в мусоросжигательной печи [в магазине «Уолгрин»].

И с кем – с кем – разговаривал по телефону Майкл Данкл (с автобусной станции в шесть часов утра)?

– Вы полагаете, Делука и Патти просто торчали там шесть часов?

Фрэнк Делука подвергся пятичасовому перекрестному допросу и – ни разу не подвергся импичменту! (Блум во второй раз употребил слово «импичмент». Первое значение слова «импичмент», именно то, которое известно большинству из нас, это «предъявление государственному чиновнику обвинений в злоупотреблении должностными полномочиями». Блум мог просто сказать: «Они ни разу не доказали, что Делука лгал». Но юристы, к сожалению, говорят как юристы, а присяжные слушают их речи и думают как люди.)

Блум завершил выступление словами:

– Фрэнк Делука не совершал этих убийств, не участвовал и не соучаствовал в сговоре, а если он когда-либо был в чем-либо замешан, он отказался от участия, и штат выдвинутые против него обвинения вне пределов разумного сомнения не доказал. Прошу вас вынести такой вердикт.

Это была речь адвоката Фрэнка Делуки. Больше в его защиту нельзя было сказать ничего.

Как ни странно, у адвокатов Патрисии было только одно заключительное слово.

Билл Мерфи начал с того, что сказал:

– Я ограничу свои замечания и доводы доказательствами, которые штат представил в отношении моей клиентки Патрисии Коломбо.

Мерфи сказал, что «у полиции и прокуроров были два метода ведения дела». Правильный метод – взглянуть на преступление, выйти и собрать все доказательства, посмотреть, откуда эти доказательства логически вытекают, и произвести арест. Неправильный метод – придумать теорию о том, кто совершил преступление, произвести арест, а затем собрать доказательства в поддержку теории. Опасность неправильного метода в том, что полиция и прокуроры проигнорировали доказательства, указывающие на невиновность.

По словам Мерфи, штат знал, что Майкл Данкл «разговаривал с Мэри Коломбо утром 5 мая». Он знал, что «Олдсмобиль» Мэри не стоял на парковке рядом с автомобилем Джона Лето в Вуддейле утром 5 мая. Он знал, что Патти Коломбо проходила собеседование о приеме на работу утром 5 мая. И позже штат узнал, что одну из раций Коломбо продал [афроамериканец] на рынке под открытым небом на Максвелл-стрит. Все это, как намекал Мерфи, указывало на невиновность Патрисии.

И штат заявил, что не брал образец волос у Майкла Коломбо (подразумевая, что он не хотел проводить сравнительного анализа, который дал бы результат). Мерфи счел невероятным, чтобы один и тот же человек (криминалист Роберт Сальваторе), который нашел волосы на футболке Майкла, снял все отпечатки пальцев жертв и получил образцы волос Фрэнка и Мэри, не получил образец волос Майкла. (Это была новая и самая интересная теория: у стороны обвинения был образец волос Майкла, но они его не использовали, потому что хотели намекнуть, что волосы на его футболке принадлежат Патрисии, что они и сделали посредством свидетельских показаний криминалиста штата Майкла Подлецкого. Однако будь теория верна, это означало бы, что доктор Роберт Штайн, не имевший в этом деле никакого отношения к правоохранительным органам, солгал в качестве свидетеля, что абсурдно.)

Штат, по словам Мерфи, хотел, чтобы присяжные считали, что «поскольку Патти Коломбо использовала ненормативную лексику, она убила своих родителей», что она совершила «нечто зловещее, кремировав тела́», хотя она «получила разрешение от [своей] церкви». Штат «наводил тень на плетень», потому что не мог «доказать обвинения против нее вне пределов разумного сомнения».

Мерфи напомнил присяжным, что живший по соседству Мартин Макколи «наблюдал телевизионные помехи до часу ночи из-за… работы любительской радиостанции» (в доме Коломбо).

Адвокат заявил, что Лэнни Митчелл и Роман Собчински «оба признаны лжецами, оба признаны ворами, оба признаны мошенниками». (Это легкое преувеличение, не было никаких доказательств того, что Лэнни Митчелл вор. Все остальные эпитеты адвокатов защиты в его адрес определенно ему подходят.) Оба были «лживыми, самовлюбленными» мужчинами, которые «носили оружие, чтобы произвести впечатление на девочек-подростков». И даже девочки-подростки (по крайней мере, Патрисия) пытались «их бросить». Если Патрисию не заставляли пойти с ними в тот мотель, зачем Роман выпускал воздух из ее шин, если не для того, чтобы (девушки) не могли сбежать?

И почему штат не вызвал Нэнси Гленн? Потому что она не поддержала бы ни одного слова из показаний Лэнни Митчелла и Романа Собчински. (Можно задаться вопросом, почему ее не вызвала защита. Ее могли подставить в качестве свидетеля противной стороны, как и Билла Конке.)

Лэнни и Роман, сказал Мерфи, «говорили так много лжи под присягой, что забывали то, что наговорили».

Штат хотел, чтобы присяжные посчитали, что поскольку «Патти Коломбо материлась, жила с мужчиной гораздо старше ее, а модель ее сексуального поведения не такая, как у некоторых других людей» (сексуальные привычки – на обиходном языке), она была «виновна в убийстве своих родителей». Правда заключалась в том, что Лэнни и Роман пришли к Патти с историей контракта на Фрэнка Делуку. Патти жила в «постоянном страхе» перед тем, что отец, Лэнни и Роман «причинят вред мужчине, которого она любила». Ее «загоняли в угол», пока она не согласилась с контрактом на отца. Потом, когда «она с отцом помирилась, она пыталась его отменить».

– Представьте себе, – взывал Мерфи, – состояние этой девочки. (Была ли она девочкой? Можно ли утверждать, что на самом деле она так и не выросла – даже сегодня, после шестнадцати лет тюрьмы.)

А как насчет так называемого видения Патрисии? По словам Мерфи, это всего-навсего бред убитой горем и истеричной девочки. (Об этом можно было сказать гораздо больше, прискорбно, что защита уделила этому так мало внимания. Два присутствовавших там полицейских – один из них даже не свидетельствовал об этом конкретном инциденте, но его следовало заставить – могли быть подвергнуты перекрестному допросу о внешности Патрисии Коломбо, ее голосе, замешательстве и многих других аспектах ее состояния в то время. Присяжным могли быть показаны сниженные по сравнению с нормой способности личности, подтвержденные доктором Черианом, и они могли бы соответствующим образом оценить якобы сделанные ею утверждения.)

Что касается Майкла Данкла, Мерфи чувствовал, что его показания «беспрецедентны» и демонстрировали, что «Мэри Коломбо и семья Коломбо [были] живы в шесть утра» [5 мая].

«Еще важнее» собеседование, которое с Патрисией проводила Даниэль Макдональд в 8:30 утра 5 мая, и нашла ее «милой», «собранной» и «энергичной, нацеленной на карьерный рост». Могла ли девочка девятнадцати лет, «только что убившая или соучаствовавшая в убийстве, нанесшая ножевые ранения и увечья родителям и брату, пойти на это собеседование и так себя вести?»

Доводы штата, Мерфи заявил, «полны тайн разумного сомнения». И он напомнил присяжным, разумное сомнение «не означает два, или три, или пять, или двадцать» разумных сомнений, это «означает всего-навсего одно разумное сомнение». И «разумное сомнение» своевременно, пока вы будете вести ваше обсуждение. На следующей неделе, в следующем месяце, в следующем году будет слишком поздно.

Билл Мерфи обратился к присяжным судьи Пинчема с великим смирением и искренностью. Представление Патрисии Коломбо, вероятно, было для него труднее, чем для кого-либо еще в команде двойной защиты, и это сказалось на его лице.

– Если есть «разумные сомнения», – упрашивал он, – признайте Патрисию Коломбо невиновной. Потому что она невиновна. Спасибо.

Это было странное последнее слово: «Если есть разумные сомнения».

Им теперь в оправдание Патрисии Энн Коломбо больше ничего сказано уже не будет.

Последнее слово в суде по традиции будет принадлежать Альгису Балиунасу, потому что он представляет «народ», а последнее слово общества всегда должно иметь приоритет перед любым человеком. Это закон страны.

Балиунас сказал, что в первую очередь ответит Стэнтону Блуму, чья защита Делуки, категорически заявил прокурор, это обман.

Он начал с Джой Хейсек. Будет ли она приходить в этот зал суда и сочинять историю вроде той, что она рассказала? Это было бы совершенно нелепо. Она рассказала свою историю «из страха. Перед кем? Перед этим мужчиной, который сидит и прямо сейчас улыбается вам. Посмотрите на него!»

Фрэнк Делука действительно улыбался, когда Ал Балиунас произносил заключительную речь от лица штата. Чему, мог знать только Бог. Или дьявол.

Затем Балиунас защитил Берта Грина.

– Почему он пришел в суд и лгал? Он панически боялся мистера Делуки. У вас по спине не пробежал бы холодок от того, что повсюду рыскает Делука? Делуку однажды брали под стражу и отпускали. Это могло случиться снова. Поэтому, отметил Балиунас, Берт Грин и Джой Хейсек жили в страхе. (Возможно, живут до сих пор. Оба исчезли.)

О Лэнни Митчелле и Романе Собчински.

– Конечно, они отнюдь не столпы нашего общества. («Это, – услышал шепоток репортер, – самое вопиющее преуменьшение двадцатого века».) Безусловно, они оба деклассированные личности. Но станут ли индивиды другого калибра связываться с такой шлюшкой, как Патти Коломбо? Она именно такова. Мистер Мерфи хотел бы, чтобы вы думали, что она некий бедный невинный незапятнанный одуванчик, обманутый злым мистером Делукой. Она такая же зловещая, как и он! Это были отец, мать и брат не Фрэнка Делуки!

Для того, кто якобы собирался стрелять в Стэнтона Блума, Балиунас слишком много осколков снаряда посылал Биллу Мерфи. Но он быстро вернулся к защите Делуки Блумом.

Об истории Делуки о том, что карту, план и написанные им описания внешности Хейсек и Грина он сделал для своего адвоката Мартина Тоомина, обвинение уверенно заявило, что они были для Клиффорда Чайлдса.

– В своем извращенном уме мистер Делука полагал, что ему удастся отправить этого болвана сделать за него грязную работу. Он собирает последние гроши и платит Клиффорду Чайлдсу, вырывая кусок изо рта своих детей, и только по одной причине: развалить это дело!

Теперь Балиунас прицелился в Билла Мерфи, которого он уже ранил. Он ответил на аналогии Мерфи о правильном и неправильном методе подготовки и представления уголовного дела.

– В делах об убийстве, – сказал он, – есть тенденция к уничтожению доказательств.

Но некоторые все же остались. Почему, например, разбросано содержимое сумочки Мэри Коломбо?

– Для того, чтобы заполучить ключи к «Тандерберду». От «Олдсмобиля» у них уже были. (Но почему искали в сумочке Мэри, когда «Тандерберд» был автомобилем Фрэнка Коломбо? Джек Маккарти, заместитель Фрэнка Коломбо в «Вестерн Ауто» по складу, сказал Рэю Роузу, что он мог припомнить только два случая, когда его босс приезжал на работу не за рулем «Тандерберда». Однако Балиунас был прав. Кожаный футляр для ключей Фрэнка Коломбо взяли из кухонного комода, куда он его обычно клал, приходя домой. Футляр упал, и его не смогли найти в темноте, поэтому обыскали сумочку Мэри, чтобы найти ее ключницу, в которой были ключи от обоих автомобилей. Второй комплект ключей «Олдсмобиля» был у Патрисии, одолжившей машину у матери. Таким образом, из трех комплектов ключей для каждого автомобиля два ушли из дома после убийств, и остались только ключи Фрэнка Коломбо к «Тандерберду» – их случайно уронил тот, кто повернул труп Майкла, чтобы нанести восемь глубоких колотых ран.)

Балиунас сказал, что Тандерберд угнали оттуда, где его бросил Делука, как Делука и планировал. Самый быстрый, спортивный из двух автомобилей Коломбо, он скорее всего был оставлен Делукой где-то около «старого района» Патти. Угнавший его вырвал зажигание и разгромил автомобиль (и, предположительно, украл рацию и другие предметы, которые оставил в нем Делука), впоследствии бросил его утром 7 мая перед домом Роберты Уокер по адресу: 140, Саут-Уиппл, в чикагском гетто, где его и обнаружили.

Балиунас перешел к подведению итогов о месте убийства.

– Что нашли в уборной? – спросил он, употребив старомодное слово для того, что большинство сегодня называют «туалетом». Человеческие экскременты, как засвидетельствовал Рэй Роуз. Как оказалось, принадлежащие Мэри Коломбо. И постель Коломбо была примята, но на ней еще никто не спал. (Доказывая, что если Майкл Данкл говорил со своей теткой на следующее утро, она всю ночь простояла, как и ее муж.)

Кроме того, на крыльце горел свет. Почему? Потому что они были мертвы.

Ножницы. «Мистер Футболист Пердью» не бил Майкла девяносто семь раз. Бывшие футболисты не наносят поверхностных ран! (А слабые люди не наносят глубоких колотых ран.) «Только у одного человека в этом зале было столько ненависти. И это Патти Коломбо».

Кто достал трофей по боулингу, чтобы избить мать и брата?

– Делука никогда не говорил о том, что бил кого-то, кроме «старика».

На лице Балиунаса было самое мрачное за все время процесса выражение.

– Сказав о том, что сделал он, – нараспев произнес прокурор, – [Делука] явно указывает на то, что сделала она!

Что касается Майкла Данкла, Балиунас не стал утверждать, что тот лгал. «Но оцените возможность того, что он совершил ошибку, в противовес всем другим доказательствам. Он просто ошибся. Он звонил в общей сложности девятнадцать или двадцать раз. Ошибся. Без всяких сомнений».

Балиунас сказал, что «нечего устраивать сыр-бор из-за образцов волос», не взятых у Майкла. Это была «ошибка». Просто и без прикрас. Для нее нет никакого оправдания. Никакого. Но ее нельзя исправить путем эксгумации», потому что тела́ были «к выгоде заинтересованных лиц кремированы».

Защита, утверждал Балиунас, хотела внушить присяжным, что Патти Коломбо «маленький ангел, девятнадцатилетняя малышка». Но Балиунас попросил их принять во внимание ее и Делуки «образ жизни». Не нужно быть «гением», чтобы понять, что такое Патти. Балиунас повторил ненормативную лексику, вменяемую Патрисии в показаниях: «Отъебись, засранец! Отъебись, задрот!»

– Это она, – сказал присяжным прокурор.

Еще он вспомнил сигареты. «Везде, где Патти», там сигареты «More». «Во взятом взаймы автомобиле, «Олдсмобиле», в пепельнице». (Какой в этом смысл, к чему это было сказано? «Взятый взаймы автомобиль» – «Олдсмобиль», Патрисия одолжила или арендовала у матери, и она жила в квартире, где были пепельницы. Почему ее окурки не должны быть во всех этих местах?)

– Если вы скажете себе: а может, ее там не было? – выдвинул гипотезу Балиунас, – как, вы думаете, эти автомобили ехали? (Ответ на это, без сомнения, есть. Там должен быть еще один водитель. Или больше.)

Но «предположим, что ее там не было. Предположим, что Делука сделал все сам. Неужели она не хотела этого сделать? Разве она не попросила его сделать это? Неужели она с ним не сговорилась? Если да, то была она там или не была, с точки зрения закона никакой разницы нет. Если она участвовала в планировании, если она помогала, поощряла, подстрекала, она в равной степени виновна». (Верно. То же самое можно было сказать о Лэнни Митчелле и Романе Собчински, если бы штат не решил сделать исключение в их случаях.)

Балиунас рассматривал «их поведение после этого». Как еще, спросил он, могли они поступить? Отмени Патти свое собеседование по трудоустройству, а Делука вместо работы останься дома, возник бы вопрос: «Где они были накануне?»

О почтальоне, видевшем по дороге двух незнакомцев. «Каков смысл его показаний? Никакого».

Лэнни и Роман – использовали ли они Патти Коломбо? «Она использовала их – или пыталась! Но была одурачена этими двумя идиотами, которые носили оружие, изображали крутых парней, говорили крутые речи».

Делука, утверждал прокурор, также манипулятор. «Он использовал Джой Хейсек. Использовал Берта Грина. Использовал Клиффорда Чайлдса. Но его обманули, потому что старина Клиффорд забрал деньги Делуки и сбежал». Делука даже «использовал свою жену и детей». (Балиунас забыл одного человека – Патрисию, ее Делука начал использовать уже три месяца спустя после ее шестнадцатого дня рождения. Практически все, кто не любит Патрисию Коломбо, игнорируют этот факт.)

Вечерние поездки по понедельникам, когда, по свидетельству Берта Грина, он подвозил Патти три недели подряд? «Патти Коломбо фабриковала три выезда! Никаких киллеров никогда не было, и никаких встреч с ним не планировалось. Это было сделано, чтобы Делука сильнее «разнервничался», пока в конце концов не сказал: «Нам надо сделать это самим». (Здесь Балиунас противоречил показаниям своих собственных свидетелей: Делука не говорил «в конце концов нам надо сделать это самим». По свидетельству как Джой, так и Берта, он говорил это в течение нескольких недель, возможно, нескольких месяцев, едва ли не упиваясь идеей. Всякий раз, смотрясь в зеркало и видя шрамы на губе и подбородке, он должен был все сильнее и сильнее ненавидеть Фрэнка Коломбо.)

В действительности, как признал Балиунас, было «много интересных маленьких поворотов, мелочей, которые постепенно накапливались».

В заключение он сказал: «Дамы и господа, не дайте им вас использовать. Не дайте им выйти из зала суда, перешагнув через обугленные останки Фрэнка Коломбо, Мэри Коломбо, Майкла Коломбо. Дамы и господа, не дайте им этого. Спасибо».

На странице 11 915 протокола судебного заседания закончилось заслушивание свидетелей, представление доказательств, все многочисленные ссоры между адвокатами и заключительные речи обеих сторон.

Заключительные дебаты начались в девять часов утра, а уже давно прошло время ужина. Это было 1 июля 1977 года.

Фрэнк, Мэри и Майкл были мертвы один год, один месяц, три недели и шесть дней.

45

Июль – сентябрь 1977 года

ПАТРИСИЯ КОЛОМБО, ЛЮБОВНИЦА, ПРИЗНАНА ВИНОВНОЙ

На вынесение вердикта у жюри ушло всего два часа.

Все произошло в один долгий, казавшийся бесконечным день – в тот же самый день, когда адвокаты обеих сторон выступили с заключительными речами. После выступлений адвокатов судья Пинчем зачитал присяжным заранее подготовленные инструкции. Формальным, точным языком он дал юридические определения таких слов и терминов, как «виновность», «невиновность», «презумпция невиновности», «свидетельство», «установление фактов», «убийство», «сговор» и «разумные сомнения». Он предупредил жюри о необходимости «отдельного рассмотрения» каждого из обвиняемых. Он напомнил присяжным, что они должны быть единственными судьями, оценивающими достоверность показаний свидетелей, которых они заслушали. И он наметил для них возможные вердикты, к которым они имели право прийти в соответствии с законом. Затем, незадолго до 21:00 вечера, он отправил их в совещательную комнату. Суд решил дать им поработать три часа, пока заключительные речи еще свежи в их памяти, и, если к полуночи они вердикт не вынесут, отправить их по домам и позволить им возобновить работу в субботу утром.

Но в 22:55 вечера старшина присяжных сообщил приставу через двери, что они пришли к единому мнению. Удивленный судебный пристав поспешил доложить об этом судье Пинчему.

«Приговор был вынесен с поразительной быстротой, – сообщила «Сан-таймс» на следующее утро. – Судебный персонал и адвокатов вылавливали в здании. Прошло еще сорок пять минут, прежде чем решение удалось огласить».

Когда Патрисию и Делуку вернули в зал суда, Делука ее ободряюще обнял. Некоторые говорили, что он выглядел почти самоуверенно, как будто быстрое решение означало оправдательный вердикт. Один репортер изумленно покачал головой и сказал: «Посмотрите на этого парня. Он и вправду считает, что присяжные ему поверили!»

Когда за двадцать минут до полуночи все наконец были на своих местах, судья Пинчем спросил:

– Мистер Форман, присяжные вынесли вердикт?

– Да, – последовал ответ.

Вердикт был вручен судье, изучен, затем передан секретарю суда для оглашения. Он был обвинительным.

Обвинительным по всем пунктам. Обвинительным во всем. Виновны, виновны, виновны – это слово зачитывалось снова и снова. Признаны виновными в убийстве, трижды она, трижды он. Признаны виновными в подстрекательстве к совершению убийства, трижды она, трижды он.

Патрисию приговор ошеломил. Сдерживая слезы, она резко упала в кресло, и Билл Свано быстро потянулся ее поддержать. На лице Делуки, как писала на следующий день «Дейли ньюс», «была та же слабая улыбка, которую он демонстрировал» на протяжении большей части судебного разбирательства.

Бернард Кэри, заместитель прокурора штата в округе Кук, на которого работала команда обвинения и который в последний день судебного процесса пришел со своими детьми, заявил прессе, что он «предсказывал, что [присяжные] вернутся [к] 22:30». Его обоснование: дело «настолько хорошо представлено, что присяжным было нетрудно принять решение». Когда его спросили, были ли убийства Коломбо «более жестокими, чем убийство Ричардом Спеком восьми молодых медсестер», еще одного печального известного преступления в Чикаго, Кэри ответил: «Я бы так сказал».

Билл Мерфи сказал, что он подаст апелляцию на приговор на том основании, что судье Пинчему не следовало разрешать откровенно сексуальные показания о непристойной фотографии Патрисии и ее собаки или свидетельства об употреблении Патрисией ненормативной лексики, которые, по его мнению, вполне могли создать у жюри предвзятое мнение. Мерфи также сказал, что штат «проигнорировал доказательства и отказался установить контакт со свидетелями», которые показали бы невиновность его клиентки. (Почему защита не установила контакт с этими свидетелями? В адвокатуре есть следственный персонал, который ищет людей и доказательства, как и окружная прокуратура.)

Билл Свано сказал, что он «определенно подаст апелляцию на основании отказа [судьи] в их ходатайстве о разъединении обвиняемых с выделением их дел в особое производство».

Отдельные судебные процессы могли помочь кому-либо из обвиняемых? И большинство присяжных, и основная масса людей думали, что нет. «Я не думаю, что результат был бы другим», – говорили практически все. Лишь одна присяжная, Арлин Неттгрен, которая вместе с мужем владела двумя розничными магазинами по продаже роялей и жила в Шаумбурге совсем рядом с Элк-Гроув-Виллидж, была не совсем согласна.

– Я думаю, что было бы лучше провести отдельные судебные процессы, – сказала она. – Тогда можно было бы выяснить, как все произошло на самом деле. А так [обвиняемый] не мог сказать ничего, что могло бы указать на [другого], и это немного сбивало с толку.

Миссис Неттгрен, однако, добавила, что не сомневается в виновности подсудимых. Она сказала, что не принимала решения по делу до последнего дня, и «заключительные речи адвокатов были важным фактором… [они], казалось, все свели воедино, подвели итог».

О Патрисии Коломбо прокурор Патти Бобб сказала: «В ней уживаются две практически несхожие личности. Одна – милая девушка, актриса своего рода. Потом она возвращается к своей жестокой сути. Наблюдать за ней довольно страшно». «Сан-таймс» процитировала Бобб, заявившую, что имелись «доказательства», недопустимые в суде, поскольку два обвиняемых были «связаны вместе», но нет никаких сомнений в том, что «именно мисс Коломбо нанесла колющие раны брату». Кроме того, она сказала: «Мы точно знаем, что Делука стрелял в отца и бил его по голове лампой и скорее всего наградным кубком по боулингу. Мы также знаем, что она и Делука были в доме в ночь убийства». (Последнее заявление представлялось несколько излишним, учитывая предыдущие. В целом это были странные комментарии. Если имелись дополнительные доказательства, которые могли быть представлены в отдельных судебных процессах, то почему было не провести отдельные судебные процессы? Защита, безусловно, просила их проведения достаточно часто, от штата требовалось только поддержать ходатайство. Зачем скрывать такие убедительные доказательства от суда и общественности?)

Что касается Делуки, Патти Бобб сказала: «Он такой страшный. Он воистину пугающий».

Дядя Патрисии, Марио Коломбо, брат Фрэнка, казалось, обвинял во всем произошедшем Делуку.

– Пэтти была обычной маленькой девочкой, – сказал он. – Эта штука с ненормативной лексикой, мужчинами в ее жизни… ничего подобного не было, пока она не встретила Делуку. Я никогда не видел, чтобы она вела себя так, как они об этом говорили. Изменение в ее личности произошло, когда она переехала к Делуке.

Марио Коломбо сказал, что он был уверен, «исходя из всего, что я слышал в зале суда», что приговор справедлив. Затем он беспомощно пожал плечами.

– Она сделала выбор.

Одна из сестер Мэри, Кэролайн Тайгретт, сказала:

– Думаю, Делука и Пат, должно быть, выявляли друг в друге самое худшее.

Другая сестра, Миртис Петерсон, сказала:

– Мне хотелось верить, что они не виновны. Но думаю, они виновны. Я понимаю, что [Патрисия] получит психиатрическую помощь. Может быть, когда-нибудь с ней все будет в порядке.

Присяжная Линда Оллинс, 21-летняя студентка колледжа Рузвельта, сказала, что убедилась в виновности Патрисии после описания тела Майкла. Характер нанесения ему колющих ран «должен быть связан с ненавистью». (Заключительная речь Патти Бобб, похоже, попала в яблочко. Однако общее мнение, разделяемое даже ярыми ненавистниками Патрисии, состоит в том, что Майкла она не ненавидела. Зато мог ненавидеть Делука – потому что Майкл мучил его своим обыкновением таращиться на него в аптеке. «Младшего тоже надо убрать», – сказал он Роману Собчински по телефону.) Что касается Делуки, то общее мнение воистину выразила мисс Оллинс. «Он взошел [на свидетельскую трибуну] и сам себя утопил».

Что касается Патрисии, то чикагские газеты, которые впоследствии почти десять лет напоминали читателям о ее предполагаемой причастности к тюремному «сексуальному скандалу», доводы обвинения нисколько не впечатлили. «Сан-таймс» сообщала: «Основные доказательства против Делуки напрямую не касались причастности мисс Коломбо». «Дейли ньюс» писала: «Мало что свидетельствует о ее связи с убийствами как таковыми, кроме утверждения штата о том, что только у нее могло быть достаточно ненависти, чтобы почти сто раз вонзить пару ножниц в грудь и шею младшего брата». (Как разрастается эта история. От семидесяти шести порезов и восьми колотых ран на спине до ножниц, «вонзенных» Майклу в грудь и шею «почти сто раз».) Обвинение, продолжает «Дейли ньюс», «пыталось поместить ее в дом, показав, что человеческий волос длиной около семи сантиметров на теле мальчика «похож» на локоны мисс Коломбо длиной до плеч, но доказательства были неубедительны».

Судья Р. Юджин Пинчем, похвалив жюри за «долгую и хорошую службу», признался прессе, что, как бывший адвокат, он не мог не думать о том, как он защищал бы Патрисию Коломбо, если бы дело поручили ему. Однако, как человек этичный и принципиальный, он отказался уточнять, что бы он делал по-другому.

Вынесение приговора, первоначально назначенное на 1 августа, в конечном итоге состоялось 8 августа. Назначенное судьей Пинчемом наказание на срок от двухсот до трехсот лет каждому осужденному, плюс меньшие сроки за подстрекательство к совершению убийства с отбыванием одновременно обоих приговоров, огласили в переполненном зале суда, где также было слышно, как Делука произнес: «Мы с Патти невиновны. Я буду настаивать на своих показаниях… потому что это правда». А Патрисия прерывающимся голосом сказала, что ее «отец, мать и младший брат» знают, что «в ту ночь нас в доме не было».

Никаких сюрпризов при вынесении приговора не было. Ал Балиунас заявил, что, будь его воля, он потребовал бы смертной казни. (На момент убийства в Иллинойсе смертная казнь не применялась. Ее вернул губернатор Билл Томпсон 22 июня 1977 года, когда судебный процесс Коломбо – Делуки еще продолжался, восстановленный закон применялся только к преступлениям, совершенным после этой даты. За прошедшие с тех пор пятнадцать лет Иллинойс отправил в камеру смертников сто сорок три мужчины и двух женщин. Казнили только одного осужденного, Чарльза Уокера, отказавшегося от апелляций и потребовавшего казни через смертельную инъекцию.)

Адвокат Билл Мерфи сказал прессе, что, по его мнению, срок Патрисии был «довольно долгим для той, кто ничего не совершала».

Судью Пинчема попросили разрешить Патрисии остаться в окружной тюрьме для завершения посещаемых ею курсов на получение аттестата о среднем образовании. Пинчем приостановил исполнение приговора на шестьдесят дней.

В ходе судебного разбирательства возник и другой, последний, конфликт, когда судья приказал штату выплатить гонорары назначенным судом адвокатам Майклу Тоомину и Стэнтону Блуму, после того как Делука заявил, что он неплатежеспособен. Штат возразил и представил доказательства того, что Делука получал доход в несколько сотен долларов в месяц от пенсионного фонда и фонда участия в прибылях «Уолгрин». (Пока Патрисия находилась в окружной тюрьме, на ее счету заключенной в среднем было от десяти до пятнадцати долларов в месяц, независимо от того, сколько могла себе позволить ее крестная мать, Джанет Морган. При этом она все равно была в лучшем финансовом положении, чем Мэрилин Делука и пятеро детей. Лишь Фрэнку как-то удавалось оставаться относительно безбедным.)

Однако впоследствии вопрос о судебных издержках был решен, и штат заплатил адвокатам Делуки.

Налогоплательщикам округа Кук судебный процесс обошелся в четверть миллиона долларов, за расследование преступления еще сто тысяч заплатил Элк-Гроув-Виллидж. Какое-то время Элк-Гроув-Виллидж рассматривал возможность подачи гражданского иска против Патрисии и Делуки о возмещении затрат, но потом местные власти решили, что судебные издержки такого процесса намного превысят любую компенсацию общине.

Пасмурным сентябрьским утром 1977 года караван из четырех автомобилей выехал из тюрьмы округа Кук и направился на юг штата. В головном автомобиле ехали заместители шерифа. Во второй машине находились заместители шерифа и Фрэнк Делука, скованный с ними наручниками. В машине номер три находились заместители шерифа, мужчина и женщина, и Патрисия Коломбо просто в наручниках. В четвертой машине сидели еще заместители шерифа.

В сорока милях к югу от Чикаго, на северной окраине Джолиета, караван подъехал к входным воротам мужской тюрьмы строгого режима штата Иллинойс, исправительного центра Стейтвилл. Делуку подняли с заднего сиденья машины и без церемоний провели через ворота. На машину, в которой находилась Патрисия, он не оглянулся.

В отделе приема и диагностики Стейтвилл Делука стал осужденным штата Иллинойс номер C-73216. Затем его передали в Исправительный центр Понтиака, объект от усиленного до строгого режима еще южнее, но из-за его поведения через два года вернули в Стейтвилл, в «жесткую изоляцию».

Автомобиль, доставивший Делуку в тюрьму, повернул в Чикаго. Остальные три проехали еще тридцать две мили на юг, к женской тюрьме штата Иллинойс, исправительному центру Дуайт. Патрисию Коломбо ввели внутрь, чтобы она стала номером C-77200.

Ей был двадцать один год.

Она надеялась, что до двадцати двух она не доживет.

Часть третья

Последствия

46

Май 1976 года

Семейное убийство всегда неестественно, всегда отталкивает. Оно возмущает, вызывает отвращение, оскорбляет. Вслед за вопиющим убийством ребенка ничто сильнее не будоражит общество. Серийное убийство интригует, но в конечном итоге становится статистикой, разбойное убийство неизменно связывают с наркоманами или закоренелыми преступниками. Но семейное убийство разрушает логическое мышление, разрушает общепринятые ценности, семейное убийство не исчезает, когда откладывают ежедневную газету или выключают выпуск одиннадцатичасовых новостей. Семейное убийство продолжается.

Возникает вопрос: кто-то вообще может сделать такое со своими родными – плотью и кровью? Все говорят, что не «понимают» этого. А в семейном убийстве, в котором многие вопросы остаются без ответа в течение многих лет, убийстве поистине немыслимом, совершенно непонятном, совершенно невообразимом, в отвращении к преступлению возникает все больше противоречий.

Трудно найти дело об убийстве, в котором было бы больше противоречий, чем убийство семьи Коломбо. Кажется, что на каждый вопрос есть несколько ответов, и чем внимательнее все изучаешь, тем сложнее становится сделать заключение. Поместите в комнату почти любых двух человек, кто имеет хоть какое-то представление о деле Коломбо, и через несколько минут они будут спорить хотя бы по одному пункту. Они могут согласиться в 99 процентах своей дискуссии, но никогда не согласятся во всем. Даже по прошествии пятнадцати лет загадки все еще существуют, расхождения остаются, несоответствия интригующим образом сохраняются.

Некоторые загадки второстепенны, но все же не дают покоя. Почему, например, в тот день, когда были обнаружены тела́, полицейский из Чикаго Джо Джулиано, несколько раз звонивший в дом Коломбо, услышал в трубке только длинные гудки и не получил ответа, а сотрудник «Вестерн Ауто» Джек Маккарти слышал гудки короткие? Не то чтобы это имеет какое-то значение, но почему?

Куда делись все стволы? Племянник Фрэнка Коломбо Роберт Реззуто увидел пистолет в перчаточном ящике «Тандерберда». Фрэнк сказал племяннику, что у него есть второй пистолет.

Родственник из Южной Каролины увидел пистолет в сумочке Мэри Коломбо. Фрэнк рассказал другому родственнику, что купил Мэри пистолет, а Майкл сказал тому же человеку, что у его отца был второй пистолет. У Фрэнка Делуки был маленький «дерринджер». Роман Собчински подарил Патрисии револьвер 32-го калибра. Ни одного из них так и не нашли.

Стандартный аргумент касается того, действительно ли Делука и/или Патти верили, что Фрэнк Коломбо совершит насилие по отношению к одному из них или обоим. В глубине души Патрисия, конечно, должна была знать, что отец никогда не причинит серьезного вреда ей, – но глупо думать, что Делука рассчитывал на такую же неприкосновенность. Почему бы Делуке не считать, что угроза была реальной? У Фрэнка Коломбо, несомненно, был вспыльчивый характер, Фрэнк Коломбо ударил Делуку прикладом в рот, Фрэнк Коломбо постоянно угрожал Патрисии по телефону и лично, что он «прикончит» Делуку. Только идиот не воспринял бы его угрозы всерьез.

Почему Патрисия пошла вместе с Нэнси Гленн на первую встречу с Лэнни и Романом? За сотню долларов, как утверждает Лэнни? Роман считал, что ей за вечер заплатили. Патрисия никогда никаких денег не получала, но, возможно, согласилась она пойти именно из-за денег. Они с Делукой явно не преуспевали, наличные Патрисии не помешали бы. Лэнни, конечно, свидетельствовал, что Патрисия сказала ему в баре, вскоре после того, как все четверо встретились, что, если Роман «ей окажет услугу», она его «оттрахает». Тем не менее все согласны с тем, что в течение часа Патрисия взяла опьяневшую Нэнси и попыталась «кинуть» двух мужчин. Итак, пришла ли Патрисия Коломбо ради сотни долларов или неназванных «услуг», она явно не считала ни то ни другое достаточно важным, чтобы добровольно заняться сексом с Романом Собчински. Во всяком случае, не в тот вечер. Только когда ее заставили пойти в мотель, она попыталась что-то получить, уговорив Лэнни достать ей несколько патронов для «дерринжера» Делуки. Разумеется, позднее, когда Патрисия, по признанию самого Лэнни, стала его «бояться», после того как двое мужчин продолжали демонстрировать стволы и говорить об организации «убийств» и «контрактов», Патрисия занималась сексом с ними обоими. Но сказать, что она сделала это исключительно для того, чтобы устроить смерть своего отца, и что она не была запугана этими двумя мужчинами, просто немыслимо – как бы сильно кто-то не «не любил» Патрисию Коломбо. Лэнни даже признался полиции, что угрожал убить Патрисию, хотя позже, в качестве свидетеля, обвинение заставило его дать показания о том, что он солгал. Но кто знает? К тому времени для Лэнни признание во лжи было практически обычным делом.

Знал ли Фрэнк Делука о Романе и Лэнни, или он действительно верил, как он утверждал на протяжении пятнадцати лет, что Роман был крестным отцом Патрисии, Филом Капоне? Его история, которую, по его словам, рассказала ему Патрисия, заключалась в том, что ее крестный отец и Фрэнк Коломбо «поссорились», что крестный «любил ее как дочь» и хотел «защитить» ее и Делуку. Крестный якобы «перекупил» контракт, который Фрэнк Коломбо заключил на убийство Делуки, но позже сказал Делуке, что Фрэнк Коломбо «подыскивал» другого киллера. Делука показал, что позднее он согласился на убийство Фрэнка Коломбо, «если иначе» его не остановить. До этого момента все имеет смысл, Патрисия прекрасно могла сочинить ложь такого масштаба, и испуганный, «очень сильно испуганный» Делука, определенно, мог в нее поверить. За исключением одного заявления, которое Фрэнк Делука сделал Роману Собчински по телефону: «Младшего тоже надо убрать». Если бы Делука действительно думал, что разговаривает с крестным отцом Патрисии, он бы никогда не стал просить об убийстве Майкла. Это немыслимо.

Убил ли Фрэнк Делука Коломбо из внезапного отчаяния после провала третьей встречи в понедельник вечером между Патрисией и «киллерами», или он сам активно планировал преступление? Чтобы ответить на этот вопрос, достаточно поверить Джой Хейсек. Угроза Делуки о том, что если она когда-нибудь обратится в полицию, он устроит так, что ее сына, катающегося на велосипеде, собьет машина, ее дочь похитят и изнасилуют, а саму Джой изобьют до неузнаваемости, прозвучала за целую неделю до убийства, за целую неделю до третьей встреча Патрисии с «киллерами». В то время Фрэнк Делука явно знал, что никто, кроме него, Коломбо не убьет. И если это знал он, знала ли это и Патрисия? Нет. Потому что знай она, зачем ей было продолжать абсурдную игру встреч с «киллерами»? Ал Балиунас сказал, что Патрисия «разыграла» встречи, чтобы довести Делуку до такого эмоционального потрясения, в котором он убьет ради нее. Конечно, это возможно. Но разве невозможно, что встречи, которые так и не состоялись, организовал Делука или их устроили Роман и Лэнни, а затем обманули Делуку, как они много раз обманывали Патрисию? Было четко доказано, что Делука контактировал с ними после того, как Патрисия перестала с ними встречаться и разговаривать. Разве невозможно представить, чтобы Роман и Лэнни испытывали сильное искушение взять Делуку в оборот так же, как они взяли в оборот Патрисию? Делука, имеющий свободный доступ к наличным деньгам, наркотикам, массе спиртного? Делука, напуганный, уязвимый, готовый на все, чтобы отвести от себя угрозу Фрэнка Коломбо? На суде обвинение было готово поверить, что Лэнни и Роман наконец-то собирались сказать правду, всю правду и ничего, кроме правды. Но у Лэнни и Романа было больше хитрости, проницательности и беспринципной смекалки, чем у Ала Балиунаса, Патти Бобб и Терри Салливана, вместе взятых. Они бы точно знали, сколько им нужно сказать, чтобы получить иммунитет, и не сказали бы ни слова больше. Мы должны помнить, что, за исключением показаний о телефонных разговорах Романа с Делукой, оба мужчины были свидетелями против Патрисии. Делука не просил Клиффорда Чайлдса убить их. Из свидетельств, открытых для защиты, он знал, что их показания были адресованы в первую очередь против Патрисии. Делука был тем, кто придумывал генеральные планы, замышлял идеальные преступления, кто привык двигать людей, как шахматные фигуры, контролировать и манипулировать. Вполне возможно, что все, что Патрисия сделала в этот момент, было ошибкой, как и в последние несколько лет, когда она, совершая одну ошибку за другой, все глубже и глубже тонула во взрослом мире, совладать с которым у нее просто не хватало ни интеллекта, ни инстинкта. Наконец, Фрэнку Делуке незачем было угрожать Джой Хейсек за неделю до убийств, не будь он к тому времени уверен, что ей будет о чем рассказать полиции.

Кто орудовал ножницами, которыми изрезали и искололи Майкла Коломбо? Кто-то настолько слабый, что мог нанести только поверхностные порезы на его несчастное молодое тело? Или кто-то настолько сильный, чтобы сжимать ножницы так крепко, что их ручки и кончики были изогнуты, и настолько сильный, чтобы нанести восемь глубоких колотых ран? Или ножницами орудовали два человека? Или было другое оружие – например, тридцатисантиметровый нож с перламутровой рукоятью, который Лэнни Митчелл однажды увидел в машине Фрэнка Делуки, когда он однажды встретил Патрисию на парковке у боулинга в Элк-Гроув-Виллидж? Этот нож бесследно исчез, равно как еще четыре по крайней мере известных пистолета. Любопытно, что обвинение, когда Делука был на свидетельской трибуне, не задавало ему в ходе перекрестного допроса вопросов об этом ноже, равно как и Лэнни Митчеллу, – хотя это был их свидетель, который видел нож в машине Делуки. Изрезанные тела́ на месте преступления, нож в машине обвиняемого – и никакого интереса к этому со стороны обвинения: почему?

Однако, вопреки заключительной речи Патти Бобб, маловероятно, что совершенное с Майклом сделано Патрисией из ненависти. Из страха и отчаяния – да. Возможно, в рамках плана «идеального преступления», чтобы сделать убийство похожим на вторжение в дом грабителей. Из ненависти это мог совершить Делука. В результате полной и абсолютной потери последнего самообладания, последней рациональности, последнего разума – наверное. Но единственный способ для обвинения «поместить» Патрисию в дом – это вложить ножницы в ее руки и ненависть в ее сердце. Для присяжных все остальное не имеет смысла. И это подействовало.

Почему на следующее утро Фрэнк Делука рассказал о преступлении Берту Грину и Джой Хейсек? Он должен был, его личность диктовала им рассказать. Социопат никогда не ждет, что его заставят взять ответственность на себя или в чем-либо обвинят, – так почему бы этим не похвастаться? В частности, двум людям, которых, по его твердому убеждению, он мог контролировать. Делука привык делиться личными секретами и с Джой, и с Бертом. Он думал, что Берт его боготворит, в конце концов, Берт спрятал для него пистолет, отвез Патрисию на три неудавшихся встречи с киллерами, знал все о предполагаемом контракте Фрэнка Коломбо с ним, знал, что Делука планировал совершить убийства сам, если никто не совершит их за него, так почему бы не пойти до конца и не рассказать Берту, когда все было сделано? Кроме того, Берт застал его во время сжигания окровавленной одежды. (Это тоже Делука ему рассказал, сам Берт Грин не видел, что было в мусоросжигательной печи, а Клиффорд Чайлдс заявил, что одежда была сожжена в поле, – но все это всего лишь еще одна нестыковка в деле, полном нестыковок.)

А Джой Хейсек? Делука все еще думал, что Джой принадлежит ему. Он мог угрожать ей и ее детям, он мог попытаться использовать ее в качестве алиби («Пойди посмотри для меня “Пролетая над гнездом кукушки”»), у него были все эти непристойные ее фотографии – мужчины с черным цветом кожи, другие женщины, собака. Могли ли быть какие-то сомнения в том, что Делука чувствовал, что она его? И раз уж он похвастался этим перед Бертом, почему и не перед Джой? Обратите внимание, что он не хвастался Джону Нортону или еще кому-либо из тех, кто на него работал. Только своим признанным подхалимам. Джой Хейсек и хотела бы, чтобы все думали, что Делука ее больше не интересует, но она добилась перевода в его магазин, и она не рассказала полиции, что ей известно об убийствах, до того дня, как Рэй Роуз ее узнал, когда она вошла в «Коркиз». Не столкнись с ней в тот день Роуз, кто-нибудь мог бы с полной убежденностью утверждать, что Джой Хейсек когда-нибудь рассказала бы то, что ей известно? Даже если бы Делука остался или снова стал свободным человеком? Даже если он будет на свободе, чтобы продолжить свое сексуальное безумие и манипуляции? Даже если это снова приведет его к убийству? Никогда. Джой Хейсек говорила, потому что ей требовалось говорить. Точно так же, как Фрэнку Делуке из-за своего гигантского эго требовалось говорить.

Делука, рассказывая Берту Грину и Джой Хейсек об убийствах, упоминал только себя, или он также упоминал Патрисию, и не это ли то самое чудесное доказательство, на которое Патти Бобб так загадочно намекала после приговора? Возможно. Сомнительно, чтобы Делука упоминал о Патрисии Джой, он лишь кратко сказал ей о самом преступлении. О Патрисии он мог бы упомянуть Берту, поговорив с ним более подробно, Грину он доверял в течение длительного периода времени и фактически вовлек его в свои планы. Именно Берту, а не Мэрилин или брату Биллу, позвонил Делука с просьбой его забрать, когда полиция отпустила его в первый раз, и Берт Грин – еще один человек, который мог рассказать полиции и прокуратуре ровно столько, сколько нужно ему. Но если Делука сказал Берту, что с ним была Патрисия, то Берт Грин лжесвидетельствовал судье Пинчему, и если это и было «доказательство», на которое ссылалась Патти Бобб, то обвинение знало, что он лжесвидетельствовал. Потому что Майкл Тоомин спросил находящегося на свидетельской трибуне Берта Грина: «Делука говорил, что он вошел в дом Коломбо не один, а с кем-то?» Грин ответил: «Нет, сэр».

Допустимо ли было использовать заявление Патрисии Коломбо в полицию Элк-Гроув, сделанное ею в течение двенадцатичасового содержания под стражей без адвоката, против нее в суде? Точно нет. И полицейскому, как Рэй Роуз, и заместителю прокурора штата, как Терри Салливан, или даже два дня спустя тюремному психиатру, как доктор Пол Чериан, было видно, что они имеют дело с девятнадцатилетней девочкой-подростком, персонажем с помутившимся рассудком. Любой человек с улицы мог увидеть, что Патрисия смущена, озадачена, сбита с толку. Они отрезали ее от единственного пути к безопасности – Делуки. И благодаря заявлению Лэнни Митчелла, поэтажным планам и другим материалам, которые она ему дала, у них против нее было достаточно улик, чтобы признать ее виновной в подстрекательстве к совершению убийства. Ее заявление не добавило ничего к тому, что они уже получили.

Рэй Роуз, Джин Гаргано, Джон Ландерс, Билл Конке и Терри Салливан все вместе напали на Патрисию Коломбо и даже пригласили на помощь Лэнни Митчелла. Полицейские есть полицейские, и они имели дело с хладнокровным убийством, но Терри Салливан не должен был этого допустить. Терри Салливану следовало позвонить дежурному помощнику адвоката. Салливан дал клятву защищать права «народа», и в тот момент, нравится вам это или нет, Патрисия Коломбо была одной из представительниц «народа», технически с такой же презумпцией невиновности, которая ей полагалась перед жюри. Конечно, хорошо задокументировано, что Патрисия «отказалась» от своего права хранить молчание и иметь адвоката во время допроса – «Мне не нужен гребаный адвокат», – сказала она Джанет Морган по телефону, – но ее мотив был предельно ясен: она знала, что полиция задержала Фрэнка Делуку, и она хотела, чтобы они его отпустили. Рэй Роуз был эмоционально потрясен масштабом преступления, он был готов на все, чтобы поймать убийц. Билл Конке носился и угрожал электрическим стулом. Джон Ландерс играл «хорошего копа» против «плохого копа» Роуза. Терри Салливан якобы был там, чтобы «засвидетельствовать» показания Патрисии Ландерсу, но на самом деле ближе к концу он участвовал в допросе, даже несмотря на то, что в заявлении сказано, что оно было сделано Ландерсу, чьим свидетелем стала Лора Комар, а Салливан, который позже будет оказывать помощь в судебном преследовании, его не подписал. Неясно, знал ли судья Пинчем, что Салливан присутствовал при даче показаний, или нет, а если знал, повлияло ли это на его решение разрешить заявление в качестве доказательства. В тот день Джин Гаргано, казалось, был единственным полицейским, который стремился строго придерживаться правил. Он мог бы добиться от Делуки признания, захоти немного нарушить закон, но он его не нарушил.

Помимо всего прочего, не было необходимости обращаться с Патрисией Коломбо так, как обращались они, и их коллективное рвение раскрыть ужасное преступление не оправдывает этого чрезмерного усердия. Суть не в том, заслуживала Патрисия Коломбо подобного обращения или нет, суть в том, что участие или разрешение на участие в подобного рода обращении должно быть ниже достоинства сотрудников полиции и заместителя прокурора штата. Штат мог бы вершить правосудие в отношении Патрисии Коломбо, не прибегая ни к одной из использованных им тактик, – и, скорее всего, мог бы с помощью Лэнни Митчелла упрятать в тюрьму и Романа Собчински. И жаль, что не упрятал.

Самый большой вопрос, на который нет ответа, конечно, таков: что случилось в доме 55 по Брэнтвуд в ночь на 4 мая 1976 года?

Пятнадцать лет Делука утверждал, что его там не было, и пятнадцать лет об этом отказывалась говорить Патрисия, за исключением в какой-то момент «взятия на себя ответственности» за преступление. Оставался только один сценарий произошедшего: теория, выдвинутая полицией и прокуратурой. Хотя есть разногласия по конкретным вопросам (например, Патти Бобб считала, что именно Делука проломил черепа Фрэнка и Мэри трофеем за боулинг, а Рэй Роуз полагал, что это была Патрисия), сценарий правоохранителей таков: Патрисия и Делука попытались обеспечить себе алиби, вернувшись в свою квартиру после посещения торгового центра «Йорктаун», отдав соседу взятое в долг молоко, а Делука позвонил в магазин, чтобы уточнить, как дела с закрытием у заместителя менеджера. Затем они снова ускользнули: Патрисия за рулем «Олдсмобиля», который она одолжила у матери в прошлую пятницу, Делука за рулем «Бьюика» 1968 года выпуска, взятого напрокат (или арендованного) у «Джек’с Топ энд Трим». Делука припарковал «Бьюик» на Ланкастер-авеню, за углом от дома Коломбо, который был третьим на противоположной стороне Брэнтвуд. На западной стороне Ланкастер домов не было, только узкая полоска открытого грунта, на востоке был фасад углового дома 50 по Брэнтвуд, принадлежавшего Джону и Рут Пэйн. У пары был летний дом на озере Верхнее, и они поехали туда его расконсервировать, дом в Элк-Гроув оставался пустым, Делука не мог выбрать лучшего места, чтобы оставить «Бьюик».

Патрисия подобрала Делуку на «Олдсмобиле» и свернула за угол к дому родителей, припарковавшись на подъездной аллее за «Тандербердом». (Для этого Патрисии пришлось бы припарковаться перпендикулярно «Тандерберду», потому что подъездная аллея на Брэнтвуд, 55, была недостаточно длинной, чтобы поставить две машины одну за другой. По сути, Патрисия припарковалась на улице, блокируя подъезд к родителям.)

Они подошли к входным дверям. Патрисия открыла незапертые внешние двери и постучала во внутренние. Делука, стоя вне поля зрения, справа от Патрисии, натянул то, что он позже назвал Берту Грину «чулком», на лицо, чтобы его закрыть, и он уже был в перчатках, левая чем-то «набита» для заполнения указательного и части среднего пальца.

Фрэнк Коломбо открыл внутренние двери и увидел дочь. Патрисия входила, а отец повернулся и начал подниматься по семи ступеням, ведущим в гостиную. Придерживая внешние двери открытыми, Делука быстро шагнул за Патрисией. Вместо того чтобы подниматься за отцом вверх по лестнице, Патрисия спустилась по соседней лестнице, которая вела на нижний уровень дома. Делука закрыл внутренние двери, поднялся на несколько ступенек за Фрэнком Коломбо, слегка отклонился влево на узкой лестнице, поднял револьвер и выстрелил Коломбо в затылок. Коломбо отбросило вперед к стене, выходящей на лестницу, он, опираясь на стену, повернулся к фигуре в маске и сказал: «Ты кто? За что ты меня так?» Делука сказал: «Да пошел ты!» – и выстрелил в него второй раз – в лицо, Коломбо отшатнулся вправо, в гостиную. В этот момент из ванной в коридор выскочила Мэри Коломбо прямо у стены, где в ее мужа только что выстрелили во второй раз, и у нее было всего лишь мгновение, чтобы с широко раскрытыми глазами уставиться на Делуку, прежде чем он выстрелил в нее и попал между глаз. Затем Делука прошел по коридору, в котором упала Мэри, вошел в спальню Майкла, вытащил его из кровати (он лежал на кровати в открытом спальном мешке), поднял его и выстрелил ему в лицо.

Внизу Патрисия открыла ящик для шитья матери и вытащила ножницы с золотой ручкой, затем взяла самый удобный трофей за боулинг (с самого конца нижней полки витрины, в которой находилось более десятка других). К тому времени, как она поспешила обратно наверх, Делука вернулся в гостиную и обнаружил, что Фрэнк Коломбо еще жив, корчится на полу в гостиной. Делука положил пистолет, взял тяжелую декоративную лампу и бил Коломбо по голове, пока тот не перестал шевелиться, осколки лампы разлетелись по всей комнате. Затем он снова поднял пистолет и еще два раза выстрелил теперь уже неподвижному мужчине в лицо.

К этому времени кровь была везде, только Патрисия не была в крови. Кровь на потолке от летевших с лампы брызг, кровь на нижней стороне стеклянного журнального столика, брызгавшая с лица и головы лежащего Фрэнка Коломбо, кровь по всей стене и коридору, и Фрэнк Делука с ног до головы в крови Коломбо. Его перчатки настолько промокли от крови, что ему пришлось их снять, чтобы стянуть маску-чулок. Затем он принялся перерезать горла большими осколками стекла и поцарапал и порезал себе руки. Еще он порезал пальцы, собирая осколки, чтобы взять с собой, потому что не знал, на каких оставил отпечатки пальцев.

С этого момента подробности становятся умозрительными и спорными. Кто-то ножницами нанес Майклу восемь колющих ран, а ножницами или другим острым предметом – еще семьдесят шесть порезов. Кто-то трофеем за боулинг ударил Фрэнка и Мэри по голове, оставив в их черепах четко видимые квадратные вмятины, идеально соответствовавшие основанию трофея. Кто-то – один Делука или они оба – осколками стекла перерезал горла Фрэнка и Мэри.

Когда все было кончено, один из них положил в «Тандерберд» несколько взятых из дома вещей. (Есть мнение, что все или большую часть надругательств над телами произвел Делука, а Патрисия, знавшая, где что лежит, забрала рации, некоторые украшения, две шубы и другие вещи, чтобы преступление сделалось похожим на вторжение в дом и ограбление, и что именно она положила вещи в «Тандерберд». Разумеется, это не более вероятно, чем любое другое предположение о произошедшем.)

Во всяком случае, Делука сел за руль «Тандерберда», Патрисия – «Олдсмобиля», и они поехали в центр города и оставили «Тандерберд» где-то в нижнем Вест-Сайде, с рациями и другими вещами – возможно, револьвером, послужившим орудием убийства, другим оружием из дома, возможно, и ножом с перламутровой рукоятью – соблазнительно оставленным на виду, чтобы машину почти наверняка угнали, ограбили, раскурочили, или, как и произошло, и первое, и второе, и третье сразу.

Вернувшись в Элк-Гроув в «Олдсмобиле», который по-прежнему вела Патрисия, Делука взял «Бьюик» на Ланкастер-авеню и поехал впереди Патрисии на парковку многоквартирного дома в Вуддейле, где они оставили «Олдсмобиль». Затем, предположительно, они вернулись к себе домой.

Гипотеза полиции и прокуратуры относительно самих убийств очень сильна. Сбоить она начинает только после того, как Делука и Патрисия покидают дом. Неясность того, как перегонялись машины, учитывая количество крови, которая к тому времени должна была находиться на одежде и теле Делуки, да и Патрисии, если согласиться с Патти Бобб, что Патрисия орудовала не только ножницами, но и трофеем, – на протяжении пятнадцати лет вызывала у Рэя Роуза раздражение. Как могли люди, все в крови, битый час, пусть даже в полночь, разъезжать по городу и остаться никем не замеченными? И почему, если Делука управлял «Тандербердом» и ездил на «Олдсмобиле», в обеих машинах, когда они были найдены, не было заметных следов крови?

Рассказ Делуки Клиффорду Чайлдсу о сожжении окровавленной одежды в поле, несомненно, был ложью. Только дурак разжигал бы костер на открытом воздухе, настолько сильный, чтобы сжечь окровавленную мокрую одежду, в особенности зная, как хорошо сжигает мусоросжигательная печь в «Уолгрин». Поскольку мусор был брошен в полиэтиленовый пакет на пол кухни в доме Коломбо и унесен, и поскольку Делука якобы ранее положил в «Олдсмобиль» смену одежды, он, скорее всего, переоделся в доме, где было совершено убийство, положив окровавленную одежду и маску-чулок в полиэтиленовый пакет. Возможно, сменную одежду ему принесла Патрисия, когда положила взятые из дома вещи в «Тандерберд». Независимо от передвижения машин Делуке пришлось переодеться перед тем, как покинуть место преступления. Другого объяснения отсутствия крови в двух автомобилях Коломбо нет.

За исключением объяснений, которые дает Патрисия.

* * *

К 4 мая 1976 года ее разум, как вспоминала Патрисия пятнадцать лет спустя, был настолько «обдолбан», что она считала удачей, если просто прожила день, окончательно не сойдя с ума. Все вокруг нее привычно шло вразлад. В ее жизни ничего не сходилось. У нее ничего не получалось.

Месяцем ранее, 10 апреля, в субботу, она без предупреждения зашла в дом Коломбо. Это был тринадцатый день рождения Майкла. По такому случаю напряжение между Патрисией и ее родителями на время ослабло. Патрисия прогостила несколько часов. По ее словам, в тот день общение с родителями было «хорошим». В частности, отец, казалось, «значительно смягчился» за несколько недель после их последней встречи.

Пятнадцать лет спустя Патрисия вспоминала, как тот день заставил ее осознать, что самой большой ошибкой в ее жизни был уход из отцовского дома. Теперь она убедилась, что этот дерзкий поступок, совершенный почти два года назад, и стал началом распада ее жизни. Разорвав родственные узы с отцом и полностью подчинившись Фрэнку Делуке, она медленно погружалась в помутнение рассудка и деменцию больного ума Фрэнка Делуки. Глубина собственного падения за эти два года поражает ее до сих пор: секс с Делукой в доме, где жили его жена и пятеро детей, потом занятия сексом в квартире с совершенно незнакомыми мужчинами, которых выбрал для нее Делука, употребление спиртного и принесенных им таблеток, позирование ему с немецкой овчаркой, возникшая убежденность, что ее отец пытался его убить, секс с Романом и Лэнни в попытке заставить их убить отца, прежде чем он убьет Делуку, неотступное нахождение рядом с Делукой, поскольку он все глубже погружался в паранойю, все больше запутывался, становился все опаснее – вплоть до того, что подозревал Майкла в причастности к заговору против него.

Это безумие.

Но каждый раз, когда она пыталась изменить свою жизнь, она терпела неудачу. Она прервала все контакты с Лэнни и Романом, но подозревала, что Делука продолжал поддерживать с ними связь. Когда он был дома, он не позволял ей брать трубку, несколько раз в его отсутствие она отвечала, и звонивший вешал трубку. Сначала Патрисия подозревала, что это Джой Хейсек, которая явно все еще была без ума от Фрэнка. Однако постепенно Патрисия пришла к выводу, что это Лэнни или Роман, наверняка она в этом убедилась, когда началась ерунда со встречами с «киллерами» на церковной парковке и с содействием им в проникновении в дом Коломбо. Первый раз это было 19 апреля, через девять дней после того, как она снова начала встречаться с родителями. Она поехала, чтобы побаловать Делуку, он был уверен, что все устроено для убийств. Патрисия ни на миг не поверила, слишком много раз она шла по этой дороге с Лэнни и Романом, чтобы думать, что они когда-либо что-нибудь сделают, кроме обмана. Но Патрисия опасалась, что Фрэнк на грани нервного срыва – вдобавок теперь у него пистолет, который ей дал Роман, – и Патрисия боялась не выполнить просьбу. Кроме того, она так долго исполняла приказы Фрэнка – иногда ей казалось, всю свою жизнь, – что это было практически рефлекторным действием.

В течение нескольких недель Патрисия видела Делуку и Берта Грина, перешептывавшихся украдкой, но понятия не имела, насколько Грин соучастник Фрэнка. Она знала, что Берт хранил для Фрэнка пистолет после того, как Делука пришел к убеждению, что «убийства произойдут», потому что «после того, как все закончится», Делука, как он сказал Джой Хейсек и Грейс Мейсон, не хотел, чтобы полиция смогла «связать [его] с оружием». Берт Грин, по оценке Патрисии, был «ребенком. Он бегал за Фрэнком, как щенок, стараясь быть похожим на него», желая быть «свингером».

Первоначально план состоял в том, что сам Делука высадит Патрисию на церковной парковке, а затем на несколько минут зайдет в магазин, машина будет припаркована на улице, чтобы Патрисия могла вернуться к нему и встретиться с ним после того, как поможет киллерам войти в дом Коломбо. Однако в последнюю минуту – в понедельник днем – Фрэнк сказал ей, что «изменил план», чтобы «прикрыть» себя, он в тот вечер будет работать, а ее отвезет Берт Грин. Курируя расписание каждого, Делука мог легко менять смены по своему усмотрению.

Вечером того понедельника Патрисия и Берт Грин почти не разговаривали. В какой-то момент он спросил ее – как ей показалась, немного смущенно: «Вас это не тревожит?» Как будто ему трудно было принять, что она собирается помочь «киллерам» в убийстве своих родителей.

Патрисия едва не сказала: «Нет проблем, эти парни никогда ничего не делают, они только планируют». Повтори Берт это своему патрону, и Делука пришел бы в ярость от ее неверности. Поэтому она ответила: «Разве меня не тревожит?» Когда она уклонилась от ответа на его вопрос, Берт Грин просто пожал плечами. Патрисии действительно стало его немного жалко, похоже, он не осознавал, что в своем желании угодить Делуке ввязался в очень серьезное дело. Но она поняла, что на самом деле Берт Грин ничем не отличался от нее, Джой Хейсек или даже Мэрилин Делуки. Как только Фрэнк начинал добиваться своего с кем угодно, в чем угодно, он, казалось, проявлял все больше и больше контроля, пока, наконец, не навязывал свою волю во всем. Было в нем что-то, что не позволяло людям ему отказать.

После трех неудавшихся встреч, когда «киллеры» не явились, Делука был очень напряжен, «как готовая разжаться пружина», он настолько хотел «кому-нибудь, неважно кому, причинить боль», что даже Патрисия почувствовала угрозу. Как и в случае с отцом, она не могла всерьез поверить, что Делука причинит ей боль. Делука, как и когда-то отец, один раз ударил ее после начала совместной жизни в ее квартире, но Патрисия признала, что она сама «начала», толкнув его во время спора из-за Майкла. Патрисия снова пыталась убедить Делуку, что привычка Майкла на него пристально смотреть была детской причудой и что Майкл не способен участвовать в «заговоре» против Делуки. Спор перерос в толчок и пощечину. Патрисия вышла из квартиры. Одна пошла в паб «Оливер», специально заговорила с одним из завсегдатаев, молодым парнем по имени Кирк, и пошла к нему домой. Это был единственный раз, когда она почувствовала, что действительно «изменяла Фрэнку», единственный раз, когда она занималась с кем-то сексом – в конце концов, с Эндрю Харпером она никогда не спала, – кроме как по приказу Делуки или в его интересах, как в случае с Романом и Лэнни. Это был ее способ отплатить ему за пощечину – но, как она также понимала, это, как и возобновление ею отношений с родителями, символизировало тот факт, что она медленно, но явно пыталась выйти из сферы влияния Фрэнка Делуки.

Вторник, 4 мая. Делука уехал с работы и по дороге домой остановился взять жареной курицы в «Кентукки Фрайд Чикен». Когда он приехал, Патрисия уже была дома. Она провела все эти три дня в поисках работы, взяв машину у матери один раз, а не в каждый из этих дней. Делука был расстроен, и он не подозревал, что она взяла «Олдсмобиль», он хотел, чтобы она не имела ничего общего со своей семьей, в особенности с отцом. Патрисии пришлось несколько раз заверить его, что виделась она только с матерью, а не с отцом или Майклом, которые были в «заговоре» против него.

После того, как они съели курицу, Делука сказал:

– Мне нужно расслабиться. Пойдем и найдем кого-нибудь, с кем можно повеселиться.

У Патрисии сложилось отчетливое впечатление, что ее проверяют.

– Хорошо, – без возражений согласилась она. Это, как она поняла позже, скорее всего было ошибкой, Фрэнк знал, что эта часть их отношений ей не нравится, и, должно быть, отнесся к ее услужливой готовности пойти ему навстречу с большим подозрением. Потом это превратилось в войну нервов, и ни один из них не отступил.

Они пошли в торговый центр «Йорктаун», где Делука небрежно сделал предложение выбранному наугад молодому человеку. Делуке невероятно везло с незнакомцами, в особенности после того, как он указывал им на Патрисию. В барах, торговых центрах, в глазах обслуживающих «Уолгрин» продавцов он был само обаяние. Конечно, помогало и то, что торговал он первоклассным товаром.

На обратном пути Делука остановился, чтобы купить квинту виски, а Патрисия купила пакет молока, чтобы расплатиться с соседом. Их новый знакомый, чье имя Патрисия вообще не помнит, ждал их в машине.

Только когда они вернулись домой и Делука наливал «Канадиан клаб», Патрисия призналась себе, что, как всегда, она очень аккуратно загнала себя в угол. И, как всегда, ей это не понравилось. При ближайшем рассмотрении ей показалось, что мужчина, которого выбрал Фрэнк, был не слишком чистоплотен. Не то чтобы он был грязный, но у него были грязные ногти, и Патрисия внезапно, без очевидной причины, стало совершенно ясно, что у него неприятный запах изо рта. Нервы у нее начали давать сбои, она пошла в ванную и приняла несколько таблеток валиума – «минимум три, может, четыре», – силы их воздействия она не знала, все, что она к тому времени знала, так это то, что две таблетки на нее больше не действовали. Вернувшись в гостиную, она выпила половину коктейля, приготовленного для нее Фрэнком.

Пока Патрисия ждала, что транквилизаторы изменят ее настроение, она решила, что не собирается этого делать. Позже она не могла сказать, чем именно была вызвана эта решимость, скорее всего, это была «сумма многих причин», кульминацией которой, скорее всего, стало то, как Делука и незнакомец улыбаются друг другу, как два подростка, вместе разглядывающие порнографический журнал. «Чертовы стервятники, – подумала она, – ждут, чтобы ее сожрать». Несмотря на таблетки, гнев охватывал ее все сильнее.

– Дорогой, я лучше выведу Дьюка на прогулку, – сказала она Делуке. – Чтобы он нас потом не беспокоил.

– Хорошая идея, – сказал Делука.

В спальне Патрисия сунула ключи от машины матери в карман пальто. Она не могла взять сумочку, стоявшую на кухонном столе, потому что Делука понял бы, что она задумала. Взяв поводок, она пристегнула его к ошейнику Дьюка и ушла. За дверями квартиры она заставила большую собаку лечь и прошептала:

– Жди!

Патрисия быстро пошла по коридору к лифту. Дьюк, привыкший заходить с ней в лифт, побежал к ней. Патрисии пришлось тащить его обратно в коридор, а потом бежать к прибывшему лифту. Как бы то ни было, закрываясь, двери едва не задели нос Дьюка, потом, спускаясь, Патрисия слышала, как он лает. «Если Фрэнк ее поймает, думала она, он выбьет из нее все дерьмо». Она задрожала.

Не заботясь о том, кто ее увидит, Патрисия из здания побежала туда, где была припаркована машина матери. Она не чувствовала себя в безопасности даже после того, как уехала.

Двери ей открыл Майкл.

– Привет, милый, – сказала Патрисия. – Где папа?

– Папа, это Патти, – сказал, поднимаясь по лестнице, Майкл.

В коридоре Патрисия села на лестницу, ведущую на нижний уровень. Отец с газетой в руке смотрел на нее сверху вниз с уровня гостиной. К нему в своем халате подошла Мэри. Патрисия заплакала.

– Я разберусь с этим, – сказал Фрэнк Коломбо, передавая газету жене.

– Ты, – сказал он Майклу, – иди в свою комнату и оставайся там.

Фрэнк Коломбо в носках спустился по верхней лестнице и сел на нижнюю ступеньку рядом с коридором. Теперь Патрисия рыдала как ребенок – так, как она плакала на заднем сиденье полицейской машины после ареста за мошенничество с кредитными картами. Отец взял ее руку в свою и держал, но не говорил с ней, возможно, потому, что плакала она так громко, что «все равно его не услышала бы». Она сказала, что все ее тело «сотрясалось» от сильных рыданий.

Первым, что отец ей сказал спустя несколько минут, было:

– Господи, Патти Энн, твое лицо в беспорядке…

От слез у нее потекла тушь и подводка для глаз, а закрывая лицо руками, она размазала их по щекам. Фрэнк Коломбо отпустил ее руку и встал, чтобы подняться по лестнице, но там уже стояла Мэри Коломбо, передавая коробку салфеток. Патрисия видела только ее руку, но подумала, что мать, скорее всего, начала спускаться в коридор, потому что услышала, как отец повторил: «Я сказал, что справлюсь с этим». Затем Фрэнк Коломбо вернулся к дочери, протянул ей коробку салфеток и снова сел. Патрисия, как могла, вытерла глаза, щеки и рот.

Через пятнадцать лет Патрисия не могла сказать, как долго они разговаривали с отцом, Однако не очень долго – по ее оценке, скорее всего, минут тридцать самое большее. (Убийства, вопреки почти всем гипотезам, по всей вероятности, произошли не с одиннадцати вечера до полночи, а в районе десяти вечера. Машина, громкий шум которой услышала Джорджия Брукс, а потом увидела ее перед домом Коломбо около 22:30, скорее всего, и был «Бьюиком» 1968 года с Фрэнком за рулем, автомобиль, несмотря на новый шланг радиатора, который Делука накануне сменил, все еще работал очень плохо).

Хотя Патрисия не уверена, сколько прошло времени, состоявшийся разговор она ясно помнит. Она – «просила и умоляла», – сказала она, – позволить ей вернуться домой. И отец ей отказал.

– Ты слишком деструктивна для этого дома, – сказал ей Фрэнк Коломбо. Патрисия, даже не задумываясь, поняла, что он употребил не свои слова, а слова Мэри. Фрэнк Коломбо никогда не сказал бы «слишком деструктивна», такое выражение он мог позаимствовать только у жены. И Патрисия, и отец знали, что Мэри сидела совсем рядом с лестницей и слушала их разговор. Патрисия не сомневалась, что отец не разрешил ей вернуться домой не по своей воле, а из-за жены. И, много лет размышляя над этим, она пришла к выводу, что это решение не было окончательным, просто временным, пока отец не сможет найти компромисс с матерью. Она убеждена, что родители, если бы им дали несколько дней обдумать искренность ее желания, позволили бы ей вернуться и в «зрелом возрасте девятнадцати лет» начать жизнь заново. Но на данный момент ответ был отрицательным.

«Тандерберд» Фрэнка Коломбо был припаркован на подъездной аллее, ближайшей к входным дверям. Патрисия поставила «Олдсмобиль» рядом с ним, ключи она оставила в замке зажигания. Теперь, сидя в коридоре, оба услышали, как подъехала третья машина; Фрэнк Коломбо подумал, что это приехал брат. Он посмотрел на часы на запястье.

– Зачем, черт возьми, Марио приезжает так поздно? – сказал он больше себе, чем Патрисии.

Фрэнк Коломбо встал и открыл внутренние входные двери. Мгновение спустя Фрэнк Делука открыл наружные двери.

Патрисия говорит, что она тогда замерзла.

Это был первый раз, когда двое мужчин встретились лицом к лицу после столкновения на парковке «Уолгрин» десятью месяцами ранее. Она ожидала немедленного взрыва. К ее удивлению, его не последовало.

– Я приехал забрать Патриш домой, – сказал Делука.

Фрэнк Коломбо ничего ему не ответил, вместо этого он сказал Патрисии:

– Иди, приведи себя в порядок. Тебе лучше пойти с ним.

Патрисия могла только ошеломленно смотреть на двоих мужчин. То, что происходило, казалось сном или телепередачей немного не в фокусе. Все внезапно «стало как в замедленной съемке».

– Давай, – сказал отец, – приведи себя в порядок. Потом поедешь с ним. Туда, где тебе и место.

Патрисия молча встала и пошла на нижний уровень, в ванную комнату, когда-то принадлежавшую ей. Спускаясь вниз, она услышала, как отец снова заговорил.

– Раз у тебя есть на чем добраться до дома, оставь «Олдсмобиль» здесь. Дай мне ключи.

– Я оставила их в машине, – сказала Патрисия. «Я их принесу», – услышала она слова Делуки.

Патрисия вошла в ванную. Посмотрев на себя в зеркало, она увидела, что ее отец был прав, ее лицо было в ужасном беспорядке: тушь была размазана по волосам и до самого уха с одной стороны, и по шее – с другой. Она сняла пальто, включила воду и умылась.

По ее словам, только она вытерла лицо и руки и повесила полотенце, как услышала два, один за другим, выстрела. Она вспоминает, что повернулась посмотреть на себя в зеркало, и ясно помнит, как подумала: «Боже мой, папа убил его».

Много лет спустя Патрисия догадалась, что она подумала так, а не наоборот, скорее всего, потому, что она с Делукой, а также с Лэнни и Романом вели множество разговоров, в которых отец пытался убить Делуку, а кроме того, фактически не раз ему угрожал.

– Думаю, я была на это запрограммирована, или, возможно, сама себя запрограммировала, – сказала она. – Это единственное, что приходит мне в голову. Но, как бы то ни было, моя самая первая мысль была, что папа застрелил Фрэнка. Мне никогда не приходило в голову, что это Фрэнк застрелил папу.

Патрисия утверждает, что понятия не имеет, как долго она там стояла, парализованная мыслью, что отец застрелил Фрэнка Делуку. Она клянется, что два выстрела – это все, что она слышала. Когда она наконец взяла себя в руки и бросилась обратно к лестнице, Делука, спустившись из гостиной, встретил ее в коридоре. Он грубо схватил ее за плечо и заставил подняться по лестнице на главный уровень.

– Посмотри, что ты наделала! – крикнул он, повернув ее сначала к лежащему на полу в гостиной отцу, а потом к лежащей в коридоре матери. Она говорит, что ее разъяренный любовник снова и снова повторял: «Посмотри, что ты наделала!»

Наконец он отвел ее обратно в коридор и поставил в углу, где открывались внутренние двери.

– Я все исправлю, – сказал Делука. – Не волнуйся, я вытащу тебя из этого.

Через несколько минут Делука спустился и снова взял ее за руку. Его рука на рукаве ее блузки была мокрой.

– Садись в «Олдс», – сказал он, – и езжай за мной.

Она почувствовала, как он ее встряхнул.

– Ты понимаешь?

Патрисия кивнула, и Делука проводил ее из дома к «Олдсмобилю». Он посадил ее за руль. Ключи все еще были в замке зажигания, где она их и оставила. На мгновение ей показалось, что она только что приехала и еще не была в доме.

– Езжай за мной, понимаешь? – повторил Делука.

– Хорошо, – сказала Патрисия, смутно осознавая, что на Фрэнке больше нет куртки и что он был одет в очень обтягивающую футболку с изображением серфера.

Делука сел в «Бьюик». Патрисия завела «Олдсмобиль» и пристроилась за ним. Она не помнит взрыва выхлопных газов ни у одной из машин. Она также не помнит, куда она ехала на «Олдсмобиле». Из судебного разбирательства она знает, что автомобиль был обнаружен в южном пригороде, на парковке многоквартирного дома в Вуддейле, но она не может сказать, там она его припарковала или нет. Помнит она только, что в какой-то момент Делука снова был у дверей «Олдсмобиля», помог ей выбраться, взял ключи от машины и пересадил ее в «Бьюик». Она вспоминала, что ее начала бить дрожь и она «пять или шесть раз» безуспешно пыталась прикурить сигарету. Она вспоминает, как Делука сказал что-то вроде: «Сегодня вечером мне от тебя толку не будет», и по какой-то безумной причине она подумала, что он говорит о сексе. У нее застучали зубы, и она не могла остановиться, она сказала, что они так громко стучали, что у нее «заболело лицо».

Следующее, что она осознала, это то, что они припарковались за своим многоквартирным домом, и Делука снова взял ее за руку и повел вверх по пожарной лестнице, вплоть до девятого этажа, и что она «едва дышала», когда они добрались. В холле девятого никого не было, поэтому они незаметно вошли в квартиру.

В квартире Делука усадил ее на диван и налил ей выпить. Он пошел в спальню, и она услышала, как включается душ. Она вспоминает, как пошла к своей сумочке, которая все еще стояла на кухонном столе, и взяла еще несколько таблеток валиума из таблетницы, которую носила с собой. Она поняла, что оставила пальто в ванной на первом этаже дома своих родителей. Допив виски, который дал ей Фрэнк, она налила еще. Один рукав ее блузки был мокрым и лип к руке, она сняла блузку и вытерла руку бумажной салфеткой. Затем она вернулась на диван.

Она подумала, что, должно быть, задремала, потому что, когда она снова открыла глаза, Делука вернулся в комнату и разговаривал с кем-то по телефону. Она опять закрыла глаза. Все, что она может вспомнить после этого, – это «уходы и приходы» до конца ночи. Один раз она проснулась на достаточно продолжительное время, чтобы понять, что она в постели. А в другой раз она проснулась от шума и встала с постели, чтобы прислушаться, не повторится ли он. Она была голая. Шум не повторился, и она вернулась в постель. Она не помнит, был ли Делука в постели, когда она просыпалась.

На следующее утро она проснулась без похмелья от таблеток и виски, была свежа и готова к собеседованию, на которое она пошла в 8:30 утра в «Мейеркорд». Ее пальто было возвращено в квартиру, чтобы она могла его надеть.

История невероятная? Определенно.

Полностью сфабрикованная и не соответствующая действительности? Не исключено.

Но – возможная? Да.

Подробности совпадают. Например, в истории «видений», которую рассказал следователь Джон Ландерс, Патрисия «видела», как Майкл открыл ей двери. И хотя она четко описала внешний вид мертвых родителей, она не могла сказать, была ли на Майкле одежда или нет. Это согласуется с ее версией, когда Делука показал ей только тела́ Фрэнка и Мэри.

Ее история также могла бы объяснить отсутствие кровавых следов в любой из машин Коломбо, потому что Делука не водил ни одну из машин, пока он был в крови.

Ее история подтверждает теорию, что все, что Делука сказал Клиффорду Чайлдсу, было ложью. В двери не звонили. Окровавленная одежда в открытом поле не сжигалась. В доме убийств все произошло не за двадцать минут. И, если все остальное было ложью, то и смена одежды, скорее всего, тоже была ложью.

Автомобиль, который увидела Джорджия Брукс, оказался в нужном месте в нужное время. И история ее мужа, Клайда, который не увидел ничего необычного в доме Коломбо, когда он пришел домой в 23:00–23:30, также подтверждается, потому что Делука туда еще не вернулся.

Футболка с серфером, в которой Делука выходил из дома, принадлежала Майклу, Делука, вероятно, поспешно схватил ее, когда снял окровавленную верхнюю одежду. Эта окровавленная одежда осталась в доме, Делука знал, что вернется. А футболка была пропавшим предметом, указанным в ходатайстве Рэя Роуза на получение ордера на обыск.

Если оценка Патрисией времени верна, то телефонный звонок, когда она проснулась и обнаружила, что Делука занимается делом, мог быть звонком Джону Нортону, чтобы узнать, закрывается ли магазин. Или это мог быть звонок к кому-то с просьбой о помощи, которая нужна была Делуке, чтобы отогнать «Тандерберд». Кому он звонил? Мэрилин? Ей пришлось бы оставить детей, но старшей дочери уже было тринадцать, и она была достаточно взрослой, чтобы нянчить своих братьев и сестер. Сделала бы это Мэрилин для своего мужа? (Он все еще был ее мужем, их развод еще не был закончен.) В свете всего, что она сделала после его ареста, нет никаких сомнений в том, что она помогла бы ему той ночью – в особенности когда он всего-навсего хотел, чтобы она подобрала его в городе и привезла его, скажем, на парковку «Уолгрин» – в трех кварталах от дома Коломбо.

Или это мог быть Берт Грин? Он жил даже ближе к «Уолгрин», чем к Коломбо. И по собственному признанию был причастен к плану убийства, орудию убийства – револьверу, сговору с целью убийства, всему вместе. Постоянно заискивающий перед Фрэнком Делукой, лакей – заместитель менеджера решил бы, что это очень «круто» – выскользнуть из квартиры посреди ночи и отправиться за патроном на какое-то таинственное задание.

Кого бы Делука ни хотел позвать на помощь, не было сомнений, что кого-нибудь он найти мог.

Если история Патрисии верна, или верна хотя бы отчасти, это означает, что в доме Коломбо в ту ночь Делука был дважды: один раз в момент совершения убийств около десяти вечера, а второй раз после того, как он привел себя в порядок в своей квартире, оставил там Патрисию и вернулся один. Если Патрисия лжет лишь отчасти, они могли вернуться вместе, припарковать взятый напрокат «Бьюик» на парковке «Уолгрин», пройти короткое расстояние до дома Коломбо и снова войти туда вдвоем.

Второй визит имеет смысл. Забрать рации, драгоценности, шубы, два пистолета Коломбо, избить трупы взрослых трофеем за боулинг, изрезать и исколоть ножницами труп Майкла (ни одно тело к тому времени не дало бы много крови), разгромить дом, чтобы зрелище напоминало ограбление – и на все, в пересказе Клиффорда Чайлдса слов Делуки, ушло «максимум двадцать минут». Делука вполне мог иметь в виду, что именно столько он пробыл в доме в первый раз.

Помимо деталей истории Патрисии, которые вписываются в общую картину, есть элементы еще одного доказательства, подтверждающего совершение Делукой большей части, если не всей, жестокости, имевшей место в ту ночь. Это доказательство не было представлено в суде, скорее всего, потому, что его не допустили из-за того, что оно носит характер слуха. И у команды защиты этой информации, очевидно, не было, поскольку защита наверняка ее использовала бы – во всяком случае, адвокат Патрисии – в перекрестном допросе Берта Грина.

Это свидетельство – рукописное заявление, переданное полиции кем-то, кто, очевидно, много знал об убийствах Коломбо. В нем содержатся подробности, которые, по всей видимости, исходили от Берта Грина. Заявление могло быть написано женой Грина, Пегги, которая, что любопытно, нигде не упоминается в официальном расследовании. Или это может быть оригинальное полное заявление Грейс Мейсон, хотя оно содержит большой объем информации, не включенный в напечатанный отчет, подготовленный Рэем Роузом примерно девять месяцев спустя для заместителя прокурора штата Терри Салливана.

Установлено, что 27 мая 1976 года, через три недели и два дня после убийств, Берт Грин рассказал своей жене Пегги о признании Фрэнка Делуки ему в том, что он совершил преступление. Пегги, очевидно, уже знала и о том, что Берт хранит для Делуки револьвер, и о трех поездках Патрисии на встречу с «киллерами». Неясно, писала ли когда-либо Пегги официальное заявление в полицию, а если писала, то до или после того, как она ушла от мужа. Это заявление могло исходить от нее, оно написано от руки с обеих сторон одиннадцати листов для заметок размером 13×18 сантиметров и не имеет даты. Только в самом конце заявления содержание становится важным, возможно, даже решающим.

Это заявление дословно, с авторскими орфографическими ошибками и круглыми скобками, гласит:

«Было 3 раза, что Берт подбирал Пат и подвез ее к лютеранской церкви на Арлингтон-Хайтс-рд. Первый был 19 апреля. Он работал весь день в понедельник, и вечером мы должны были поехать в центр города, навестить его отца, у которого за две недели до этого был сердечный приступ. Пришли его сестра и племянница, и у нас были планы на тот вечер. Берт был в недельном отпуске, и это был его первый день в качестве заместителя менеджера. Фрэнк сказал Берту, что если сегодня вечером ты вернешься на полтора часа, я дам тебе выходной на весь вторник. Он должен был помочь в отделе спиртных напитков, так как новый менеджер облажался». В этом месте проведена линия к примечанию на полях, которое гласит: «Но на самом деле он не облажался».

Далее в заявлении говорится: «Берт не знал, что он должен был забрать Пат, пока она не появилась, чтобы помочь в отделе спиртных напитков». Это предложение зачеркнуто и вместо него на полях написано: «Он знал, что он должен был подвезти ее в полдень». Далее продолжение: «Фрэнк сказал никому не говорить о том, что подвозил Пат». В скобках добавлено: «(Он сказал, во что она будет одета. Также сказал, он должен забрать ее у задней двери.)»

В новом абзаце говорится: «Перед тем, как мы взяли отпуск, Фрэнк дал Берту пакет (пистолет). Он сказал, чтобы Берт подержал его для него. В этом нет ничего противозаконного, и у тебя никаких проблем не возникнет. Пакет пробыл у него неделю, и Фрэнк попросил его обратно – также он сказал не говорить Пегги или кому-либо еще, что он у тебя».

«Фрэнк снова попросил его подержать пакет от нескольких дней до недели (примерно 22 апреля или около того). Фрэнк показал Берту, что было в пакете, он думает, что после того, как он принес его обратно во 2-й раз в заднюю комнату на работе. Это был револьвер 32-го калибра. Фрэнк сказал, что он у него для защиты от “старика Коломбо”».

«(Берта должны были перевести в магазин в торговом центре “Гарлем энд Фостер”, когда он впервые стал заместителем менеджера. Фрэнк сделал так, чтобы туда перевели мистера Риверу, а не Берта.)»

«Во второй раз Берт, когда подвез Пат к церкви (26 апреля), я вспомнила, Берт сказал, что она была нервной. В пятницу или субботу, прежде чем Фрэнк сказал, что он хотел бы, чтобы Берт снова ее подвез». Слова «пятницу или» зачеркнуты, а между строк заглавными буквами написано «еще раз в понедельник». Продолжается абзац с маленькой буквы: «во второй раз Берт забрал ее поздно. В первый раз он сказал Берту остановиться у магазина, чтобы узнать, куда ехать».

Новый абзац начинается в скобках с маленькой буквы: «(о штуке – пистолете. Он сказал Берту не давать его никому. Что-то о том, кто придет, и заберет его. Не давай его никому. Может быть, кто-то захочет получить пакет. Берт сказал: “Откуда мне знать”. Он сказал, что человек скажет: “Меня послал Дьюк”. Никто не пришел.)

«Следующая среда» зачеркнуто, и начинается следующий абзац: «В первый раз он не знал, потому что сказал Пат, нужно ли отвезти вас домой. Она сказала, что нет. Я доберусь, или Фрэнк меня заберет, или я пойду в магазин».

Еще один новый абзац начинается не с заглавной буквы: «во второй раз, когда он узнал о подставе, Фрэнк сказал Берту, что у “старика Коломбо” был контракт на него и старик» – последний «старик» зачеркнут, – «у него был контракт на него». Над «у него» написано «у Фрэнка». Затем новое предложение со строчной буквы гласит: «сказал как-то в среду или четверг 21-го или 22-го числа».

«Фрэнк сказал, что у него были какие-то парни или люди. А также, что Коломбо собирался подставить Делуку, рассказав о наркотиках в аптеке». Любопытно отметить, автор заявления начал примерно с его середины называть Фрэнка Делуку «Делукой» вместо «Фрэнка», как называл его прежде.

«Понедельник, 26 апреля» — зачеркнуто, и новый абзац продолжается так: «сказал, как Пат должна была войти в дом и это устроить. Пат должна была» – последние три слова зачеркнуты и продолжается так: «не знала, что она устроит».

«Понедельник, 26 апреля. Пат» — это имя зачеркнуто. «Забрать в 20:30». Цифра «3» в 20:30 написана сверху темными чернилами, поверх ноля, и время становится – 20:00. «Уехал из дома в 19:30 или 19:45. По пути остановился у магазина, Делука сказал, поторопись, если хочешь ее забрать. Пришлось долго ждать, хотелось уехать. Сидел и думал, что кто-нибудь смотрит. Интересно, кто-нибудь попытается убить Пат. Интересно, достаточно ли “старик” сумасшедший, чтобы обидеться и на Пат. Она спускается около 20:30, поздно и темно. Езжайте. Она оглядывается и плюхается на сиденье». Затем: «Берт не хотел знать, что происходит. У 53 [по Брэнтвуд] – сказал, что не может поверить, что ваш отец заключил контракт на Делуку, и о наркотиках – Пат подтверждает это и говорит, что все это правда. – Высади ее снова у церкви и езжай обратно к Арл. – Х. – рд. Хотел оттуда “на хрен” мотать».

«В первый раз почему ничего не произошло? В тот раз зазвонил телефон – Пат ответила на телефонный звонок и все сорвала, потому что ее там не должно было быть. Звонил родственник. Еще раз никто не пришел». Между «ее там» и «не должно было быть» сверху были вставлены слова «всегда должно было быть в понедельник, потому что все были дома, за исключением миссис Коломбо».

Новый абзац. «В понедельник утром, 3 мая, Берт решает не брать ее (Пат). Берт кое-что рассказывает Делуке о том, как выбраться из дома». Между строчками написано гораздо мельче: «Не может» и «Делука сказал: “выбирайся”»… затем предложение продолжается: «Берт, так или иначе, может и возлагает вину на Делуку. “Ты должен это сделать”. В его голове проносятся мысли, что у него есть наемные убийцы синдиката, и он по уши в этом».

Новый абзац: «Пат снова заставляет его долго ждать. Темно, и он действительно нервничает. Пат говорит ему, что он едет слишком быстро. Пат говорит ему… о побеге… побеге на юг в Калифорнию (?) он снова нашел ее и привез домой».

«Не ездить вокруг квартала, на парковку и сразу домой».

«Вторник, четвертого мая. Возможно, блин, уже 3-й раз отдадут (пистолет), если убийство не состоится, Берт получит пистолет обратно. Возможно, будет как уже было пару раз? На следующий день копы пойдут в суд, я не думаю, что пистолет в то время был у него, он показал Берту, где он спрятал его в магазине, он был на складе на 2-й верхней полке под коробкой возле секции лекарств, сразу направо. Он думает, что вторник у него целый день был выходной. Пошел что-то искать в “Вудфилд”. Должен был вернуться к 15:30 – Пегги нянчилась с ребенком. Утром он сказал, что был в магазине – тебя видела Джоан Хеммер». Фамилия переписана как «Эммер», а над «тебя» в «тебя видела» написано «Берта». Далее идет: «Думает, он сказал ему прийти во вторник утром, чтобы уточнить у него».

Новый абзац. В промежутках между «Этого не произошло», вставлено сверху: «1-й раз он сказал: “не произошло”, 2-й раз: “не произошло”. Задержка на день или около того. Сказал, что, возможно, мне придется сделать это самому – очень встревоженно – сказал, возможно, не произошло, потому что Коломбо убрал его киллеров. 3-й раз не произошло – мне придется сделать это самому – (возможно) быстро – войти и сразу выйти».

«Во вторник вечером в “Ллойд и Грейс”» вплоть «до 22:00, потому что мы вспомнили, что ходили на фильм «МЭШ»»

«Среда, утро. На работе в 8:30. Делука был там… (Он редко бывал на работе рано утром.) Двери открыты, дверные замки отперты, подходит к 1-му блоку предохранителей освещения. Не понимает… музыка и свет включены. Теперь он идет обратно мимо проходной».

«В двери столовой свет обычно выключен… слышен шум от сжигания отходов. Поворачивает за угол и видит Делуку». Далее зачеркнуто: «1) выходит из ванной 2) Делука выходит со склада». Далее не зачеркнуто: «3) выходит из комнаты с мусоросжигателем, слышал, как он закрыл ее дверь. Видел зарево огня. Приходит к Берту и говорит: “Прошлой ночью я убил старика” – или “Я убил прошлой ночью”, “Я убил старика”.

«Сказал Берту, что сжигает одежду…» «Поэтому огонь. “Я был залит кровью с ног до головы”». На полях написано «Кровавое месиво». Затем: «Я не спал. Я пришел домой после четырех утра», потом он сказал, «пойди в столовую и сядь со мной». Сказал: «Давай отметим приход на работу». В столовой он и рассказал, как он убил их, первым выстрелом он его не убил… “он был крепкий травленый волк”, потом он сказал, что застрелил старуху, старик сказал: “Ты кто? За что ты меня так?” Берт подумал, что Коломбо не знал, что это Делука, потому он так сказал… Делука ответил: “Пошел ты!” В настоящее время Берт помнит чулок-маску. Он не говорит “лыжная шапка” – а говорит “чулок-маска”, а такого предмета одежды не бывает».

«1-й выстрел (?) … сказал, в упор в затылок и навылет в рот, и еще в лоб… в миссис К.»

«Берт сказал, почему, черт возьми, ты не взорвал дом… не пустил газ… Берт удивился. Думает, он сказал, что вошел в детскую и выстрелил в него. Вернулся с лампой и снова ударил “крепкого старика”, который еще не затих».

«В четверг утром – его там не было. Возможно, в 9:00–10:00 Делука звонит ему, они еще не нашли тела́ – нервничает, продолжает говорить о том, что они еще не нашли тела́».

«Пт. действительно встревожен, потому что они не нашли тела́ – никто не хватился ни старика, ни старуху – и школа не хватилась ребенка».

«Позвонил только по телефону и хотел, чтобы Берт пошел на поминки. Действительно настойчиво требовал эмоциональной поддержки».

На этой странице, обратной стороне страницы 8, проведена линия примерно на две трети длины листа вниз. Под линией цитируются слова: «Мы тебе это рассказали, чтобы посмотреть, можем ли мы тебе доверять». Ниже: «Чт., 17:00 – Пат и Фрэнк выходят из магазина…»

В верхней части страницы девять: «После похорон делают вид, как если бы Берт ни хрена не знал».

Затем длинный абзац: «Когда забирал Делуку в полицейском участке – ждал на улице у полицейского участка, поехал в дом жены, критиковал полицию и процедуры…» Затем идет «Когда поехал», которое зачеркнуто, а затем снова написано: «Поехал к дому жены… никого нет… поехал в квартиру. Вел себя так, как будто Берт вообще ничего не знал… действовал так, как будто он просто его подвез… Относительно спокойно… говорил о том, что Пат не оплачивает никаких счетов – целый список чеков (за один раз показал Берту целую кучу чеков от «Джуэл» с именем Пат… сказал, что Коломбо это делали и что кто-то подделывает подписи… Имея чековый счет и закрывая его… Она теряла половину чеков и чеки проходили через карту «Джуэл Чек»…)

«Добрался до квартиры… все в беспорядке. Начал рыться в ящиках… нашел уведомления о просрочке… взял с собой бумаги и счета».

«Поехали обратно в дом жены, она дома… выпил кофе… создается впечатление, что Берт был третьей стороной. Жена говорила об адвокате. Кажется фальшивкой… Вопросы. Почему Мэрилин получает 5000 долларов, чтобы вытащить парня из тюрьмы, если она знала, что требовалось 25 000 долларов, чтобы вытащить Фрэнка…»

На странице проведена линия, это лицевая сторона десятой страницы. Под линией: «Порезы на руке от лампы». Еще одна поперечная линия и далее: «Порох… как его удалить».

Оборотная сторона десятой страницы содержит четыре отдельные цитаты:

«Поступил умно, чтобы замести следы».

«Не» зачеркнуто, а далее: «попытался найти фонарик и не смог… нашел свечу, чтобы собрать все стекла… на руках и коленях… не был уверен, что собрал с себя их все. На них могут быть отпечатки пальцев».

«Осколки лампы и револьвер брошены в реку».

«Сказал, что он не рассказал Пат о Майкле».

На одиннадцатой странице надпись только на лицевой стороне. «Полиция порола чепуху». Ниже: «27 мая сказал Пег, 19 июля сказал Ллойду и Грейс (на следующий день после того, как был арестован)»

Наверное, самая обескураживающая часть этого заявления, кто бы его ни написал, это слова: «Сказал, что не рассказал Пат о Майкле».

Очевидно, они указывают на то, что Делука знал, что Майкл мертв, а Патрисия – нет.

Опять же, это прекрасно вписывается в историю Патрисии о том, что Делука показал ей только тела́ родителей, а также вписывается в версию Ландерса «видения» Патрисии, в котором тела Майкла она не видела.

С чем это не стыкуется, так это с заключительными речами прокуроров Патти Бобб и Ала Балиунаса, которые обвинили Патрисию в нанесении Майклу многочисленных поверхностных порезов. Самый отрезвляющий вопрос, который здесь возникает: прокуратура об этом заявлении знала? Если да, то она его как-то проверяла, проигнорировала или даже скрывала?

Или о заявлении знал только Департамент полиции Элк-Гроув? Скрывали ли они заявление, или игнорировали, или оно просто утонуло в болоте отчетов, которые в конечном итоге заполнят несколько архивных ящиков для хранения папок?

Что бы с этой информацией ни произошло, ее, несомненно, следовало показать присяжным, которые признали Патрисию Коломбо виновной в убийстве первой степени, основываясь на убеждении, что она участвовала в фактическом преступлении, зарезав своего тринадцатилетнего брата.

Остальная часть заявления также содержит некоторые интересные откровения.

Похоже, что на раннем этапе предпринимается попытка защитить Берта Грина, изменив его участие. «Берт не знал, что он должен взять Пат (для встречи с наемными убийцами), пока он не появился в (отделе) спиртных напитков», – было зачеркнуто, а затем вставлено: «Он знал, что должен был забрать ее вечером».

У Грина был револьвер для убийства как минимум два, а возможно, три раза, и он определенно знал, что было в пакете после того, как в первый раз оставил его для Делуки (что ставит под сомнение свидетельские показания Грина в суде, в которых он рассказал, что хранил револьвер только один раз, а Делука показал ему, что было в пакете, только после того, как Грин вернул ему пакет).

То, что Делука показывал Берту Грину, где в аптеке спрятан револьвер, и говорил ему отдать револьвер только тому, кто произнесет фразу: «Меня послал Дьюк», попахивает возможным сговором между Делукой и Романом Собчински, по которому Роман должен был получить оружие, которое дал Патрисии. «Дьюк» это, конечно, теперь уже печально известная немецкая овчарка Делуки, ее кличку Делука сделал паролем. Но почему он сказал Берту Грину о возможности получения этого револьвера любым пришедшим? А если кто-то заключит с кем-то какую-то сделку? Патрисия подозревала (и это было установлено), что Делука находился в контакте с Романом Собчински после того, как она прекратила все отношения с Романом и Лэнни. Могло ли быть, что Делука согласился отдать компрометирующее оружие Роману, после того как Роман (а может быть, Лэнни) договорится о совершении убийств? Все утра вторника револьвер был в магазине, Фрэнк отдавал его Берту Грину на хранение только тогда, когда «убийства срывались» в понедельник вечером. Почему? Потому что после договоренности о совершении убийств Делука мог сказать пароль любому, кого наняли совершить убийства, и любой мог прийти в магазин, произнести: «Меня послал Дьюк», взять у Берта Грина револьвер, а Делука оказывался полностью непричастен? Эту возможность следовало рассмотреть как реальную.

Заявление, кажется, снова подтверждает сказанное Делукой Берту Грину, что, возможно, «мне придется сделать это самому», а не «нам», как он позже свидетельствовал в суде. И Делука сказал Берту, а также Джой Хейсек: «Прошлой ночью я убил старика», или другими словами с тем же смыслом.

Утверждение Делуки о том, что он не возвращался к себе домой до четырех часов утра, не имеет абсолютно никакого смысла, если верить версии обвинения, – но все легко сходится, если Делука возвращался на место преступления, в особенности если он для этого дожидался часу ночи или даже более позднего времени.

Это заявление, кажется, еще больше замешивает Берта Грина. Он не был шокирован тем, что сказал ему Делука, даже не выглядел удивленным. Фактически он спросил Делуку: «Какого черта ты не взорвал дом?» На следующее утро после убийств Грин был совершенно другим человеком, нежели нервный, судорожно пьющий «Маалокс» свидетель в суде, который во время дачи показаний изменил некоторые важнейшие диалоги и многое упустил.

В заявлении также обвиняется Патрисия. Если она была с Делукой в четверг вечером после убийства, когда Делука покинул магазин в пять часов, и Делука сказал Берту: «Мы тебе это рассказали, чтобы посмотреть, можем ли мы тебе доверять», то Патрисия, по крайней мере, в тот момент, знала, что мертвы родители, а большей части произошедшего после того, как она услышала два выстрела, не ведала. В отдельных заявлениях, детализирующих их передвижения в неделю убийств, и Патрисия, и Делука показали, что Патрисия заехала забрать Делука у магазина в тот же день, – однако какой именно это был день, неясно, потому их последующие показания расходятся: Патрисия показала, что они остановились купить стейки в «A&P», а Делука показал, что они остановились по пути домой купить хот-доги. Ни того ни другого пятнадцать лет спустя Патрисия не помнит.

С другой стороны, слова о доме, где было совершено убийство, похоже, снова подтверждают историю Патрисии. Предполагается, что Делука сказал: «Попытался найти фонарик и не смог… нашел свечу, чтобы собрать все стекла…» Звучит так, как будто это второй приезд Делуки в дом, и он один. Если бы с ним была Патрисия, если бы она так или иначе участвовала, она наверняка знала бы, где хранится фонарик. Обычно фонарики хранят в каком-нибудь удобном и постоянном месте. Патрисия прожила в доме семь лет. Ей не пришлось бы довольствоваться свечой.

Это сделанное кем-то рукописное заявление очень ясно показывает, что в убийствах Коломбо есть многое, о чем никогда не слышали судья Пинчем и его присяжные, многое, что не должно было оставлять без внимания обвинение, многое, к чему должна была получить доступ команда защиты.

И многое из этого остается неизвестным до сих пор, даже пятнадцать лет спустя.

К. Г.

Январь 1992 года

В первый раз, когда Патрисия рассказала мне свою версию произошедшего в ночь убийства, я задал ей очевидный вопрос:

– Почему вы никогда раньше не рассказывали эту историю?

– Зачем? – сказала она. – Кто бы в это поверил?

Потом она спросила:

– Вы сами в это верите? – Она сразу же вскинула обе руки ладонями наружу. – Неважно, – на одном дыхании запретила она мне отвечать, – не хочу этого знать.

Я бы все равно ей не ответил. Неважно, во что верю лично я. Моя задача – сохранить объективность и поместить в книгу все, что получено в результате моих исследований. Если бы писатели документально-криминального жанра начали бы отбраковывать материал, кажущийся им лишенным смысла, книг документально-криминального жанра, скорее всего, бы не было. Расследование убийства – дело очень точное. Оно не оставляет места для личного толкования.

В расследовании дела об убийстве неопровержимый факт, как правило, только один: само убийство. Все остальное всегда концептуально, гипотетично, предположительно. Свидетельства всегда интерпретируемы. Мнения всегда субъективны. Оценки, в частности, даваемые одними людьми другим людям, не могут не быть личными. И убеждения, однажды сформировавшись, практически всегда становятся твердыми.

Патрисию Коломбо ненавидит и презирает такое множество и причастных к делу об убийстве Коломбо, и исключенных из него людей, что я бы не стал даже пытаться их перечислять, не говоря уже о том, чтобы обсуждать их доводы. Патти Бобб и Ал Балиунас, я уверен, так и сойдут в могилу, убежденные, что Майкла изрубила Патрисия. Их мнение не изменит ничто – даже признание Делуки. Судья Пинчем сойдет в могилу, считая Патрисию, как он сказал прессе, «порочной, хитрой, скрытной, подлой, злой» и недостойной освобождения, даже если она исправилась и реабилитировалась. Любопытно, что в деле, где фигурируют столь неприглядные личности – Лэнни Митчелл, Роман Собчински, Джой Хейсек, Берт Грин, Клиффорд Чайлдс, сам Фрэнк Делука, – это озлобление Пинчема много лет, похоже, сосредоточивалось исключительно на Патрисии. Если угодно, его не беспокоило, что освободили Лэнни и Романа, и, если угодно, его не волновало, что условно-досрочно освободят Делуку. Если угодно, можно даже считать удачей, что он больше не в судейском кресле, судебной системе не нужен судья, сделавшийся столь избирательным в отношении процесса реабилитации, как Пинчем. Кажется, он подзабыл, что Патрисия отбывает срок в исправительном центре Дуайт.

Есть люди, которые из-за прошлой жизни и бескомпромиссности Патрисии Коломбо запрограммировали себя не верить ни одному ее слову, ни любому доброму слову о ней. Одна женщина-репортер из одной из пригородных газет, чья единственная связь с Патрисией Коломбо состояла в периодическом написании обзорных статей о ее деле, и которая никогда не встречалась, не разговаривала по телефону и даже не переписывалась с Патрисией, и которая, конечно, никогда не читала ни стенограммы судебного процесса, ни интервью сестры Берк и не знала, что сестра Берк верила в рассказ Патрисии о том, что в детстве та подвергалась изнасилованиям, – эта журналистка посчитала, что в своем интервью сестра Берк «просто запала на историю Патти». Сестра Маргарет Берк, магистр и доктор психологии Университета Лойолы, на протяжении двадцати двух лет президент колледжа, и после выхода на пенсию еще шестнадцать лет курировавшая бездомных, подвергшихся насилию, и заключенных женщин, входила в состав самых престижных в стране комитетов по правам человека, по мнению журналистки, «просто запала на историю Патти»!

Справедливости ради, не исключено, что и такая выдающихся заслуг и профессионализма женщина, как сестра Берк, и автор с тридцатилетним опытом написания книг в сфере криминалистики и пенологии, оба могли «запасть» на придуманную Патрисией Коломбо ложь, а куда менее искушенная журналистка широкого профиля из мелкой пригородной газеты оказалась достаточно проницательна, чтобы «разглядеть» мошенничество. Подобное возможно, однако вероятность этого следует рассматривать как крайне невысокую – по трем причинам.

Во-первых, Патрисия никак не пыталась «использовать» сестру Берк, она конфиденциально обратилась к сестре Берк за советом, чтобы помочь понять себя. Она никогда не позволяла своему адвокату, Пегги Бирн, использовать историю о насилии в детстве ни в ходатайстве об условно-досрочном освобождении, ни в качестве смягчающего обстоятельства при совершении страшного преступления, ни для того, чтобы как-то иначе вызвать к себе сочувствие.

Во-вторых, в целом исследования по этому вопросу подтверждают, что опыт Патрисии Коломбо вписывается в практически классический психологический портрет человека, пережившего в раннем детстве сексуальное насилие, которое впоследствии было глубоко подавлено, и возвращающегося в сознание после тридцати лет. Женщин, подобных Патрисии Коломбо, легион, и модель поведения, вытекающую из этого общего сурового испытания, игнорировать невозможно.

Наконец, в-третьих, и это главная причина моего несогласия с выводом журналистки, я попросту теперь знаю Патрисию, знаю ее очень хорошо, и даже при большом желании ей, по моему убеждению, не хватило бы творческих способностей сочинить историю сексуального надругательства такой сложности и с таким обилием подробностей. Проще говоря, Патрисия – одна из самых неумелых лгуний, с которыми я когда-либо сталкивался.

Доказательству кому-то своей правоты, естественно, содействует симпатия этого человека к тебе, Патрисия же, разумеется, абсолютно не пытается снискать ничье расположение – начиная с дней процесса, когда, идя в зал суда мимо Рэя Роуза и глядя ему прямо в глаза, говорит ему: «Ты ублюдок». А просидев долгие годы в Дуайт, она даже не снисходит до посещения слушаний по собственному условно-досрочному освобождению, много лет холодно игнорирует всех журналистов, отказываясь встречаться с кем бы то ни было из них, неважно, из какой они газеты и из какой дали приехали, год за годом отказывается требовать опровержения ничем не подтвержденных газетных статей, связывающих ее имя с пресловутым «секс-скандалом» в Дуайт, и вообще «плюет на всех», демонстрируя готовность есть все, что ей ни подадут. И если ее будут держать в Дуайт до самой смерти, то пусть так.

Так что в ее риторическом ответе – «Кто бы в это поверил?» – на мой вопрос о том, почему она никогда не рассказывала свою версию произошедшего в ночь убийств, ничего удивительного не было. При этом все, с кем говорил об этом деле я, сочли ее историю возможной.

– Сестре Берк я бы рассказала, – призналась Патрисия позже. – Она бы мне поверила. И если я вытеснила что-то из своего сознания, она бы мне со всем этим помогла. Но я ее потеряла.

Независимо от чьей-то веры в историю Патрисии, факт остается фактом: она имеет право наконец ее рассказать, равно как она имеет право рассказывать о своих долгих сеансах с сестрой Берк и о забытом насилии над ней в детстве, эпизоды которого, по ее словам, в результате сеансов с психологом всплыли в сознании. Если, как считают многие, история детских изнасилований – выдумка, если на самом деле сестра Берк просто «запала на историю Патти», рассказ Патрисии все равно необходимо включить в рассмотрение вместе со всеми остальными, разрабатываемыми в ходе исследования версиями.

В конце концов, разве это повредит?

Разве никто в это не поверит?

Однажды вечером зазвонил телефон, я принял звонок Патрисии за счет вызываемого абонента, и она сказала:

– Чем занимаетесь, бездельник?

– Жду вашего нового звонка, – сказал ей я. – У меня для вас несколько интересных новостей. Фрэнк Делука признался в убийствах.

В трубке повисла долгая тишина, а затем Патрисия спросила:

– Что вы сказали?

– Делука признался в убийстве вашей семьи, – повторил я.

Ее это явно ошеломило так же, как вначале и меня. Патрисия и я все время чувствовали, что очень маловероятно, что Делука когда-либо в чем-либо признается. Вначале я сказал Патрисии, что «он, скорее всего, до самой смерти будет настаивать на своей невиновности».

И я был уверен, что он умрет в тюрьме штата Иллинойс.

– Ни один совет по условно-досрочному освобождению никогда его не выпустит, – сказал я ей, – до тех пор, пока он настаивает на своей невиновности. Советы по условно-досрочному освобождению проявляют снисхождение только после раскаяния. Ни один убийца никогда не выйдет из тюрьмы без признания, по крайней мере, для протокола, своей вины.

Пятнадцать лет Делука упорно настаивал на своей невиновности. На самом первом слушании по делу о его условно-досрочном освобождении ему, в частности, был задан прямой вопрос:

– В отношении убийств, вы признаете, что принимали в них непосредственное участие?

Он ответил:

– Нет. Нет.

– Нет? – спросила Энн Тейлор, давний член Совета по условно-досрочному освобождению. – Вы говорите, что вас там не было, что вы не принимали в них непосредственного участия?

– Я не принимал непосредственного участия.

– Вы не признали своей вины пятого мая?

– Нет. Нет. Я этого не говорил.

– Вы не говорили [о Майкле]: «Я просто поднял его и застрелил»?

– Нет!

– Где были вы? – спросила Энн Тейлор. – А где была Патти?

– Мы были дома. Мы были дома в постели.

Этой лжи Делука придерживался пятнадцать лет.

– Откуда вы знаете, что он наконец признался? – спросила Патрисия. – Об этом не было ни в газетах, ни в чикагских новостях.

– У меня есть аудиозапись слушания по условно-досрочному освобождению, где он признался, – сказал я.

Вместо стенограммы Иллинойс вел аудиозапись слушания по его условно-досрочному освобождению. Что касается того, почему о его признании не сообщила чикагская пресса, я понятия не имел.

– Если вы хотите, – предложил я, – я могу поднести телефонную трубку к магнитофону и дам вам прослушать запись.

– Боже, нет! – выпалила она. – Последнее, что мне нужно, – это снова услышать голос этого человека. Просто расскажите мне об этом.

– По сути, – сказал я, – во время обычного допроса на слушании по делу об условно-досрочном освобождении Делука, чей голос, казалось, прерывался, произнес: «Мне стыдно, хорошо? Мне стыдно за то, что я сделал». В ходе дальнейшего диалога он сказал: «Я застрелил этих людей там…»

Остальные слова его предложения, – сказал я Патрисии, – совершенно неразборчивы, и я пытался выяснить, что он сказал, но Энн Тейлор, член Совета по условно-досрочному освобождению, которая его допрашивала, на мои звонки не отвечает. А когда я поговорил с Кентом Стейнкампом, юрисконсультом совета, он сказал, что она не обязана со мной разговаривать, если не хочет.

– Но Делука сказал, что стрелял в них?

– Определенно. А коронер показал в суде, что причиной смерти явились огнестрельные ранения. Таким образом, он признался в убийстве.

– Он еще в чем-нибудь признался? – спросила Патрисия.

– Нет.

Я сделал паузу, а затем добавил:

– Есть хороший шанс, что он ни в чем не признается.

– Что вы имеете в виду?

– Посмотрите, большую часть срока Делука сидел в тюрьме строгого режима, – сказал ей я. – Он должен был поумнеть. Он мошенник, который, скорее всего, теперь знает все ходы и выходы. Он даже называет вас своей «подельницей».

На жаргоне заключенных это означает соучастница преступления или сообвиняемая.

– Оправдание, данное им Совету по условно-досрочному освобождению за то, что он все эти годы не признал себя виновным и лгал о своей невиновности, состоит в том, что он защищал свою подельницу. Он намекает, что именно вы все время вели его за собой, с тех пор как вам исполнилось шестнадцать. Он говорит, что все отношения с ним вы начали с того, что пошли к его заместительнице и попросили перевести вас работать в отдел косметики, чтобы вы могли быть рядом с ним, что это никогда не было его идеей, что он не очаровывал, не соблазнял и не окучивал вас. Он рисует Совету картину, в которой до вашего появления он был счастливым семьянином. На вопрос одного из членов Совета, были ли у него в прошлом проблемы дома или отношения с другими женщинами, он ответил отрицательно.

– Ради всего святого, – недоверчиво произнесла Патрисия, – разве им неизвестны свидетельские показания Джой Хейсек? Разве они не знают о том, что он творил до встречи со мной?

– По-видимому, нет. Делуку спросили, какое время спустя после знакомства с вами он начал с вами отношения, и он ответил, что через два или три года. Думаю, Совет не знает, что он занимался с вами сексом, когда вам едва исполнилось шестнадцать. Они явно не знают о его сексуальных крайностях до этого. Энн Тейлор весьма умело задает наводящие вопросы, и она спросила, не потому ли он с вами подружился, что чувствовал, насколько у вас скверные отношения дома, и он ответил утвердительно. Еще один член совета был очень удивлен, узнав, что вы в течение года жили в доме Делуки с Мэрилин и пятью детьми.

– Я не могу в это поверить, – сказала Патрисия. – И эти люди будут решать, выпускать ли Фрэнка Делуку снова на улицу? Они ни черта не знают об этом деле!

– В какой-то момент, – сказал я ей, – после того, как Делука признался в том, что стрелял, Энн Тейлор спросила его, были ли жертвы мертвы, когда он уходил. Его ответ снова был частично невнятным. Он сказал: «Ну… они… они все еще дышали, когда Патти… э-э…» – далее его слова снова неразборчивы, пока он не произносит: «Э… коронер сказал, что ранения могли бы быть смертельными». Обратите внимание, – сказал я, – насколько все тщательно сформулировано. Коронер не говорил, что огнестрельные ранения могли бы быть смертельными, он говорил, что они были смертельными. Делука намекает, что, возможно, его выстрелы их не убили. Как я сказал, в тюрьме Фрэнк поумнел. Он наконец понял, что единственный способ выйти – это в чем-то признаться. Итак, он пытается посеять семена сомнения в том, что выстрелы были смертельны, а потом он признается в том, что стрелял – и только в том, что стрелял.

– Думаю, это делает жестокой убийцей меня, – спокойно сказала Патрисия.

– Возможно, если вы этого не отрицаете.

– Я не могу этого отрицать, – сказала она очень тихим голосом. – Я не знаю, сделала я это или нет.

Патрисия тяжело вздохнула, по телефону вздох был едва слышен.

– Я всегда знала, что первые два выстрела произвела не я, потому что слышала их снизу. И когда Фрэнк показал мне моих родителей, думаю, я подсознательно приписала каждому из них по одной пуле. Только позже я узнала, что были произведены еще четыре выстрела. Для меня огромное облегчение знать, что я в них не стреляла. Я не думаю, что я стреляла, но я никогда не знала наверняка. Что до остального – я надеюсь, что я никогда не узнаю.

– Вы боитесь узнать?

– Я в ужасе, – призналась она.

Я еще немного рассказал ей о том, что было на магнитофонных лентах: Делука хвалит бывшую жену, Мэрилин, как «хорошую женщину», тот факт, что две его дочери уже вышли замуж, что Фрэнк-младший – так же, как он сам, – учится на фармацевта, что Делука скоро станет дедушкой, и если его освободят условно-досрочно, он будет жить с отцом или братом Биллом и искать работу управляющего розничной аптекой. Напоследок Энн Тейлор сказала: «С этим у вас не должно быть слишком много проблем». Заявление, учитывая все, что было прежде, невероятное.

– Как вы думаете, он выйдет? – спросила наконец Патрисия.

– Он движется в правильном направлении, – сказал я. – Ему стыдно, он кается, он подпал под обаяние и руководство подельницы. Кроме того, за ним многочисленная семья, а советы по условно-досрочному освобождению это любят. В то время как вы – сирота.

– О, чертовски смешно, – ледяным тоном сказала она.

– Я не хотел смешить, я просто имел в виду, что в вашей семье вас все бросили. Ваши немногочисленные подруги, кроме бывших заключенных Дуайт, на десять или больше лет старше вас. Сестра Берк умерла. Сестра Трэкслер и ваша крестная старше вас лет на двадцать пять. Годы идут, и к моменту вашего возможного освобождения единственной из оставшихся в живых знакомых, которая сможет вам помочь в свободном мире, скорее всего, будет Пегги, но поскольку она ваш адвокат, а также ваша подруга, в глазах совета по условно-досрочному освобождению она большого веса не имеет.

– А вы? – спросила Патрисия.

– Я тут ради книги, – напомнил ей я. – Вы это знали с самого начала. Когда книга будет закончена, я перейду к другой.

– Нечто вроде сутенера, – сказала она. – Бросаете одну шлюху ради другой.

– Да, нечто вроде.

Аналогия интересная. С ней мне было нелегко поспорить.

– Мне все равно, – сказала Патрисия. В ее голос вернулась знакомая твердость. – Если они снова выпустят Делуку на улицу, я выходить не хочу. Я останусь здесь до самой смерти.

– Все может так и обернуться, – сказал ей я.

Когда я навещал Патрисию в последний раз, она сказала:

– Думаю, что вам не стоит возвращаться снова.

– Хорошо.

Мы стояли в холле со стороны тюрьмы, ожидая, когда откроются электронные двери и я смогу пройти через главную комнату для свиданий и выйти из учреждения.

– Эти наши разговоры становятся слишком тяжкими для меня, – сказала она. – У меня проблемы со сном. Ничего личного.

– Вам не нужно ничего объяснять, – сказал я ей. – Это всегда было вашим решением.

– Я никогда не собиралась рассказывать вам так много, – сказала она. – Я собиралась только рассказать вам о насилии надо мной, когда я была маленькой девочкой, о насилии в детстве. Я чувствовала, что ради сестры Берк обязана рассказать о нем, чтобы вся ее работа не пропала зря. Но все остальное… я никогда не хотела заходить так далеко.

Она иронично покачала головой.

– У вас есть подход к людям. С вами легко разговаривать.

– Когда-нибудь вы, вероятно, будете рады, что поступили именно так, – сказал я. Но прозвучало не очень убедительно.

Мы пожали друг другу руки.

– Берегите себя, – сказал я.

– Конечно, – со слабой улыбкой ответила она. – Вы тоже.

* * *

Изредка Патрисия все еще мне звонит, поздно вечером, когда ей захочется. Но об убийствах мы больше не говорим. Однажды она позвонила, когда несколько недель болела, она похудела, и тюремные медики не могли понять причину. Сначала поставили диагноз: грипп, потом нервы. Оказалось, что это инфекция внутреннего уха, и в следующий раз, когда я услышал ее голос, все прошло.

Ее жизнь в Дуайт, в свое время дававшая ей такой позитивный настрой, ухудшилась вследствие не зависящих ни от кого обстоятельств. Спад начался со смертью сестры Берк. Затем подошло к концу образование Патрисии, она не могла его продолжать после получения степени бакалавра, поскольку магистерских программ осужденным Иллинойс не предлагает. Несколько месяцев спустя она узнала, что учительница, чьей помощницей оно была восемь лет, уходит на пенсию, и встал вопрос, сможет ли она продолжать заниматься с «хулиганками Коломбо». Затем, как раз перед Рождеством 1991 года, на шестнадцатом году ее заключения, у нее была инфекция внутреннего уха, продержавшая ее на больничной койке все праздники и лишившая мизерного дохода, который она получала за репетиторство. В начале 1992 года одну из ее лучших подруг, мошенницу, перевели в другое учреждение, чтобы начать программу по трудовой реабилитации для освобождения из-под стражи. Впервые за много лет тюрьма для Патрисии стала наказанием.

Долгую холодную зиму на плоских равнинах Южного Иллинойса вскоре сменят теплые объятия весны. Но Патрисии даже это никакой радости не сулит. Весна для нее – самое худшее из всех времен года.

Той весной Майклу исполнилось бы двадцать девять.

Об авторе

Кларк Говард (1932–2016) родился в Теннесси и вырос в детских домах в Чикаго, служил в Корпусе морской пехоты США в Корее. Говард – автор множества романов и книг документально-криминального жанра, а также более двухсот коротких рассказов, прежде всего криминального и детективного жанра. Его работы удостоены престижной премии Эдгара Аллана По, пяти премий имени Эллери Куина и премии «Дерринджер», а также среди прочих отличий номинировались на премии Энтони, Шамуса и «Шпоры». Кроме того, рассказы Говарда экранизированы как в кино, так и на телевидении.

Примечания

1

Инициалы автора – Кларка Говарда. (Здесь и далее, если не указано иное, прим. ред.)

2

Центральный деловой район Чикаго.

3

Ринголевио – вариант игры, похожей на салочки или «чай-чай-выручай», распространенный на улицах не самых благополучных районов американских городов.

4

Бак-Бак (Buck-Buck) – уличная игра, один из ее вариантов – куча-мала.

5

Английское слово «сherry» переводится не только как «вишня», но и как «новенькая», а еще – «девственница». (Прим. пер.)

6

Фея Динь-Динь – Tinker Bell в оригинале сказки Дж. Барри «Питер Пэн», одновременно это игра слов, тюремный жаргон: сочетание существа из низшего сословия и феи.

7

Полностью – Nolle prosequi, латинский юридический фразеологизм и правовой принцип, используемый в странах общего права, обозначающий отсутствие намерения обвинителя осуществлять уголовное преследование. (Прим. пер.)

8

«Любовь удержит нас вместе». (Прим. пер.)

9

«Пища дьявола» (англ. Devil’s food) – популярный американский шоколадный торт. В некотором смысле – противоположность светлому торту «Пища ангелов» (Прим. пер.)

Content

Кларк Говард
Кровавая любовь. История девушки, убившей семью ради мужчины вдвое старше нее

Примечание автора

Предисловие

Часть первая Преступление

1 Май 1976 года

2 Май 1976 года

3 Май 1976 года

4 Июнь 1956 года – июнь 1962 года

5 Апрель 1963 года

6 Май 1976 года

7 Февраль 1989 года

8 Июнь 1970 года

9 Февраль 1989 года и октябрь 1973 года

10 Май 1976 года

11 Февраль 1989 года и май 1963 года

12 Май 1964 года – июнь 1966 года

13 Сентябрь 1966 года

14 Сентябрь 1966 года – май 1968 года

15 Май 1976 года

16 Май 1968 года – май 1971 года

17 Лето 1970 года

18 Сентябрь 1970 года – сентябрь 1971 года

19 Октябрь 1971 года

20 Май 1976 года

21 Октябрь 1971 года и апрель 1989 года

22 Ноябрь 1971 года – апрель 1972 года

23 Май 1976 года

24 Октябрь 1990 года

25 Июнь – октябрь 1972 года

26 Июнь 1976 года

27 Октябрь 1972 года – май 1973 года

28 Июнь – сентябрь 1973 года

29 Июнь 1976 года

30 Октябрь 1973 года – апрель 1974 года

31 Май 1974 года

32 Июнь 1974 года – май 1975 года

33 Июль 1976 года

34 Июль 1975 года

35 Октябрь 1975 года

36 Ноябрь 1975 года

37 Декабрь 1975 года

38 Январь 1976 года

39 Февраль и март 1976 года

40 Август 1976 года

Часть вторая Процесс

41 Апрель и май 1977 года

42 Март 1977 года

43 Июнь 1977 года

44 Июль 1977 года

45 Июль – сентябрь 1977 года

Часть третья Последствия

46 Май 1976 года

Об авторе

Примечания