Джонатан Уэллс

Слабак

«Всякое тело вследствие своего веса стремится к своему месту. Вес тянет не только вниз, он тянет к своему месту. Огонь стремится вверх, камень вниз; они увлекаемы своей тяжестью, они ищут своё место. Масло, если налить его вниз, поднимется над водой; вода, налитая на масло, опустится вниз; они увлекаемы своей тяжестью, они ищут своё место. Где нет порядка, там беспокойство; упорядоченное успокаивается.

Pondus meum amor meus. Моя тяжесть – это любовь моя: она движет мною, куда бы я ни устремился».

Св. Августин, «Исповедь», Книга тринадцатая, IX, 10 (Перевод М. Е. Сергеенко)

«Что до меня, то я немного ниже среднего роста. Этот недостаток не только вредит красоте человека, но и создаёт неудобство для всех тех, кому суждено быть военачальниками и вообще занимать высокие должности, ибо авторитетность, придаваемая красивой внешностью и телесной величавостью, – далеко не последняя вещь».

«Красота всех частей тела нужна женщине, но красота стана – единственная, необходимая мужчине. Там, где налицо малый рост, там ни ширина и выпуклость лба, ни белизна глазного белка и приветливость взгляда, ни изящная форма носа, ни небольшие размеры рта и ушей, ни ровные и белые зубы, ни равномерная густота каштановой бороды, ни красота её и усов, ни округлая голова, ни свежий цвет лица, ни благообразие черт его, ни отсутствие дурного запаха, исходящего от тела, ни пропорциональность частей его не в состоянии сделать мужчину красивым».

Мишель де Монтень, «Опыты. Книга вторая», Глава XVII. «О самомнении»

(Перевод А. С. Бобовича)

Jonathan Wells

The Skinny

(a memoir)

The Skinny – Copyright © 2021 by Jonathan Wells

© Мартемьянова Е.Г., перевод на русский язык, 2022

© Пачина В.А., фото, 2022

© Издание. Группа компаний «РИПОЛ классик», 2022

Примечание автора

Из соображений конфиденциальности некоторые имена и географические названия в этом тексте были изменены.

Часть 1

Глава 1

Шла третья неделя первого года обучения в Академии Адамса, моей новой средней школе в Северном Уэстчестере, когда мне вдруг случилось узнать, что я худой. Не стройный, как раньше думал, а тонкий, как весенний ледяной покров над рекой. До тех пор, глядя на младших сестёр и братьев, родителей, тётушек, дядюшек, кузенов и долговязых детей из начальной школы, всегда считал, что мой вес в пределах нормы, пусть и на нижней границе весового диапазона. До того дня никто и не говорил, что со мной что-то не так или что необходимо что-то предпринимать.

День начался точно так же, как и другие. Я стоял рядом с отцом и смотрел, как тот бреется. В полотенце, повязанном вокруг талии, он стоял перед зеркалом, поворачивая сперва одну щёку к свету, чтобы поскрести её бритвой, затем другую. Одновременно останавливал кровь от порезов кусочками «Клинекс». Каждое утро распускались эти маленькие кровавые лепестки с белыми краями. Я хотел быть как он: чисто выбритым, поджарым и столь крепким, как будто ничто в действительности не могло навредить ему. Поэтому так внимательно следил за каждым маленьким шагом его утренних приготовлений.

Поскольку наш дом находился от школы дальше остальных, то водитель автобуса – пожилой норвежец Оле – забирал меня первым. И это позволяло рассматривать его лицо в зеркало заднего вида, пока другие мальчики не видели. Волосы на лице Оле росли даже в тех местах, к которым на моих глазах отец никогда не прикасался бритвой: в ушах, на шее и в ноздрях. Причём росли они там буйно, хотя он, похоже, не обращал на это внимания.

Оле редко что-либо говорил за рулем, и никогда не оглядывался на нас, какой бы шумной и буйной ни становилась поездка на автобусе, когда остальные мальчишки протискивались внутрь. И лишь бормотал еле слышные проклятия на чужом языке, о чём мы могли догадаться по его угрожающим взглядам в зеркало заднего вида, выражавшим негодование по отношению к нашему хулиганскому поведению и привилегированному положению.

Когда автобус был полностью заполнен, в нём находилось десять или двенадцать мальчиков, одетых в рубашки с воротниками на пуговицах, пиджаки с галстуками, серые брюки и обязательно туфли на шнурках (на мокасины ввели запрет!).

Такая форма являлась детской версией отцовской рабочей одежды, состоявшей из костюмов разных цветов и узоров, с запонками, торчавшими из рукавов, и широким галстуком, завязанным виндзорским узлом. Наши блейзеры и зауженные брюки выглядели более неформальными, чем те, что наши отцы надели бы на вечеринку субботним вечером.

Полчаса в автобусе все кричали, плевались бумажными шариками и наваливались во время поворотов на несчастного мальчика, а затем автобус наконец свернул к академии Адамса. Вывеска выглядела величественной и достойно провозглашала, что здесь располагается Высокая Епископальная церковь. Оле обогнул игровые поля, проехал мимо поместья с его круговой подъездной дорогой и портиком с колоннами, а затем поднялся на последний холм.

После выхода из автобуса следовало чинно выстроиться возле бокового входа, где наши имена сверяли с ведомостью посещаемости. Библиотекарь с оживлённым видом деловито отметила наше присутствие. А затем нас осмотрели на предмет не продетых в петли ремней, потёртостей на обуви, торчащих краёв одежды и расстёгнутых ширинок. За нарушения в одежде начислялись штрафные баллы, которые можно отработать, только пробежав четыреста метров вокруг холма (обычно во второй половине дня, вне зависимости от погоды).

Пролетев сквозь коридоры с натёртыми воском полами и мимо почтовых ящиков, где хранились школьные извещения для приходящих учеников, мы подошли к доске объявлений – узнать распределение на будущие недели. Когда я увидел, что следующие две недели мне предстоит сидеть за обеденным столом мистера Макэнери, меня бросило в пот, а по спине пробежали мурашки. Будучи учителем латыни в Адамсе, самой строгой и консервативной школе района, он обладал огромным влиянием, соизмеримым разве что с физическими размерами: Макэнери весил не менее двухсот пятидесяти фунтов[1], большая часть которых висела на животе, и был выше шести футов ростом[2].

Латынь в школе Адамса служила основой образовательной культуры. Сам факт владения этим языком означал, что, даже если нам, мальчикам, предначертано судьбой работать на Уолл-стрит или в крупном бизнесе, мы не станем просто трейдерами и торгашами. Пусть даже мы позже и наберёмся навыков в этой сфере, они будут вторичны по отношению к нашей образованности, традициям и участию в соревновательных видах спорта. На наших пиджаках красовались значки с девизом “Scientia et Veritas” («Знание и истина»), свидетельствовавшие о нашей принадлежности к особому клубу, где изучение латыни символизировало эти возвышенные качества.

Все первые занятия с Макэнери начинались одинаково. Как только мы садились, он отвинчивал колпачок чёрной авторучки и ставил отметки возле имени каждого присутствовавшего мальчика. Затем поднимал глаза, всматривался в наши лица и поправлял полосатый галстук-бабочку. Брал со стола стопку тестов и пролистывал их, глядя в одну точку над нашими головами. Обычно щёки Макэнери пылали, а лоб с лоснившейся сальной кожей казался высоким. Учитель латыни рассеянно крутил кончики усов, направляя их вниз, как у Фу Манчу[3]. А затем, взяв в руки наши работы, он неземным голосом декламировал строки Омара Хайяма: «Движущийся палец пишет и, написав, движется дальше».

Я выпрямился и приготовился к очередной плохой оценке.

– Недурно, Уэллс. Вы же и сами себя удивили, не правда ли? – произнёс он так, будто это и не являлось вопросом.

И во время обеда Макэнери выделял меня среди других учеников. С самого первого учебного дня я узнал, что за своим столом он любит играть с мальчиками в игры за едой. Он велел мне сесть напротив, во главе стола. А затем пропел строки из Гилберта и Салливана[4]: «Джон Веллингтон Уэллс зовут меня, я продаю магию и заклинания».

А однажды добавил:

– Но ведь тебя зовут Джонатан, не так ли? Почему именно так, а не просто Джон? Кто-нибудь знает разницу между этими двумя именами?

Сцепив пальцы и положив руки на свой гигантский выпирающий живот, сквозь узкие очки он выжидающе смотрел через стол, ища храброго мальчика, что осмелился бы угадать ответ.

– Ну так что, дети? В чём разница между Джоном и Джонатаном? Кто-нибудь, помогите мне и получите дополнительную порцию десерта. Ну, кто-нибудь? – Он пристально разглядывал всех нас, одного за другим.

– Ладно, мальчики, – наконец сдался он. – Джонатан (Ионафан) – еврейское имя. Он – сын Саула, царя израильтян, навсегда связанный с Давидом.

Говоря это, он взмахивал ресницами и смотрел туда, где должны были располагаться небеса – как если бы взаимная идеальная любовь Ионафана и Давида изображалась где-то на потолке.

– Джон – христианское имя, что вы, возможно, узнали на уроках британской истории. Судя по всему, дилетанты Гилберт и Салливан не учли наличие еврейской аудитории, иначе они предпочли бы написать так: «Джонатан Уэллс зовут меня, я продаю магию и заклинания». Спасибо, мистер Уэллс, за предоставленную мне возможность преподать столь важный урок.

Я внимательно смотрел на Макэнери, когда тот начал раздавать порции курицы по-королевски из чана, стоявшего перед ним. Вот очередь дошла до меня. Он поднял ложку, как если бы в руке находился меч.

– Уэллс, ты голоден сегодня? – спросил он с вялой улыбкой.

– Совсем нет. Мне чуть-чуть, пожалуйста. Спасибо!

– Простите, мистер Уэллс, не расслышал. Говорите громче. Вы утверждаете, что хотите ещё немного?

При этом погрузил черпак в кастрюлю и затем опустошил его мне в тарелку. Почувствовав, как рубашка прилипает к спине, я робко пробормотал:

– Спасибо. Но больше я съесть просто не смогу.

– Мистер Уэллс, вам придётся говорить громче. Здесь очень шумно. Я ничего не слышу. Вы же сказали, что хотите ещё?

Очередная огромная ложка приземлилась на мою тарелку.

– Ну как? Теперь достаточно, мистер Уэллс?

– Да, спасибо… – промямлил я. Макэнери положил мне ещё одну или две порции: образовался холмик, за которым могла спрятаться маленькая птичка. А затем, едва сдерживая ухмылку, передал тарелку по длинному столу.

– Пожалуйста, мистер Уэллс. Мальчик с вашим аппетитом моментально всё съест. И даже не вздумайте уходить, пока не съедите до конца! Мы же здесь не для того, чтобы зря выбрасывать еду?

Другие мальчики смотрели на меня со смесью жалости и недоумения. Некоторые ухмыльнулись и быстро съели всё дочиста.

Тут я почувствовал удар под столом от одного из одноклассников помладше и решил счесть это за дружеский жест. Съев то, что можно считать одной порцией, я остановился и понял, что осталось проглотить по крайней мере ещё три таких же.

Когда все, кроме меня, вышли из-за стола, Макэнери подошёл ко мне.

– Добавим немного мяса к этим костям. Вы слишком худы, мистер Уэллс. Ветер может поднять вас и унести прочь. И, кстати, знаете, почему ещё я дал вам добавки, не считая опасений по поводу худобы?

Я оглядел большую столовую, заполненную теперь менее чем на четверть. Полоса света с упрёком осветила стену.

– Нет, мистер Макэнери.

– Что ж, каково первое правило Академии Адамс, которому мы учим вас в первый же день начала занятий? Ко всем учителям всегда следует обращаться «сэр», вне независимости от обстоятельств. Вы не назвали меня «сэр», – важно объяснил он.

– Простите, сэр.

– Спасибо, мистер Уэллс, но вам уже слишком поздно спасать свою шкуру. Продолжайте есть.

Затем повернулся на каблуках чёрных поношенных ботинок (единственный изъян в его учительском облачении) и ушёл.

Я уставился на свою тарелку, напуганный масштабом возникшей передо мной задачи. Дома, когда давали еду, которая не нравилась, я прибегал к уловкам: прятал её под листом салата или накрывал ложкой. Но тут на тарелке лежало столько, что и не спрячешь. Рис затвердел и почти совсем остыл. Да к тому же я уже чувствовал, что сыт. Но передо мной лежала еда, которую невозможно съесть и за несколько часов! Такими темпами пришлось бы пропустить дневные занятия и футбольную тренировку.

Через стеклянную дверь, ведущую в комнату отдыха, виднелся дым от сигареты Макэнери, круживший вокруг его огромной головы. Я оказался единственным мальчиком, оставшимся в столовой. Все остальные столы уже прибрали: на них стояли стулья, что придавало комнате вид тюремной столовой.

Время от времени я откусывал по кусочку. Но гора еды не уменьшалась. Тогда я стал сортировать рисовые зёрна по признакам: пары совершенно одинаковых; раздвоенные, повреждённые и идеальные рисинки. Мысль о том, чтобы съесть ещё ложку, заставила меня подавить рвотный рефлекс.

Через час Макэнери вернулся, чтобы меня проверить. Куча еды стала едва ли меньше. Он ещё раз посмотрел на тарелку, а затем на меня, словно оценивая серьёзность проступка.

– Мистер Уэллс, сейчас вы можете быть свободны. Однако я жду вас в своем кабинете через пять минут, – велел он.

Время тянулось медленно. Я зашёл в туалет и направился к зеркалу. Мои широко открытые глаза смотрели с ужасом, как будто я стал свидетелем чего-то запретного. Подумалось, что смогу увидеть то, что он увидел во мне. Щёки выглядели впалыми, лицо состояло в основном из черепа, туго обтянутого кожей. В моём классе училось несколько мальчиков – почти таких же маленьких, как и я, но даже они выглядели крепче. А все остальные казались уже намного крупнее: некоторые выше на целую голову. Я поправил галстук и намочил волосы.

Когда заглянул в окно его класса, Макэнери сидел за своим столом, беззвучно шевеля губами, а его авторучка зависла над строчкой в тексте. Когда я вошёл, он пристально посмотрел на меня.

– Пожалуйста, идите сюда, мистер Уэллс, – приказал он. Я подошёл, а он сунул руки в оба кармана моего пиджака и выложил на стол несколько монет, которые я принёс, чтобы купить шоколадный батончик в автомате после футбола.

– Хорошо, мистер Уэллс. Я рад, что вы не прятали еду в карманы. Это повлекло бы гораздо более суровое наказание, – отметил он. – Знаете, почему я дал вам так много еды, мистер Уэллс?

– Потому что не назвал вас «сэр», сэр?

– Да, это одна из причин. Десять штрафных баллов, должно быть, помогут вам запомнить это на будущее. Но знаете ли вы, в чём другая причина?

– Нет, сэр.

– В том, что ты муха без брюха. Ты мал, как малёк, и так же недалёк. А я отвечаю за физическое развитие учеников в той же мере, что и за интеллектуальное. Пожалуйста, напишите на доске сто раз: «Умному долго объяснять не приходится».

Подойдя к доске, я начал писать эту фразу, начав с самого верха. Пока тянулся, края моей рубашки вылезли наружу: серые штаны вертелись на бёдрах, как будто бы их кто-то откручивал от талии. Вскоре у меня заболела рука – от того, что долго держал её высоко поднятой. Мой новый пиджак покрылся пятнами мела. Стало интересно, смотрит ли тайком на меня Макэнери, чтобы узнать, как высоко удалось дотянуться. Но так ни разу и не поймал на себе его взгляд.

Пришлось заставлять себя продолжать писать. Не останавливаться. Казалось, будто стою на краю обрыва и не решаюсь посмотреть вниз.

Ещё через десять минут, стоя у доски, я услышал:

– Мистер Уэллс. Можете положить мел. Полагаю, теперь набралось уже около сотни. Подойдите, пожалуйста, сюда.

Он вдруг улыбнулся:

– Не хочу, чтобы вы решили, будто я слишком суров по отношению к вам. Также не хочу, чтобы подумали, будто мой класс не место для увеселения. Знакомы с этим словом? Это значит, что и мы тоже можем повеселиться.

И затем вдруг схватил моё запястье и резко потянул к себе.

Он зажал меня между колен, поднял мою рубашку и начал щекотать левый бок указательным пальцем – тем самым, которым направлял свою перьевую ручку, оценивая наши работы. Я был шокирован тем, насколько он оказался быстрым для своих габаритов.

Когда он пощекотал в первый раз, я сначала тоже засмеялся, как будто мы смеялись над одной и той же шуткой, а моё эмоциональное участие в процессе делало происходящее приемлемым. Но потом Макэнери вдруг заломил мою руку за спину, прижал к линолеуму на полу и стал удерживать за затылок, лицом вниз. Плитки, нарисованные на полу, пахли так, словно их только что помыли скипидаром. А моё лицо находилось так близко к полу, что бежевые и белые полосы на нём сливались в одну.

Я не мог даже обернуться, чтобы посмотреть, что же он собирается сделать дальше. Через несколько секунд Макэнери отвернулся от меня и сел сверху, словно на боковое седло, однако всё ещё мог щекотать меня указательным пальцем. Я не видел, что он делал другой рукой. Я был в шоке и начинал задыхаться, когда пытался контролировать дыхание.

– Что-то вы не смеётесь, мистер Уэллс. Простите, если я слишком тяжёлый. Но кто бы мог подумать, что ваше крошечное тельце сможет удержать моё, столь большое? Да, мы совсем не знаем, насколько на самом деле сильны – не так ли, мистер Уэллс?

Я повернул голову и увидел, что он не смеётся, а сияет в улыбке и несколько тяжело дышит. Но едва успел сделать глоток воздуха, как он подвинулся, чтобы усесться поудобнее. Возникло такое ощущение, будто из меня выкачали весь воздух: я ощущал себя расплюснутым дальше некуда, в абсолютное ничто; размазанным, растёртым по бежевым пёстрым квадратам, едва способным пошевелиться… и удивительно невесомым, словно моё хрупкое тельце больше уже и не существовало под грозной тушей Макэнери.

Макэнери нараспев произнёс: «Джонатан Уэллс зовут меня. Я продаю магию и заклинания. Ну, может, не сейчас». Повторяя стихи, он продолжал легонько водить пальцем вверх и вниз по моему боку от талии к подмышке. Я дрожал, руки сильно тряслись. Страшно даже представить, что же он собирался делать дальше. Я раньше слыхал о мальчиках, которых заставляли стоять голыми в душе, пока их гениталии намывал учитель. Который потом куда-то пропал.

Вдруг ни с того ни с сего он скатился с меня, поднялся, стряхнул невидимые ворсинки со своих штанов цвета хаки и пошёл к столу. Прежде чем сесть, заправил рубашку, застегнул ширинку и пригладил растрепавшиеся чёрные волосы на макушке. Глядя в отражение окон, выходивших на парковку, поправил галстук-бабочку. Мне даже показалось, что я слышу его затрудненное дыхание.

– На сегодня достаточно, мистер Уэллс. Теперь можете заняться своими делами, – удовлетворённо произнёс он и переключил внимание на книги и бумаги на столе. Я почувствовал облегчение, когда он отстал. Было бы невыносимо держать его на себе ещё хотя бы пару секунд.

Я не чувствовал равновесия, но встал и повернул штаны так, чтобы ширинка виднелась не на бедре, поправил галстук и разгладил рубашку спереди. Попытался вспомнить, что же принёс с собой в классную комнату – и тут увидел свои тетради под стулом. Поднял их и, не оглядываясь, вышел из класса, слившись в коридоре с потоком мальчиков, шедших с последних занятий в большой конференц-зал наверху, где мы по утрам обычно пели гимны.

Добрался до своего стола в главном учебном зале и кипой сложил всё в сумку. Повторял себе: «Могло быть и хуже, могло быть и хуже…» И представил себя героем фильмов о Второй мировой войне, которые так любил смотреть со своим братом Тимом по выходным. Меня задела пуля, но я не погиб на месте. И то, что выжил, придало немного уверенности. Я всё время успокаивал себя, что на меня «сели, но не раздавили». Видимо, полагая, что эти слова помогут заполнить во мне вмятину от туши Макэнери.

Я услышал голос надзирателя со сцены: «Уэллс, десять штрафных баллов за нарушение субординации». Он зачитывал длинный список имён других мальчиков, совершивших целый ряд нарушений от мелких недочётов в одежде до списывания. Когда дочитал, как всегда, установилось пятисекундное молчание, а затем все старшие классы, более ста мальчиков, одетых в клетчатые, полосатые и твидовые пиджаки и синие блейзеры, поднялись, шаркая обувью так громко, как только возможно. А затем, не менее шумно захлопывая парты, направились к раздевалке – в спортзал, что находился несколькими этажами ниже.

Глядя на них, невольно стал гадать, скольких из них уже «оседлал» Макэнери и сколько времени им потребовалось, чтобы восполнить воздух – в лёгких и во всём теле. Если им вообще это удалось.

Назвав своё имя учителю, назначавшему наказание за штрафные баллы, я приступил к десяти кругам. Но бежал очень медленно. Листья на деревьях начали менять цвет, а облаков на небе тем осенним днём было мало. Через силу поднялся на холм, плавно спустился вниз и перевёл дыхание в тенистой средней части. В учебном зале – в пять часов после того, как пробежал десять кругов и безжизненно постоял в душе, – я сидел за партой, не в силах сосредоточиться.

И всё ещё чувствовал, как Макэнери восседает на мне: чувствовал, как невыносимо сдавливаются рёбра и грудная клетка. Он превратил меня в призрака, как будто я теперь состоял лишь из воздуха – представляя собой пустую оболочку или куклу, сделанную из обрывков кожи и тряпья; без сердца и способности радоваться жизни, ведь эту способность из меня выдавили.

Глава 2

Мать ждала меня в нашем зелёном универсале марки “Oldsmobile” возле бокового входа, где меня высадили тем утром. Она откинулась на водительское сиденье, расслабленно и медитативно закрыв глаза. Её голые руки, покоившиеся на коленях скрещёнными, всё ещё выглядели загорелыми с лета, а тонкие светлые волосы стягивались назад заколкой, отчего виднелись тёмные корни, – но это нисколько не умаляло мягкого естественного сияния её лица. Это нежное свечение обычно и являло для меня материнскую любовь, хотя я и знал, что оно непостоянно и часто незаметно исчезает.

Я был почти уверен, что не увижу её у выхода. Выполняя поручения – то в одном городе Уэстчестера, то в другом, – она часто опаздывала, приезжала слегка не в себе, извинялась. Не раз я ждал её возле парковочного места учителя по фортепиано или сидел один на уличном стуле, бросая камешки в дерево и жалея себя, когда она обещала забрать меня и опаздывала на полчаса или на час. Но в тот день мне было очень нужно, чтобы она приехала вовремя: чтобы найти убежище в её машине. Укрытие, где я бы чувствовал себя в безопасности, получая её безраздельное и продолжительное внимание.

Когда я открыл переднюю дверь машины, мама едва пошевелилась. Я положил сумку и попытался расправить свою измятую одежду. Чего мать не любила, так это неряшливости. Особенно в том, что касалось обуви. Я наклонился и завязал шнурки двойным узлом. Когда закончил, меня удивил голос, доносившийся из радио. Можно было разобрать слова: «…молод и лёгок… яблоневыми ветками…».

Я резко захлопнул дверь салона. Мать вздрогнула и проснулась.

– О, Джон, ты уже здесь? Прости, милый, – произнесла она извиняющимся тоном и тепло улыбнулась. – Я тут ждала, ждала… И, должно быть, задремала на минутку.

Она наклонилась и притянула меня за шею золотисто-коричневыми руками. А затем поцеловала мою голову сбоку. Снова радио: «…зелёный… беззаботный… знаменит… сараи…». Эти слова словно бы вернули её к реальности, и она быстро убрала руки с моих плеч. А затем поправила очки для вождения и завела машину.

Когда мы проехали через каменные колонны школы, она спросила:

– Как прошёл день?

Спросила с таким интересом, как если бы из меня могли посыпаться жемчужины знания, крупицы мудрости или драгоценные камни, что отвлекли бы её от утомительных дел.

– Я сегодня узнал о происхождении моего имени, – похвастался я. – Оно от сына царя Израиля, которого звали Ионафан. Он любил Давида, как сказал мой преподаватель.

Она кивнула, больше прислушиваясь к голосу по радио, чем к моему ответу. Так кто же это такой? Стало любопытно, и я наклонился вперёд, чтобы чётче расслышать слова. Чем сильнее я сосредоточивался, тем большая часть Макэнери покидала мой разум. Захотелось изгнать все воспоминания о нём, даже мельчайшие.

Голос на радио продолжал настойчиво утверждать, что огонь может быть зелёным, как и трава. Что бы это значило? Кому предназначалась вся эта речь? Слова в неправильном порядке… Цвета, неподходящие для описания существительных. Казалось, что слова в предложениях специально поставили невпопад! Но фразы звучали чётко, а голос завораживал. Захотелось вдруг поверить замогильному голосу чтеца, но затем я прервался, задумавшись об «огне, зелёном, как трава», но тут же разозлился, что мать предпочла подобные путаные речи моему рассказу. И как же она не заметила, что на этот раз моё горе было действительно серьёзным? И что неряшливость моей одежды говорила не о банальной неаккуратности, а о чём-то большем? Неужели её любви хватило только на то, чтобы поздороваться?

Диктор взял паузу для усиления эффекта, и воспоминание о Макэнери вновь придавило меня. Хотелось, чтобы утекли все события дня: гигантская порция еды; часы, что я провёл один за столом, съедая по рисинке; бегемотья туша Макэнери, сидящего сверху… Я бы радовался, если бы мать остановила машину на обочине дороги – пожалеть меня, прижаться своим лбом к моему. А я бы впитал столь необходимое утешение из её речей. Ведь она находилась так близко: в каких-то шести дюймах. Но боялся просить о внимании. Вполне возможно, то, что совершил Макэнери, совсем не заинтересует её. В сравнении с глубоким мелодичным голосом из радиоприёмника мой покажется лишь слабым нытьём. Так что пришлось подавить боль и сосредоточиться на бесплотных словах, будто лишь они одни могли облегчить мою боль.

Голос становился всё замогильнее, а я смотрел из окна и видел себя бегущим по склону холма для штрафников. Ну ладно, не то чтобы бегущим. Скажем так: «медленно семенящим». Мальчишки-нарушители из Адамса моего возраста, но крупнее, мчались мимо меня, гордые своими проступками, как будто расстояние и нагрузки их вовсе не касались. Издалека видел, как они, недоступные учительскому взору, тайком курили сигареты: спустившись вниз к амбару для танцев или прячась за кустарником. Игнорирование правил служило доказательством того, что школа им ничего сделать не может, – какое бы наказание к ним ни применяли, им дела нет. Ни одному учителю не вздумалось бы сидеть на них. Трудно понять, в чём состояла подобная демонстративная позиция, но я не мог не уважать их за неуязвимость – знал только то, что им просто плевать на всё происходящее с ними. И я сильно сомневался, что хоть когда-нибудь почувствую нечто подобное. Мне далеко не плевать!

Голос говорил что-то о чести среди лисиц. Раз уж я смирился с тем, что не являюсь одним из тех сильных неуязвимых мальчиков, то хотел бы хотя бы снискать их расположение, стать чем-то похожим на них. Каким-то образом голос внушил мне, что следует стать смелее.

Вслед за последней фразой наступила пауза, а потом мама выключила кассету.

– Это Дилан Томас, – объяснила она. – А стихотворение называется «Папоротниковый холм». Оно у него самое известное. Что, понравилось?

Я кивнул. Даже если мама не могла помочь мне сама, то всё равно дала целебный бальзам в виде стихов этого странного поэта, с его незнакомым акцентом, серьёзностью голоса, насыщенностью, глубиной эмоций.

– Никогда раньше не слышал ничего подобного. Из какой он страны? – спросил я. Но прежде чем мать успела что-то ответить, мне пришлось выпалить ещё один вопрос: – У меня нормальный вес? Я не слишком худой? Со мной что-то не так? Она посмотрела в зеркало заднего вида, поправляя очки на носу, как будто тянула время, чтобы хорошенько обдумать ответ. Затем улыбнулась.

– Конечно, нет, Джон. Кто тебе такое сказал?

– Никто… – буркнул я. Дальше мы ехали молча. Вот тогда и настал подходящий момент, чтобы рассказать, что со мной сделал Макэнери. Но я не решался, хотя подробности произошедшего так и рвались наружу. Я боялся расплакаться, что стало бы равносильно страшному предательству самого себя, поэтому сменил тему.

– Что у нас на ужин? – спросил я. Мама не ответила, и мы продолжили ехать молча в защитной оболочке машины.

* * *

Наш дом построили на вершине холма, возвышавшегося над бульваром Таконик Парквэй, где-то в начале 1900-х годов. Семейная легенда гласит, что там находилась лаборатория по исследованию рака, принадлежавшая овдовевшему врачу, чья смерть наступила за несколько лет до того, как дом забросили. Когда отец купил строение, оно представляло собой «дефолтную недвижимость с потенциалом». Когда родители впервые взяли меня туда, раковины и мойки всё ещё прикреплялись к стене той комнаты, где позже мы стали завтракать. Всё выглядело как ужасающее место с индустриальным духом, провонявшее сильнодействующими химикатами. Даже снаружи дом с его штукатуркой казался неприветливым и недружелюбным. Мать два года занималась отделкой дома, прежде чем он превратился в комфортабельное семейное гнёздышко. Мы переехали туда незадолго до того, как родилась моя сестра Эйлин – третий ребёнок в семье.

На десяти акрах участка были разбросаны гаражи и сараи для инструментов, многочисленные сады и лужайки, а также террасы, шедшие в сторону холма. Деревянные ворота, никогда не закрывавшиеся, охраняли вход к нашей длинной подъездной дороге, а металлическая табличка на них гласила, что дом носит название «Непавин». Как объяснила мама, по словам Лонгфелло, это означает «дух сна» на родном языке Гайаваты.

Эти слова придавали дому флёр одиночества, сонливости, так как он возвышался подобно несуществующему замку над трёхэтажной деревушкой Миллвуд, перерезанной пополам заброшенными железнодорожными путями. С одной стороны находился «Элмерс» – классический магазин (с едой на гриле, содовой и барными табуретами). А с другой – склад пиломатериалов, давший название городу. В отличие от соседних деревень Оссининг и Чаппаква, в Миллвуде не имелось магазинов женской и мужской одежды, а также книжных и музыкальных магазинов. Здесь вы могли разве что съесть дешёвый гамбургер да загрузить свой универсал досками под завязку.

Когда мы уже в сумерках въехали на подъездную дорожку, за круглой площадкой для машин в окне кухни горел свет. Сквозь занавески я почти мог разглядеть выбранные моей матерью голубые плитки марки «Делфт» с изображением голландских коров и доярок под ветряными мельницами.

Я вышел возле задней двери, а мама заехала в гараж. Обессиленный, будто всю мою энергию умыкнул карманник, кое-как поднялся по лестнице из сланца.

Меня встретил шум дома. Марианита, наша эквадорская повариха, гремела на кухне сковородками, пытаясь следовать французскому рецепту, наполовину написанному для неё моей матерью. Мой младший брат Дэнни, которому исполнилось четыре года, пробежал по коридору. Заметив моё присутствие, показал на меня пальцем и пропел: «Я хочу отрубить тебе голову».

А затем он пустился дальше по коридору, продолжая напевать: «Отрубить, отрубить, отрубить тебе голову». Дэнни повторял этот припев уже несколько недель, как бы мама ни старалась отучить его от дурацкой песни. От того, что он так часто его повторял, текст звучал одновременно и радостно, и зловеще – но нам никак не удавалось заставить Дэнни забыть его.

Я отнёс школьную сумку наверх – в комнату, в которой жил с Тимом, другим моим братом, он младше меня на два года. Тим сидел за своим столом и рассматривал фотографии кремния, использовавшегося в старинных винтовках.

– Что случилось? – спросил он. – Где застрял? Просто умираю от голода. Принёс нам что-нибудь поесть?

– Нет. Но сегодня ужин пахнет скорее по-американски.

Дабы в наших желудках осталось место для изысканных французских блюд, которые они с Марианитой готовили часами, мать запрещала перекусывать перед обедом и между приёмами пищи, позволялся только изюм и палочки сельдерея. Она следила за соблюдением этого правила жёстко и безоговорочно. Благодаря чему, к тому времени как папа возвращался домой с работы в Нью-Йорке, мы с Тимом становились голодны так, что съедали всё, что нам давали.

Отец пригласил Марианиту, которая покинула свой маленький городок в эквадорских Андах, поработать в нашей семье во многом благодаря моему кузену Габриэлю. Тот два года служил в Корпусе мира – строил школу в её деревне. Марианита умела готовить блюда местной кухни из жареных на гриле початков кукурузы, но моя мать желала совсем иного. Она выросла в семье, где готовил повар, и хотя сама готовить не пробовала, была полна решимости превратить Марианиту во французского кулинара, так как не считала себя той, кому помешали бы языковой барьер или отсутствие кулинарного опыта. Получилось, впрочем, на удивление успешное сотрудничество. Мать выбирала рецепты, покупала и подготавливала ингредиенты. А Марианита, под чутким контролем матери и по её настоянию, отмеряла точное их количество.

Нам же всё это надлежало дегустировать, однако качество еды мы обсуждали редко. Если нравилась, мы ели, а если нет, то оставляли на тарелке столько, сколько могли замаскировать. Как только наедался, я уже не видел причин продолжать есть, независимо от того, много или мало еды оставалось на тарелке. Аргументы родителей про голодающих в Африке детей мой аппетит не разжигали, хотя я и начинал жалеть их.

До того самого дня в школе у меня и в мыслях не было, что я худой. Я пришёл к своей системе питания естественным путём. Казалось, что у отца и матери она была точно такой же, хотя, когда разговоры прекращались, я слышал, как мама тихонько шепчет что-то себе под нос. Когда мы это впервые заметили, папа пояснил нам, что мать считает каждую ложку, пока их не наберётся десять – чтобы знать, когда ей уже пора заканчивать есть. Но я никогда не имел особых проблем с едой: на меня и не давили, чтобы заставить есть больше. Когда смотрел на своих за семейным столом, то не думал, что выгляжу худее родителей или братьев-сестёр. На их фоне я считался вполне нормальным. И когда ходил в начальную школу, учителя никогда не указывали, что я что-то не доел на своём подносе. В сущности я так и не понял, что хотел от меня Макэнери.

Да, по сравнению с другими мальчиками я, возможно, выглядел и пониже, и похудее. Но ведь люди бывают разных размеров, не так ли? Очевидно, что-то в моём росте или весе спровоцировало Макэнери. Я снова с ужасом подумал о том, как он сидел сверху. Его улыбка вызывала отвращение, а факт того, что он прижал меня к полу, буквально приводил в ярость. И слова, обращённые ко мне, отзывались эхом: «Без брюха… мал… малёк… Ещё немного, мистер Уэллс?»

Чтобы заглушить эхо в голове, я снял пиджак и галстук и спустился вниз, чтобы зажечь свечи. Такая обязанность означала, что с двенадцати лет я стал считаться старшим ребенком в семье. Каждый вечер я брал одну из медных банок с крышкой с длинными спичками. Сначала зажигал свечи перед старинными зеркальными бра, пытаясь не смотреть на своё отражение. Затем – более высокие свечи в хрустальных подсвечниках на столе. После окончания ужина я осторожно гасил огонь, чтобы серебро не почернело от дыма. Я очень гордился своей обязанностью, поэтому выполнял её медленно и осторожно, как будто сам создавал свет.

Положив спички на место, я услышал, как открылась и затем закрылась входная дверь. Возвращение отца означало, что скоро мы все сядем за стол. Даже после дня, проведённого на работе в городе, его чёрные волосы, зачесанные назад с обеих сторон, блестели, а одежда почти не помялась, будто бы этого рабочего дня для него и не существовало. Идя по коридору, он оставлял шлейф запаха лосьона после бритья «Олд Спайс», который шлепками наносил с утра на щёки. Вечером отец начинал сильнее косолапить, это был единственный внешний признак его усталости. От этого он медленнее шёл к столу в прихожей, где клал на место свой портфель, коричневое однобортное пальто и коричневую шляпу с совиным, как я думал, пером под лентой.

Когда отец приходил, в доме соблюдалась пунктуальность. Приготовление еды на кухне ускорялось, словно истинная цель ужина внезапно становилась ясна. Время, особенно для мамы, уже нельзя было тянуть. Её прихорашивания прекращались: момент наконец настал!

Через несколько минут мы вчетвером собрались за столом. Эйлин и Дэнни ели на кухне свою детскую еду, споря о том, чья очередь сидеть на батарее. Затем в двери появилась Марианита с добродушной улыбкой, обнажившей большой золотой зуб. Она наклонилась, чтобы положить нам еду с огромного овального блюда, которое принесла: отбивные из баранины с соусом из петрушки. Моя мать отметила, что блюдо называется «Персилад». Папа изо всех сил пытался поддержать её энтузиазм по поводу сложных блюд, но всякий раз, когда у него имелся выбор, вновь желал любимой еды из детства: телячью печень, борщ и говяжий язык. Каждый раз, кладя в рот кусочек одного из этих старых блюд, он цокал языком и покачивал головой из стороны в сторону от удовольствия.

Нам было сложно понять гастрономические вкусы отца, поскольку там, где мы родились, такое не готовили; поэтому мы через силу могли съесть лишь немного. Маме любимая еда отца казалась отвратительной. Она ассоциировалась с жизнью в другой стране, откуда мать увезли не меньше двадцати лет назад. У этой еды был вкус России или Польши – захолустной жизни среди измождённого скота, насилия, нищеты и грязи. Пища, которую любил отец, напоминала ему, как отвратительно готовила его мать. В его детстве по утрам сильнее всего пахло горелым хлебом.

Мама иногда баловала мужа любимыми блюдами, но, судя по тому, сколько съедала сама, делала это исключительно ради приличия. Офис её отца – моего деда, занимавшегося молочным бизнесом, – находился на скотобойнях в городе Омаха, поэтому она выросла на свежайшем мясе. Солёный лосось, говяжий язык, копчёный муксун и хала никогда не появлялись на её обеденном столе.

Прежде чем приступить к привычным упражнениям за ужином, папа повернулся ко мне и произнёс снисходительным тоном:

– Вижу, что что-то не так, Джон. Что случилось сегодня?

Возможно, мама предупредила его, что в машине я выглядел расстроенным (даже если она притворилась, что ничего не замечает).

– Я получил десять штрафных баллов сегодня, поэтому пришлось бегать вокруг холма.

– А что же ты натворил? – спросил он.

– Не назвал «сэром» мистера Макэнери, – отозвался я.

– И это всё? – удивился отец.

– Да, всё.

– Что же это за школа? Исправительная? Джина, это ты выбрала такое место? На кого там учат? На старшего официанта? – спросил отец, слегка улыбаясь, как будто его такая перспектива не слишком огорчала. Ведь он сыграл такую же роль в выборе Академии Адамса, как и она.

– Там все должны обращаться к учителям «сэр», иначе придётся расплачиваться, – начала объяснять мать. – Так устроена школа, Арнольд.

– Понятно, – подытожил он. – Я не знал, что так ещё поступают. Точнее, где-то ещё кроме тех мест, где я вырос.

Услышав упоминание об этом, мы подумали, что папа снова может начать одну из своих песен о Великой депрессии или о тяжёлом детстве в «Евклид Хайтс» в Кливленде, но в тот вечер у него была другая тема на уме.

– Предположим, – начал он, – железнодорожная отрасль завтра развалится. Ни поездов, ни проводников, ни грузов, ни скота. На что это повлияет больше всего? – Он любил выдвигать гипотезы, чтобы бросить вызов нашим полусформировавшимся умам.

– Сталь, – предположил Тим.

– Конечно, – кивнул отец. – А ещё что?

– Шарикоподшипники? – добавил Тим.

– Да, верно. Джон, а ты что скажешь?

Я уставился на свою еду.

– Еда? – спросил я, слишком уставший, чтобы думать глубже. – Сельское хозяйство? Зерновые?

– Ну да, но разве грузовики не справятся с дополнительной нагрузкой?

– Я не знаю, достаточно ли их. А рабочие? Как бы они выживали?

Мой отец – предприниматель, чей бизнес, связанный со сдачей в аренду телевизоров отелям и больницам, быстро расширялся, – был сыном ярых социалистов, не веривших ни в религию, ни в капитализм.

– Джон сегодня узнал происхождение своего еврейского имени, – гордо объявила папе мать. Но тот, кажется, не слышал её или просто проигнорировал услышанное.

– Может, поупражняемся в счёте? – спросил он, пока мы пыхтели, распиливая бараньи отбивные с густым зелёным соусом.

Не меньше трёх раз в неделю отец проверял наше умение умножать и делить. В тот раз он повернулся ко мне и быстро выпалил:

– Джон, восемьдесят пять умножь на двенадцать, прибавь двести и раздели на четыре. Только не думай. Просто реагируй.

Я не был уверен, что знаю, как мне следовало «просто реагировать» на числа: ведь это не еда, не конфеты и не шутки. Целью этих упражнений значилась скорость, а не точность – много раз говорил нам отец. И клялся, что нет более важной способности для его работы, чем способность проделывать в уме сложные вычисления, получая примерно правильный результат.

– Что получилось? – спросил отец, подталкивая меня. Расскажи мне, как ты считаешь. Восемьдесят пять умножить на двенадцать равняется?

– Девятьсот, – ответил я.

– Хорошо, достаточно близко. Плюс двести – одиннадцать сотен. А теперь раздели на четыре. Только не разменивайся по пустякам, – добавил он, намекая на свою гипотезу о том, что значение имеют только большие суммы. Для нас очевидным уроком должно было стать утверждение, что именно округление является ключом к успеху.

* * *

Доев первое, мы сложили салфетки и встали, чтобы пойти есть десерт в гостиной, которая находилась напротив прихожей. Пока ждали, когда десерт вкатят на шаткой стеклянной тележке, мама положила Дэнни и Эйлин спать, а мы с Тимом уселись перед зажжённым камином, хотя был ещё только сентябрь.

Каждый вечер в учебном году мы вместе совершали ритуал разведения огня. Во избежание споров и мне, и Тиму позволялось поднести по одной спичке к журналам и газетам с разных сторон стопки. Мы наблюдали за пламенем минуту или две, а затем шли доделывать домашнее задание. Я взглянул на свой учебник латыни. Как бы сильно я ни старался, перед глазами стоял класс Макэнери: расставленные парты и он, сидящий в деревянном учительском кресле, – в полосатой рубашке с белым воротником и манжетами, выглядывающими из-под пиджака (делавшего его похожим на пляжный мяч, как если бы компания «Брукс Бразерс»[5] выпустила их линейку). Его тонкие бледные пальцы водили ручкой, пока он читал.

Раздеваясь, я, погружённый в воспоминания о том, что сделал со мной Макэнери, чувствовал себя всё мрачнее. Шок заставил меня мыслить аналитически, я искал возможные оправдания. Поэтому я попробовал скрыть внутренний ужас за обвинением самого себя: да, мне следовало быть смелее… больше сопротивляться. Как бы отреагировали хулиганы из Адамса, если бы Макэнери попытался усесться на них? Бьюсь об заклад, они бы ударили его в живот, оттолкнули бы. Значит, так и следовало поступить! Хотя… что бы изменилось? Кто знает? А может, это и вовсе ерунда? Я выжил. Не был ранен или раздавлен. Дальше я попытался свести к минимуму этот негативный опыт, хоть немного приуменьшив произошедшее. Это чуть помогло, и тогда я спросил себя: могу ли я стать сильнее? Мой разум затуманился.

Вместо того чтобы лечь в кровать, я, надев пижаму, оставил полусонного Тима и пошёл по коридору в спальню родителей. Включённое ночное освещение оживило потолок фигурами удлинившихся теней от ножек стола и изогнутых линий перил, огибающих площадку. «Может, мне не следует рассказывать родителям, что случилось. Возможно, я смогу справиться и самостоятельно?». Так я рассуждал сам с собой, стоя у закрытой двери их спальни. Не хотелось их беспокоить. И не важно, насколько обеспокоенным я сам себе казался.

Несмотря на свои опасения, я всё же вошёл в их комнату и плюхнулся на кровать.

– Пожалуйста, не заставляйте идти туда завтра, – пробормотал я про себя. – Я сделаю всё что угодно, но не заставляйте меня идти туда завтра.

Мой отец вышел из гардеробной и увидел мои слёзы.

– Что-то случилось, Джон?

– Я не хочу снова идти в Адамс. Я не могу.

– Почему? – только и спросил он. И посмотрел на меня очень внимательно. – Что тебе там такого сказали?

– Что я худой и меня нужно подкормить.

Мама вышла из ванной и села с нами на кровать.

– Он не хочет возвращаться в школу, – пожал плечами папа. – Слушай, есть много того, что мы не хотим делать, но делаем, причём старательно. Даже я. Ты должен идти. Если не пойдёшь, то позволишь им победить. Не собираюсь заставлять тебя, но пойти нужно. Да что случилось-то в самом деле?

На секунду мне даже показалось, что он был на моей стороне, но это стало лишь остановкой на пути к отчаянию, ожидавшему впереди.

Пронеслось в голове: «Надо сказать? Мне стыдно, не хочу».

И хорошо, что родители разрешили не отвечать. Стало грустно, но я чувствовал себя храбрецом, потому что сохранил свой секрет!

Мама велела мне лечь на их кровать и попытаться поспать. Я закрыл глаза, но через некоторое время проснулся и услышал, как они перешёптываются друг с другом.

– Почему мы отправили его в эту школу? – удивилась она.

– Возможно, мы допустили ошибку, – ответил отец. – Он не готов к этому. Слишком молод, слишком физически не развит.

Они увидели, что я проснулся, и мама отчеканила:

– Тебе всё же придётся идти в Адамс. Мы просто не знаем, куда ещё тебя можно отправить. Не думаю, что прямо сейчас тебя примут хотя бы в государственную школу. Всё, пора идти спать.

Я побрёл обратно по коридору – и наутро даже не вспомнил, как забрался на второй ярус кровати. Тим тихонько хрипел внизу, но я мог с уверенностью сказать, что он спал крепко. Потому что когда у него ухудшались симптомы астмы, его дыхание становилось сбивчивым и скрипучим. В такие ночи каждый следующий вдох Тима был более клокочущим и глубоким, чем предыдущий, и ни один из нас не мог заснуть. А сейчас этот тихий хрип не мог нам помешать.

Утром я почувствовал, как мама трясёт меня за руку. Солнце уже взошло. Я спустился по лестнице и оделся. В последнюю очередь надел галстук и куртку. Отца я увидел у зеркала, он брился и пока что ещё не порезался.

– У тебя всё получится, – подбодрил он, увидев меня. – Не знаю, как именно. Но как-то…

Через несколько минут Оле просигналил из школьного автобуса у заднего подъезда, и я побежал по ступенькам с недоеденным куском тоста, торчавшим изо рта.

Глава 3

Следующим вечером атмосфера за столом была куда мрачнее. Папа казался обеспокоенным, даже слишком серьёзным. Никаких упражнений на быстрый счёт или шуток. Он казался полностью сосредоточенным. Мама, чувствуя в нём перемену, выпила лишний стакан белого вина и ненадолго задремала в своём кресле. Вместо того чтобы сказать: «Ну, ты попал», Тим посмотрел на меня с сочувствием. Даже Марианита выглядела безрадостной: её удрученный мрачный взгляд как будто бы сообщал, что в доме произошли перемены. Мне даже захотелось, чтобы здесь появились Дэнни и Эйлин и немного разрядили напряжение.

– Джон, я думал о тебе весь день, – заявил отец. – Ты должен поднабрать вес и накачать мышцы. Обещаю сделать всё возможное, чтобы помочь тебе в этом. Не позволим этой школе ущемлять тебя. Даю слово.

Обычно отцу было достаточно лишь узнать, в чём моя проблема, и подсказать маме, что ей делать с этим. Но теперь жажда прийти мне на помощь превратила его совсем в другого человека. Неужели таким образом он натаскивал своих продавцов работать на конференциях, куда он так часто ездил?

– Я не хочу, чтобы с моим сыном так обращалась кучка гоев, – отрезал он. Такая реакция с его стороны выглядела необычно. Папа редко обижался на антисемитские оскорбления, хотя и говорил нам, что в детстве его не раз дразнили за то, что он еврей. Но отца не слишком интересовали предрассудки. Он всегда старался двигаться вперёд и находить со всеми общий язык.

– Мы с мамой считаем, что, во-первых, тебе следует начать пить шоколадные коктейли каждый день. Если сможешь, то по два. Как думаешь, справишься с этим?

– Звучит не так уж плохо. Люблю шоколад! – с готовностью отозвался я.

– Хорошо, тогда сделаю сразу после ужина. Оставь в животе немного места. Мы также думаем обратиться к некоторым врачам, чтобы узнать, есть ли у них решение твоей проблемы. Мама запишет на приём. И хочу, чтобы ты начал заниматься гимнастикой каждое утро перед школой. Мы им ещё покажем!

После обеда мы пошли на кухню и сделали мой самый первый шоколадный молочный коктейль – так, как будто отец делал их каждый день всю свою жизнь. Я редко видел его на кухне, разве что по воскресеньям он иногда пёк блины по утрам. Отец очень внимательно смотрел на меня, когда я взял в руку полный стакан.

Я с удовольствием сделал первые несколько глотков с пеной. Я ещё мог продолжить, но коктейль был уже не таким соблазнительным, как в самом начале. Когда поставил стакан на стол и увидел, сколько ещё там осталось, – стало понятно, что потребуются определённые усилия, чтобы допить всё до конца. Отец следил за мной, а я заставлял себя продолжать пить. Внезапно почувствовал, что мой желудок вот-вот лопнет.

– Не уверен, что смогу так каждый день, – буркнул я, стараясь не смотреть на родителя.

– Будет лучше, если ты будешь пить их, придя из школы, и это не обсуждается, – заявил отец.

Если рассуждать оптимистично, молочный коктейль мог бы помочь утолить голод после школы. Но сейчас последние глотки казались не меньше холмика риса, что возвышался на моей тарелке за столом Макэнери. Чем меньше я отпивал густой жижи за раз, тем как будто больше оставалось в стакане. Наконец, когда внизу почти ничего не осталось, я поставил стакан на стол. Казалось, что меня сейчас стошнит.

– Вот молодец! – как-то неискренне сказал отец (причём так, чтобы услышала мама).

Мне стал неприятен интерес отца к моему телу, казавшийся вторжением на частную территорию. Сначала Макэнери заставил меня есть, а теперь и отец – как я считал, самый здравомыслящий человек в мире! – казалось, стал с ним заодно.

– Завтра установлю турник для подтягивания в гардеробной. Каждый раз, когда будешь заходить, хочу, чтобы ты делал десять подтягиваний, хорошо? Утром можно делать ещё отжимания и приседания. А потом по возвращении из школы, после молочного коктейля. Ну, что думаешь? – спросил отец.

Я не был уверен, что требуется правдивый ответ, поэтому не отрывал глаза от дна стакана. Отцовская забота навела на мысль, что меня определили к личному сержанту по строевой подготовке, точно знавшему, в какую физическую форму меня следует привести. Единственное, чего хотелось в тот момент, так это чтобы остались силы забраться на второй ярус кровати, зажечь коричневую лампу и читать, пока не усну. Я принёс домой «Хоббита» из библиотеки Адамса, и эта книга меня захватила. Мышцы, вес, рост и большинство видов спорта по сравнению с «Хоббитом» казались совсем не интересными. Потому и решил, что буду на словах соглашаться с отцом, а на самом деле только делать вид, что жёстко следую его программе.

На следующее утро отец вошёл в нашу спальню и с порога заявил:

– Давай начни с отжиманий. Быстро спускайся сюда!

Всё ещё сонный, я сполз вниз по лесенке со второго яруса кровати и лёг лицом вниз на оранжевый коврик. Тим только-только проснулся и приоткрыл один глаз.

– Хорошо, готов? Начинай!

Мои первые три отжимания показались убедительными и энергичными. Следующие три – более вялыми. Ещё три оказались болезненными. А последние выглядели совсем уж безнадежными. Отец же подбадривал меня изо всех сил.

– Одни из лучших первых отжиманий, которые я когда-либо видел. В следующий раз постарайся не прогибать спину. И можно побыстрее. Ну что, ещё десять?

Я недоверчиво посмотрел на него. Упражнения становились похожи на телесные наказания, а не на гимнастику. Впрочем, может быть, это одно и то же. Меня уже тошнило от отжиманий.

– А могу я сделать их позже? – робко спросил я.

– Конечно, – ответил отец. – Тогда давай двадцать приседаний! Коснись локтем противоположного колена. Начал!

Тут всё происходило точно так же: сперва энтузиазм, небольшие сомнения в середине, а затем – полное отчаяние. Последние пять я сделать уже просто не смог, но чисто символически отец их отсчитал.

Понятие о силе и мужественности мой отец в основном получил во время службы в военно-воздушных силах, когда учился на пилота. Поэтому он с таким благоговением говорил о дисциплине и физических нагрузках, бывших частью лётного обучения. Когда отцу хотелось поговорить, он рассказывал сыновьям о гимнастике, которой когда-то занимался. Хотя и для него, и для других молодых курсантов-лётчиков упражнения были и формой наказания. Если он неправильно застилал постель или его туфли недостаточно блестели – приходилось делать десять отжиманий. Это напомнило мне штрафные баллы, за которые надлежало бегать по холму в Академии Адамса. Видимо, отец решил использовать опыт службы в военно-воздушных силах, чтобы превратить меня в мужчину.

Турник для подтягивания установили в дверном проёме гардеробной уже на следующий день. В тот вечер отец вернулся домой и, не снимая свой офисный костюм и галстук, подтянулся при мне один раз, чтобы показать пример.

«Только один раз? Даже я смог бы больше. Вот десять – совсем другое дело!» – цинично подумал я.

Как и раньше, до этого раза, в самом начале моих подтягиваний появился уже знакомый прилив сил. Показалось, что в зеркале напротив я увидел, как мой торс удлиняется, а руки становятся толстыми, словно тяжёлые мотки проводов. Подтянувшись четыре-пять раз, я буквально пришёл в восторг – от того, какой я сильный! Но в промежутках между подтягиваниями я висел всё дольше и ниже, прежде чем попытаться подтянуться вновь. Казалось, что штанга поднималась куда-то вверх над моей головой.

Попробовал разный хват – держась ладонями внутрь и наружу – чтобы понять, как будет легче. Никак! К девятому подтягиванию мои поджилки тряслись. Десятое подтягивание мне не удалось – я беспомощно свалился на пол. Теперь чувствовалась обида и злость на отца. Я вдруг решил, что никогда больше не хочу подтягиваться.

– Неплохо, – ободрил отец. – Совсем неплохо. Я не думаю, что сам смог бы сделать больше десяти.

Мой отец не считался спортсменом. Хотя ездил каждый год кататься на лыжах и иногда по воскресеньям брал меня с собой на теннисные матчи, где больше общался со своими друзьями, чем тренировался. Пока он играл с ними, я несколько минут отбивал шарик от щита – до тех пор, пока все шарики не перелетят через забор в ядовитый плющ. Тогда я садился на одно из садовых складных кресел и читал книжку, пока старшие не закончат «играть». Становилось сложно сосредоточиться на тексте, слыша, как они ругаются на идише и перешёптываются, гогоча (видимо, говоря то, что я не должен услышать). Иногда мужчины смотрели в мою сторону. Мне казалось, что они задаются вопросом: почему отец привёл меня сюда? Поэтому я прищуривался, глядя на них, а затем вчитывался в свою книгу так усердно, как только мог. Интересно, папа рассказал им о том спортивном режиме, что разработал для меня? На всякий случай я попытался сесть как можно выше в неудобном зелёном кресле.

Мама же, напротив, живо и регулярно занималась спортом, подбадриваемая убедительным, жизнерадостным голосом Джека Лаланна, ведущим из телевизора. Папа называл подобные занятия «женское техобслуживание». Такие упражнения мужчина ни за что не стал бы делать (если бы вообще стал делать хоть какие-нибудь!). Это пренебрежительное отношение не мешало отцу пристально рассматривать женщин в спортивной одежде.

– Выглядит подтянутой, – говорил он нам, подмигивая, когда мы шли по улицам Чаппакуа в выходные дни. Или задавал нам с Тимом риторический вопрос: – Стройная, да?

* * *

Наблюдая, как бреется отец, я внимательно его осмотрел, чтобы понять, в чём разница между его торсом и моим. Отец всегда говорил, что в детстве выглядел таким же тощим, как и я. Но теперь, когда стукнуло «уже за сорок» и отец нагулял жирок, трудно представить, как он выглядел в детстве. Каждый раз, когда он рассказывал, насколько худым был раньше, я просто отказывался в это верить. Означает ли это, что в школе над ним так же издевались? Была ли у него внутри эта незаживающая рана? Не от этого ли он пытался защитить меня?

Через несколько месяцев я уже мог переварить шоколадный коктейль без тошноты и подтягивался десять раз подряд. Я терпел боль в запястьях и предплечьях и каждый день боялся, что мои мышцы свело навсегда. Но, казалось, заметной прибавки в весе у меня так и не произошло. Каждые несколько дней родители взвешивали меня на весах в ванной, как боксёра перед боем, но стрелка едва перевалила за пятьдесят фунтов[6]. Из-за этого они каждый раз лишь сокрушённо качали головами. Отец снова повторял одну из своих любимых мантр: «Аппетит приходит во время еды», как будто это изречение волшебным образом могло вдруг стать правдой просто от постоянного повторения.

Отсутствие прогресса меня тоже обескураживало. Идея набрать вес принадлежала не мне, но раз уж я прилагал усилия, а изменений всё не было – то какой тогда во всём этом смысл? Может быть, мне стоит прекратить упражняться и просто делать то, что я хочу? Когда я предложил эту идею отцу, он лишь удивлённо взглянул на меня, как бы говоря: «Сдаться? Как можно сдаваться, если мы только начали?!» Разочарование отца заставило меня вновь захотеть следовать программе, чтобы доставить ему удовольствие: суметь жить более полной жизнью, о которой он и мечтал для меня.

И всё же я до сих пор сомневался, что я на самом деле настолько худой, как все считают. Когда я оставался один в своей комнате, то садился на край письменного стола и расстегивал рубашку, а затем нагибался вперёд, прижимая грудь к коленям. Согнувшись пополам, я хватал складку на животе и защипывал её пальцами. Толщина складки подтверждала, что проблема с моей худобой существовала в основном в умах тех, кто меня окружал.

В воскресенье вечером после упражнений папа отвёл меня в сторону и сообщил, что мама договорилась о специальном приёме у доктора Брюэра, моего ортодонта.

– Возможно, он сможет сделать точный прогноз относительно твоего веса, чтобы мы смогли понять, что ещё можно сделать.

– А при чём тут зубы? – удивился я.

– Он утверждает, что есть инструменты для измерения длины корней зубов, которую затем сравнивают с длиной костей. По крайней мере в теории звучит так. Исходя из полученных цифр, он сможет сделать прогноз. Как по мне, так это чепуха. Но твоя мать верит в это, – пожал плечами отец, пытаясь объединить нас, мужчин, общим скептицизмом. Очевидно, что уровень вмешательства в мой организм начал повышаться – по сравнению с усиленным питанием и гимнастикой. От такого внимания я занервничал и почувствовал себя уязвимым.

Через несколько дней мы с мамой поехали в Оссининг, в лучшей части которого всё ещё располагались кабинеты врачей и кинотеатры, а не заброшенные здания и руины. Доктор Брюэр был крупным округлым мужчиной с вьющимися волосами, едва прикрывавшими его большую голову, с которой вечно стекал пот. Он говорил о процедурах шаг за шагом (при этом не глотая слюну, отчего та издавала свистящий звук). Несколько месяцев назад мне установили брекеты, и ночью я спал со своей кошмарной пластинкой-ретейнером, а ее маленькие резинки-фиксаторы выпадали и скрывались в складках простыни.

– Садись, Джонни. Больно не будет. Я сделаю несколько замеров и после некоторых вычислений смогу сделать достаточно надёжный прогноз касательного твоего роста и веса во взрослом возрасте. Расслабься. – Он вытащил штангенциркуль из рубчатой небесно-голубой униформы дантиста и начал измерять моё предплечье. – Замечательно. А теперь широко раскрой рот. – Он засунул мне в рот какую-то линейку и минуту держал её у десен. Лицо доктора было так близко к моему, что стало слышно, как у него во рту плескалась слюна. Закончив с измерениями, он написал несколько цифр в блокноте, который казался совсем крохотным в его мясистой руке.

– Превосходно. Теперь отлучусь ненадолго. Нужно занести данные в таблицу. Вернусь через минуту.

Мама вошла в полуоткрытую дверь кабинета, где я лежал, и по её улыбке можно было понять, что нас ждут хорошие новости. Она взяла мою ладонь в свои и слегка сжала.

Доктор Брюэр вернулся и объявил:

– Думаю, результаты тебе понравятся, Джина. Согласно расчётам, Джонни во взрослом возрасте, когда закончится его физическое развитие, будет ростом шесть футов два дюйма и весить сто шестьдесят пять фунтов[7].

Я улыбнулся, а мама сияла так, как будто настал самый счастливый день в её жизни. По-своему мама ведь тоже хотела, чтобы я вырос высоким и имел нормальный вес. Так же, как и папа, она была заинтересована в улучшении моей физической формы. Её беспокоили мои торчащие уши и неправильный прикус. Она назначала встречи с пластическими хирургами, чтобы обсудить возможность прижать мои уши, и проверяла, надеваю ли я ретейнер каждую ночь. Даже проверяла резиночки, чтобы убедиться, что в них достаточно защёлок для исполнения их ночной функции…

Мы поблагодарили доктора Брюэра и отправились домой в приподнятом настроении. Я представлял себя гигантом, представлял, как брожу по обеденному залу Адамса, натыкаюсь на ничтожества подо мной, едва замечая, как они отскакивают. Гордость родителей за меня казалась безмерной.

Казалось, что клеймо, которое Макэнери поставил на меня, волшебным образом испарилось.

Мы объявили эту новость моему отцу тем же вечером за ужином. И хотя сперва он кивнул с пониманием, но потом повернулся к маме и неожиданно недоверчиво спросил:

– Как он может утверждать такое? Может, он просто всё выдумал? Этот мужик шарлатан. На всякий случай, если он ошибается, ешь больше. Джина, думаю, что тебе стоит отвезти сына к доктору Даймонду на следующей неделе. Если не сработает, я отвезу его к специалисту в город.

Позже, тем же вечером, он вошёл в мою комнату и попросил сделать привычные подтягивания. Он говорил, а я сражался с турником – пока не свалился вниз.

– Не хочу портить хорошие новости, но этот парень сочиняет. Он готов сказать всё, что, по его мнению, мы хотим услышать. Давай я расскажу одну историю. Пятьдесят или шестьдесят лет назад, после Первой Мировой войны, жил-был маленький мальчик, выросший в одном из самых богатых домов Европы. Он мог получить всё, что пожелает. И всегда, когда пожелает. Только у него имелась одна проблема: он не мог говорить. Ни единого слова. Указывал на еду или игрушки, которые хотел, и ему их давали. Поначалу родители не волновались, но к тому времени, когда ему исполнилось шесть или семь лет, поняли, что лучше выяснить, что тут можно сделать. Водили его к лучшим лорам, обследовавшим оперных певцов, но те не обнаружили никаких проблем с голосовыми связками. Обойдя врача за врачом, родители сдались и отвезли ребёнка домой. В то Рождество они отправились в Санкт-Мориц. В один очень холодный день мать повела мальчика кататься на коньках. Чтобы катавшиеся не мёрзли, на катке подавали горячий шоколад. Мальчик сделал глоток и с отвращением выплюнул его: «Боже, как горячо! Что ты делаешь со мной?» Его мать казалась вне себя от радости. «Ты можешь говорить! Это чудо! – воскликнула она. – Почему же ты не говорил до сих пор?» Мальчик ответил не раздумывая: «Потому что не видел в этом необходимости!» Итак, рассказываю это, Джон, потому что теперь тебе просто необходимо есть. Ты должен сделать это для себя. Если я попробую есть за тебя, то сам и потолстею. Пришло время напитать себя на тот случай, если ваш ортодонт и его дурацкие прогнозы неверны. Ты слушаешь, что я говорю? – спросил он.

Я кивнул и спрыгнул с турника.

* * *

Через неделю мама отвела меня к доктору Даймонду, моему педиатру, его кабинет находился в Чаппакуа, на первом этаже старинного викторианского дома со скрипящими половицами. Он казался крайне заинтересованным в развитии умственных способностей своих юных пациентов так же, как в физическом здоровье, и всегда спрашивал, какие книги мы читаем и что о них думаем. Его густые тусклые седые волосы и ясный взгляд голубых глаз намекали, что он мог поделиться почти мистической мудростью. Моя мама объяснила, зачем мы пришли, и рассказала про расчёты доктора Брюэра. Он слушал и ничего не говорил. А затем попросил меня снять рубашку и потрогал кости моих предплечий – осторожно и со знанием дела, как будто в них закладывался некий глубокий смысл.

– Давай сначала посмотрим, сколько ты весишь, – предложил он.

Я встал на весы и увидел, как серебристая стрелка скользнула мимо отметки в пятьдесят фунтов. Он посмотрел записи с моего предыдущего осмотра.

– Всё примерно так же, как и раньше, Джина. Существуют данные, подтверждающие сказанное вашим доктором Брюэром. Но их немного, – он сделал паузу и улыбнулся.

– Итак, Джон, сколько ты сам хочешь весить? Какого роста хотел бы стать? – спросил он, как будто я имел право голоса в подобных вопросах.

Мысль о том, что можно иметь собственное представление о том, сколько я хочу весить, никогда раньше не приходила мне в голову. Трудно сказать, имелся ли вообще правильный ответ на такой вопрос.

– Ну, думаю, что хочу стать такого же роста, как мои родители. И в один прекрасный день хотел бы набрать больше ста фунтов[8], – пробормотал я, как будто пытаясь подобрать цифру, которая бы всех удовлетворила. Но как только я произнёс «сто фунтов», числа вспыхнули в моей голове флуоресцентным светом, сообщая о чём-то невероятном, почти сюрреалистичном, как, скажем, грядущий 2000 год. Я повторил это, будучи твёрдо уверенным, что говорю правду (даже если сказанные слова были вызваны лишь моим желанием успокоить их).

– Я хочу весить сто фунтов! – такое утверждение не сразу стало моим, но оно походило на клятву, в которую вполне можно поверить. Один только образ единицы, за которой следуют два нуля, заставил меня гордиться собой, хотя я пока что нисколько не прибавил в весе. Одобряющие взгляды матери и доктора Даймонда подтверждали, что я угадал.

– Хороший ответ, Джон, – произнёс доктор. – Ты станешь таким, каким собираешься быть. Перестань беспокоиться о нём, Джина. Он будет в порядке, – и он укоризненно посмотрел на мою мать.

Однако вся эта одержимость – программа упражнений отца, шоколадные коктейли и постоянные призывы «просто есть чуть больше: ну, ещё два кусочка, как насчёт трёх ложечек за бабушку Иду?» – совершенно раздавили меня. Вместо того, чтобы почувствовать, что я стою на пороге нового большого будущего, из-за постоянного насилия едой возникло ощущение, что я всё больше отстаю от нормы и ситуация лишь ухудшается. Это усилило мои сомнения в успехе нашего предприятия, а планы отца на меня показались недостижимыми и неправдоподобными. Хотелось спросить отца: почему бы ему не позволить мне достичь своего естественного веса самостоятельно? Почему приходится прилагать такие огромные усилия к тому, что вызвало у меня лишь мимолётный интерес? Зачем он мне всё это навязал?

Долгие ночи, лёжа без сна на верхнем ярусе кровати и размышляя над этими вопросами, я представлял себя вне границ тела. Чувствовал пальцы рук и ног, но не ощущал своего размера. В кромешной тьме я мог управлять всем телом. Или мог представить, что я бесформенный, например превратился в протоплазму. Такое аморфное состояние было мне скорее по душе. В нём не было ничего, что можно проверять по параметрам. И для него не находилось ни места в иерархии, ни повода для издевательств и запугивания. В этой бесформенности мои опасения относительно себя становились терпимыми и разрешимыми. Тьма предлагала убежище от критики, и я лежал без сна, наслаждаясь ею. Слова из «Папоротникового холма» вновь приходили на ум: «зелёный и умирающий», «пел в своих цепях».

Когда мы легли спать, астматический хрип Тима смешался с остальными привычными ночными звуками. Неожиданно я испугался: показалось, что звуки теперь исходили не от брата. И то был не шум ветра, не шелест деревьев, на самом деле это поджигатели готовились поджечь дом. Не в силах заснуть, я выскользнул из комнаты и разбудил маму. Она привела меня к себе в будуар, чтобы не беспокоить папу, который плохо спал и легко просыпался. Я растянулся на кушетке с изогнутой деревянной спинкой. Сидя во вращающемся кресле, она повернулась ко мне, спиной к зеркалу, где она часами готовилась к званым обедам – в окружении своих париков на пенопластовых черепах, расчёсок и ожерелий, маленьких мягких шёлковых мешочков с браслетами и кольцами, хранившихся каждый на своём месте. Хрустальные флаконы духов выстраивались в ряд во всю стену – на стеклянной столешнице перед зеркалом. Даже в темноте я бы нашёл, где находится каждый предмет. Я так часто бывал там, что отец, из ревности или злобы, не раз отводил меня в сторону, чтобы предупредить:

– Если будешь проводить слишком много времени за кулисами, то само представление тебе станет неинтересно. А это плохо для мальчика.

Когда мать говорила со мной во время своих приготовлений, становилось трудно сосредоточиться на её словах. Я сильно отвлекался от них, наблюдая, как она укладывает волосы прядь за прядью (опьянённый особой смесью ароматов лака для волос и духов, очарованный тем, как она сочетала свои браслеты, ожерелья и кольца). Я не мог поверить в то, как мало времени ей требовалось, чтобы стать красивой.

– Показалось, что слышал, как посторонние разговаривают снаружи дома. Не знаю почему, но я подумал, что они собираются поджечь дом. Теперь не могу избавиться от этой мысли и снова заснуть, – пожаловался я. Она слушала не перебивая.

– Ты их видел? Ты знаешь кого-нибудь из них? – спросила она вполне серьёзно.

– Нет, только слышал голоса. Звуки были не похожи на те, что обычно слышатся по ночам. Как будто ногтями царапают штукатурку или чиркают спичками. И ещё грохот полупустых канистр.

– Может быть, тебе приснилось, как ты зажигаешь свечи. Может быть, ты считаешь, что огонь опасен. Здесь нет поджигателей, Джон.

Она взяла мою руку и сплела свои пальцы в замок вокруг неё. Я слышал, как отец, шаркая, шёл к гардеробной в халате и кожаных тапочках.

– Что случилось? – пробормотал он.

– Джону показалось, что он слышал людей снаружи. Посмотришь быстренько, дорогой? Потом мы все сможем поспать.

Он покорно спустился вниз. Мы слышали, как входная дверь открылась и закрылась и как он шёл по лестнице, покрытой ковром.

– Я посмотрел снаружи и внутри, Джон. Там никого нет. Поверь мне. Если и есть вероятность, что кто-то ночью залезет сюда – именно в наш дом, на этой улице, в этом городе, – она одна на миллион. Может ли такое случиться? Да, теоретически… Но статистически это так же вероятно, как если бы кого-то из нас съел медведь в нашем лесу. Сам посуди: медведей-то здесь нет.

– Но мы живём так близко к шоссе. Кто-нибудь мог приехать, проникнуть в дом, напасть на нас и легко убежать, – предположил я.

– Не исключено, но маловероятно. Можешь лечь спать? Хочешь, посижу с тобой немного? Или хочешь снотворного? – спросил он. Мама ушла и легла в постель.

– Думаю, я в порядке, а вот Тим хрипит. Он ещё не проснулся, но дело довольно плохо. Я думаю, что он скоро проснётся, – пробормотал я, надеясь, что отец придёт посидеть с нами, как он часто это делал при сильных приступах астмы у Тима.

– Он уже принимал «Тедрал»? – спросил отец.

– Не думаю. Не видел, чтобы принимал, – отозвался я.

Мы умолкли у двери, чтобы послушать Тима. Каждый его вдох был всё глубже. Год назад ему диагностировали астму, и мама сделала ему кучу анализов. Кожа на его руках и спине часто покрывалась сыпью, появлявшейся от всех местных растений и фруктов. Я даже не знаю, на что у него не было аллергии. Казалось, у него была аллергия на весь окружающий мир. Пока мы стояли у двери, Тим проснулся и повернулся, почувствовав наше присутствие.

– Я рад, что вы здесь, – сонно произнёс Тим. Я забрался в свою кровать наверху, а папа сел возле его кровати. Инстинктивно мне хотелось отвлечь Тима от затруднённого дыхания. Мне нравилось, что папа сидит с нами, как если бы мы были в одной команде (или по крайней мере в одной комнате). Это было почти так же хорошо, как когда у них отменился званый ужин в субботу вечером, и он смотрел с нами «Остров Гиллигана». Мы смеялись над неумехой Гиллиганом и над тем, как Шкипер по-отечески снисходительно относился к нему и не раздражался. Тогда все мы чувствовали себя равными.

– Сколько таблеток «Тедрала» ты выпил? – поинтересовался папа.

– Две. Принял только что, – ответил Тим.

– Давайте завтра поедем на велосипедах к дому в Миллвуде, где раньше встречались нацисты. Как он там называется? – предложил я.

– Он назывался Бунд-холл. Сейчас там особо не на что смотреть. Обычный дом, – пояснил отец.

– А правда в Миллвуде скрывались нацисты? – спросил я, размышляя о беспокоивших меня звуках с улицы, пока хрипы Тима не отвлекли от них.

– Не преувеличивай! – произнёс папа менторским тоном. – Это место называлось Фольсксбунд. Там собирались местные жители немецкого происхождения, чтобы просто пообщаться. Бунд значит «клуб». На самом деле они не были никакими нацистами, разве что среди завсегдатаев водилось несколько психов, поддерживавших Гитлера.

Дверь открылась, и вошла мама в синем стёганом халате. Подошла к жалюзи, поправила планки и закрыла их. Она ходила по комнате туда-сюда, перебирая найденные нами сокровища: камни, которые мы считали наконечниками индейских стрел, и осколки стекла, бывшие, по нашему мнению, осколками пивных бутылок колонистов. Прежде чем выйти, она остановилась возле Тима и положила руку ему на лоб.

– Надеюсь, тебе завтра станет лучше, дорогой, – проговорила она и вышла.

Папа остался, готовый быть с нами до тех пор, пока астматический приступ Тима не закончится. Обычно брат был неугомонным и активным, но во время подобных ночных бдений становился в высшей степени спокойным. Когда мы переставали говорить и в комнате воцарялась тишина, хрипы Тима становились похожи на звук мётел, метущих каменный пол патио: по весне мама заставляла нас подметать снова и снова, прежде чем вынести белую кованую мебель. Каждый раз, когда казалось, что мы смели уже все серёжки и жёлуди в траву, она находила их ещё – и нам приходилось начинать заново. Это напоминало уборку снега в метель.

– Ладно, тихо, ребята, – сказал папа, хотя мы и молчали. Я понимал, что даже если мы с папой отвлечём Тима, его приступ астмы никуда не исчезнет, хотя мы на это очень надеялись.

Меня вдруг затошнило, и я сделал глубокий вдох. Проблемы со здоровьем младшего брата лежали за пределами моих возможностей ему помочь. Да и раз папа находился там, то ответственность с меня снималась. Поэтому я снова стал думать о том, что в дом могут проникнуть злоумышленники.

Я проанализировал возможности побега в случае внезапного нападения. Услыхав шаги на лестнице в прихожей, я бы соскочил со второго яруса кровати и тихо прокрался в комнату Эйлин, чтобы не потревожить её. Затем выскользнул бы из её ванной комнаты, ведущей на террасу. Перекинул бы себя через перила и спустился по водосточной трубе. А затем, не обращая внимания на странные тени, побежал бы вниз с большого холма – сообщить о происходящем в полицейский участок рядом с нашей дорогой (не только спасся бы сам, но и спас других!). Благодаря моим усилиям братья, сестра и родители были бы спасены. И подобная смелость реабилитировала бы меня в собственных глазах. Я уже чувствовал себя героем: все увидят, какой я находчивый! И такие недостатки, как рост и размер, уже не будут иметь значения благодаря моей смелости и ловкости.

Глава 4

Кадиллак “Fleetwood Brougham”, возивший моего отца в Нью-Йорк и обратно каждый день, не считался обычным транспортом. Заднее сиденье – убежище отца, где он мог беспрепятственно провести час в одиночестве. Время от времени он пролистывал газету “The New York Times” и перебирал стопки документов, что приносил домой каждый вечер. В основном они так и оставались лежать непрочитанными в портфеле, пока он смотрел в окно и слушал свою любимую музыку: «Сюиты для виолончели соло» Баха в исполнении Яноша Штаркера.

Побыть с отцом наедине в его машине – по дороге в город, который я считал «его городом», – казалось редкой привилегией. Аттилио, необъятный водитель из Неаполя, вёл машину по маршруту, выбранному отцом, а его скорбное клоунское лицо с острыми чёрными волосами телепортировалось на заднее сиденье с помощью зеркала заднего вида. Касательно вождения отец давал Аттилио очень чёткие инструкции. «Всегда поджимай тормоз. Никогда не дави на него. Запомни, он такой же уязвимый, как и ты», – говорил он. Хотя трудно представить, что такой большой человек, как Аттилио, может быть уязвимым. Его рост и габариты, казалось, делали его неуязвимым.

– Начинай поворачивать заранее, не дёргай руль, – часто повторял папа как для меня, будущего водителя, так и для Аттилио.

Машина служила также лекторием отца, его кафедрой: он выглядел непривычно серьёзным, когда мы оставались там одни, высказывал своё мнение и всегда (когда никто не мог вмешаться или возразить ему) прямо давал советы.

Узнав подробности моего визита к доктору Даймонду, – поедая «бланкет де во», блюдо, которое никому не понравилось, – отец сообщил, что записал меня на приём к эндокринологу на Манхэттене. Это не значило, что он не доверяет мнению доктора Даймонда, просто ему хотелось получить подтверждение.

– Мы не будем ставить всё на твоего ортодонта или на доктора Даймонда. Поэтому хочу, чтобы ты сходил к доктору Энслеру для полного обследования. Друзья сообщили мне, что у него есть доступ к особому гормону роста. Думаю, стоит послушать, что он скажет, так ведь? – заявил отец, закончив речь вопросом, уверенный, что не понять его просто нельзя.

Я никогда раньше не слышал о докторе Энслере, и мне было всё равно, что тот может предложить. Лишь бы этот визит дал возможность посмотреть город да побыть наедине с отцом в машине.

– А что делают эндокринологи?

– Ну, не знаю, что делают другие эндокринологи, но гормон, найденный Энслером, может добавить тебе несколько лишних сантиметров. Ты ведь не откажешься от такого, правда?

– Конечно, нет, – с готовностью ответил я, не понимая, в чём подвох.

– Не то чтобы он сделает из тебя баскетболиста или что-то в этом роде, – произнёс отец и ухмыльнулся.

* * *

…Мои родители приезжали посмотреть, как я играю в баскетбольной команде Адамс, что считалась самой низкорослой в старшей школе. Большую часть времени я просто сидел на скамейке запасных, пока тренер не понял, что мои родители находятся в зале.

Тогда он нехотя произнёс:

– Уэллс, твоя очередь. Давай, удиви меня!

Пришлось стараться изо всех сил, но мяч казался тяжёлым, как пушечное ядро. Я сделал всего один бросок в сторону сетки, после чего тренер удалил меня на скамейку запасных.

Потом мама говорила:

– Джон, ты же очень старался, правда?

– Да, старался, – поспешил ответить я (настолько уверенно, насколько вообще это было возможно при подобных обстоятельствах).

Отец произнёс:

– Молодец! Какой дурацкий вид спорта, не правда ли?

* * *

– А как действует это лекарство? Его нужно принимать каждый день? – стал теребить я отца.

– Я не знаю, Джон. Нужно получить больше информации. Но говорят о нём много чего хорошего. И это всё, что я знаю.

Я представил Энслера темнолицым магом вуду, втыкающим в меня иглы и волшебным образом удлиняющим мой позвоночник голыми руками. Вот каких врачей знал папа!

Чтобы подчеркнуть своё мнение обо мне как о слишком худом, слишком низком и слишком неработоспособном человеке, папа начал называть меня «люфтменш», это слово на идише означает сочетание человека и воздуха: этакого мечтателя, человека, витающего в облаках.

– Вот, Джон, кто ты есть! – восклицал отец, как будто эти слова полностью отражали моё состояние. – Мальчик из воздуха. Такой лёгкий, что твои ноги едва касаются земли. Хотя даже не уверен, что ты знаешь, что такое земля. Как, знаешь? – спросил он, слегка опустив голову и глядя на меня карими глазами, полными сочувствия, хотя в них виднелись и ирония, и скептицизм.

– Люфтменш бродит с места на место, не оставляя следов. Так он поступал в прежние времена. Скользил по поверхности земли, как будто для него не существовало гравитации. Возможно, он и понятия не имел, что такое гравитация или зачем она нужна земле. У него не было ни работы, ни магазина. Поэтому он рассказывал истории, путешествуя из города в город, выдавая сплетни за правду.

Теперь меня постоянно называли люфтменш. Когда у меня начался скачок роста, то мои конечности выглядели плохо скоординированными, как будто я их не полностью контролировал. Поэтому я часто спотыкался в неожиданных местах – где, по мнению отца, споткнуться уже просто не обо что. И отец часто смеялся надо мной. Когда я увидел, как сильно он смеётся, то споткнулся снова, но на этот раз специально – как водевилист, оттачивающий своё ремесло. Отец смеялся, и я смеялся вместе с ним, но не потому, что это казалось смешным, я думал, что получается обмануть его: ведь он верит, что всё произошло случайно.

– Ну что, дашь Энслеру шанс? – спросил отец, возвращаясь к тому разговору со мной.

– Да, конечно. А что если он мне не понравится?

– Ну, об этом потом будем переживать, – сказал отец. – Только не забудь сходить на приём. Вся информация у Джо. – Он имел в виду секретаршу, которая работала на него и одновременно на дядю Пола.

Словно неся в руках переспелую сливу, Аттилио очень аккуратно поставил машину на место в гараже «Пан Ам Билдинг», а я самостоятельно спустился по эскалатору на главный этаж «Гранд Централ Терминал». Мама собиралась сесть на поезд позже и встретиться со мной возле кабинета врача. Но поскольку мне уже почти исполнилось тринадцать лет, решили, что я уже достаточно взрослый, чтобы провести несколько часов в городе и сходить в книжные и музыкальные магазины. Это как ничто другое оправдывало необходимость посещения врача, идти к которому у меня не было особого желания.

Мне нравился свет, проникавший через огромное окно, из-за которого широкое открытое пространство «Гранд Централ» напоминало собор изнутри, а золотые звёзды на мутно-зелёном потолке сияли, казалось, специально для меня. Я прошёл по коридорам до Лексингтон-авеню, мимо огромных платформ, куда заезжали поезда, и затем из каждого извергался рой пассажиров.

На улице протиснулся сквозь толпу на Третьей авеню, вошёл в «Сэм Гуди» и сразу же спустился в огромный подвал.

В тот день я охотился за альбомом Саймона и Гарфанкела “Sounds of Silence”. Я уже много раз слышал по радио заглавную песню. И чувствовал внутри себя ту самую темноту, о которой они пели. А ещё завидовал тому, как они дружат с нею и поют ей серенады. Так же сильно я мечтал о “Red Rubber Ball” группы “Cyrkle”. Как им вообще пришло в голову написать слово “circle” через “y” и “k”?

Спустив все свои сбережения в десять долларов на эти два альбома, я отправился на запад – по Сорок седьмой улице и через Пятую авеню в книжный магазин «Готэм». Попасть туда – стало спасением от хасидских зазывал-продавцов бриллиантов в длинных чёрных пальто, ермолках и с пейсами. Они роились вокруг меня, пытаясь привести меня к своим магазинам, чтобы я купил золотую цепочку или медальон. Они выглядели слишком настойчивыми, и их не волновал очевидный вопрос о том, что маленький мальчик, которому нет ещё и тринадцати лет, будет делать с обручальным кольцом. Проходя мимо них, я заметно ускорился, а затем вдруг увидел металлическую вывеску с изображением рыбы, висевшую у входа в книжный магазин. Надпись гласила, что здесь «рыбачат мудрецы». Вестибюль завесили фотографиями больших групп людей, светил Готэма. На той, из-за которой я остановился, был изображен Дилан Томас – пузатый мужчина с лицом младенца, лежащий на ковре в окружении толпы поклонников.

Если с музыкальными магазинами всё становилось ясно, то, заходя в книжный, я даже и не знал, что именно ищу. Целью было не найти конкретную книгу, а впитать атмосферу самого места, где ряды книг заполняли каждый дюйм стен и возвышались над полом, как курганы, расставленные согласно магической системе, известной только персоналу. Я старался незаметно смотреть на сотрудников, когда они искали то или иное название, находя его, видимо, с помощью особого инстинкта, которым я так желал обладать.

Я слонялся так долго, как только мог: брал книги, прочитывал абзацы наугад, пытаясь подслушать, как продавцы дают советы другим покупателям. Казалось, что продавцы книг, словно медиумы, интуитивно чувствовали, кому какая книга нужна. Мне захотелось, чтобы такое умение – неважно, откуда оно происходило! – было загружено и в меня.

Наконец я выбрал «Раскрашенную птицу» Ежи Косинского, потому что эту книгу настоятельно рекомендовал папа: о мальчике, который жил совсем один и попал в беду. В аннотации на обложке было сказано, что он скитался без семьи из города в город – в Восточной Европе во время Второй мировой войны. По сравнению с его жизнью моя казалась безопасной и лёгкой.

Мой отец, человек, в основном читавший лишь балансовые отчёты, любил короткие рассказы. Он держал экземпляр «Величайших в мире коротких рассказов» в серой потрёпанной обложке возле кровати и забирал его с собой каждый раз, когда уезжал в отпуск. Он любил рассказы О. Генри, Саки и Честертона. «Открытое окно» Саки – любимый его рассказ. В нём рассказывается об охотниках, не вернувшихся с охоты, и о вдове, что оставила для них окно открытым – на случай, если они всё же вернутся. Казалось, что отец всё так же заинтригован, как и в детстве: всё же призраки или живые люди каждую ночь возвращаются в гостиную миссис Сэпплтон? Как и рассказчик, мистер Фрэмтон Наттел, папа не был уверен в том, кто больше бредит – читатель или миссис Сэпплтон – в тот момент, когда охотники появлялись вновь.

Во время одной из наших последних поездок в город отец слегка наклонил голову и уточнил:

– Наблюдал за тобой: кажется, ты слишком долго читаешь одну страницу. Неужели прочитываешь каждое слово?

Я посмотрел на него, удивлённый самой постановкой вопроса: разве, когда читаешь, не нужно прочитывать каждое слово?

– Разве так неправильно? – удивился я.

– Ну, не то чтобы неправильно, но ни у кого нет времени на маленькие слова. Тебе действительно так нужны все эти артикли, союзы и вспомогательные глаголы? Разве время глагола так уж важно? Всё это не расскажет тебе сути. Это вполне можно пропустить – и ты ничего не упустишь.

Отец рассматривал меня, чтобы убедиться, что я достаточно хорошо его понимаю.

– Никаких артиклей, предлогов и местоимений – вот мой девиз. Они просто скрепляют предложение. Но ты же должен «добраться до мяса» как можно быстрее! Например, когда я веду вас в ресторан. Разве я говорю, что сначала нужно съесть овощи и картофель? Нет, советую так: «Ешьте то, за что я плачу». Я плачу за мясо. Значит, забудьте про овощи. Убери все мелкие слова, и ты получишь тот же самый результат, что и без них. Я называю это вертикальным чтением. Горизонтальное – для школяров. Ты ведь не хочешь быть горизонтальщиком? – спросил он, подстрекая меня ответить «нет».

Я заставил себя покинуть «Готэм» и вернуться в папин офис на сорок пятом этаже здания «Пан Ам Билдинг». Оказавшись внутри, я зашёл в каждый кабинет, чтобы поздороваться и завязать приятную беседу с руководителями отца, как он и велел.

– Ты не можешь вести себя с ними так, будто их не существует. Я завишу от этих людей, даже если ты этого понять не можешь, – заявил он мне. Поскольку большинство из них знали меня с детства, то задавали вопросы о школе, спорте и учёбе. Я чувствовал себя с ними в безопасности: ведь я нахожусь под защитой большинства из них, если не всех. Единственным исключением был Гарри, менеджер по продажам из Бронкса, относившийся ко мне с неприязнью. Он, бывало, увидит у меня под мышкой книгу и сразу выдернет её.

– Зачем читать такое? – удивлённо бросит он. – Ты уже читал «Исход»? А «Марджори Морнингстар»? Может, «Атлант расправил плечи»? Вот стоящие книги! А то, что читаешь ты, ни хрена не стоит. Эти книги не принесут тебе ничего хорошего. Затем он обычно уходил, качая головой, при этом искры от бриллианта в его кольце сияли на потолке.

* * *

Джо Салливан, секретарь, работавшая и на отца, и на его старшего брата Пола, работала с ними уже много лет. Каждую неделю она печатала письма, которые мой отец рассылал нашим бабушкам и дедушкам, поэтому она знала каждую мелочь о нашей повседневной жизни. Я заглянул в её кабинет, чтобы поздороваться. Джо улыбнулась и встала, чтобы поприветствовать меня. Её каштановые волосы обрамляли скулы, а золотые браслеты зазвенели на костлявых запястьях.

– У меня назначен приём у доктора Энслера, – тихо произнёс я.

– Да, вот адрес. Твой отец сейчас на совещании. Поэтому попросил передать его тебе, – бодро отозвалась она.

И добавила:

– Удачи! – как будто бы точно знала, для чего я туда направляюсь.

Я шёл к доктору Энслеру с тревожным чувством, крепко сжимая под мышкой новую книгу, пытаясь отыскать скрытые пути между зданиями и скверами, с обеих сторон ведущие на главные улицы. Я чувствовал себя как Марко Поло, когда впервые один посетил город – открывал свой собственный маршрут. Я прошёл через вестибюли банков, атриумы и узкие проходы возле зданий, пока не добрался до офиса Энслера на Сорок девятой улице. Там меня ждала мама. Она сидела со мной уже во многих медицинских кабинетах, и теперь считала, что я нервничаю больше обычного.

– Ты не должен ни на что соглашаться сегодня. Всё, что тебе нужно сделать, это просто выслушать, что скажет доктор. У меня такое чувство, что это одна из самых диких идей твоего отца, – заявила она, потрепав пальцами мои волосы и убрав невидимую ворсинку с воротника. Я показал, что купил, и она несколько минут рассматривала «Раскрашенную птицу», скользя глазами по аннотации к альбому Саймона и Гарфанкела.

Доктор Энслер был высоким худым человеком с тёмными глазами и мрачным лицом. Он выглядел так, словно, сколько бы он ни брил свои впалые щёки, из-под кожи всё равно будет виднеться призрак щетины.

– Итак, что вас беспокоит, миссис Уэллс? Кстати, приятно познакомиться, Джонатан! – произнёс он, протягивая мне безжизненные костлявые пальцы. Мать подробно рассказала про мой рост и вес, прежде чем перейти к неизбежному вопросу – «Что вы можете сделать?» – как будто сам я был невидимкой. Доктор посмотрел на меня, взял мою руку и осторожно пощупал её, как это делал и Даймонд.

– Существует новый гормон роста, который извлекается из гипофиза и называется HGH – гормон роста человека. Целесообразность применения его всё ещё неоднозначна, за исключением крайних случаев. Он даёт некоторые перспективы, и я начал предлагать его своим пациентам.

– А без него, как вы думаете, каковы перспективы относительно роста и веса Джона? – поинтересовалась мать.

– Может быть, пять, семь или восемь, – ответил он. Потом подозрительно посмотрел на меня и заключил: – Он всегда будет мелким.

– Ну а с вашим гормоном? – спросила она.

– Он может прибавить дополнительные дюйм или два, если будет принимать его каждый день в течение долгого времени, но тут нужна целеустремлённость. Придётся научиться самому делать инъекции: медсестра может показать ему, как это делается.

Несмотря на внешнее спокойствие, я был шокирован. Знал ли отец об уколах, прежде чем отправить меня сюда? Или решил, что будет лучше, если Энслер сам мне всё расскажет? Я ненавидел уколы больше всего на свете. Даже доктор Даймонд, самый добрый врач, которого я когда-либо встречал, не мог сделать мне укол, не вызвав у меня паники. О том, чтобы делать их себе самому, даже и подумать нельзя. Зачем отцу понадобилось корректировать моё тело? Чем же оно его так обидело?

Буркнув что-то невразумительное, мама вывела меня из кабинета, и мы вместе пошли обратно к Центральному вокзалу. Я чувствовал тошноту и страх, хотелось только послушать тишину – Пола Саймона или свою собственную, неважно – как только окажусь дома.

– Ты не обязан всё это делать, Джон. Думаю, столь нелепая идея могла прийти в голову только твоему отцу, – раздражённо бросила она, пока мы шли. – Я не позволю ему давить на тебя.

“Hello darkness, my old friend”, – крутилось у меня в голове, пока поезд мчался вдоль реки Гудзон, а свет мигал сквозь деревья и грязное окно.

HGH – это уже слишком! Меня начал злить тот образец маскулинности, что пытался навязать мне отец. Дела с молочными коктейлями и упражнениями и так выглядели плохо, но делать самому себе уколы – уже просто немыслимо!

На станции Оссининг мы взяли такси до дома. Когда въехали в ворота, я заметил несколько машин, припаркованных в конце подъездной дорожки рядом с бывшей сторожкой, которую мой отец сдавал в аренду доктору Скелтону, декану колледжа Брайарклифф, и его жене.

Брайарклифф, расположенный в нескольких минутах езды на машине, был женским колледжем, и декан Скелтон, как я вспомнил, два раза в год устраивал чаепития для выпускников на своей лужайке.

Когда такси высадило нас на подъездной дорожке, я заскочил в дом, вбежал по лестнице и, перескакивая через две ступеньки, ворвался в нашу спальню, где Тим лежал на своей кровати.

– Скелтон устраивает чаепитие. Идём!

Вскоре мы уже топтали посыпанный гравием двор, чтобы спуститься по каменным ступеням между живыми изгородями по обе стороны – мимо юкки и других экзотических кустарников, которые мама разбросала по участку. Потрогав на удачу львиную голову из белого камня, охранявшую розовый сад, мы легли на живот и по-пластунски поползли по траве. Когда добрались до живой изгороди, отделявшей наш сад от сада Дина Скелтона, то спрятались под ней со знанием дела.

Мы уже слышали голоса девушек, доносящиеся с лужайки. Казалось, мы наткнулись на стаю лебедей, таинственным образом приземлившихся на нашем участке. Все они сидели одинаково, в прозрачных чулках, плотно сомкнув ноги и поджав их под себя. Они пили чай, оттопырив мизинцы, а свободной рукой жестикулировали, как будто участвовали в чинном балете. На них были костюмы и жемчуга, а губы – в ярко-красной помаде, немного пачкавшей их зубы. Мы подкрались как можно ближе, призвав на помощь всю нашу юношескую хитрость. И находились так близко, что чувствовали запах их духов и могли бы дотянуться и прикоснуться к ним, если бы осмелились. Будучи совершенно очарованными, мы наблюдали за девушками, едва не забыв о необходимости дышать.

Захотелось приблизиться к одной из них – к любой, чтобы положить голову на её светло-коричневую юбку или прижиматься затылком к бюстгальтеру на косточках до тех пор, пока не почувствую очертания её груди, когда она наклонится надо мной. И чтобы почувствовать на себе влажное девичье дыхание, улавливая время от времени её запах. Она бы положила свои лёгкие голые руки мне на грудь и говорила бы всё, что пришло бы на ум. А я бы ёрзал, притворяясь, что ищу наиболее удобное положение, пока не потёрся бы о каждую часть её тела, до какой бы только смог дотянуться.

Потом ближайшая к нам девушка заметила нас и толкнула локтем девушку, сидящую рядом.

– Смотри-ка, у нас завелись маленькие друзья-щеночки, – несколько картинно удивилась она. – Но вы же не невидимки, знаете ли. Вы, внизу, мы вас видим!

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Быть пойманным и так уже плохо. Но когда тебя называют щенком – это куда хуже. Мне было почти тринадцать. Разве я не мог считаться почти мужчиной?

– Почему бы вам не выйти и не поговорить с нами. Приятно побыть с мальчиками, пусть даже и маленькими. Сколько вам лет? – спросила девушка. – Дайте угадаю. Тебе, наверное, одиннадцать. Ты такой симпатичный. А это твой младший брат или старший?

– Младший, – ответил я.

– Сколько ему? Десять?

– Мы оба намного старше, чем ты думаешь, – отозвался я высокомерно.

– Хочешь, возьмём их домой, пусть живут в наших комнатах? – предложила она подруге и ладошкой распушила свои тяжёлые белокурые локоны.

– Мы бы принесли им маленькие блюдца с молоком и кормили бы по вечерам. Они такие очаровательные. Я возьму старшего, хорошо?

Мы с Тимом застыли на своих местах под ветвями живой изгороди, не зная, стоит ли нам двинуться вперёд или назад, пока они не унизили нас ещё больше.

– Вы, мальчики, стесняетесь? Идите и поговорите с нами. Это ваш дом? – спросила она, указывая на холм. Мы кивнули. – А разве вы должны быть сейчас здесь и шпионить за студентками? Ваши родители знают, что вы здесь?

Мы отрицательно помотали головами.

Я посмотрел на Тима, как бы говоря: «Давай-ка убираться отсюда, пока всё не стало ещё хуже». Затем мы отползли от живой изгороди и понеслись галопом. Мы пронеслись через розовый сад и вверх по каменным ступеням.

Через несколько секунд мы уже поднимались по главной лестнице дома. А когда оказались в безопасном пространстве нашей комнаты, я захлопнул дверь, будто хотел отгородиться от полчищ девчонок, преследовавших нас, чтобы разорвать на куски.

Чтобы успокоить себя и брата, я поставил пластинку Саймона и Гарфанкела. Строки “I am a rock… and a rock feels no pain”[9] стали нашей единственной надеждой в тот момент. Кроме унижения, я чувствовал, что к Тиму проявили несправедливость: ведь для своего возраста он выглядел крупнее меня. Он – не то что я: он был борцом и сильным. У него более крепкое тело, и он всегда весил на десять фунтов больше, чем я.

В тот вечер за ужином папа сообщил, что разговаривал с доктором Энслером после приёма. Энслер считал, что я стану отличным кандидатом на терапию HGH.

– Это дорого, но для чего нужны деньги, если мы не можем сберечь своё здоровье и здоровье наших детей? – громко заявил он. Я ёрзал, ковыряя соломенную подстилку на стуле.

– Ты готов ввязаться в это, Джон? Мы здесь в одной лодке!

Я посмотрел сначала на еду, оставшуюся на тарелке, затем на сестру и братьев и, наконец, в окно, пытаясь понять, куда лучше направить взгляд. Но не мог вымолвить ни слова. Даже открыл рот, чтобы сказать, что не могу этого сделать, но не проронил ни звука. Всё более неловкая тишина заполняла комнату.

– Ну, что не так? Если считаешь, что не сможешь сам себе ставить уколы, то, может быть, Марианита смогла бы их тебе ставить? Она когда-то работала медсестрой в Эквадоре, ты знал?

– Правда? – спросил я, глядя на родителей. Мама оставалась невозмутима, не давая понять, было сказанное правдой или вымыслом. – Нет, не знал.

Папа отвернулся от меня, пытаясь скрыть абсурдность того, что только что сказал.

– Мне так объяснили, хотя это и неподтверждённая информация. Никогда не видел её диплома, – важно произнёс он то, что придумал на ходу.

Я глядел на свои ноги, пока не услышал, что отец изо всех сил пытается подавить смех. Он не смог сдержаться и начал смеяться так сильно, что его лицо покраснело, а сам он закашлялся. Видимо, отца так рассмешила мысль о том, как Марианита – она, может, и сама-то врача вживую видела лишь однажды! – будет вводить мне сыворотку роста. Возможно, белая униформа натолкнула отца на мысль о том, что Марианита похожа на медсестру.

Когда отец начал так сильно смеяться, остальным было трудно не присоединиться к нему. Я подумал: «Когда король смеётся, все смеются вместе с ним». Даже мама, которой, казалось, в последнее время всё больше надоедали подростковые шутки отца, улыбнулась.

– Ладно, я всё выдумал. Уж и пошутить нельзя мальчишке? Так ты хочешь это делать или нет, Джон?

– Не думаю, что смогу поставить себе укол. Просто не смогу!

– Хорошо. Ладно. Не собираюсь принуждать тебя. Придётся найти другой способ заставить тебя вырасти. Давай оставим это.

* * *

Однажды в выходной, несколько дней спустя, Тим поехал на школьную экскурсию с ночёвкой, а я решил поспать на его кровати внизу. Когда я проснулся на следующее утро, мой взгляд остановился на обложке «Раскрашенной птицы», которую я засунул под матрас своей кровати. Птица с яркими разноцветными перьями смотрела с обложки, а её голова с острым клювом выглядывала из мантии, как будто она одна из тех соблазнительных самок, заигрывавших со мной на лужайке.

Когда я понял, насколько возбуждён, то не мог понять, снились ли мне до пробуждения девушки из дома доктора Скелтона или я просто снова представил их себе. Я представил, как две девушки, что разговаривали с нами, вращаются и меняются местами друг с другом. И чем больше я смотрел, как они двигаются и оживают, тем сильнее возбуждался.

Девушки из колледжа Брайарклифф не впервые взволновали меня подобным образом. Даже не заметив, как всё это произошло, я дотронулся до себя через простыню. А потом закрыл глаза – и калейдоскоп из их одежды, чулок и жемчуга, причёсок, запахов и красной помады (даже следы на белых салфетках «Клинекс», которыми они стирали помаду с передних зубов) буквально захлестнул меня. Я искал в памяти мельчайшие детали их внешности, чтобы дополнить и сохранить. Они наклонились вперёд, чтобы задать мне ещё один вопрос, виляя бёдрами прямо передо мной. А их белые руки взлетели вверх и жестом указали на лужайку. И затем легли на колени – где мне и самому больше всего хотелось бы приземлиться.

Вдруг дверь моей спальни со скрипом открылась. Мне не хватило времени спрятаться или повернуться, чтобы посмотреть, кто это, прежде чем вошла мама, прошла позади меня и уселась на кровать. Я попытался замаскироваться, чтобы не попасться. Она заметила мои движения, но ей почему-то не пришло в голову оставить меня одного. Она вошла так, будто моя комната принадлежала ей и она имела полное право там находиться.

– Это что же, утренняя эрекция? – спросила она, глядя мне прямо в глаза и не мигая. Я и понятия не имел, что имелось в виду. Эрекция любого рода являлась для меня чем-то новым. Мать нетерпеливо ждала моего ответа. Её голубые глаза блестели, а на лице читалось доброжелательное терпеливое выражение.

– Ты знаешь, у меня в детстве не было братьев, поэтому я ничего не знаю об этом. Я слышала, что у некоторых мальчиков подобное случается по утрам, когда они ещё не сходили в туалет. У тебя так? – спросила она, как будто мы брат и сестра. – Или это другое?

Я даже не знал, что ответить. Мне стало просто невыносимо смотреть на неё. Все краски исчезли из комнаты, она стала вдруг чёрно-белой. Слабые лучики света, проникавшего сквозь жалюзи, были настолько ослепительными, что становилось трудно смотреть. Остальное пространство находилось в сумерках, хотя день уже начался. Внезапно я почувствовал себя голым: как будто какой-то шутник украл всю одежду, пока я спал. В тот момент я мог думать лишь о том, что же могло бы прикрыть меня.

– Думаю, мне нужно снова заснуть, – сумел выдавить я из себя. И тут же отвернулся от матери – ещё более подавленным, чем если бы она увидела меня голым.

И как я теперь перестану думать о её вторжении? Оранжевая стена находилась всего в двух дюймах от лица – я пристально смотрел на неё, надеясь, что сфокусируюсь.

За эти несколько секунд я превратился из любимого старшего сына и наперсника, которому мать доверяла, в разгильдяя, от которых она всегда шарахалась: неотёсанных, подглядывающих, неряшливых. У которых болтались края рубашек, а под ногти забивалась грязь. В одно мгновение я превратился в простого смертного.

Первые строчки моей любимой песни “The Beatles” “You’ve Got to Hide Your Love Away”[10] поглотили меня. Я обхватил голову руками и повернулся на бок, чтобы прижаться лицом к стене, и стал напевать про себя припев, когда мать ушла, не сказав больше ни слова. Раскалённое, тлеющее чувство внутри меня скручивало и жгло. Я чувствовал тяжесть стыда и изоляции Джона Леннона. Мы с ним были братьями в своём унижении…

Глава 5

Поскольку семья не соблюдала религиозных обычаев, я предполагал, что у меня не состоится бар-мицвы, когда мне исполнится тринадцать лет. Вместо этого мама испекла торт из тёмного шоколада с глазурью из молочного. Тринадцать свечей по кругу стали символом того, что я формально стал мужчиной. Меня даже усадили на стул отца во главе стола. Сам отец сидел справа, отгороженный от меня небольшой стопкой подарков (коробки побольше громоздились рядом, на полу).

После того как я разрезал торт и откусил такой большой кусок, какой только мог себе представить, я отложил вилку и сделал паузу, прежде чем открывать подарки. Праздничный момент. Я почувствовал: нужно сохранить его в памяти, чтобы мысленно вернуться к нему, когда потребуется поддержать себя.

Разворачивая подарки, я не сразу понял намёк. Нашёл книги о Лондоне и Париже, а также сборник стихов Дилана Томаса, который выбрала мама (подарок лично от неё!). Бабушка и дедушка по материнской линии подарили мне серебряный доллар и полированный рожок для обуви из лосиного рога. Затем я перешёл к большим подаркам, лежавшим на полу. В каждой коробке лежало по синему твидовому чемодану «Брукс Бразерс» разного размера, с ручкой из дублёной кожи и моими инициалами, выбитыми на крышке. Когда я открыл самый маленький, увидел билеты авиакомпании «Пан Ам» на рейсы в Женеву, Париж и Лондон в конце учебного года – для меня и родителей. Я повернулся к ним с открытым ртом, потеряв дар речи.

Следующие месяцы прошли незаметно. Не считая ежедневных уроков латыни, Макэнери игнорировал меня, а я упорно избегал его.

Не успел оглянуться, как прошёл регистрацию и сел в самолет. Я посмотрел на свой паспорт. Там было написано, что мой рост – четыре фута девять дюймов, а вес – шестьдесят семь фунтов[11]. В тот момент меня не волновали ни мой рост, ни моя зрелость.

У меня имелась собственная синяя сумка «Пан Ам» с нарисованными белыми чернилами линиями широты земного шара на небесно-голубом фоне. Стюардесса (с сияющими светлыми волосами, забранными под маленькую небесно-голубую шапочку) обращалась со мной по-особенному, как с юным путешественником, искателем приключений, совершающим свой первый полёт в одиночку через океан. Я заснул, мысленно составляя список достопримечательностей из путеводителя, которые больше всего хотелось посетить.

Родители, вылетевшие на несколько дней раньше, встретили меня на таможне. Первой нашей остановкой стал город Лозанна в Швейцарии, где жили ближайшая подруга моей мамы из Нью-Йорка и её муж – Эллен и Нэйтан Митник, переехавшие туда несколько лет назад, чтобы находиться поближе к своему бизнесу. Нэйтан был одержим коллекционированием произведений искусства, потому их дом был полон сокровищ. Когда я вошёл в мраморную прихожую, я подумал, что попал в музей. Мама предупредила меня в машине, что ни к одному предмету искусства нельзя подходить слишком близко, а тем более нельзя их трогать.

– Любуйся на расстоянии, – предупредил Нэйтан с тяжёлым североевропейским акцентом (немецким, как сообщили мне родители, когда мы снимали плащи). Я старался проявлять осторожность, пока нас водили из комнаты в комнату. Хотя, когда никто не видел, позволил себе пальцами прикоснуться к изгибам обнажённой статуи работы Майоля в натуральную величину, стоявшей на вершине мраморной лестницы. Я заметил, что ягодицы статуи выглядели более золотистыми, чем остальные части её тела. Это наводило на мысль, что мои руки отнюдь не впервые ласкали её там.

С площадки возле бассейна я смотрел на озеро, раскинувшееся далеко внизу на склоне холма. Женевское озеро казалось огромным синим морем: оно простиралось от Женевы на западе до Монтрё на востоке, а затем уходило к подножию Альп. Белые вершины пробивались сквозь облака за озером во Франции.

Нэйтан добился всего сам, продавая записи классической музыки через почту: нанимал малоизвестные оркестры, исполнявшие классические симфонии для альбомов, которые он продавал в каждый дом, стремившийся к высокой культуре. Он считался таким же неутомимым в маркетинге, как и в коллекционировании произведений искусства. Его непристойные шутки – которых он, казалось, знал бесконечное количество! – произносились гнусавым гортанным голосом, маскировавшим в нём серьёзность и ум.

Нэйтан был высоким человеком, очень широким в талии. Он обратился ко мне, назвав меня Джонни, как какой-нибудь дед: «Не хочешь ли ты пожить с нами некоторое время?»

Поскольку раньше он никогда не говорил мне ни слова, если не считать предупреждений и упреков, то такое его предложение было трудно понять. Ему что – стало одиноко? Или я требовался ему в качестве младшего брата для их сына Эрика, у которого имелась только старшая сестра?

Эллен Митник, выросшая в Беверли-Хиллз, была лучшей подругой моей матери, после колледжа они вместе снимали квартиру на Манхэттене. Их холостая жизнь состояла из парней и свиданий, работы, появлявшейся и исчезавшей, а ещё приключений по выходным. Когда обе вышли замуж за мужчин, которым предстояло стать бизнесменами, те вдруг обнаружили, что имеют схожие амбиции в работе. Однако их соперничество друг с другом привело к тому, что они так и не стали друзьями. Моя мать часто говорила, что Нэйтан называл отца напористым, хотя я и не знал, что это означает. Отец же сказал мне, что Нэйтан настолько «шустёр», что «оставит тебя без носок, даже не сняв ботинок». Из-за этого предупреждения я всегда был начеку.

Эрик был на несколько лет старше меня и учился в местной частной школе “École Nouvell”[12]. Всякий раз, когда мы оказывались вместе на мероприятиях, организованных нашими матерями, он смотрел на меня свысока, как будто от меня исходил неприятный запах, ощущаемый только им. Эта враждебность чувствовалась настолько сильно, что мне хотелось его сторониться. Когда они иногда навещали нас по субботам по пути в Миллвуд из своей квартиры в Нью-Йорке и встречи с ними было не избежать, я чувствовал едва сдерживаемую злобу Эрика. Трудно понять, почему именно я стал объектом такой злобы и почему её было так много.

В день нашего визита Эрик уехал на школьную экскурсию, что дало Эллен возможность похвастаться его школой. Несколько раз я случайно слышал разговор Эллен и Эрика: он говорил насмешливо и угрюмо. Со мной Эллен всегда вела себя снисходительно. Ей нравилось называть меня Джонни, хотя такое обращение я ненавидел: оно напоминало мне о гризерах из «Вестсайдской истории»[13]. Но за это я не стал её недолюбливать. У Эллен торчали вьющиеся рыжие волосы, лицо её было в веснушках. А ещё с её лица не сходила лукавая улыбка, которую она безуспешно пыталась контролировать.

В Лозанне я слышал смесь языков и акцентов, наводивших на мысль об экзотических местах и интригующих историях. Я попробовал еду, в которую сразу влюбился, а ещё увидел достопримечательности, что раньше видел только на слайдах у родителей. В Париже мы посетили Сакре-Кёр и были ошеломлены её безупречной белизной. Родители отвели меня в музей Оранжери, где в круглом зале я пристально рассматривал красоту восьми больших фресок Моне «Водяные лилии».

В Лондоне я купил “Between the Buttons”, новый альбом “Rolling Stones”, которого, как я знал, ещё не было в коллекции ни у кого из моих школьных друзей. Мама водила меня в магазины на Карнабистрит, где продавались дикие рубашки в цветочек и брюки-дудочки. Я стал последователем того, что составляло, по моему мнению, европейский стиль, – и не хотел больше возвращаться в Америку.

Кроме знаний о большом мире, я ещё и получил в полное распоряжение родителей. Они вели себя наилучшим образом, разделяя мой восторг от получения нового опыта. Я же был старшим сыном – и вот теперь получил за это воздаяние.

В течение этих двух недель мой вес и размер совсем не обсуждались: я просто пробовал новую еду и наслаждался вниманием отца и матери. Они вели себя лучшим образом и как супруги. Конфликт, ощущаемый обычно между ними, – когда каждый из них пытался убедить меня в том, что взгляд другого на мир несовершенен, – ослаб. В отсутствие этого напряжения я уже не чувствовал себя разорванным между ними, как если бы я выступал их арбитром, кому следует объявить одного из них победителем.

Отец держал при себе свои блуждающие глаза и руки, а также сальные комментарии о других женщинах, он сконцентрировался на матери. Ей, в свою очередь, не приходилось принимать обычные ответные меры и мстить за его плохое поведение, поскольку ничего такого и не было. Так ей становилось гораздо легче вспомнить, почему же она вышла за отца замуж. Он проявлял находчивость и энергичность, возился с картами и расписаниями, планируя нашу следующую экскурсию. Когда разговор становился серьёзным, отец слушал искренне и вдумчиво.

Когда я вернулся в школу, перспектива увидеть большой мир вдохновила меня учить французский с гораздо большим рвением. Дома мама и Марианита научились готовить соус «Беарнез», в который я влюбился и которым хотел мазать всё подряд. Однако ничто из этого никак не отразилось на моём теле. Вскоре после нашего возвращения отец снова взялся за мои проблемы, как будто и не случилось никакого отпуска…

* * *

Однажды, почти через год и месяц после моего четырнадцатилетия, когда мы ехали из города на машине, отец поинтересовался:

– Ну, когда ты собираешься вновь взяться за свои мышцы? Ты же знаешь, девушкам нравится, когда есть за что ухватиться. Только чудачки хотят себе пугало или скелет. Да, кстати. Хотел спросить: у тебя уже есть девушка?

Я посмотрел на него, сомневаясь, говорить ли правду.

– Я хожу в школу танцев, если ты об этом, – ответил я.

– Да, знаю про школу танцев. Но сейчас имею в виду другое: возможно, одна из тех девушек, с которыми ты танцуешь, особенная?

У отца часто бывал лицевой тик, отчего левый глаз прикрывался, когда он чесал левую щёку. Или вот как сейчас: когда отец пристально смотрел на меня, тик стал особенно заметен… Поскольку его вопросы и манеры были очень знакомыми, я не заметил, насколько в нём взыграло любопытство. Отец, казалось, искренне интересовался, по-доброму.

– Нет, таких нет. Никто не нравится больше остальных, если ты об этом. Всё равно, с кем танцевать, за исключением некоторых высоких девушек. Их я сторонюсь.

– К тринадцати годам я завёл уже много подружек. Но я жил в городе, где было много девочек, с которыми можно поиграть. Какие девочки тебе нравятся? – спросил он, в ожидании ответа начиная становиться немного нетерпеливым.

– Ещё не знаю, папа, – отозвался я.

– Пора уже начать думать об этом. Даже не представляешь, насколько захватывающей жизнь может быть с ними, – произнёс он и загадочно посмотрел на меня, как будто говорил на каком-то особом языке, который я способен понять только в самых общих чертах.

– Не могу представить, с чего бы им хотеть со мной разговаривать.

– Чушь, – отрезал отец. – Девочки хотят, чтобы ты говорил с ними, как бы перенося их куда-нибудь подальше, в иные сферы. Туда, куда бы ты сам хотел попасть. Понимаешь, что имею в виду?

– Нет.

– Ну, нужно нарисовать в их воображении место, которое они никогда не видели раньше: совсем незнакомое место. Опиши его и перенеси их туда в своих речах. У тебя же хорошая речь – используй её! Помоги им вообразить такое место. И даже не важно, действительно ли ты там бывал. Они-то тоже там не были.

Я вспомнил привычный вопрос, который отец задавал молодым женщинам, с которыми мы встречались во время наших походов: «Вы случайно не из Такомы?»

Мы с Тимом всегда думали, что у него, должно быть, какое-то шестое географическое чувство, раз он знал, откуда женщина родом, пока мы не поняли, что он задавал им всем один и тот же вопрос, считая маловероятным, что кто-то из тех, кого мы встречали на северо-востоке, мог на самом деле быть родом из Такомы, или хотя бы знать что-либо об этом месте. Как только он в этом убеждался, он начинал рассказывать, насколько это красивое место, как парусники выглядят в свете залива Комменсмент, как расположены острова вдали и каков тонкий аромат цветущей вишни весной.

Всякий раз, когда мы с Тимом слышали, как отец начинает свой «такомский гамбит», чувствовали себя неловко. Хотя и не знали точно, за кого нам больше стыдно: за бедную девушку или за него. Когда он повторял этот заученный текст, вкрапляя всё новые выдуманные детали, жестикулируя, чтобы придать живость рассказу, мы смотрели друг на друга и закатывали глаза. «Действительно ли девушке становилось настолько интересно, или она слушала просто из вежливости?» – задавались мы вопросом. Мы не могли поверить, что кто-то купится на россказни отца, поэтому отдалялись от него и не давали ему подключить нас к рассказу: сделать своими свидетелями или подпевалами. Обычно мы замедляли темп и отставали всё сильнее и сильнее.

– Итак, почему у тебя до сих пор нет девушки? Есть что-то, что тебе нужно мне рассказать? – произнёс он самым искренним, неосуждающим голосом, что было на него совсем не похоже. – Если бы ты стал больше и сильнее, то не чувствовал бы себя так неловко с девушками. В этом проблема?

Он внимательно посмотрел на меня, чтобы увидеть, не выдам ли я себя замешательством, когда буду отвечать.

– Не думаю, что проблема именно в этом, папа.

– Уверен? Некоторые мужчины – просто голубые, знаешь ли. И не могут ничего с собой поделать. Со мной случилось такое однажды в поезде на Альбукерке. Я проснулся посреди ночи, а какой-то парень засунул руку мне в штаны. Я выбежал из купе так быстро, как Джесси Оуэнс[14]. Так бывает. Ты же не такой?

Мой отец и раньше поднимал этот «голубой» вопрос, когда одного из учителей Адамса, следившего за общежитием, уволили из школы за то, что лапал мальчика, жившего в секции и находившегося под его надзором. Я был не особо шокирован, когда папа упомянул об этом – как когда впервые услышал об этом ещё в школе. Стало жаль мальчика, вдруг напомнившего меня самого, когда Макэнери сидел сверху. Ощущение изнеможения вдруг вернулось ко мне. Тот мальчик, наверное, чувствовал себя так же: подавленный поступком своего учителя, принуждённый, неспособный рассказать об этом, пока их не поймали?

– Нет, просто нервничаю с девушками, – пояснил я.

– Не уверен, что ты всё рассказал касательно мальчиков и девочек, но существует хороший способ это дело выяснить. У меня есть друг в Нью-Йорке, он рассказал мне об одной женщине. Её специализация – мальчики и юноши. Думаю, тебе стоит с ней встретиться. Если она тебе не понравится, то тогда я не знаю, чем смогу помочь, – пояснил отец. – Кстати, друг заверил, что она к тому же и красавица, и нежная, и добрая, и всё такое прочее – в чём женщины лучше нас, мужчин. Ну, что думаешь?

Лицо отца казалось сосредоточенным, его оливковая кожа будто стала вдруг на тон темнее. Его глаза сузились, а терпение словно испарилось: он мог сосредоточиться только на мне. Его вопросы требовали немедленного ответа, их никак нельзя было отложить. Внешний мир исчез. Я понял, что дело теперь уже не в моих размерах и весе. Речь шла о том, кого же я предпочитаю – мужчин или женщин.

Я спросил отца, кто эта женщина. Он в ответ взглянул без эмоций на лице, с выражением, которое я видел уже много раз. Его лицо словно говорило: «Да, знаю ответ, но никогда не скажу». Часто такое выражение сопровождалось подмигиванием, но не сегодня. Вместо этого отец стал тихим и скромным.

– Нью-Йорк – огромный город, – начал он. – Здесь есть все виды решений для всех видов проблем.

К этому туманному заявлению он добавил, что в Европе и других более древних цивилизациях существовала традиция посвящать мальчиков во взрослую жизнь именно таким образом. Я знал, что отец лжёт или выдумывает, потому что тот неистово жестикулировал, произнося эти слова (чего никогда не делал, говоря правду). Затем он ещё и приукрасил сказанное, добавив, что чувствует, что его важная обязанность как отца – организовать подобное «посвящение» и для меня.

Сначала почувствовал, что меня манит такое предложение. Чувствовал, что взволнован, искушён. Да и потом: мне стало просто любопытно! Но вскоре возможное событие начало вселять страх, и я внутренне отступился от него.

Что отец смог бы рассказать этой женщине обо мне? И как бы описал моё тело? Упомянет ли он мой вес? Стал бы он это уничижительно комментировать, как часто делал при мне? Что, если да? А я – не зная, говорил он ей такое или нет, – разве не буду чувствовать себя слабым, раздеваясь в квартире незнакомой женщины?

Я представил ту женщину из Нью-Йорка похожей на студентку доктора Скелтона. Одетой в юбку бежевого цвета и белую блузку с закатанными рукавами, обнажавшую её худые запястья и предплечья. Всё в ней было безупречно. Она шла ко мне, как будто вырастая из пейзажа. И выглядела настоящей. Она будет доброй. Не будет трудных вопросов о моём теле. Станет терпима к моей неопытности. И тогда я бы не стеснялся того, каким худым я выгляжу.

Я попытался рассмотреть папино предложение с иной стороны. Внимание отца к другим женщинам, видимо, шло наперекор маминому пониманию о приличиях. Но казалось, что после работы это было его основным хобби.

«Возможно, стоит учесть точку зрения отца», – рассуждал я, прежде чем отказаться от идеи только потому, что она его. Более неловко, чем от его болезненных вопросов, мне уже не будет.

Высказав всё, папа замолчал. Казалось, обдумывал предложенное: как будто бы и сам не знал заранее, чем оно являлось. Оценивал предложение с разных сторон, чтобы понять, нет ли в нём какой бреши.

Когда Аттилио свернул с шоссе в пяти минутах от нашего подъезда, папа заговорщицки произнёс:

– Есть только одно условие.

– Какое?

– Что бы ты ни говорил, ни делал – никогда не должен говорить матери об этом, verstandt[15]? – добавил он слово на идише, чтобы подчеркнуть исключительную важность этого условия. И уставился на меня не мигая.

Отец прекрасно знал, как много я рассказываю только матери и как часто она рассказывает что-то лишь мне одному. Я видел, как ревниво отец относится к такой моей близости с матерью – его предложение даже показалось мне отчаянной попыткой создать событие, что навсегда свяжет нас тайной и обманом.

– Такие вещи не стоит обсуждать ни с одной женщиной, особенно с твоей матерью. Не то чтобы в этом имелось что-то плохое. Но… понимаешь?

Он снова пристально посмотрел на меня, видимо, пытаясь убедить себя, что мне можно доверять.

– Я никогда не встречал эту леди, но её очень рекомендуют. Понятно?

– Да, – кивнул я. – Ты хоть что-нибудь о ней знаешь?

– Единственное, что я могу сказать, это то, что она шведка, – пояснил он.

Пусть малая кроха, но эта информация стала невероятно важным обстоятельством. В течение прошлого года у нас в доме жила шведская нянька по имени Гунилла. Крупная деревенская девушка двадцати с небольшим лет, она никогда раньше не жила в Америке и очень скучала по своей семье. Полнотелая, ростом не менее пяти футов девяти дюймов[16], забиравшая в пучок свои блестящие светлые волосы, как Катрин Денёв.

Гунилла говорила по-английски нараспев, часто произнося слова в неправильном порядке. Как будто одного этого казалось недостаточно, чтобы восхитить меня и Тима, она красила губы перламутровой помадой (которую всё время освежала, так что та всегда блестела). Настоящая богиня по уходу за детьми, за которой мы бы пошли куда угодно.

Между моим отцом, братом и мной шла незаметная борьба за её внимание. Отец выглядел осторожным: не разговаривал с ней часто, но давал понять своими томными взглядами искоса, как она ему интересна. Тим просто пытался найти кратчайший путь к ней на колени. Я же пытался ухаживать, включая ей поп-хиты на своём портативном проигрывателе: от Петулы Кларк до Саймона и Гарфанкела или “Tommy James & the Shondells”.

Когда Гунилла объясняла ритуалы своего любимого Дня святой Люсии, шведского Рождества, мы соревновались за право провести вечер в её комнате, подсаживаясь как можно ближе к ней и задавая как можно больше вопросов о том, как в её маленьком городке отмечают этот праздник. Каждый из нас хотел быть к ней ближе всех: вдыхать её запах и чтобы шведка провела руками по нашим волосам. Каждый хотел быть избранным.

Гунилла преисполнилась решимости сделать нас шведами, пусть только на канун Рождества – вечер, что мы провели, вешая украшения на ёлку, вместо того чтобы праздновать. Мы сидели на ковре в её комнате, а она разрезала белые простыни и затем надевала их на нас. Объясняла, что нам нужно надеть эти костюмы во время вечерней процессии, как будто мы ангелы. Мы завернули наши скромные подарки для родителей в белую папиросную бумагу и посыпали их золотыми и серебряными звёздами. А она накрыла подушечки белой тканью: на них следовало нести подарки в спальню родителей. На головах у нас были позолоченные венки, и мы пели песню, которую она заставляла нас слушать несколько недель. Моя сестра Эйлин несла тарелку с печеньем – пфеффернуссом.

Это почти всё, что я знал о Швеции к моменту, когда мой отец выдал единственную деталь, которой мог поделиться о моей будущей соблазнительнице. Пытаясь представить себе её до нашей встречи, я видел уменьшённую копию Гуниллы: более сопоставимую с моим ростом и весом. На ней была бы надета короткая белая вельветовая юбка, и она предложила бы мне лимонад и, наверное, печенье. А интересовал бы её только я сам. Но главное, её прикосновение волшебным образом превратило бы меня во взрослого мужчину.

* * *

Прошло несколько дней, а папа больше не упоминал об этом. Однажды вечером он отозвал меня в сторону после ужина и как бы между делом спросил:

– Надеюсь, ты завтра не занят? Нужно, чтобы ты пришёл ко мне в офис после обеда.

Я многозначительно посмотрел на него, как бы задавая тот вопрос, что не мог задать вслух. Это что – тот самый день?

На следующее утро я отправился на поезде в город: встретиться с отцом в его офисе, как он и просил. И, как обычно, перед этим зашёл в книжный и музыкальный магазины. Я постучал в дверь, и отец впустил меня, не заставив ждать снаружи. Объяснил, что у него срочный звонок, а я сел на диван, разглядывая знакомые картины и резьбу на стене. Стало даже интересно, как несколько часов могли бы изменить моё суждение о них.

Отец продолжал свой разговор, сидя за столом, а я располагался в его чёрном кожаном кресле, как будто от того, что я сижу там, мне могли бы перейти полномочия руководителя. Я посмотрел на небольшую латунную табличку, которая всё время находилась здесь, на столе (с тех пор, как я начал ходить к отцу в офис). Надпись гласила: «Если не можешь ослепить их знанием, озадачь их враньём». И табличку специально повернули так, чтобы каждый посетитель смог без труда её прочитать.

Разговор отца всё продолжался, и мне стало скучно. Поэтому я открыл ящик стола и порылся в куче иностранных монеток, миниатюрных брусков мыла «Хилтон», маленьких бутылочек водки и коллекции глупых сувениров-приколов. Среди них имелось противозачаточное устройство, которое пользовательнице предлагалось поместить между ног и держать в себе. На обратной стороне упаковки обещали вернуть деньги в случае наступления беременности.

Отец положил трубку и сел напротив меня. Потом своим едва читаемым почерком нацарапал имя – Ингрид – и адрес, подтолкнув клочок бумаги ко мне через стол…

– Выброси эту бумажку, как только уйдёшь, Джон. Главное, не оставляй никаких следов, – доверительно напутствовал он.

Отец встал и попросил меня последовать за ним в кабинет Джо. Проворство Джо в работе с секретами братьев гарантировало ей пожизненное трудоустройство. Более того, ей удавалось хранить их тайны, не записывая на бумагу.

Он зашёл в небольшой стенной шкаф, и что он делал, не было видно. Закрывшись там, он велел мне вернуться в его кабинет.

Вернувшись, отец протянул мне конверт, который я машинально посмотрел на свет. Сквозь клей и сгибы я увидел, что внутри лежала стодолларовая купюра. Сумма для меня казалась огромной. Я подумал о книгах и пластинках, которые мог бы купить.

Когда я уходил, отец пояснил:

– Когда встретишь Ингрид, передай ей этот конверт, а потом выбрось её из головы. Помни, ты не причиняешь ей неудобств. Тебе не нужно оправдываться за то, что ты отнимаешь у неё время. Не надо извиняться, ради всего святого. Это то, что она обожает делать, так что не надо стесняться.

В такси, по дороге в центр города, я чувствовал странное спокойствие и уверенность в себе. Правда, в каком-то изменённом виде, как будто это было естественным шагом в моём развитии: от физических упражнений – до врачей и проституток. Я словно плыл в каком-то трансе. На Мэдисон-авеню красноватый оттенок солнца на кирпичных зданиях сочетался со жгучим оранжевым цветом платьев в витринах магазинов. В начале лета магазины заполнили одеждой ярких цветов со схематичными спиралевидными узорами.

Когда я смотрел на пешеходов на тротуарах, казалось, что их ноги не касаются земли. Они двигались вяло и без видимых усилий. Казалось, что все они шагают под водой в замедленной съёмке. Мой мозг словно отделился от тела. Я не был уверен, что именно чувствовал. Мои конечности казались тяжёлыми, как будто кто-то управлял мной через пульт дистанционного управления. И потому я выглядел послушным: всё это происходило не со мной.

* * *

Ингрид жила на на углу Мэдисон и Шестьдесят восьмой улицы. Я вышел на углу. Бутик «Холстон» находился через дорогу, рядом с модным обувным магазином, где представлялась линия богато украшенных крылатых сандалий-гладиаторов, ремешки которых обвивали лодыжки и икры. Поскольку пришёл рано, я смотрел на витрины и гадал, какие волшебные существа женского пола могут купить и надеть их и будут ли их ноги вообще касаться земли. Я не испытывал никаких чувств, даже желания, что раньше испытывал к студенткам. И чувствовал свою невесомость, как будто гравитация отпустила меня.

Когда настало обговорённое для встречи время, я прошёл вдоль многоквартирного дома Ингрид и позвонил в звонок. Меня пригласили войти, я поднялся по двум лестничным пролётам к её квартире и постучал. Хозяйка открыла дверь, спрятавшись за ней, жестом приглашая войти. А потом закрыла дверь и указала на диван. Я протянул конверт, она положила его на столик не открывая. Окинула меня взглядом, улыбнулась и повесила мой плащ в тёмный стенной шкаф.

Я тут же подумал, что она самозванка. Ведь дама была черноволосой, а я знал, что такого быть не может, ведь все шведские мужчины и женщины – блондины. И не только потому, что Гунилла блондинка. Но и потому, что все шведы в кино и журналах выглядели такими же. Она что, лишь притворялась шведкой? Или носила парик?

Ингрид спросила, хочу ли я чего-нибудь выпить. И пока несла мне стакан воды, я сосредоточил внимание на обстановке. Комната выглядела небольшой. А стены, покрытые какой-то невзрачной штукатуркой, смотрелись так, как будто, если бы я поскрёб их как-то не так, то порезался бы. Здесь не было никакой мебели, кроме той, на которой мы сидели, никаких личных вещей. А где же её семейные фотографии? Где миниатюрный флаг Швеции, а ещё книги и пластинки, подобные тем, что Гунилла хранила в своей комнате? Я осмотрел пустые столики и полки. Во двор выходило окно, почти не пропускавшее свет, как будто мы находились под землёй. И как она только могла жить в подобном месте?

«А может, эта квартира вовсе не её?» – подумал я. Но тогда чья же?

Когда Ингрид вернулась и шок от цвета её волос немного прошёл, я смог посмотреть на неё осторожнее, чтобы не было заметно, как я пялюсь. На ней были жёлтый топ и брюки, обнажавшие загорелый живот. На тёмные волосы она повязала жёлтый платок. Вообще она выглядела как подруга Аннет Фуничелло или Мэри Энн, добропорядочной студентки, потерпевшей кораблекрушение на острове Гиллигана.

На миг захотелось задать Ингрид миллион вопросов, но я остановил себя. Мной вдруг овладело душевное спокойствие.

– Какой твой любимый вид спорта? – спросила дама.

– Лыжи, – вяло пробубнил я после паузы (сломав голову, пытаясь придумать какой-нибудь другой вид спорта). Не мог объяснить, почему мне нравится кататься на лыжах, а только вспомнил, что мы всегда на них катаемся. Больше просто ничего не пришло на ум. В голове была пустота.

Я не был готов к разговору. Потому что не ожидал, что она сядет ко мне так близко. И что повяжет жёлтый платок. Не представлял, как будет пахнуть её кожа.

Ингрид взяла мою ладонь и начала водить своим тёмно-красным ногтем вверх и вниз по моим пальцам. Затем придвинулась ближе и поцеловала в щёку. Я вздрогнул, не зная, испугался я или обрадовался. Или и то и другое.

– Такой красивый мальчик, – похвалила Ингрид. – И сколько же тебе лет?

– Четырнадцать, – ответил я. Кажется, она удивилась.

– Ты такой взрослый для своего возраста, – шепнула она на ухо. И помогла мне выпутаться из пиджака, расстегнула рубашку и уставилась на мою грудь. Затем подняла ткань, чтобы увидеть торчавшие рёбра и впадину живота. Я сильно засмущался, когда её пальцы прошлись по моему животу, эпицентру худобы.

Она снова подняла глаза и улыбнулась, как будто я каким-то неизвестным образом доставил ей удовольствие. Неспешно положила свою ладонь мне на грудь, провела по плечу, а затем взяла меня за руку.

Она резко встала и провела меня в соседнюю комнату – к матрасу, покоившемуся на полу. Стоя на коленях, расшнуровала мне ботинки и аккуратно поставила их у стены. Аккуратно вложила носки внутрь, расстегнула мне ремень и спустила брюки. Я откинул голову на подушку и попытался сосредоточиться на дырчатом узоре на потолке. Краем глаза увидел, что она буднично – как будто мы знали друг друга всю жизнь! – снимает с себя всё, кроме жёлтого платка. Её одежда лежала на полу, сложенная небольшой кучкой. И тут я почувствовал тепло, исходящее от Ингрид, и очаровался тем, насколько эта женщина реальна – её запах и движения, блеск тёмных волос. Она не плод моего воображения.

Она легла на бок рядом со мной, взяла член в руку и поводила ею вперёд-назад. Когда наступила эрекция, опустила голову на мой живот и взяла в рот. Ощущения были острыми и одновременно чужими. Пришлось уставиться на жёлтый платок, пока её голова рисовала восьмерку: вверх и вниз, по кругу. Я мог видеть кончики пальцев своих ног над её волосами. Тут она внезапно остановилась и снова улыбнулась, будто сделала для меня что-то такое удивительное, за что нужно быть благодарным. Я улыбнулся в ответ, не находя слов – ожидая, что же будет дальше.

И старался не смотреть в её глаза.

Ингрид крепко обхватила меня и ввела внутрь себя. Я быстро входил и выходил, пока её ладони на моих бёдрах пытались чуть замедлить темп. Находясь между коленей, сжимавших меня, я вдруг показался себе широким и тяжёлым. Через минуту произошла эякуляция, и мне пришлось остановить движения.

Она сохраняла молчание, а я инертно лежал сверху. И чувствовал, что должен что-то ей сказать, но слова застревали в горле, как будто мой мозг и язык перестали сообщаться. Варианты возможных фраз у меня возникали: мне понравилось чувствовать себя внутри неё, чувствовать её кожу на моей. Но мне показалось слишком глупым упоминать это, ведь всё и так очевидно.

Хотелось сказать, что она красотка, но, конечно, она и сама знала об этом, иначе выбрала бы другую профессию. Направляемый её заботливыми руками, я скатился с неё и лёг рядом.

Стало интересно, о чём таком думала Ингрид, но не говорила. Какие у неё были секреты? Есть ли у неё ребёнок? Или муж в Швеции? А может, в какой-нибудь другой стране? И сколько других мальчиков, таких, как я, она знала раньше. Хотелось всё это спросить, но я почувствовал, что подобные вопросы под запретом, как бы сильно ни хотелось получить ответ.

Наши руки соприкоснулись, но тепло было слабым. Она взглянула на меня и улыбнулась. Похоже, она не считала, что нужны какие-то слова в такой момент. Хотелось запустить пальцы в её волосы, чтобы узнать, какие на ощупь чёрные волосы, но я не знал, есть ли у меня теперь право прикасаться к ней, раз уж мы формально закончили.

Я отыскал свою одежду и медленно надел её, чувствуя, что глаза Ингрид смотрели на мою спину с кровати. Тут она спросила, навещу ли я её ещё раз.

– Конечно! – ответил я невольно.

А когда я закончил одеваться, Ингрид встала с кровати – голая – обняла за талию и притянула к себе. Когда она поцеловала меня в щёку, я почувствовал смесь запахов детской присыпки и духов на её коже. И едва вспомнил об оставленном в шкафу плаще.

– Пожалуйста, приходи ко мне снова, – прошептала она мне на ухо чуть более настойчиво. Я услышал, как за мной закрылась дверь, и побрёл вниз по лестнице, опираясь плечом о стену, а рукой – о тёмные перила.

Потом посмотрел на часы: сеанс занял меньше часа. Я вышел из её дома и пошёл обратно в центр города. Мне хотелось почувствовать тротуар под ногами. Стало так одиноко на фоне угасающего солнца, как будто произошло что-то грандиозное, но в то же время – плоское и пустое. По идее, я предполагал, что буду внутренне торжествовать, но вместо этого почему-то казалось, что моё тело обобрали.

По дороге домой папа был особенно молчаливым. Он перебрал свои документы, затем закрыл глаза и начал слушать классическую музыку, звучавшую на “WQXR”, радиостанции “The New York Times” (о чём замогильный голос объявлял каждые полчаса).

Я догадывался, что внешняя незаинтересованность отца была в конечном счёте притворством: ему хотелось послушать про каждую деталь моей встречи, но инстинктивно он понимал, что мне стоит дать время.

Не в силах больше ждать, он наконец задал несколько банальных вопросов, как будто я ходил к врачу с экзотическими симптомами, и на его осмотре могла выявиться скрытая болезнь. Я отвечал односложно, внезапно решив подразнить его любопытство.

Чувствовал себя полностью дезориентированным. Хотелось побыть одному – думал даже выпрыгнуть из машины. Но затем я немного успокоился и начал баловаться с электрическим стеклоподъёмником – впуская струю прохладного воздуха, а затем быстро закрывая окно – словно снова стал шестилетним ребенком.

Моя рука вдруг невольно схватила ручку двери, как будто я вздумал открыть её на ходу. Вдруг представилось, как выпрыгну, пока мы ждём у знака «Стоп». Я бы тогда пробрёл несколько миль, прежде чем наконец дойти до дома.

Тело всё ещё было моим, или я теперь просто отдал его кому-то? Руки узнавали знакомую бугристость костей запястья и рёбер, криво торчащих по окружности грудной клетки, но я не был до конца уверен, сколько от моего тела всё еще моё. Очень хотелось вернуть его: чтобы оно снова стало моим и только моим.

Глава 6

В темноте той ночью припев песни “The Weight”[17] группы “The Band” проносился в моих мыслях. Чувствовалось, как будто некий груз ложится «прямо на меня». Я постарался представить себе его форму. Сперва он принял облик большой чёрной гантели, как та, которую моряк Папай никак не мог поднять в мультфильмах. Но затем я постарался увидеть его более чётко. Огромное тело Макэнери мерцало в пространстве, как будто оно вращалось, лишённое гравитации. Ингрид оперлась левой рукой на мой торс. Во мне вдруг начало нарастать сопротивление против них. Хотя оно и не тяготило. Но чем сильнее я противостоял Ингрид и Макэнери в своём сознании, тем более стойким становился. Что-то, видимо, скрывалось во мне, что делало меня сильнее. Оно росло: чувствовал, как оно расширяется, – сопротивление, о котором знал только я.

За ужином следующим вечером семейный ритуал выглядел так же, как и всегда. Мы вынули наши салфетки из специальных подставок-колец и развернули у себя на коленях. А затем просто болтали, ожидая какой сюрприз преподнесёт вечерняя трапеза. Я с трудом убеждал себя, что ничего не изменилось: не существовало никакой Ингрид, не произошло никакой аннексии моего тела – но я знал, что лгу себе. Моё непонимание лишь усилилось. Я чувствовал, что лишился некой собственности, хотя с Ингрид мне было очень хорошо. И как только подобная утрата могла нести удовольствие? Вопрос поселился в сознании – пугал меня, исчезал и возвращался, чтобы безжалостно терзать.

Марианита ворвалась в распахнутую дверь, неся огромное серебряное блюдо, как она делала каждый вечер. Когда она опустила его, чтобы сначала предложить еду моей матери, я разглядел говяжий язык, любимое блюдо отца. Для остальных он не был съедобен. Для меня сложность усугублялась тем, что я изучал человеческие рецепторы чувств на уроке естествознания, а тут, в нежном соусе, лежал самый настоящий язык, мясистый и пухлый.

Чтобы развлечь себя, досадить отцу и не есть, я решил отнестись к моему кусочку языка как хирург, готовящийся к операции. Ножом попытался отделить боковые и вкусовые сосочки на поверхности языка. И стал, как заправский лектор, комментировать свои действия братьям и сестре: «Вот здесь вы видите вкусовые луковицы, – говорил я, указывая кончиком ножа. – Они называются луковицами, потому что под микроскопом имеют форму луковицы или бутона, что зацветает весной. Сосочки можно найти во многих местах на теле, не только на языке. Например, они есть под кожей».

Тим засмеялся. Отец начал терять терпение и попросил меня прекратить болтовню и «перейти к делу».

Я ненавидел вкус языка. Поэтому кромсал его на самые маленькие кусочки, пока не приходилось есть совсем крошки. А ещё перемещал рис по тарелке, чтобы замаскировать то, что осталось. Чтобы внести ещё большую путаницу, съел кусочек брокколи и позволил маленьким крошкам зелени упасть на кучу перемешанной еды. Моя тарелка выглядела так, будто на неё налетел ураган.

В тот краткий миг я вдруг понял, что продолжать не смогу. И решил, что наконец-то дам бой. И что с того, что говяжий язык любимое блюдо отца? Я не беспокоился, что, отказавшись от еды, обрекаю себя на жизнь в теле худого человека. Как подобное неповиновение могло быть связано с моим сеансом с Ингрид, я точно сказать не мог, хотя и знал, что связь есть.

Папа попробовал урезонить меня:

– Да ладно, Джон. Съешь ещё немного. Если не для меня, то ради своих бабушки и дедушки. Они беспокоятся о тебе, как и мы.

Я посмотрел на отца так, как будто он меня шантажировал.

– Мне не нравится это, папа. Поэтому не буду есть, – заявил я. Впервые за всё время я отказался выполнять приказ. Это походило на предательство.

– Понятно, – отозвался отец и придвинулся на стуле. – Ладно, не надо. Давай свою тарелку. Я съем.

Хотя я и почувствовал, что разочаровал его, но всё же передал ему тарелку, радуясь, что избавился от еды. Отец взял с неё остатки, и передал её, пустую, обратно. Я наблюдал, как он глотал кусок за куском, и начинал чувствовать себя счастливым: не имея тошнотворного вкуса этой склизкой текстуры говяжьего языка во рту. Не понимаю, как вообще кому-то может нравиться такое! Разве что это был бы единственный кусок мяса, который у них есть.

В тот вечер я вышел из-за стола, испытывая гордость за себя и ещё большую – за свой бунт. Внутри возникло новое, углублённое восприятие. Даже в школе на другой день чувствовал уверенность, зная, что перемена во мне – не только про говяжий язык.

Несколько недель после визита к Ингрид я избегал свою мать. Когда она задавала привычные зондирующие вопросы, предлагая «пенни за мои мысли», отвечал безлико, игнорируя испытующие взгляды. Никогда не хотелось спрятаться от неё так сильно, как тогда. Очевидно, мама догадывалась, что что-то не так. А я чувствовал себя виноватым и обременённым секретом. Если бы папа не велел мне ничего не говорить ей, я бы проболтался – надеясь, что она простит меня. Но я знал, что нужно избежать такой ситуации любой ценой. Последствия стали бы серьёзными и мне уже неподконтрольными.

Однажды после школы я почувствовал, что не могу больше откладывать визит к матери. Предстояло притвориться, что между нами нет преград, иначе бы у неё возникли подозрения. Невзирая на запретную тему, хотелось почувствовать то же внимание и обожание, что я всегда получал, когда был младше. Поэтому я постучал в дверь её спальни. Ответа я не услышал, поэтому вошёл. Бледно-голубое покрывало на кровати, с вышитыми тёмно-синими цветочными переплетёнными инициалами моих родителей, было натянуто на матрас.

– Мама? – позвал я.

– Я здесь, – ответила она. – Заходи.

Я завернул за угол – она сидела на кресле, перед зеркалом от пола до потолка, в голубой атласной комбинации с тонкими бретельками. Я занял свою обычную позицию: лежал на боку на маленькой кушетке, глядя на почти обнажённую спину матери. Мы смотрели друг другу в глаза через зеркало.

Впервые за все мои визиты в мамин будуар её нагота меня встревожила. Хотелось остаться с ней, но только не смотреть, как она выбирает наряд и красится. Внезапно после Ингрид это показалось мне слишком интимным, почти что запретным.

Может быть, подобное было вполне приемлемо для маленького мальчика. Но пережитый недавно опыт положил теперь конец – не говоря уже о том, что я утаивал опасный секрет. Хотелось притвориться, что суть нашей связи не изменилась, но противоречия в моей голове подсказывали, что теперь совсем всё не так. Если буду неосторожен, и моя тайна выплеснется наружу, то я стану причиной разрыва моих родителей, распада семьи или, может, ещё чего похуже.

Мать проводила привычный обряд: причёска и макияж, выбор браслетов, колец и ожерелий, приглаживание волос на шиньонах, натянутых на белые головы напротив неё. Эту армию она мобилизовала каждый день для подготовки к вечеру.

– Я так рада, что ты пришёл. Мне кажется, будто мы не говорили друг с другом уже несколько месяцев… О чем тебе думалось, Джон? – вдруг спросила она.

В мыслях у меня крутилось только: молчать, скорее исчезнуть и замести следы. В прошлом этим стандартным вступлением она приглашала спонтанно высказать всё, что у меня на уме. Иногда я говорил о том, что случилось в школе, иногда не хотел говорить ничего. Всегда казалось, что мать желает знать слишком много. Едва я замолкал, она тут же заполняла паузу. Рассказывала, куда ездила в тот день и какое платье хотела купить в магазине в Чаппакуа. Я рассеянно слушал её, пока она переходила от темы к теме.

Один раз, рассказывая, она взяла со стеклянной столешницы высокий флакон духов “Calèche” и распылила в воздухе вокруг себя.

– Джон, знаешь ли ты, что некоторые женщины считают, что лучший способ нанести духи – распылить их перед собой и войти в это облако? Иначе запах будет слишком интенсивным, концентрированным. Некоторые женщины чокнутые. Ты знаешь, как женщины выбирают мужчин? Уделяют им всё внимание, а себе лишь рисуют в голове картинки. Мол, муж должен быть обходительным и вежливым, красивым, конечно, любознательным и заинтересованным в ней, внимательным к её чувствам. Ещё интересоваться миром и уважать всех женщин, постигать абстрактные идеи и при этом быть прагматиком. Следует открывать для неё двери и пропускать вперёд. Должен замечать, что она носит и как сочетает цвета. А ещё просто обязан лестно отзываться о её внешности! А как иначе можно узнать, что он вообще обратил на неё внимание?

Помню, когда мы учились в колледже, парни из Йельского университета были выше всех похвал. Мы всегда знали, что они смотрят на нас, но мы никогда не могли уличить их в этом. Вот каким должен быть мужчина, а не каким-то плотоядно пялящимся неандертальцем.

Сказав это, она развернулась на зелёной бархатной подушке, лежащей поверх белого чугунного табурета, и одарила меня строгим многозначительным взглядом:

– Думаю, ты знаешь, о ком говорю.

Сквозь чарующий туман духов и лака для волос её глаза буквально сверлили меня. Я знал, кого мама так тщательно описывала. Она и раньше говорила, что отец – «пещерный человек», лапающий её без разрешения. Её любимое определение – и для отца, и для мужчин подобного поведения – «неотёсанный».

– Когда вырастешь, хочу, чтобы ты стал джентльменом, независимо от того, поступишь ты в Йель или нет.

Она встала и расправила на себе комбинацию. Затем открыла одну из огромных белых дверей купе и дотронулась до каждой блузки, пока не нашла ту, что хотела. Я попытался угадать, какое настроение или прихоть заставляли её выбрать одну, а не другую, хотя почти не имело значения, какую она выберет, ведь она выглядела потрясающе в любой из них. Мамины глаза сияли. Она улыбалась тепло и широко, как та принцесса, которой её когда-то признали – первой еврейской принцессой Аксарбенского бала. Аксарбен – это Небраска, её родной штат, если написать наоборот. Мама на туалетном столике хранила свою фотографию, где она в длинном платье медного цвета. Неопровержимое доказательство того, что она считалась красивой женщиной и упивалась вниманием мужчин, роившихся вокруг неё. Флиртовать для неё было настолько естественно, что она делала это, даже особо не замечая. И когда под аккомпанемент гипнотической музыки своих украшений поднимала подбородок, даря свою светлую, милосердную улыбку, – совершенно убеждалась, что её кокетство безобидно и дурашливо.

– Когда-нибудь думал о том, чтобы поехать учиться в Швейцарию? – спросила она неожиданно, как будто такая идея только что пришла ей в голову. – Эллен Митник много раз предлагала тебе жить в их доме, если ты захочешь попробовать походить в школу Эрика. И чувствовать себя как дома, хоть ты и находишься вдали от родных мест. Она говорит серьёзно. Ты стал бы учить французский, познакомился бы с иностранцами. А ещё легко смог бы путешествовать по Парижу и Лондону, исследовать Европу, когда не будет времени съездить домой. Получил бы европейское образование. Возможно, тебе полезно уехать отсюда на некоторое время. Ты так не думаешь?

Такое предложение меня сперва испугало. Я помолчал, прежде чем ответить, вспоминая город, улицы, непривычные ароматы в воздухе, необычные детали повседневной жизни.

– Возможно, я влюбился в Лозанну. Но жить там? Думаешь, это хорошая идея? – удивился я. Сначала её предложение показалось мне нереальным. Ведь мне скоро предстояло закончить Адамс и поступить в подготовительную школу в Новой Англии, как и другим мальчикам.

– Лозанна всё же так далеко от дома, – добавил я.

– Да, но через несколько месяцев ты привыкнешь, и мы тоже. И тогда у нас будет повод приехать в Европу, навестить тебя. Думаю, стоит попробовать, – заключила она. – А Эрик поможет освоиться.

Я знал, как маме нравится Европа, поэтому предложение показалось мне немного корыстным. Не говоря уже о том, что она получала возможность проводить больше времени со своей лучшей подругой. Ведь находись я в Европе, папе было бы довольно затруднительно запретить ей туда поехать.

Всё же в чём-то убедить моего отца бывало непросто. Раз уж он считал, что я недостаточно развит физически и эмоционально для школы-пансиона, то что уж говорить о частной школе за три тысячи миль от нас! Он предположил, что, может, мне стоит поехать в среднюю школу, когда стану старше и сильнее (как будто я прямо мечтал о ней!). Судя по тому, что я слышал о розыгрышах и испытаниях-посвящениях, проводимых там, средняя школа была похуже Адамса.

Мысль о том, чтобы учиться в чужих краях, вызывала смешанные чувства. Я представлял себя изолированным в альпийской башне: с одной стороны, защищённый от папиных стратегий и маминых представлений о том, каким мужчиной мне следует быть. Но в то же время в холоде и без друзей. Но был и большой плюс: уже не придётся столь тщательно хранить секрет об Ингрид. А ещё я смогу взрослеть в своём собственном темпе, не форсируя события. Когда я обдумал предложение мамы, всё то, что сперва казалось изоляцией, стало больше походить на убежище. Все остальные соображения – сама школа, язык, Митники – всё выглядело сущей мелочью по сравнению с этим.

– Страшновато жить не в родительском доме.

Но думаю, что смогу на это решиться. Так я буду там учиться и в старших классах? А можно будет вернуться, если мне вдруг не понравится? – спросил я.

– Ты всегда можешь вернуться. Помнишь, что говорил Роберт Фрост, да? – спросила мать.

– Не уверен, – ответил я.

– Дом – это место, где мы всегда рады принять тебя. Всегда, родной.

Она обернулась, чтобы посмотреть на меня, пока я силился вспомнить Лозанну и школу Эрика: “École Nouvelle de la Suisse romandee”[18].

– Итак, что думаешь? Стоит вечером поговорить об этом с папой? – Преображение, произошедшее в её внешности (пока она, казалось, праздно болтала без умолку), просто захватывало дух. Её духи пахли цветущими розами, что она посадила в саду.

Светлые волосы, покрытые лаком, сияли и образовывали застывшие волны. Золотые серьги и голубые камни в её брошке подчёркивали магнетизм глаз. А улыбка прекрасно маскировала коварство её звериной воли и силы манипуляции.

В тот вечер за ужином она рассказала о своей новой идее. Поскольку она долго решала, как бы получше «продать» её моему отцу, то использовала весь свой тактический арсенал: от пристальных взглядов до отведённых в сторону глаз, когда тот смотрел, как она потягивает вино и изучает дно бокала. Отец задал несколько вопросов по существу, но, казалось, не возражал.

– Тебе не кажется, что нам стоит посетить школу, прежде чем мы примем столь важное решение? – спросил он. – Мы же её почти не видели. И всё, что знаем о ней, – лишь слова Эллен. Давайте узнаем больше. Может быть, в Нью-Йорке есть её выпускники, с которыми мы могли бы поговорить? У кого дети учатся в школе-пансионе в Лозанне, в Швейцарии? Думаешь, Джон, ты потянешь учёбу? Это ведь так далеко от дома… Хотя, думаю, должен справиться. Возможно, всё получится. Кто знает? В Лозанне можно хорошо повеселиться. Надеюсь, тебе понравится. А ещё я в восторге от идеи изучения французского. Что думаешь?

В том, как именно отец спросил моего мнения, послышалось нечто, заставившее меня поверить, что он демонстрирует особое уважение ко мне – уже на каком-то новом уровне. Возможно, стал относиться по-другому после моего отказа есть говяжий язык.

– Думаю, смог бы, – ответил я.

* * *

В ту ночь в постели я раздумывал, как буду жить в Швейцарии. Там я стал бы другим человеком, обладающим большей «гравитацией» и серьёзностью, а не люфтменшем, дрейфующим из деревни в деревню или куда его занесёт ветром. Мои суждения стали бы более твёрдыми и обдуманными, а не взбалмошными. Без мамы или папы, навязывающих мне свои желания, идеалы, привычки и потребности, появился бы хороший шанс узнать, кто я такой и чего хочу. Шанс быть чётче самому, не изображая зеркало, отражающее всё то, что люди хотят видеть у себя.

Подобный образ искушал меня. Там не будет Макэнери, давящего меня, или Ингрид, ласкающей меня за деньги, или молочных коктейлей, что трудно перевариваются. Я пережил всё это – и стал сильнее. И теперь знал, что смогу стать другим: закалённым, способным защитить себя… и менее наивным. Хотя всё это было ещё далеко. Может быть, я смогу стать самим собой!

Часть 2

Глава 7

По дороге из женевского аэропорта в “École Nouvelle” обстановка в машине казалась накалённой. У отца было лицо водителя – не моргает, губы сжаты, щёки напряжены: по нему невозможно понять, как далеко надо ехать и в чём заключается его миссия. Мама сосредоточилась на своей спице с изображением серо-белого единорога, скачущего по кругу. Она иногда поднимала глаза, чтобы взглянуть на пейзаж, но затем возвращалась к гобелену на коленях. Мой восторг по поводу новой школы и языка портило чувство, что меня в каком-то смысле «понизили». Швейцария выглядела убежищем, но также казалось, что меня перевели в младшую лигу за границей – из сборной высшей лиги школы-интерната в Новой Англии. Мой вес так и не соответствовал весу обычного подростка. Оставалось лишь надеяться, что в чужих краях, без посторонних глаз, моя ситуация кардинально изменится как по волшебству.

* * *

В тот вечер, как только мы обсудили за ужином возможность учёбы в Швейцарии, грядущая поездка стала делом решённым. К тому времени, когда было подано заявление и переведён депозит, мои родители настолько убедились в неизбежности учёбы там, что не видели причин отправлять меня в эту школу просто посмотреть или узнать о ней чуть больше, чем написано в рекламной брошюре или услышано от Эллен Митник. Эта частная школа позиционировалась как учебное заведение с большим количеством приходящих учеников и небольшим интернатом – только для мальчиков. Как и всем остальным студентам, мне предстояло заниматься по программе подготовки к “Maturité”: швейцарскому государственному экзамену, включавшему латынь, итальянский, английский, французскую литературу, историю Швейцарии, историю Европы, математику, физику, химию, биологию и философию. Все занятия проводились на французском языке. Не существовало никакого ознакомительного периода, чтобы облегчить иностранцам изучение языка. Это как если бы вас сбросили с причала в холодное озеро, назвав произошедшее уроком плавания. От подобного подхода к обучению я почувствовал себя безрассудно храбрым. Ведь за целый год изучения французского языка я едва продвинулся дальше правильных глаголов.

* * *

Когда отец выехал на маленькую дорожку, ведущую к главному зданию школы, он повернулся и посмотрел на меня многозначительно, как бы говоря: «Это здесь, Джон. Именно здесь ты оставишь свой след!»

Я посмотрел на странные здания, штукатурка которых потемнела от грязи, скопившейся за многие годы. Некоторые дома были частными, какие-то – с несколькими этажами.

Мы въехали во внутренний двор, усыпанный гравием, и папа притормозил рядом с другими машинами. В воздухе витал аромат каштановых деревьев и осени. Перед нами было большое здание, а ученики намного младше меня то и дело забегали внутрь и выбегали обратно. Сбоку располагалось ещё одно большое здание – в том же швейцарском стиле с изогнутыми черепичными крышами и тюдоровским фасадом.

– Следуйте за мной, – велел папа, подав нам с мамой знак рукой, призывая подниматься по каменным ступеням. Он остановился в коридоре, чтобы прочитать надписи на дверях, и наконец нашёл табличку «Президент». Мы с мамой посмотрели друг на друга и ускорили шаг, чтобы, войдя в кабинет президента, находиться как можно ближе к отцу.

Не особо задумываясь о языковом барьере, отец попросил секретаршу на ресепшен:

– Пожалуйста, скажите президенту, что я здесь с моим сыном Джонатаном.

А в качестве отступления добавил мне сценическим шепотом:

– Помни, всегда нужно сразу идти к главному. К тому, кто непосредственно принимает решения.

Это была очередная «крупица мудрости из сферы продаж», он много раз сообщал их и Тиму, и мне (по его собственным словам: «для нашего общего развития»).

Секретарша посмотрела на отца с лёгким недоумением.

– У вас назначена встреча? – спросила она.

– Нет, но, пожалуйста, скажите, что я хотел бы встретиться с ним и представить ему мою жену и сына, – стал настаивать отец.

– Un moment[19], – произнесла она слова, понятные всем.

– Полегче, Арнольд, – забеспокоилась мама. – Может быть, здесь не привыкли к американскому английскому.

За дверью мы услышали разговор на французском, затем высунулся огромный человек с приятным лицом и протянул моему отцу свою огромную руку.

– Месье Лё Пан, – произнёс он. – Я президент “Ecole Nouvelle”. Будьте здесь желанными гостями!

И затем пригласил нас в свой кабинет, не предложив, впрочем, присесть.

– Итак, Джонатан, очень рады пригласить в наш дом, – сказал он по-французски со швейцарским акцентом, который я уже начал узнавать. Правда, понял только несколько слов. Я никогда раньше не слышал, чтобы моё полное имя произносили по-французски. Оно звучало гораздо более по-еврейски, чем когда звучало на английском.

– Мерси, – поклонился я, произнеся единственное слово, за произношение которого мог ручаться.

– Месье Бюлер – шеф школы-интерната. Он покажет вам вашу комнату, – добавил Лё Пан. Я уставился на свои туфли, вместо того чтобы повторить “Merci”.

Мой отец ответил президенту: “Belle école”[20]. А мать, которая говорила по-французски довольно хорошо благодаря специализированному словарю из своих рецептов, добавила:

– Vous avez beaucoup d’arbres à l’école[21]. – Она неловко жестикулировала и указывала на деревья за окном. Через несколько мгновений появился ещё один плотный мужчина с распущенными волосами и жидкими усами.

– Месье Бюлер, – представился он, протягивая руку. Как и у Лё Пана, у него был странный акцент, звучавший для моего уха так, как будто по-французски говорил иностранец.

– Я возглавляю школу-интернат. Suivez-moi[22], – сказал месье Бюлер, протягивая руку в сторону двери. Мы проследовали за ним на верхний этаж по двум лестничным пролётам. Моя одноместная комната находилась справа, с окном в форме иллюминатора.

– Надеюсь, вам будет комфортно у нас, – произнёс Бюлер по-английски, кивнул и ушёл. Он казался несколько формальным, но не злым.

Я оглядел комнату. Было странно думать, что это мой новый дом. Вокруг было пусто: ни плакатов на стене или потолке, ни оранжевого ковра на полу, ни книг на полках.

– Давайте засучим рукава и приступим к работе, – предложила мама. Пока она вешала одежду в шкаф, я положил синий чемодан на кровать. А потом выставил сборник стихов Дилана Томаса и книгу Ферлингетти «Кони-Айленд» на полку. Самой важной частью стала установка стереосистемы, прощального подарка родителей. Я разместил колонки на столе, отвёл тонарм и включил проигрыватель. Когда провёл большим пальцем по игле, раздался дребезжащий звук – самый радостный за весь день. Он означал, что я буду неразлучен с моими пластинками. Без них, аккуратно сложенных возле кровати, я просто не мог представить, как начну жить в мире, где никого вокруг не знаю. И даже не говорю на их языке.

Я наблюдал, как мама раскладывает мои рубашки и пиджаки. Разглаживает плечики – как будто я их уже надел, а она суетится надо мной. Отец сидел на стуле, изучая карту города, чтобы найти дорогу к дому Митников, так как мы были приглашены на ужин.

На стенах появились фотографии моих родителей, запечатлённых за разными занятиями. Эти снимки стали для меня истинной ценностью, к ним я мог бы внутренне обратиться и получить определённое утешение, когда разлука станет трудной. Видя их, выполняющих простые домашние дела, я на время избавлялся от болезненных воспоминаний об их посягательствах. Они делали то, что в моём представлении делают все нормальные родители.

Всё-таки мы проявляли взаимное уважение друг к другу. И при этом не нарушались никакие личные границы.

Как только мама закончила, папа сказал:

– Пора идти. Митники живут так близко, что ты сможешь ездить туда в любое время.

– Знаешь, они жаждут узнать тебя получше, Джон, – добавила мама. – Хотят стать твоими швейцарскими родителями. Разве это не чудесно?

Я кивнул, совершенно не убеждённый. «Может, одной пары родителей вполне достаточно?» – подумал я.

– Джонни, ты здесь! – удивилась Эллен, открывая входную дверь. – Такое чувство, что мы ждали твоего приезда вечно. Именно столько времени мне понадобилось, чтобы убедить Джинни отправить тебя к нам.

Мы последовали за ней в дом и спустились по мраморным ступеням. Нэйтан сидел на диване. Несмотря на свой огромный рост и габариты, он быстро встал, как только мы подошли. Рядом с ним я чувствовал себя малышом.

– Добро пожаловать в Лозанну, Джонни. – Поприветствовал Нэйтан, сурово сжимая мою руку. – Тебе здесь всегда рады.

«Почему они называют меня Джонни?» – задался я вопросом. Может быть, Эрик имеет к этому какое-то отношение? Я огляделся, пытаясь найти Эрика, но не увидел его в комнате.

– Эрик! – крикнула Эллен, поднимаясь по лестнице. Тишина.

– Эрик! – громко повторила она. – Джонни здесь.

Никакого ответа.

– Он спустится через минуту, – заверила она. – Понравилась комната Джонни?

– Мы над ней немного поработали, и она вполне удобная. Хотя и небольшая, – ответила мама.

* * *

Когда мы сели за стол в столовой, Эрик всё ещё не явился. Эллен посмотрела на меня, как будто я мог знать причину его отсутствия. Дворецкий в белом пиджаке появился из боковой двери и поставил передо мной тарелку. На каждом квадратном дюйме лежало несколько слоев еды. Больше всего места занимала свёкла – овощ, который я ненавидел. Вилкой я отодвинул остальную еду подальше, чтобы та не окрасилась в этот фиолетовый цвет. В этот момент зашёл Эрик и сел рядом со мной.

– Смотрите, он не ест свёклу, – заметил он сразу же, как будто и до этого находил во мне одни лишь недостатки.

– Ты не любишь свёклу, Джонни? Почему? – спросил Нэйтан, как будто его искренне волновал ответ на этот вопрос.

– Она напоминает мне борщ, – ответил я. – А я его не люблю.

Нэйтан одарил меня непонимающим взглядом.

– Арнольд, он что, не любит борщ? Чем же ты его кормишь? – спросил он с усмешкой, которая, как я вскоре понял, была при нём почти постоянно.

– В основном он ест стейки, Нэйтан. Мы пытаемся заставить его есть другую пищу, но доктор говорит, что у него маленький желудок. Поэтому позволяем ему есть почти всё, что захочет. Давить на него бесполезно, – добавил отец. – Если что, будет только хуже.

Отец придумал медицинское обоснование на ходу. Пусть я и сопротивлялся, когда меня заставлял есть он сам, но ужин у Митников не показался мне подходящим местом для протеста, поэтому я заставил себя съесть как можно больше другой еды, кроме свёклы.

– Эрик, ты знаешь кого-нибудь из учителей, которые у меня будут? – спросил я, надеясь оторвать от себя его пристальный взгляд. Эрик сделал вид, что не услышал меня.

– Эрик, можешь хотя бы ответить на вопрос? – произнесла Эллен.

– Не имею понятия, – бросил он, равнодушно жуя свою еду и почти не смотря ни на меня, ни на родителей.

– Разве ты не можешь ему подсказать, Эрик? – продолжала настаивать Эллен.

– Не-а. Не знаю, – небрежно бросил он в ответ.

Когда дворецкий вернулся в столовую, чтобы убрать тарелки, то сразу посмотрел на мою. А затем, увидев, сколько еды там осталось, уже и на меня.

– Принеси мне его тарелку, Патрик. Где Вулфи? – спросил Нэйтан в поисках их огромной чёрной немецкой овчарки. Вулфи, услышав своё имя и поняв, что оно каким-то образом связано с едой, поднял большую голову с ковра и уткнулся носом в ногу Нэйтана.

– Держи, мой храбрый мальчик. Посмотри, что папа принёс тебе, – ласково произнёс Нэйтан, просовывая мои объедки между огромными слюнявыми клыками собаки. – Кто у нас голодный мальчик? – спросил он (видимо, предполагая, что это точно не я).

В ту ночь я впервые спал в своей новой комнате в школе. Прежде чем выключить свет, послушал, как Дилан поёт “Like a Rolling Stone”. Знакомый тоскливый припев написали словно специально для меня.

“No direction home. A complete unknown”[23], – вот мой новый статус. Но потом вдруг подумалось: я же смогу научиться говорить по-французски, освою новые предметы и сбегу наконец от назойливых родителей. Разве всё это того не стоит?

Утром я встретился с ними за завтраком, а потом меня отвезли в школу, чтобы попрощаться. Заехав на последний холм, мы заметили интересную церковь, которую не увидели накануне.

– Что это за церковь? Кто-нибудь знает? – спросила мама. Из её прочного деревянного корпуса вырастали гигантские цветные стеклянные луковицы, как у зданий Кремля, что я видел на фотографиях в журнале «Лайф».

– Я почти уверен, что это швейцарская православная церковь, – заявил отец, притормозив у обочины. – Посмотри на эти штуки в форме луковицы. Явный признак. Возможно, это значит, что ты когда-нибудь станешь монахом, Джон.

Он глянул на меня через плечо и усмехнулся, довольный тем, что кто-то может посчитать авторитетным его мнение касательно зарубежной церковной архитектуры. Или предсказания, кому суждено пойти в монастырь. Выглядело странно, что статус люфтменша был не пределом: отец уже обеспокоился, кем я стану, когда придёт время начать работать. Прежде чем назвать будущим монахом, он также примерял на меня должность старшего официанта или метрдотеля – из-за моего форменного пиджака и галстука от школы Адамса.

Отец припарковался во дворе. Открыл дверь, чтобы я вышел, а затем крепко обнял на прощание.

– Уверен, тебя здесь ждёт большое будущее. Когда увижу тебя в следующий раз, уже будешь свободно говорить по-французски. А я здесь всё ещё буду изъясняться языком жестов, – произнёс он.

У мамы на глаза навернулись слёзы. Она нервозно обняла меня и затем оттолкнула.

– Пусть теперь Эллен позаботится о тебе: она обещала, что сделает это и для тебя, и для меня, – произнесла она, отводя глаза.

А затем, чтобы не потерять самообладание, чмокнула меня в щёку и спешно вернулась в машину.

Отец постоял рядом со мной ещё минуту.

– Вот, – вдруг вспомнил он. – Пригодится. Нам они уже не понадобятся.

И сунул пять скомканных швейцарских франков мне в руку.

Я вернулся в главное здание, в кабинет месье Бюлера, за талоном на покупку школьных учебников. Тот долго объяснял, что именно я должен сделать. Стало понятно лишь то, что нужно пойти в книжный магазин “Payot” на улице Бург. Бюлер протянул мне список книг. Я прочёл, к своему удивлению, не узнав ни одного автора или издательства.

У подножья холма я сел на троллейбус до центра города и вышел на площади Святого Франциска. Увидел большую вывеску “Payot” на странном здании: перенести его в пригород Нью-Йорка – оно вполне казалось бы церковью. Я отдал свой купон продавцу, который вернулся с огромным пакетом учебников. Нагруженный ими, я побрёл обратно по маленькой пешеходной торговой улице, заглядывая в витрины магазинов. Остановился перед музыкальным магазином и увидел обложки альбомов Джими Хендрикса, Боба Дилана и “Fleetwood Mac”, названия на них были знакомыми, но дизайн отличался.

Поднимаясь по холму обратно в школу, я остановился у церкви, которую теперь считал «швейцарской православной», как уверял папа. Сумка с книгами казалась тяжёлой, поэтому я поставил её на землю у дорожки. Тут позади себя я услышал шум и обернулся. Там, во дворе первого здания, находились две огромные насыпи из цветных пластиковых полосок, почти тридцать футов высотой[24]. Вокруг больших насыпей имелось несколько полосок поменьше, таких же цветов. Мужчины в голубых халатах до колен копошились вокруг, давая друг другу указания, которые никто и не собирался выполнять. Со стороны было похоже на скетч братьев Маркс[25]. Криков раздавалось много, но явного лидера не хватало. Эти люди были какие-то особенные. Инстинкт подсказывал мне, что пристально разглядывать их не стоит, но я не мог сдержаться. Казалось, что все они страдают каким-то физическим уродством. Когда проходил мимо, они посмотрели на меня, вновь принялись за работу, а потом снова прекратили – чтобы в ответ тоже уставиться на меня (как будто не были уверены: реален я или всего лишь привиделся им).

– Откуда ты? – грубо спросил один из них простыми словами без артиклей. Затем другой задал мне тот же вопрос, и ещё один. Я снова и снова отвечал: «Из Нью-Йорка», а затем пояснял: «Соединенные Штаты».

Но каждый из них хотел в очередной раз задать мне этот вопрос, чтобы услышать ответ лично. Видимо, информация не из первых рук не могла их удовлетворить. Каждый раз, когда я выдавал готовую фразу, спрашивающий улыбался, как будто моя страна и штат (да и вообще моя личность!) освобождали от монотонной сортировки пластиковых полосок по цветам. Уходя, я услышал, как они повторяют: «Нью-Йорк», «Нью-Йорк» – снова и снова, словно это какое-то откровение. Возможно, это было частью чего-то большего, кратким знакомством с другим миром, миром эмоционального подъема и тайн, манящих городов и панорам. Слушая эхо, заходя во двор школы, я радовался от души, что меня запомнили, пусть даже и умственно отсталые. В четырехцветной брошюре, которую прислала нам школа, не говорилось о других зданиях на их территории, и уж точно не упоминалось о том, что практически у них на пороге располагается какая-то психушка.

Вернувшись в свою маленькую комнату, я изучил каждую купленную книгу и попытался представить, как будут проходить занятия. В моём воображении они выглядели похожими на занятия в Адамсе, только на французском языке. А ещё там были девушки, хихикающие над моим плохим произношением и грамматикой.

Я включил песню Джими Хендрикса “Castles Made of Sand” и слушал, как он играет свои звонкие аккорды. Соло переносило в другую реальность и вызывало галлюцинации. Я чувствовал, как ноты накапливаются во мне, а затем выливаются вовне, как будто я выпил мощный эликсир, от которого кружилась голова и крутило желудок. Зелье казалось сильным – достаточным для того, чтобы отвлечь от мысли о возможном конфузе, когда я начну говорить по-французски в классе.

В тот вечер я впервые познакомился с другими мальчиками с моего этажа. Наш наставник, месье Монтей, пригласил нас восьмерых в ресторан, где подавали швейцарские блюда. Не считая сырного фондю (которое я и раньше пробовал с братьями и сестрой во время наших семейных поездок на лыжный курорт), я совершенно не разбирался в швейцарской кухне, поэтому приготовился к самому худшему: неузнаваемым частям тел животных, загадочным соусам и тушёным блюдам.

Монтей, пожилой степенный человек с седыми, коротко подстриженными волосами, носивший очки без оправы, встретил меня у лестницы и пожал руку. Он преподавал историю в школе уже больше тридцати лет, как он рассказывал нам позже. Каждому мальчику, когда тот спускался с лестницы, он пожимал руку, а затем внимательно разглядывал его. Большинство были швейцарцами, хотя у некоторых из них имелся швейцарско-немецкий акцент, как у мистера Бюлера. На них были пиджаки с начищенными пуговицами, габардиновые брюки с заломами и туфли с кисточками. Так что их вполне можно было принять за группу частных банкиров, проходящих обучение.

В фургоне Монтей объявил, что он заказал для нас особенное блюдо – раклет. В ресторане мы сели вокруг небольшого стола, в центре которого размещалась плита, настольный электрический бройлер. На больших тарелках перед нами лежал набор продуктов – их предстояло сложить на треугольные металлические ложки и зажаривать под решёткой. Я рассмотрел вяленую говядину с гор Юра, сыр раклет и сливочный, варёный картофель. Все эти разогретые и расплавленные продукты употребляли в пищу с солёными огурцами и луком. Монтей продемонстрировал, как это делается, для тех из нас, кто подобное ещё не пробовал.

Съев одну ложку, я подумал, что это самое восхитительное сочетание вкусов, которое мне когда-либо доводилось пробовать. Пока я ел первую порцию, не теряя времени приготовил следующую. Похоже, другие мальчики были так же увлечены едой, как и я. На разговоры просто не осталось времени. И всё же, когда остальные перестали есть, я продолжил готовить ещё, пока не заметил, что все смотрят на меня – явно озадаченные тем, как такой маленький мальчик может так много в себя впихнуть.

Первый раклет, полная противоположность ужину у Митников накануне вечером, стал одним из лучших блюд в моей жизни. Причём понравился мне не только вкус, но и то, что Монтея и остальных впечатлило увиденное. Еда, казалось, не могла насытить меня. Я продолжал есть и не мог найти причины, чтобы остановиться.

– Где он всё это прячет? – спросил Монтей, криво улыбнувшись. Он переводил взгляд с мальчика на мальчика в поисках ответа.

– Может быть, незаметно в свои узкие брюки засовывает? – предположил Андре, словоохотливый бойкий мальчик из Женевы, с волосами, уложенными гелем.

Серж, смуглый, слегка полноватый мальчик, носивший золотой перстень с фамильным гербом, обронил по-английски:

– Может быть, он никогда не пробовал ничего настолько вкусного, – он улыбнулся мне, а я кивнул в ответ, потому что Серж был прав. Да, это была самая вкусная еда, которую я когда-либо ел. И потому за один присест я опровергнул все прежние обвинения касательно своих более чем скромных размеров.

Хотя я съел всего на несколько ложек больше, чем остальные, пятиминутным восхищением, что я вызвал, получилось наслаждаться гораздо дольше.

Поднимаясь по лестнице, я испытывал радушие и желание общаться, и поэтому пригласил Сержа в свою комнату. Я показал ему обложки альбомов Боба Дилана “Highway 61 Revisited” и “The Freewheelin”.

– Какой из них тебе больше нравится? – спросил я. Серж взял и стал смотреть, как Дилан менялся в лице: из молодого мужчины, похожего на мальчишку, прогуливающегося по заснеженной улице Гринвич-Виллидж с подружкой, превратился в равнодушного к камере насмешливого сфинкса, позволившего приблизить к себе объектив.

– Я их не знаю. Хотя, возможно, и слышал раньше. Поставь тот, который нравится тебе. А кто он?

А затем, услышав только одну строчку, добавил:

– Я в основном слушаю оперу. Это же твой Дилан поёт? У него ужасный голос. Как вообще ты можешь такое слушать?

– Наверно, меня больше всего интересует лирика, а голос лишь прилагается к тексту, – предположил я.

– О, тогда понятно, – произнёс он тоном, свидетельствовавшем о том, что понятнее ему не стало.

Он встал, протянул руку, чтобы пожать мою на прощание, при этом бросив формальным, совсем отстранённым тоном:

– Bonne nuit[26].

– Bonne nuit, – эхом повторил я, понимая, что мы никогда не станем друзьями. Но даже это не испортило восхитительных воспоминаний о горелом раклете, сыре, который я соскрёб с ложки и смешал с солёным мясом и мягким картофелем…

Первые несколько недель занятий были напряжёнными. Пытаясь одновременно усваивать информацию, переводя слова и времена из монологов преподавателей, я заработал головную боль. С каждым услышанным от них предложением всё больше отставал – в то время как другие студенты, особенно девочки, вели конспекты. Уже к середине утра у меня сильно разболелась голова, и я с нетерпением ждал звонка на перемену. Когда тот прозвенел и все классы опустели, я молча присоединился к болтающим ученикам на лестнице, ведущей во двор. Как по часам, фургон с кондитерскими изделиями из местной булочной въехал через колонны, поднимая в воздух камешки и пыль. Водитель поднял боковую панель, за которой была свежая выпечка: круассаны, бриоши и шоколатины. Мягкое слоёное тесто у меня во рту заставило забыть о мучительных попытках понять французский.

Андре и Серж оживлённо разговаривали с какими-то мальчиками из Женевы. Я слонялся возле них, пытаясь понять суть их планов на выходные, связанных с лодками на озере. Но, увы, мне нечего было добавить к разговору: их лексикон совершенно отличался от того, что я слышал в классе.

Вскоре я оставил попытки понять их разговор, когда услышал позади себя двух девушек, говоривших по-английски. Я обернулся. За спинами девочек, за колоннами школы, я заметил мужчин из психиатрической больницы, глазевших на толпы учеников. Их необычный облик дал мне повод заговорить:

– Разве они вас не смущают? – спросил я Эрику (девушку с чёрными блестящими локонами до середины спины), с которой сидел рядом на уроке французского языка. Эрика что-то говорила Биргитте, высокой шведке, всё время молчавшей. Подруги носили одинаковые вязаные свитеры до колен, белые рубашки и брюки. Они совсем не походили на девушек из моего танцевального класса. Несмотря на румянец на их щеках и живые глаза, казалось, что их молодость испарилась. Они вели себя по-взрослому: никакой непринуждённости.

Эрика повернулась ко мне так, словно я нарушал их границы не меньше, чем мужчины из психушки.

– Мы так уже привыкли к ним, что даже больше не замечаем, не так ли?

Биргитта поспешила кивнуть – и они, держась за руки, гордо зашагали прочь, будто я затронул какую-то неприличную тему.

* * *

На следующий день во время обеда я искал Биргитту и Эрику в столовой, но их нигде не было видно, поэтому я, как обычно, сел с мальчиками с моего этажа.

– Кто-нибудь из вас знает, куда ходят остальные? – начал разговор я. Они посмотрели сначала на меня, потом друг на друга и пожали плечами. Очевидно, подобный вопрос никогда их не интересовал.

Мои обеденные планы изменились на следующий день. Эрика и Биргитта находились в моём классе до обеда. И на этот раз, когда они вышли из школы и пошли вниз по холму к главной улице, вместо того чтобы направиться в столовую, я последовал за ними на безопасном расстоянии.

Подруги свернули в «Кафе де ля Роз», неприметное заведение, и через минуту я повернул туда же. Внутри музыкальный автомат играл “King Crimson”, прерываемый звонками и гонгами нескольких автоматов для игры в пинбол. Я заметил Биргитту и Эрику – они хихикали, указывая друг на друга, и курили сигареты, как и все остальные в переполненном зале. Их окружила группа студентов, которых я до этого мельком видел в школьном дворе. Парни (казавшиеся большими и неряшливыми, с нечёсаными волосами, вывернутыми наизнанку карманами) смеялись, толкали друг друга, играли в настольный футбол, кричали и ругались на странных языках (на каких именно – я не мог определить). Вся компания поглощала сэндвичи с ветчиной на длинных кусках багета, намазанных маслом. И, насколько я смог расшифровать обрывки их разговора, шутили о курении гашиша и кашляли с таким энтузиазмом, как будто это был самый важный ритуал в обеденное время.

– Вы приходите сюда каждый день? – нерешительно спросил я Эрику и Биргитту. Они многозначительно посмотрели друг на друга, как будто им требовалось посоветоваться, прежде чем ответить на мой вопрос. Казавшийся огромным рослый рыжеволосый мальчик в длинной синей военной куртке до пола вмешался, прежде чем они успели ответить:

– А кто он? И как нашёл сюда дорогу? Кто ты? Nouvel eleve?[27] – спросил он. Я не верил, что Эмили и Биргитта могли дружить с таким неопрятным человеком, как он.

Чтобы объяснить свой визит, я начал говорить, тщательно подбирая французские слова:

– C’est la première fois que…[28]

– Говори по-английски, – оборвал он меня. – Мы все тут владеем языком.

– Ив, иди сюда, – крикнул он вдруг мальчику постарше (с плохой кожей и милой эльфийской улыбкой). – Кто ты и откуда? Почему здесь? Изгнанник? Большинство из нас в изгнании, независимо от того, живём мы со своими семьями или нет, – продолжил он расспросы.

– Какие ещё изгнанники, Аксель? Это чушь собачья. На самом деле мы просто иммигранты, – возразил Ив.

– Никогда не думал об этом в таком ключе. Но, может быть, я тоже изгнанник, – поспешил заверить я. – А откуда здесь все?

– Мы отовсюду. Турция, Греция… Наши семьи приехали в Швейцарию по разным причинам, и мы оказались в «Ля Роз». Comme tu vois[29], – небрежно бросил он, оглядывая шумную комнату как хозяин и улыбаясь своей публике. – А ты что скажешь в своё оправдание?

– Мои родители решили, что безопаснее учиться в школе в Швейцарии, чем в американской школе. Поэтому и отправили меня сюда. Не изгнание, наверное, но близко к тому, – попытался оправдаться я.

– Ясно, беженец… А от чего, я не буду спрашивать. Оставайся с нами, – добавил он.

– Хэш? – спросил он, роясь в кармане. А затем достал маленький мятый кусочек фольги и протянул его мне. Я недоумённо уставился на него, не зная, что с ним делать.

– Viens, je vais te montrer[30], – предложил он, подводя меня к одному из столов. Потом вытащил зажигалку с изображением распятого хмурого Джима Моррисона с обнажённым торсом. За секунду нагрел фольгу, прежде чем раскрошить гашиш на сигаретной бумаге, смешать его с табаком и затем скрутить между пальцев. С толстой стороны он вставил картонный фильтр.

– Voilà, – произнёс он. – Pour toi[31]. Думаю, это твой первый косяк с гашишем. Только не спеши. Это «афганский чёрный». В нём есть вкрапления опиума. Так, во всяком случае, говорят.

Шум, музыкальный автомат и услышанный мной английский язык убедили меня в том, что «Кафе де ля Роз» станет моим новым домом вдали от родных мест. Так и произошло…

Уже потом Эрика и Биргитта, Аксель и Ив помогали мне с учёбой. А ещё помогал гашиш, который то один, то другой давали мне. Сперва бесплатно, а затем за ливанский или афганский просили суммы наобум, первые приходившие им на ум. Потом отламывали кусочек и совали мне в карман.

В конце дня я обычно открывал маленькое окно в своей комнате, раскуривал косяк, выпуская дым в листья каштана. Родной дом был так далеко! Я скучал по всему: по родителям, по братьям и сестре. Скучал по Синдбаду, большому чёрному ньюфаундленду, которого Дэнни уговорил родителей купить (сказав, что ему не с кем играть). А ещё по Марианите, её серебряному блюду и золотому зубу. Я пытался проигрывать свои старые пластинки, чтобы приблизиться к родным: закрывал глаза и представлял, что они сейчас делают и в каких комнатах находятся.

Каждую неделю я писал домой письмо, где пытался описать свою новую жизнь, неизменно добавляя новые французские слова, которые выучил, чтобы впечатлить их своими успехами, а ещё новые слова из книг на английском языке, что читал самостоятельно – даже строки из стихотворений Дилана Томаса, слышанные много раз и оттого часто приходившие мне на ум. Я старался не говорить о своей тоске по дому. Хотелось, чтобы родители, особенно мама, считали меня смелым и независимым. Мне тогда казалось, что, признайся я, как сильно скучаю, сразу же появились бы новые вопросы, на которые мне точно не хотелось отвечать. Например, кто мои друзья и чем мы занимаемся вместе. Или такой: «А у тебя уже есть девушка?»

Папа добавил меня в список получателей еженедельного новостного письма, которое он диктовал Джо и отправлял своей матери в Майами-Бич, бабушке и дедушке в Омахе и другим родственникам. В нём говорилось о том, где они с мамой смогли побывать и что делали, но многих деталей явно не хватало. Дэнни и Эйлин сейчас уже по семь и девять лет – они едят взрослую пищу? Как Тим решил, в какую подготовительную школу ему пойти?

Папины письма представляли собой список фактов и мест, вызывавших горячее желание вернуться туда, чтобы увидеть всё своими глазами – понять по-своему и описать так, как я это увижу. От этих писем мне не раз хотелось всё бросить и вернуться домой. Но я знал, что не могу этого сделать, поэтому и решил позвонить Эллен Митник на следующее утро. Она взяла трубку после одного гудка.

– Джонни! Я гадала, сколько времени пройдёт, прежде чем ты наконец позвонишь. Как у тебя дела? Почему бы тебе не приехать и не провести с нами выходные? – это были самые приятные слова, которые я слышал с момента своего приезда.

Глава 8

В субботу после занятий, в полдень, Эллен открыла дверь и осыпала меня поцелуями.

– Рассказывай всё, Джонни, – попросила она, ведя меня к дивану в гостиной (столь большому, что загородил бы целый холл в банке). – Тебе нравятся учителя? Начнём с этого.

– Монтей – добрый человек! – произнёс я, начав свой рассказ так, будто неделями ни с кем не разговаривал. – Он говорит медленно, так что я понимаю почти каждое слово. И он связывает Швейцарию со всем миром, объясняя, как эта маленькая страна впитала в себя стили остальной Европы.

Я заметил, что Эллен смотрит в окно, почти меня не слушая. А когда увидела, что я заметил, насколько она равнодушна, то поспешила оправдаться.

– Джинни бы так гордилась тобой. Давай позвоним ей завтра, дорогой, хорошо? Можешь говорить столько, сколько захочешь. Нэйтан не тревожится о телефонных счетах. Он проводит с телефоном больше времени, чем со мной, – прощебетала она, ища на моём лице признак того, что я понимаю её затруднительное положение.

Каждый раз, когда она называла меня «дорогой», это больше походило на отстранённость, чем на выражение нежности.

– Знаешь, Джонни, ты для меня – как второй сын. Я так тебя люблю, дорогой.

Она смотрела на меня ясным взглядом, у неё были золотые глаза, веснушчатое лицо и копна рыжих волос, а я только и думал: и как только она могла сказать такое? Всё, что она знала обо мне – я сын её близкой подруги. Так что же: может быть, я считался и её сыном тоже? Неужели она это имела в виду? Или сын её близкой подруги воспринимался ею как собственный?

Это были какие-то новые понятия о семье, но почему-то как можно дольше не хотелось верить в каждое из них. Я попытался представить, каково это – быть её сыном? Но подобное предположение казалось таким же странным, как не замечать у друга косоглазие. В перерывах между моими излияниями её внимание возвращалось к окнам, как будто она пыталась увидеть что-то в озере, где-то далеко в его глубинах.

– Как тебе Бордас? – спросила она. – У Эрика случились ужасные занятия с ним в первый год. Бордас – типичный швейцарский педант. Никогда не видела, чтобы он улыбался. Он у тебя преподаёт?

– Да, учитель французского. Очень строгий. Если не ответить на его вопрос – точно, как написано в учебнике, или если даже упустить хоть что-то – ругается. На днях мы читали Паскаля, где тот называет человека мыслящим тростником. Бордас обратился ко мне: «Уэллс, как Паскаль определяет человека?» Я не мог вспомнить, как по-французски «тростник». И выдавил из себя что-то вроде: «Человек определяется мышлением». «Но что такое мышление?» – начал уточнять он. А слово вылетело у меня из головы. Я огляделся, рассчитывая на помощь, но одноклассники были слишком запуганы Бордасом. В следующее мгновение я почувствовал, что меня ударили по лбу чем-то острым. Даже не понял, что произошло, пока не увидел, что кусок мела, который бросил преподаватель французского, покатился по полу. “Vells, tu es un espece de petit crapeau”[32], – заявил он. То есть мой учитель назвал меня разновидностью миниатюрной жабы. Наверное, он так действительно думал.

Эллен снова смотрела в окно. Она утопала в своих мыслях и никак не реагировала на сказанное мной. Её лицо не выражало никакого сочувствия ко мне по поводу нападения Бордаса. Даже другие ученики в классе проявили большее понимание, явно шокированные тем, что сделал их учитель.

– Не хочешь ли ты принять душ? – неожиданно предложила Эллен. – Готова спорить, что отдельная ванная – это неплохо, не так ли?

– Да, спасибо. Прекрасно получить личное пространство, – согласился я.

Пока вытирался, я услышал бу́хающий бит, шедший по половицам старого дома. Я быстро оделся и направился по коридору в сторону музыки. Бас-гитара и барабан гремели за дверью, поэтому я громко постучал, а затем услышал голос Эрика, криком попросившего меня зайти. Когда я вошёл, он держал в руках обложку “Let It Bleed” группы “Rolling Stones” с изображённым на ней многоярусным тортом на виниловом блюде. Качая головой и корпусом в такт “Midnight Rambler”, стуча ногами по полу, как будто пробирался по грязному полю в высоких сапогах, он сидел за столом, заваленным учебниками. Эрик был высокий, с тёмными, вьющимися волосами, как у его отца. И когда он наклонялся вперёд в такт музыке, я мог видеть, что эти волосы настолько тонкие, что едва прикрывают кожу головы.

Я сел на стул лицом к нему, пока тот раскачивался взад и вперёд. Эрик как будто бы не видел меня – был в трансе. А я ёрзал и пытался придумать, что сказать.

– Когда твой первый экзамен? – наконец выдавил я.

Гитарные аккорды покрывали его молчание. Он снова взял обложку альбома.

– Вот, только что сдал, – объяснил он.

– Какой самый лучший музыкальный магазин в Лозанне? Я видел только один, на улице Де Бург. Ты это там купил? – спросил я первое, что пришло в голову.

Но он снова не ответил. Я даже не знал, уйти мне или остаться.

– Ты знаешь Акселя и Ива? – спросил я, думая, что он мог бы их знать, так как они учились всего на класс младше него. Он остановился на секунду, посмотрел прямо на меня своими глазами навыкат, как будто я спросил что-то особенно глупое.

– Нет, а что, должен что ли? – ответил он с раздражением.

Я ломал голову над темой для разговора. Что могло бы заставить Эрика обратить на меня внимание, придать мне солидности в его глазах, сделать таким же взрослым, как он сам?

И прежде чем осознал, что именно говорю, вдруг проболтался:

– Папа отправил меня к проститутке прошлой весной. К шведке по имени Ингрид.

Внезапно Эрик перестал качаться, убавил громкость и поднял иглу.

– Повтори. Что сделал Арнольд?

– Послал к Ингрид, что живёт на Шестьдесят восьмой улице. Она шведка. Но у неё тёмные волосы, завязанные жёлтым платком. Ты знал, что не все шведские девушки блондинки?

– Погоди-ка, секундочку… Твой отец послал тебя к шлюхе?! Ты не шутишь? И дал тебе деньги? А что она с тобой делала? Расскажи всё в подробностях. Ничего не упускай!

– Папа назначил встречу и дал мне стодолларовую купюру. Правда, почти ничего не рассказал о ней перед этой встречей. Поэтому я не знал, чего ожидать.

– Как она выглядела? И о чём говорила?

– Ну так, задавала простые вопросы. Люблю ли я спорт? Есть ли у меня домашние животные? И всё в таком духе. Она довольно симпатичная. Точнее даже милая. Но только у неё чёрные волосы. Ты знал, что у некоторых шведских девушек тёмные волосы? – спросил я его снова.

– Да, конечно. У некоторых и должны быть такие. Так что она с тобой делала? – торопил он.

– Сняла с меня одежду, – рассеянно начал я.

– И что, всё? – нетерпеливо перебил он. – Раздела, а потом что? Искупала, что ли? Ну же, Джонни: давай подробности! Она сосала член?

– Да, немного, – отозвался я, уже жалея, что вообще заговорил об Ингрид.

– Послушай, ты не можешь рассказать мне совсем немного о том и о сём, а потом просто послать меня. Это некошерно. Либо рассказывай всё, либо вообще не стоило начинать говорить об этом. Так что же ещё она делала? Ты трахал её? Хотя, наверное, ещё не дорос до этого. Сколько тебе вообще лет? Выглядишь лет на одиннадцать. Ну так что, трахал? Чувак, твой отец самый лучший. Мой никогда бы не сделал такого для меня. Ну и каковы ощущения с ней? – закидывал он меня вопросами.

Я скривился от мысли о Нэйтане и плотских вопросах.

– О, она выглядела идеально, – отчеканил я, надеясь, что это заставит его замолчать.

– А дала потрогать сиськи? А между ног? – настойчиво вопрошал Эрик. Тут он навис над стопками книг и альбомов, пристально глядя на меня. Его челюсть выглядела так, будто он что-то жевал.

– Она взяла мои руки и обхватила ими своё тело… Только никому не говори об этом! – попросил я.

Мне казалось, что я развёл небольшой костёр и думал, что смогу его контролировать, а потом вдруг вспыхнул весь лес.

– Могут случиться большие неприятности, если кто-то узнает.

– Да об этом не волнуйся, – заверил Эрик. – Мужик, считай, тебе крупно повезло!

Он пристально смотрел на меня и не моргал. Наверное, пытался понять: уж не выдумал ли я всё это, чтобы привлечь к себе внимание. Его глаза сверкали, а челюсть отвисла. По мере того, как сказанная информация доходила до него, я понял, что он смотрит на меня уже совсем по-другому, как бы переоценивая. Он разглядывал меня бесконечную секунду, пока не включил “Midnight Rambler”, прибавив ещё громкости.

Когда из колонок раздались первые гитарные аккорды и он отвернулся, мне очень захотелось убежать, лишь только он моргнёт. Но этого не произошло в течение нескольких неловких, унизительных мгновений. Когда он целиком погрузился в музыку, я встал и поспешил к двери.

Коридор казался туннелем. Я бросился на кровать и лежал, застыв от ужаса, спрашивая себя, как я мог рассказать Эрику об Ингрид: ведь я не говорил о ней даже Тиму! Может быть, отдалённость от дома давала ощущение безопасности? А может, я просто настолько отчаялся? Неужели только так можно заполучить внимание Эрика?

У меня пересохло во рту. Захотелось испариться или заснуть в своём унижении на несколько дней. Я ведь вверил Эрику самую уязвимую часть себя, а теперь и понятия не имел, что он с ней сделает. Ни разу в жизни не чувствовал себя настолько уязвимым, обнажённым, как в тот момент. И всё, о чём только мог думать, – как исчезнуть из этой комнаты и из этого дома.

Должно быть, я заснул, поскольку следующим, что я услышал, стал звук колокольчика. Сначала засомневался: не во сне ли это? Но потом понял, что этим колокольчиком Митники приглашали к ужину. Неторопливо поднявшись, я встал и пригладил волосы перед зеркалом. Может быть, произошедшее у Эрика просто приснилось мне?

Эллен ждала меня внизу у лестницы.

– Почему бы тебе не позвонить домой, дорогой? – спросила она. А затем провела в кабинет, где хранилась коллекция из по меньшей мере двадцати пар бронзовых рук, тянувшихся вверх. Потом закрыла дверь и показала, как звонить за границу.

Моя мать взяла трубку и начала с приветствия:

– Здравствуй, дорогой.

Как только я услышал её голос, то сразу перенёсся в уединённость её гардеробной. По сравнению с огромным домом, где я находился, с собственным лифтом и бесценными произведениями искусства, она казалась тёплой и уютной.

– Где ты? С тобой всё в порядке? – спросила мать с той же тревогой в голосе, как и всегда, когда я звонил неожиданно.

– Вот, остался у Митников на выходные. Не волнуйся о том, сколько это стоит. Они заверили, что можно позвонить. Как ты? Очень по тебе скучаю, – быстро выпалил я.

Сквозь помехи на линии услышал, как на заднем плане лает Синдбад. Когда мама положила руку на трубку и сказала папе, что звоню я, весть об этом мигом разнеслась по всему дому. Братья и сестра сразу бросились к телефону, чтобы поговорить со мной. Родной дом протянул мне руку через океан, как тянулись бронзовые руки на чёрном кожаном столе передо мной.

Швейцария казалась унылым местом. Захотелось вернуться домой – хотя бы потому, что там я уже знал, где именно расставлены возможные ловушки.

С неохотой я повесил трубку и направился в столовую. Эрик, Эллен и Нэйтан ждали меня. Они что-то бубнили время от времени, но почти не разговаривали друг с другом. Вулфи сидел у ног Нэйтана, поднимая свою огромную чёрную голову только тогда, когда ему казалось, что его собираются накормить объедками со стола.

Передо мной стояла тарелка с едой, свисавшей с краёв. Я почувствовал себя побеждённым ещё до того, как поднял вилку. Моему с таким трудом отвоёванному принципу брать столько еды, сколько смогу съесть, противостояла тарелка, приготовленная специально для меня на кухне: груды варёной картошки, спутанные ветки брокколи и огромный кусок мяса.

В тот момент мне вдруг стало всё равно: придерживаюсь я своих принципов питания или нет. Аппетит спешно покинул меня, и пришлось катать еду по своей тарелке, как обычно и делал до того «великого дня», когда я отказался съедать больше, чем хотел. Нэйтан проткнул большой кусок мяса на моей тарелке и помахал им перед Вулфи.

В воскресенье в доме весь день были лучшие друзья Эрика, чем заметно оживляли атмосферу. Пер-Хенрик (или П.-Х., как его все звали) был высоким, светловолосым, симпатичным шведом из класса Эрика. Как, впрочем, и Ассен, коренастый болгарин. Эти двое сплотились вокруг Эрика и выглядели неразлучными приятелями. Во второй половине дня они сидели в комнате Эрика, фантазируя о сюжетах фильмов и других проектах. Они относились к тем молодым людям, что постоянно строят вместе умозрительные планы на будущее – но не ради воплощения их в жизнь, а чтобы просто пофантазировать.

Дверь в комнату Эрика была открыта, и я стоял возле неё так, словно вчера не испытывал унижения. П.-Х. сидел у открытого окна, и ветерок шевелил его светлые волосы. Ассен растянулся на полу в позе мертвеца, а Эрик небрежно вытянул ноги на стол. Когда Эрик увидел, что я топчусь у двери, то помахал рукой и указал на стул.

– Джонни, давай введём тебя в курс дела, – начал Эрик. – Сейчас работаем над сценарием фильма о Швейцарии во время Второй мировой войны. Официально страна сохраняла нейтралитет, но неофициально – пропускала нацистские поезда через немецкие районы Швейцарии и хранила золото, отобранное нацистами у евреев в лагерях. Если хочешь, можешь что-нибудь добавить. Если нет, тогда лучше молчи.

– Ты нашёл в библиотеке книгу, о которой я говорил, «Письма к Сюзанне»? – спросил Эрик, явно неофициальный капитан команды, у Ассена.

– Я просмотрел её, но не взял. Не думаю, что она нам пригодится.

– Итак, мы знаем, что швейцарцы – и до, и во время войны – не пропускали тысячи евреев и беженцев через свои границы. Мы знаем, что ставили штамп «Е» в их паспортах и клали деньги евреев в банки в Женеве и Цюрихе. Мы знаем, что купили сотни тысяч кусков золота Мельмера, украденных у жертв Холокоста. Как и то, что пропускали нацистские поезда через свои границы. Как мы можем превратить это в историю? – спросил Эрик.

Все трое кисло посмотрели друг на друга. Помимо того, что местом действия их фильма станет сочувствующая нацистам немецкоязычная Швейцария времён Второй мировой войны, больше не возникало никаких идей.

– Что, если у одного из пронацистски настроенных полковников швейцарских вооружённых сил есть жена-еврейка и она пытается тайно перевезти свою семью в страну. Так пойдёт? – спросил наконец П.-Х. Остальные пожали плечами.

– Что думаешь, Джонни? – обратился ко мне Эрик.

– Звучит, как хороший поворот. Может быть, сможете его использовать? – предположил я.

Спекуляции и сюжетная линия зашли в тупик. Эрик с приятелями делали заметки в своих маленьких блокнотах и праздно перелистывали страницы справочников.

– Ассен, принеси нам эту книгу. Может быть, отыщем ещё одну идею. Эй, ребята, знаете, что сделал отец Джонни? – спросил Эрик. Они подняли глаза. Я сразу почувствовал тошноту. Прежде чем Эрик произнёс ещё слово, я уже знал, что за этим последует.

– А что он сделал? – спросил П.-Х.

– Не поверите, – воодушевлённо начал Эрик. – Дал деньги и послал его к проститутке. Можете в такое поверить? Может, стоит включить это в сценарий?

– Я слыхал, что отцы делали что-то подобное раньше, но это редкость даже для Болгарии. Ну и как она, Джонни? Не слишком ли ты молод для такого опыта? В моей стране каждый отец ждёт, пока мальчику не исполнится по крайней мере тринадцать. Я и не знал, что в Америке отцы тоже делают такое для своих сыновей. Тебе же уже есть тринадцать? – спросил Ассен доброжелательным голосом.

– Мне почти шестнадцать! – обиделся я.

– О, ну тогда нормально. Давай тогда расскажи… Какой она была?

– Повтори им то, что рассказывал мне вчера. Не опускай подробности, – бросил Эрик.

Я монотонно начал пересказывать то, что Эрик уже слышал.

– Лучше сразу начинай про ту часть, где секс! – перебил Эрик.

– Не хочу… – я уставился в пол. – Сам, если хочешь, расскажи.

– Эрик, оставь бедного ребёнка в покое. Он не обязан рассказывать нам, если не хочет. Мы сами можем всё додумать, – рассудительно произнёс Ассен.

– Она расстегнула твою ширинку и взяла в руки твой член, так? – предположил Эрик.

– Нет, всё не так. Поцеловала меня в щёку, а потом взяла за руку и усадила на кровать. Затем встала на колени и начала расшнуровывать мои ботинки. Затем расстегнула мой ремень и сняла с меня носки. Это всё, что я скажу, Эрик, – насупился я.

– Джонни, ты обо всём умалчиваешь. Почему ты такой коварный? – удивился он. И, указывая на П.-Х. и Ассена, добавил: – Ребята жаждут продолжения истории. Скажи, сняла ли она свой жёлтый платок, когда сосала тебе?

Я встал, чтобы уйти. Ассен и П.-Х. смотрели мне вслед. Они оставались всё в том же положении, как и когда я вошёл. Очевидно, мне сочувствовали, но не так, как я сам себе. Преданный, униженный, злой – я испытывал тошноту. И не мог определить, какое чувство проявлялось сильнее.

Я побрёл обратно по коридору, что теперь казался альпийской тропой, ведущей прямо в ад.

Дойдя до своей комнаты, лёг на кровать. И закрыл глаза, чтобы отгородиться от того, что только что произошло. Образ игральной карты – в двух положениях – проявился вдруг в моём сознании. Ребром, на свету между кончиками пальцев, она выглядит тонкой и острой, как лезвие бритвы. Этакое оружие, прекрасно скрывающее свою истинную сущность. Не видно ни ранга, ни масти, ни цвета. Но когда её кладут лицом вверх, то всё становится открытым: моментально доступная информация. В своих мечтах я поворачивал карту к свету и обратно, меняя одно её положение на другое. И представлял себя такой картой. С одной стороны выглядел худым, маленьким и твёрдым, бдительным и тихим, недоступным. Но с другой стороны – открытым и откровенным. Я мог сказать что угодно кому угодно и по любому поводу, нисколько не задумываясь о риске: совершенно открыт и доверчив.

Образ такой карты, как я его представлял, переворачивался и закручивался по спирали, пока в сознании обыгрывались разные положения: полуоткрытое, на три четверти открытое, ребром, почти невидимое на свету. Если бы я понимал возможные риски, прежде чем войти в комнату Эрика, то мог бы избавить себя от мучительной сцены и последующего предательства. Мне следовало находиться во всеоружии, зная, что Эрику нельзя доверять. А не идти туда неподготовленным. Лучше всего, конечно, было и вовсе не заходить к нему, остаться наедине со своей тонкой, непостижимой сущностью.

Я решил, несмотря на такие плюсы, как собственный душ, еда получше и возможность звонить домой, что ещё нескоро решусь провести очередные выходные с Митниками. Существовали ведь и другие дети, с которыми можно подружиться: был шанс, что они окажутся менее агрессивными.

* * *

Пускай некоторые занятия шли до полудня, суббота всегда казалась праздничным днём. Учителя были в хорошем настроении, контрольных не проводили, а ученики уже вовсю планировали свои выходные. Для тех немногих пансионеров, что не уезжали на выходные домой – в Женеву или даже в далёкий Базель – выдавался неплохой шанс побродить по городу и съесть мороженое в ресторане “Mövenpick”, недавно открывшемся рядом с университетом.

После звонка в полдень в школе не осталось ни души. Хотя надзиратель иногда и показывался, он не слишком серьёзно относился к своей работе, а в результате никто ни за чем не следил. Дети приходили и уходили, когда им вздумается. И оставались на всю ночь, если хотели. Каждые несколько месяцев в субботу вечером устраивался очередной ужин с месье Монтейем, только без раклета – это угощение, к сожалению, предлагалось только на первый ужин. Время от времени нам устраивали танцы с одной из школ для девочек в окрестностях Лозанны. Но, кроме этих нечастых событий, не существовало никаких запланированных мероприятий.

В результате в выходные правили разные банды. Банду турков (кстати, настоящим турком был только один из них) я боялся больше всех. Они высоко ценили себя и всегда элегантно одевались – в чистые белые рубашки, отглаженные брюки и синие пиджаки, на которых всегда сверкали золотые пуговицы. Ярак, главный у них, – сын турецкого миллионера. Крепкого телосложения, как у гангстера, коренастый – он скорее напоминал мужчину, чем мальчика. И выглядел по крайней мере на десять лет старше своего возраста. Его щёки всегда были тёмными, что наводило на мысль о том, что ему приходится бриться чаще, чем раз в день. В школе говорили, что он быстро пускает в ход кулаки. Мохаммед, его приспешник, был персом. И если верить всё тем же школьным сплетням, его отец служил в «Савак», печально известной своей жестокостью тайной полиции Ирана. Худощавый, ростом более шести футов, он носил ремень, застёгнутый под грудной клеткой, отчего его брюки становились слишком короткими для его потёртых чёрных шнурованных ботинок. Его взгляд удивлял затравленностью, и я все время думал о том, что за пытки он видел и какие секреты хранил. Напевая и бормоча слова про себя, он общался с призрачным внутренним «я», которое одновременно было и спонтанно жестоким, и до тошноты сентиментальным. Казалось, Мохаммеда охватывала пронизывающая грусть. Он почти никогда не говорил, а свою неловкость скрывал писклявым хихиканьем.

Однажды за ужином в субботу вечером Ярак и Мохаммед сели по обе стороны от меня.

– Ну что, разве ваш президент Никсон не великий человек? – спросил Ярак.

– Нет, не великий. И Киссинджер тоже нет, – ответил я. – Они нападают на невинных людей, которые ничего им не сделали. – Почувствовав опасность, я попытался скорректировать своё мнение. – Но он сделал и несколько хороших вещей, – заверил я. Они мрачно посмотрели на меня.

– Тебя могут призвать в армию, и тогда тебе придётся поехать во Вьетнам, – заявил Ярак.

– Мне только пятнадцать, так что пока мне не нужно принимать такое решение, – проговорил я не без опаски.

Они слушали без должного любопытства: я мог бы им дать только бессмысленный или неверный ответ.

– Мы с Мохаммедом тут обсудили… И решили, что ты хиппи. А хиппи не место с нами в одной школе. Думаем, тебе стоит подстричься. Разве президент Никсон не говорил американцам, чтобы они подстригались? Там, где живём мы с Мохаммедом, неповиновение равносильно измене, – угрожающе процедил Ярак.

– Никсон такого не говорил, но, возможно, вы думаете о Леди Бёрд Джонсон. Она несколько лет назад попросила: «Помогите Америке оставаться красивой. Подстригитесь». Я собирался подстричься, когда поеду домой на Рождество, – ответил я, чтобы их задобрить.

– Мы думаем, не стоит ждать так долго. Мы можем подстричь тебя сегодня вечером. А то до рождественских каникул ещё почти месяц.

– Я бы предпочел подождать до возвращения в Нью-Йорк. Но хорошо, обещаю, что сделаю это быстрее. Je vous jure[33], – добавил я. – Клянусь вам!

– Короче, мы с Мохаммедом думаем, что волосы слишком длинные. И мы хотели бы обрезать их тебе прямо сейчас, – безапелляционно заявил Ярак.

Я судорожно пытался придумать, куда бежать: может быть, в комнату? Но, скорее всего, они поймают меня раньше, чем поднимусь по лестнице. Спуститься в «Кафе де ла Роз»? Слишком далеко. Может быть, моя реакция должна выглядеть более непринуждённой, будто действительно не верю, что они собираются порезать меня?

– Приятно было поболтать с тобой, Ярак, – постарался попрощаться я как можно бесстрастнее и торопливо вышел из двери столовой.

Но, прежде чем я успел усомниться в том, что они ринутся следом, меня обступили с двух сторон. Я попытался было вырваться, но они схватили меня за руки и силой потащили в свою комнату – в другое здание, с задним крыльцом, выходившим во двор. Мохаммед грубо усадил меня на стул на крыльце, а Ярак исчез. Через минуту он вернулся с верёвкой и ножницами. Мохаммед держал мои руки за спиной, а Ярак обмотал веревку вокруг меня и завязал её сзади. Я оцепенел. Что это за студенты, которые держат в комнате верёвку про запас?

– У меня нет большого опыта работы парикмахером, но твои волосы возражать не станут. Можешь подправить их позже, если вдруг выйдет криво, – ухмыльнулся Ярак. Мохаммед хихикнул.

Начав спереди, он отрезал чёлку, которая упала мне на глаза, затем перешёл к макушке и отрезал длинные пряди сзади, они посыпались за воротник рубашки. Клоки волос покрыли крыльцо, на голове неравномерно распределились остатки. Когда Ярак стриг, он издавал негромкие кудахтающие звуки в одобрение самому себе, как будто, подстригая меня, совершенствовал мир.

– Что ты думаешь, Мохаммед? Маленькому предателю достаточно? – спросил Ярак.

– Может быть, снять чуть больше с боков? – предложил он.

– Non[34], достаточно. Развяжи его, – приказал Ярак.

Как только я почувствовал, что верёвки ослабли и можно свободно вытянуть руки, я помчался галопом, как жеребёнок. Сердце колотилось от страха и негодования. Захотелось убить своих обидчиков. Привязать их к стульям и брить до крови и полного облысения. Я чувствовал, как адреналин бурлит в моём теле и бьёт в глаза.

Чтобы успокоиться, я прислонился к стене главного здания, спрятавшись от посторонних глаз за кустарником.

Это было таким же вторжением в моё тело, как и сделанное Макэнери. По сравнению с этим папа и Ингрид казались очень даже цивилизованными людьми. Я гадал, почему так много людей стремятся изменить меня. Даже пытливые вопросы Эрика о моих похождениях с Ингрид нарушали мои границы. Казалось, от меня самого теперь ничего не осталось. Даже способность сопротивляться, которую в последнее время начал осознавать всё сильнее и сильнее, теперь вдруг оставила меня. Все почему-то лучше меня знали, как должно выглядеть моё тело. И я уже не чувствовал, что моё тело действительно мне и принадлежало.

Отчаявшись, начав сомневаться в своём физическом существовании, я скачками дошёл до комнаты. Даже не захотел посмотреть, как они искромсали мои волосы. Мне теперь было всё равно.

Я споткнулся на лестничной площадке второго этажа и услышал несколько нот знакомой песни: “Lucky Man” группы “Emerson, Lake and Palmer”. Даже этажом ниже я мог расслышать припев: “Ooh, what a lucky man he was”[35].

Подойдя к двери, я понял, что песня доносится из моей комнаты. Дверь оказалась приоткрытой. Осторожно открыв её до конца, я увидел невысокого мужчину, одетого в длинное синее пальто, раскачивающегося в такт медленно нарастающему припеву. Когда он повернулся, я сразу узнал одного из странных бесформенных мужчин из приюта. Но как он попал в мою комнату?

Я напрягся, предчувствуя конфликт. Но когда мужчина посмотрел на меня, я заметил, что его подбородок мокрый от слюны, а глаза выпучились под тяжестью лба. По несчастному взгляду незваного гостя стало понятно, что тот безобиден. Чтобы объяснить своё присутствие, он тихо и просто произнёс:

– J’aime la musique qui secoue[36]. – Затем он поднял иглу и поставил её на начало песни.

Его тело, движимое мелодией припева, раскачивалось вперёд и назад. А я стоял рядом с ним. Его удовольствие казалось искренним и глубоким: в нём не чувствовалось угрозы (хотя его руки, висевшие по бокам, были сжаты в кулаки). Он тихо напевал, оторванный от себя самого.

Когда песня закончилась, он поднял иглу и снова, уже в третий раз, поставил её на начало. Я даже не шелохнулся, чтобы остановить его. Мы так и слушали музыку – вместе, молча. Когда песня закончилась, я понял, что он собирается включить её снова, но я – осторожно, как только мог – вынул тонарм из его руки.

– Il faut rentrer maintenant[37], – произнёс я. Он посмотрел на меня своими тёмными сонными глазами и попятился к лестнице.

Я вдруг почувствовал странное спокойствие. Незваный гость вернул мне тот покой, каким я обладал последние месяцы. Возможно, его собственное спокойствие теперь поселилось и во мне. Я лёг на кровать и на минуту закрыл глаза, прежде чем снова поставить иглу на начало песни.

“Ooh, what a lucky man he was”, – повторялось в припеве.

Глава 9

Когда я вошёл в парадную дверь своего дома, мне вдруг показалось, что часы с кукушкой (которые мы купили во время первой поездки в Лозанну и которые остановились ровно в тот момент, когда я уехал) снова пошли: пластиковые фигурки возобновили свою обычную работу, стали собирать дрова и кружить вокруг затянутой снегом крыши шале. Мои братья и сестра бросились обнимать меня, повисли на моих руках и плечах, прижались к моим ногам. Синдбад тыкался в нас носом, а с его пасти по бокам свисала слюна.

Мать сначала обняла меня, а затем отодвинула на расстояние вытянутой руки, чтобы увидеть меня целиком.

Я оставался прежним… Но всё же уже не был прежним! Пускай на меня напали, я пострадал. Но теперь я расправил плечи – и чувствовал это в себе. Моя уверенность возросла, а моего французского теперь хватало для понимания большей части того, о чём говорили в классе. Даже сленг, второй после английского язык в «Кафе де ла Роз», стал частью моего лексикона. Я чувствовал себя чем-то большим, хотя бы в собственных глазах.

Папа стоял немного в стороне от остальных, давая им возможность первыми пообщаться со мной.

– Что случилось с твоими волосами? – удивилась мама. Мой причесон, дело рук турков, немного пооброс, и я стал выглядеть как нечто среднее между Франкенштейном с маленькой головой и Распутиным (или каким-нибудь другим безумным русским монахом). Неровная чёлка напоминала зубчики ножниц зигзагов, бока выглядели ужасно неровными.

– Это долгая история, – ответил я. – Расскажу позже.

Папа подошёл ближе и окинул меня проницательным взглядом.

– Ты ведь не начал посещать эту православную церковь?

Мы рассмеялись. Папин абсурдный юмор казался приятным и родным, он был такой же частью дома, как шторы или ковёр. А турецкая стрижка действительно смотрелась несколько кособокой, как у миссионеров.

– Я вижу, что в тебе что-то изменилось, Джон. Что-то в твоих глазах. Они теперь кажутся сильнее, – произнёс одобрительно папа.

Тим стоял на лестнице позади домашних животных, брата, сестры и родителей. Он жестом позвал меня наверх. Когда я вошёл в нашу комнату, всё выглядело точно так же, как и раньше: полосатые покрывала на кроватях и валики, куда мы запихивали подушки; оранжевый ковёр и чёрное кресло. Плакат, сообщающий о выступлении Джими Хендрикса в «Филлмор Уэст» в Сан-Франциско, все ещё висел на потолке. Как и плакат с изображением коренного американца с одним пером на голове за повязкой (плакат пояснял: не обязательно быть евреем, чтобы любить настоящий еврейский ржаной хлеб от “Levy’s”). Когда мы устроились в наших креслах-мешках, комната выглядела как пасторальный пейзаж, в который мне захотелось вновь вписаться.

– Так что же произошло на самом деле? – спросил Тим, глядя на мои волосы.

– Мне надо тебе прямо сейчас рассказать? – удивился я.

– Ага, – согласился он, пристально глядя в глаза. – Никому не скажу, если не захочешь, – заверил он.

– Турок и перс привязали меня к стулу и остригли. Ты бы видел, как причёска выглядела сначала. Как будто меня посыпали перьями! Хуже некуда. Ненавижу этих сволочей.

– Написал на них заявление?

– Шутишь? Кто знает, что бы ещё они сделали, если бы я на них донёс. Не думаю, что захочу рассказать маме и папе правду: они не поймут. Так что держи это при себе. А то папа захочет поговорить с директором, а ничего хорошего из этого не выйдет.

– Ты похож на Дэви Крокетта[38], когда он снимает свою енотовую шапку, – бросил Тим с усмешкой. – Но так и ходи. Тебе идёт.

В течение следующих нескольких дней мы по маминому сценарию готовились к Рождеству. Она и была еврейкой, но отступилась от религиозных убеждений, еврейских и всяких других, узнав о Холокосте. Она превратила рождественский праздник в празднество языческих украшений. Ради моего отца она держала серебряную менору в кладовке с фотооборудованием, но пользовались ею крайне редко. Отец не имел особой веры, но в отличие от матери считал, что не иметь меноры в доме, пусть даже запрятанной и потускневшей, – не к добру. Поэтому несколько лет мы зажигали свечи в первую или последнюю ночь Хануки или крутили дрейдл[39]. В последующие годы она оставалась неким невостребованным талисманом, погребённым под шляпами и стекляшками. В сравнении с высокой елью, с её ароматом вермонтского леса, меноре явно не хватало тепла и стана.

На кухне, следуя скрупулёзным маминым инструкциям, мы жарили попкорн и нанизывали зёрна на длинные нити, которые наматывали на ветки между красными и зелёными лампочками да старыми украшениями, сделанными нами ещё в начальной школе на уроках декоративно-прикладного искусства. Когда я вешал эти детские украшения на ёлку и продевал нити попкорна через ветки, неприятные переживания последних трёх месяцев померкли. Похоже, наивные ёлочные украшения сотворили чудо.

Мама подошла и села рядом со мной.

– Расскажи мне, каково это – быть дома. Наверное, немного шокирует. Омаха никогда не стала для меня прежней после того, как я уехала в колледж. Я всё ещё любила её, но казалось, что там осталось мало места, хотя было уютно. Даже слишком уютно, так что даже могло вызвать приступ клаустрофобии, – проговорила она.

– Здесь не так уж мало места, – возразил я.

Она взяла мою ладонь и положила между своих. Я сидел так, покуда хватало мочи.

– Тяжело пришлось? – спросила мама.

– Да, очень, – ответил я, не желая вдаваться в подробности, но ожидая получить сочувствие.

– Эллен звонила за несколько дней до твоего приезда. Жалуется, что ты больше не оставался у них. Тому есть причина?

– Нет, совсем нет. Просто подумалось, что лучше попытаться найти себе друзей, чем торчать возле Эрика. Кажется, он не слишком-то меня любит, – пояснил я.

– Очень сомневаюсь. Вероятно, просто очень занят своими делами. Я бы не переживала на твоём месте, Джон. Вот Эллен кажется, что вы с Эриком хорошо поладили, – начала увещевать она.

Не важно, сама ли она смотрела на ситуацию сквозь розовые очки с её материнским оптимизмом, или Эллен, но я был в замешательстве.

Сидя рядом с мамой, я чувствовал себя всё более комфортно. Я забыл о её посягательствах и о секрете, что должен хранить. Рядом с ней хотелось провалиться в нашу былую лёгкость: признаться во всём, чтобы снова почувствовать непринуждённость в общении. Простить и быть прощённым.

Но я знал, что никаких реальных шансов на такое развитие событий не было. Клин, вбитый в наши отношения, останется навсегда. Одна только мысль о том, что она говорила обо мне с Эллен, напоминала о моей унизительной ошибке с Эриком и его последующем предательстве. Видимо, моя наивность сильно подвела меня.

– Эллен говорит, что ты оставил недоеденную еду на тарелке, и Нэйтан доел, – произнесла она, улыбаясь. Думаю, скорее, чтобы напомнить о моих старых привычках, нежели чтобы пожурить.

– Ей, кажется, всё равно. Для Нэйтана не имеет значения, сколько выбросят еды, больше или меньше. Но ты должен стараться доедать то, что лежит на твоей тарелке.

Такое настояние, произнесённое строгим голосом моей матери, услышишь нечасто. Обычно в моей голове эхом звучали более настойчивые требования отца.

– Тогда положили столько, сколько мне никогда не съесть. Нэйтан взял у меня чуть-чуть для себя, а всё остальное отдал Вулфи, – возразил я, зная, что мать считала: кормить домашних животных с обеденного стола грешно. Очередного порицания от неё не прозвучало. Она поднялась с дивана и пошла в сторону кухни. Я знал, что хочу забыть о Швейцарии на те две недели, что буду дома. Обо всём, что связано с этой страной.

* * *

Мы проснулись рано в день Рождества и открыли наши подарки, как это всегда бывало. Аромат ёлки и её смола – налипавшая на пальцы, когда мы пролезали между веток, чтобы достать коробки с подарками, – были такими же пьянящими, как и в детстве. Ранний свет проступал с вихрящимся синебелым узором: где-то между оконными стёклами и диванными подушками.

Следующим утром мы отправились в долгую дорогу в Северный Вермонт, куда каждый год ездили кататься на лыжах.

Огромный универсал переполнился снаряжением и пассажирами. Мы с Тимом сидели на заднем сиденье, глядя на простиравшуюся дорогу.

– Хочешь, научу грязным французским словечкам? – предложил я, когда наскучила книга. Он воодушевлённо кивнул.

– Хорошо, знаешь, что значит слово “fuck”[40]? – спросил я.

– Нет, что же?

– Тюлень.

– Ты уверен? Как пишется? – спросил он.

– P-h-o-q-u-e, – пояснил я.

– Кто тебя этому научил? – удивился он.

– Да все знают, как будет тюлень.

– А есть ещё? – зажёгся Тим.

– Да, ещё одно слово. “Queer”[41] по-французски означает «кожа», – сообщил я.

– Правда? Классный язык! И это всё? – осведомился он.

– Ну, пока всё, – пожал плечами я.

Когда нас больше не забавляли французские омонимы, мы стали насмехаться над кузеном Брюси на “WABC”, в который уже раз включавшим главные хиты года. “Tommy James & the Shondells”, “Crimson and Clover” и “Crystal Blue Persuasion” у него постоянно повторялись, снова и снова. Мы переиначивали тексты песен, искажая их, и придумывали свои собственные идиотские версии, подначивая друг друга. С ликованием имитировали Брюси, не переставая выделываться. Эти две песни настолько въелись в мой мозг, что я неосознанно начал напевать их про себя. Даже на склонах, когда отставал от братьев, катавшихся с бо́льшим желанием и гораздо быстрее, песни продолжали звучать в голове.

Каждый год, хотя бы один раз за поездку, я поднимался на подъёмнике один с мамой, которая всё время мёрзла и надевала больше слоёв одежды, чем остальные. Когда мы поднимались вместе в этот раз, шёл снег. И мы разделяли восторг от того, как белые кружева рассекали гору по косой линии. Показывая на проплывающие под нами ели, она восклицала, как прекрасен снег, как он прост, и вздыхала. Она выставила руку в чёрной кожаной рукавице, чтобы поймать несколько хлопьев, пока они не растаяли. Когда две снежинки прилипли друг к другу на рукавице, мы вместе уставились на них.

– Видишь, какие они разные? – спросила она. – Каждая из них уникальна, как любовь. Твоя не будет похожа на нашу. И станет только твоей. Может быть, снежинки стоило назвать «кристаллами любви»? Или «снежными отпечатками», а? – спросила она серьёзно.

Я внимательно смотрел на её рукавицу, пока кристаллы превращались в крошечные капельки воды.

На фоне братьев меня считали довольно ленивым лыжником. Мои мысли постоянно блуждали, я легко терял интерес и отставал. Упав возле деревьев, я обычно сидел, глядя вверх на еловые ветви, гнущиеся от снега. Или выглядывал полёвок, просовывающих голову сквозь наст. Иногда оставался внизу, чтобы передохнуть от бесконечных кругов по склону, а братья всё время подгоняли меня.

На следующий день было так холодно и ясно, что снег, горы и небо оказались в резком фокусе. Я поднялся на склон на бугельном подъёмнике, едва удерживаясь, когда деревянная балка поднималась у меня за спиной. Склон рядом с подъёмником за ночь застыл. Лёд цветом как синяк сделал его смертельно опасным. Отвлекаясь на холод и птиц над головой, я скрестил кончики лыж и упал, растянувшись на склоне, а затем покатился вниз. Крепления не разжались, и моя правая нога подвернулась. В разрежённом холодном воздухе раздался стук – и я закричал.

Ко мне сначала пришёл Тим, а потом лыжный патруль. И в конце концов меня спустили на санках.

Когда родители встретили меня в пункте оказания первой помощи, мама разрыдалась и обняла меня. Хотя и стало жаль себя, но я чувствовал себя храбрецом. Когда боль была особенно сильной – казалось, будто какая-то злая сила отрывала мою стопу от ноги. Но потом боль утихала. После того, как сделали рентген, пришёл врач и подтвердил сказанное лыжным патрулем: моя нога сломана.

– Вам придётся носить гипс на всю ногу три месяца. И не давать ей никаких нагрузок. После этого гипс можно будет укоротить, оставить ниже колена, и вы сможете ходить, – объяснил врач.

– А он сможет лететь на самолете? – забеспокоилась мама.

– Конечно. Мы хорошо накладываем гипс, – заверил он, кокетливо улыбаясь.

А после этого мне намотали листы очень влажной ткани и гипса, оставив внизу щель, чтобы мои пальцы ног торчали наружу. Гипс затвердел очень быстро.

– Вот тебе костыли. Будешь ходить таким образом… – начал объяснять врач, показывая, как держать сломанную ногу перед собой.

Медсестра дала мне обезболивающее, но от него не было никакого толку, когда пульсация усилилась. К вечеру я уже находился в своеобразной агонии. Не хотел есть и просидел весь ужин с загипсованной ногой на подушке. Мама помогла мне лечь в постель, спросила, что она может сделать, чтобы мне стало удобнее. Но я не знал. Попробовал разные положения, но спать на спине оказалось непривычно, а на животе – невозможно. Я ворочался с боку на бок, словно кролик, которого жарят на вертеле. Наконец отец, услышав мои стоны, предложил одну из особых голубых таблеток, что всегда носил с собой. (Мой отец всегда путешествовал с чем-то вроде переносной аптечки, где лежали лекарства от бессонницы, мышечной боли и тошноты).

– Прими это, – предложил он. – Совершенно легальное средство.

Час или два спустя, всё ещё не в силах заснуть из-за того, что нога опухла (как и предупреждал врач), я снова позвал его. Папа, всклокоченный и растрёпанный, в пижаме и халате, дал мне ещё одну синюю таблетку. И затем я провалилась в такой глубокий сон, как будто сознание накрыли огромным чёрным брезентом.

Когда проснулся, увидел, что лежу на заднем сиденье универсала, растянувшись на спортивных сумках в средней части. Во рту пересохло, а голова пульсировала, но несколько иначе, чем нога. Я посмотрел вниз, на твёрдый белый гипс – и увидел на нём текст, написанный рукой моей матери: на самом верху, под букетом нарциссов, нарисованных чёрными чернилами. Она была первой, кто подписал мой гипс. Остальные, видимо, последовали её примеру.

Я поднял голову, чтобы заговорить:

– Где мы?

– Уже почти дома, – отозвался папа. – Ты спал без малого двадцать четыре часа. И даже не шелохнулся, когда тебя несли в машину.

– А что ты мне дал для сна?

– Секонал[42], – ответила мама, не одобрявшая его вольное обращение с таблетками, особенно в отношении детей. Она протянула зелёно-бежевый носок, который вязала, чтобы закрыть мне пальцы ног, так как моя нога не помещалась в обычные носки.

* * *

В течение следующих нескольких дней я тренировался ходить на костылях. Маневрировал по коридору и пробирался обратно через гостиную с большим зелёным ковром. Я перешагнул через линолеум, затем перешёл на ковролин, чтобы проверить свою ловкость на разных напольных покрытиях. Поднялся и спустился по лестнице в дальнем коридоре, прежде чем набраться смелости и попробовать пройтись по главной лестнице.

Боль ослабла, и я стал передвигаться увереннее. Даже если я случайно стукал гипс, боль не чувствовалась. Только вот нога почти сразу же начала чесаться. Когда я рассказал Тиму, как сильно хочу почесать её, он направился в кладовку, вернулся с проволочной вешалкой и раскрутил её до проволоки.

– Так доктор велел делать. Просунь под гипс и поводи там. А когда твоя нога чуть усохнет, будет легче, – заверил он.

Тим – возможно потому, что был и борцом, и астматиком – всегда чувствовал тело лучше, чем я.

Я удивился:

– Усохнет?

– Да. Говорит, что нога уменьшится, потому что ты ею не пользуешься.

Я засунул проволоку внутрь гипса и начал поворачивать туда-сюда. Она идеально справлялась с зудом.

– Ты хочешь вернуться? – спросил Тим.

Я задумался над этим вопросом и вытекающими из него обстоятельствами. Как же теперь пять раз в день подниматься и спускаться по трём лестничным пролётам в свою комнату? Может ли моё увечье спровоцировать дальнейшую агрессию со стороны турков, или они уже сделали со мной всё, что хотели? Я представил, как хромаю между зданиями, ковыляю вверх и вниз по холму к «Кафе де ла Роз», с трудом объясняя, что у меня сломана нога.

И всё же, даже имея такие вопросы без ответов, я уже знал, что не могу остаться дома. Перемены во мне были не видны, но стали перманентными. И то, что я скучал, катаясь на лыжах, лишь подтверждало, что новый язык, новые друзья из «Кафе де ла Роз» и даже опасность, исходившая от турков, приводили меня в такой восторг, который никогда не испытаешь дома.

После ужина папа сел рядом со мной.

– Джон, я купил подарок на прощание, – сообщил он. Поначалу я не был уверен, что он говорит серьёзно. Отец мог вручить мне что-нибудь из своей коллекции приколов: болтающиеся глазные яблоки Граучо Маркса[43] или подушку-пердушку. Но тут он достал из-под кресла какую-то штуковину без упаковки, с пружинами внутри, которую назвал тренажёром для мышц рук.

– Хочу, чтобы ты продолжал делать силовые упражнения, пусть и со сломанной ногой. Надеюсь, твои плечи станут сильнее благодаря костылям. Думаю, наступил подходящий момент, чтобы действительно укрепить себя, накачав мышцы рук и плечи.

Затем он наклонился ближе и негромко произнёс:

– Твоя мама ещё не знает, но я скоро приеду в Париж по делам и хочу, чтобы ты там встретился со мной. В школе тебе разрешат продлить выходные, не так ли?

– Они постоянно такое разрешают. Так что, думаю, да, – пожал я плечами.

– Хорошо, – заявил он. – Я напишу официальное письмо. Мы остановимся в “Georges Cinq” и прекрасно проведём время вместе. Можешь жить в отдельной комнате.

Я начал считать Европу «своей» и предпочитал, чтобы отец оставался на своём континенте. Даже если он не приедет в школу, Париж находится достаточно близко, чтобы его приезд казался нарушением границ. Может быть, на самом деле он и не приедет. И опять просто болтал попусту.

Когда пришло время лететь обратно, мама отвезла меня в аэропорт. Она казалась особенно нервной, рывками поворачивала руль, перестраиваясь из полосы в полосу в темноте. Она говорила не много, но давала мне понять, что ей есть что сказать.

– В последнее время с твоим отцом стало очень тяжело, – призналась она наконец. – Может быть, у него проблемы на работе, о которых он мне не говорит, но его что-то беспокоит. Он вечно меня трогает, лапает меня, когда я этого не хочу. Я прошу его прекратить, но он не слушает.

Она посмотрела на меня, ища поддержки. Раньше я бывал сострадательнее, но в тот раз я почувствовал в себе странную жёсткость, преграждавшую путь моей любви. В прошлом, инстинктивно, я всегда терпеливо слушал и сопереживал её проблемам, даже связанным с отцом. Но теперь та близость между нами была подорвана её собственными посягательствами на мои личные границы. Поэтому я посочувствовал ей крайне сдержанно, пассивно. Ну просто не мог посочувствовать через силу! Да и не хотел.

Мама наблюдала за мной краем глаза, и я предположил, что она пыталась запомнить, как я выглядел той ночью. Казалось, маму теперь пугало будущее: её, моё, наше.

А когда она обняла меня у выхода на посадку, то держала так долго, будто пыталась сохранить некие «части меня», ускользавшие от неё: время и место, знакомое положение, привычное спокойствие.

Глава 10

Оказавшись во дворе школы, покрытом гравием, я вспомнил, как в первый раз приехал туда со своими родителями. Было солнечно, и яркий свет подчёркивал очарование странных зданий с покатыми крышами. Меня, как и в первый раз, охватил восторг. Хотя другая часть меня насквозь пронизывалась воспоминаниями о тревожных событиях, произошедших за гранью добра и зла: чужие руки, сжимающие мои, и верёвка, завязанная у меня за спиной. Поднимаясь по ступенькам, я твёрдо знал, что теперь должен всеми силами избегать подобных происшествий.

Водитель такси отнёс синие твидовые сумки через три лестничных пролёта в мою комнату. Пыхтя позади меня, довёл меня до самого верха. Сидя на кровати, я провёл инвентаризацию оставленных вещей. Одежда всё ещё лежала в относительном порядке, в котором её разложила мама. На секунду я почувствовал пустоту в комнате: я уже успел соскучиться и по ней, и по дому. Но потом я огляделся вокруг и успокоился, увидев свою стереосистему, пластинки и книги, стоящие на полке.

В воскресенье вечером заглянул Серж и сразу же увидел гипс.

– Что с тобой случилось?

– Я катался на лыжах в Вермонте и сломал ногу. Схлопотал три месяца заключения в этом белом дворце, – ответил я, постукивая по гипсу. – А ты чем занимался?

– С семьёй ездил в наше шале в Кран-Монтане. И Андре со своей семьей тоже туда поехал. Получилось здорово, – похвастался он.

Прежде чем уйти, он научил меня говорить по-французски «гипс», «костыли» и «хромать». И всё-таки я его терпеть не мог, как и Андре с его самодовольными друзьями из Женевы, которые вели себя так, будто их жизнь и работа на отцов в их семейных частных банках уже заранее предрешены.

Приём в «Кафе де ла Роз» на следующий день выглядел более восторженным. Когда Аксель увидел, как я ковыляю к нему, то отломил кусок непальского чёрного гашиша и дал мне его бесплатно.

– Это тебе сейчас пригодится, – заявил он в своей забавной манере.

– Аксель, как мне найти другое жильё? Я больше не могу выносить ни турецких воинов, ни женевскую толпу. Прямо кучка наёмников на учениях!

– А почему же не говорил раньше? Я как раз знаю того, кто тебе нужен. Чокнутый грек.

Аксель вложил свои пухлые пальцы в полные щёки и засвистел на всю прокуренную комнату – так пронзительно, что все замерли, прервав игру в настольный футбол и пинбол. Он указал на маленького волосатого парня, игравшего в автомат в углу.

– Тебе нужен вон тот хиппи. Его зовут Джон. Хотя он немного странный.

Услыхав призыв, Джон пробился сквозь толпу. Он был небольшого роста, как и я, но, судя по одежде, не легковес и в лучшей физической форме, чем я. На нём была обычная зелёная куртка «милитари» во вьетнамском стиле (поверх того, что, как я узнал позже, составляло его постоянный гардероб: узких джинсов и чёрных громоздких ботинок).

– Джон ищет новую комнату на одного или с соседом, – бросил Аксель. – Есть варианты?

– Да… Живи с нами в Пристрое. В комнате у Ибенге есть свободная кровать. Я думаю, он где-то здесь, – произнёс Джон, вертясь по сторонам. – Ибенге! – крикнул он, а мне пояснил: – У него, кстати, лучшая трава в Лозанне. Дипломатические привилегии!

– А что это значит? – спросил я.

– Отец Ибенге – министр по религиозным вопросам в Конго. Поэтому привозит всё, что хочет: таможня не имеет права проверять, потому что его отец в кабинете министров.

К нам подошёл самый темнокожий мальчик, которого я когда-либо видел.

– Кто это? – спросил он на медленном, почти ленивом французском наречии, указывая на меня.

– Новичок из Нью-Йорка, – протянул Джон в ответ.

– Что здесь произошло? – спросил он, указывая на мой гипс.

– Катался на лыжах, – объяснил я.

– В Киншасе мы не катаемся на лыжах, – бросил он небрежно, со своим томным акцентом, имея в виду родной город, столицу Конго. – У нас только у коммунистов ноги поломаны… Пойдём со мной. Покажу комнату.

Мы вместе пошли обратно по холму в сторону Пристроя.

– Что мне сказать Бюлеру? – спросил я его. Я предположил, что он лучше знает, как получить то, что ему нужно от руководства.

– Ты хромой. И в гипсе до трусов. Поэтому не можешь подниматься и спускаться по лестнице семь раз в день. Это просто невозможно, – пояснил он рассудительно.

* * *

В Пристрое имелось всего два этажа, на каждом из которых жили по пять человек. Комната, которую нам с Ибенге предстояло делить, казалась большой и имела выход на балкон.

– О, действительно хорошая мысль, – обрадовался я.

– Посмотри на этот пейзаж! – указал он на вид, открывавшийся из окна. Перед нами виднелись красноватые крыши города и Женевское озеро вдали. Озеро просматривалось так же хорошо, как и из дома Митников. Справа, за стенами других зданий, можно было рассмотреть двор психиатрической больницы.

– Formidable![44] – не сдержался я.

– Иди поговори с Бюлером, пока тот не подселил ко мне какого-нибудь турецкого психопата, – попросил он.

Бюлер встретил меня в дверях. Прежде чем я успел произнести хоть слово, он с готовностью осведомился:

– Другую комнату?

– Да, с загипсованной ногой мне тяжело подниматься по лестнице, – вздохнул я.

– Что, хочешь в комнату к Ибенге? – уточнил он.

Я кивнул.

– Только требуется особое внимание, – предостерег он. – Там совсем рядом, по соседству, находится психиатрическая больница.

Позаимствовав в сарае тачку, я перевёз все те вещи, что не поместились в мои потёртые синие чемоданы.

Когда я открыл дверь своей новой комнаты кончиком костыля, мне на голову обрушился водопад, с куртки побежали ручьи. Я ошеломлённо посмотрел на ухмылявшегося Ибенге, что прислонился к подоконнику.

– Добро пожаловать, Уэллс! – произнёс он с улыбкой, голосом почти как у моей еврейской бабушки по отцовской линии, говорившей на идише.

– Ну что, отличный розыгрыш? Надеюсь, твой гипс не размок!

Я высушился, установил стереосистему и пошёл заглянуть в комнату Джона по соседству. Тот стоял, широко расставив ноги, перед мольбертом с картиной, на ней были изображены маленькие белые сферы на пятнистом красном фоне (возможно, спутники или планеты, кружащиеся в космосе). Из огромных наушников, придававших кудрявым волосам Джона безумную форму, я услышал, как Дженис Джоплин пела “C’mon now, baby”[45], когда он наносил на холст между белыми дисками новую краску. Я ретировался, пока он не заметил меня, и вернулся к Ибенге, закручивавшему косяк с марихуаной, которую он достал из зелёного мешочка.

– Откуда это? – спросил я, желая услышать историю о происхождении травы из первых уст.

– Из моей страны, – ответил он.

Хотя я раньше видел гашиш всех оттенков – и коричневого, и чёрного, причём в консистенции от липкого до твёрдого – никогда не встречал такого, чтобы выращивался в самой Швейцарии. Всё привозят из гашишных стран, как я узнал раньше.

– Такого больше ни у кого нет, – предположил я.

Ибенге объяснил, что его отец – министр по вопросам религии у Мобуту, президента Конго. И что это ужасная работа, но у неё имеются свои преимущества.

– Fraîche![46] – пояснил он, сунув нос в свой зелёный мешочек. – Этот запах напоминает мне о доме.

Гашиш в его мешочке и впрямь был ароматным и липким, так что смола даже пропитала мои пальцы. Ибенге скрутил идеальный косяк. Как я узнал позже, он мог скручивать их даже в полной темноте, и они всё равно получались аэродинамически тонкими и приплюснутыми с одного конца.

После нескольких затяжек он предложил мне познакомиться с Франсуа, французским мальчиком из Марселя, жившим в конце коридора. Поскольку я уже был под кайфом, это показалось мне хорошей идеей. Поэтому я, прихрамывая, прошёл по коридору и постучал в дверь.

Франсуа впустил меня и спросил:

– Ты новый сосед Ибенге? А что с тобой случилось? – но к этому моменту я уже умел свободно рассказать по-французски о своём затруднительном положении.

– Tant pis[47], – покачал он головой, что выглядело идеальным выражением сочувствия моему положению. – Случись такое со мной, родители не отпустили бы меня обратно в школу, потому что мне было бы трудно в пути. Я езжу домой почти каждые выходные.

– А почему? – удивился я.

– Скучаю по своей семье…

– Повезло, что можешь так легко съездить домой, – присвистнул я.

Позже вечером я пересказал этот разговор Ибенге. Он слушал несколько минут с серьёзным лицом, а потом разразился смехом.

– Вот же брехло! Да Франсуа ненавидит свою семью. А они – его, – объяснил Ибенге. – Вся его работа – просто прийти, а затем уйти. Он же мул.

И продолжил по-английски:

– Да, такая вот работа. Его семья владеет одной из самых больших автомастерских в Марселе, а он относит деньги в банк в понедельник днём. Поэтому не вздумай входить к нему без стука. Особенно в воскресенье вечером. Я однажды так и сделал, пока он раздевался. Знаешь, я даже не мог в это сначала поверить.

– Что ты имеешь в виду? – удивился я.

– На его теле была куча франков. Тысячи банкнот, привязанных к телу. Деньги везде: в трусах, в носках, под футболкой. Он выглядел как куст из денег. Франки были у него повсюду. Его родители, конечно, платят за обучение, но он не такой студент, как мы. На самом деле он контрабандист, а школа – это просто прикрытие, – заговорщицки поведал Ибенге.

Тема разговора явно выходила за рамки моего понимания. Следовало обдумать всё постепенно.

– Франсуа – мул в семейном бизнесе? Но почему? – удивился я.

– Ну, чтобы уйти от высоких налогов во Франции. Деньги, что он перевозит контрабандой, французские налоговые органы не могут найти. Его отец – эксперт в налогах. Или, лучше сказать, профессиональный «избегатель» налогов. И потому заставляет сына всё это делать. А если не будет, то никакой тебе школы – и учись на автомеханика. Все мы здесь что-то перевозим, в том или другом смысле. Я вот тоже. А ты? – стал выпытывать он у меня.

– Я ничего не перевожу. Родители просто отправили меня сюда, потому что решили, что здесь безопаснее и я выучу французский, – пояснил я.

– Здесь в такое объяснение никто не поверит. Поэтому давай говорить entre nous[48], что ты собираешься контрабандой провезти французский язык в Америку, – предложил он, одарив меня своей широкой улыбкой и заставив почувствовать себя соучастником.

– А ты что перевозишь?

– Траву, как ты уже заметил, – небрежно бросил он. – И другие вещи, тоже для моего отца. Но поговорим об этом в другой раз.

– А Джон? Он тоже контрабандист?

– Нет, он как я. Политический беженец. Его отец находится под домашним арестом в Афинах. Уже много лет. Когда греческие военные при поддержке ЦРУ и ВМС США устроили переворот, захватив власть в стране, его отец был одним из лидеров оппозиции. Поэтому решил, что Джону пора уезжать, даже если сам он и не сможет. Возможно, понадеялся, что если сын Джон будет за границей, то военные позволят и ему отлучаться на время. И будет хорошо, если в прессе напишут, что они позволили его сыну сбежать.

Должно быть, он считал меня идиотом. У меня просто челюсть отвисла. Это была самая странная компания детей, которую я когда-либо встречал.

– А как же твой отец? – изумился я, не в силах сдержать любопытство. – Ты тоже здесь из-за него?

– Отчасти. Мобуту – наш президент-деспот. И параноик. Он убивает всех, кто, по его мнению, против него что-то замышляет. И у него очень много врагов. Лумумба. Коммунисты в Браззавиле, столице соседней Республики Конго. Теперь он думает, что весь мир ополчился против него, поэтому и сошёл с ума. И он вор, крадущий деньги, предназначавшиеся нашему народу. Украл десять миллиардов долларов американской помощи, как говорят некоторые. Чтобы заставить людей бояться, он стал каждую субботу устраивать публичные казни через повешение на футбольном стадионе в Киншасе. Мой отец, поскольку он министр по религиозным вопросам, должен совершать над жертвами обряды прощания, а наша семья вынуждена на всём этом присутствовать и смотреть. Я не мог больше выносить эти повешения. Вот так и оказался здесь. Просто не хочу больше никогда слышать звук ломающейся шеи, – проговорил он и уставился в пол.

Мгновение спустя он снова поднял голову, широкая улыбка застыла на его лице.

– Конечно, никакие льготы не компенсируют такие преступления, – подытожил он.

Когда Ибенге вышел из комнаты, я взял с полки сборник стихов Дилана Томаса. Мне требовался какой-то якорь, чтобы попытаться удержаться за него. Истории Ибенге выглядели настолько диковинными, что трудно было поверить в них. И всё же они содержали слишком много правдивых деталей, чтобы выглядеть откровенной ложью.

На фоне историй новых друзей мои с таким трудом обретённые зрелость и независимость казались смехотворными. Их мир контрабанды, денег, наркотиков и политических казней выходил далеко за рамки моей банальной провинциальной душевной травмы. То, что я считал ужасным, вероятно, стало бы для них лишь поводом посмеяться. В сравнении я выглядел простачком, не имевшим реального представления о большом мире. Рассказы Ибенге заставили меня задуматься об Акселе и других в «Кафе де ла Роз». Что они на самом деле делали в “École Nouvelle” и почему называли себя изгнанниками, смеясь над этим словом между собой? Неужели тоже были контрабандистами?

Поселившись в Пристрое, я – в большей степени из любопытства! – стал захаживать к Джону. Он никогда не говорил о домашнем аресте своего отца. Также как никогда не упоминал свой дом или семью. В его комнате не было их фотографий или безделушек, напоминающих о них. Там лишь лежали мольберты, банки с краской и тряпки. В воздухе пахло скипидаром. На полках у него стояло несколько книг в мягких обложках на английском языке, например, «Двери восприятия» Олдоса Хаксли и «Сиддхартха» Германа Гессе. Правда в таком состоянии, словно их читали великое множество раз: так что даже страницы выпадали, стоило взять книжку с полки. Рассказывая, что он узнал из своих книг, Джон становился ревностным и догматичным, обходился без юмора. Подобная странность меня в нём пленила.

Чаще всего наши разговоры начинались с дискуссии и заканчивались спорами. Он, например, заявлял:

– ЛСД – единственный способ понимания мира. Он должен стать доступен по рецепту. Для всего остального есть лекарства, так почему же нет для восприятия?

И становилось трудно не принять его сторону, настолько воинственным казалось подобное суждение.

– Не все хотят, чтобы их сознание изменялось под воздействием наркотиков, Джон. Некоторые люди находят мир вполне увлекательным именно таким, какой он есть.

Он отвечал:

– А откуда ты знаешь? Сам-то хоть пробовал?

– Нет, никогда.

После нескольких недель споров Джон вконец измотал меня. В тот субботний вечер мы вместе съели по марке, а затем вышли на улицу, в свежий весенний вечер. Прошли мимо закрытого «Кафе де ла Роз» и направились к сосновому лесу, что раскинулся на холмах возле дома Митников. Сначала я ничего не почувствовал, а в следующий момент амфетамин, содержащийся в ЛСД, буквально захлестнул меня. Внезапно показалось, что меня схватили солдаты и силой повели в сторону леса. Они держали мою мягкую куртку такой же крепкой хваткой, какая была у турков, и потащили по улицам так быстро, как только я мог передвигаться на своих костылях с гипсом.

– Что происходит? Это ужасно. Как долго такое будет продолжаться? – затеребил я Джона, начав паниковать.

– Так и должно быть: быстрая часть трипа, – пояснил Джон, как будто от сказанного станет легче. – Будь спокоен, мужик. Это долго не продлится.

– А что будет потом?! – не унимался я.

– Ты увидишь всякое, невероятное, – отозвался он.

– Тротуар что, шевелится? – спросил я, когда мы присели на скамейку под уличным фонарём.

– Нет, он ровный, но я понимаю, о чём ты. В него вкраплены бриллианты, видишь?

Прежде чем я успел разглядеть сверкающие камни, к нам подошёл швейцарский жандарм.

– Добрый вечер, господа. Что вы здесь делаете? – спросил он с типичным для этого района певучим акцентом. Было уже два часа ночи, но жандарм всё ещё слонялся среди элегантных домов. Не похоже, что он что-то заподозрил, скорее, ему просто нечем заняться.

– Могу я увидеть ваши удостоверения личности? – спросил он для порядка. Мы протянули студенческие билеты. Джон выглядел спокойным: не пререкался, говорил на своем чистейшем французском языке, без шепелявости, порой так мешавшей ему. Он разговаривал с полицейским так, как будто бы стоял тёплый полдень, и мы собирались открыть корзину для пикника, а я в это время следил за тем, как лицо полицейского теряло человеческую кожу, обрастая блестящей чешуей рыбы, плывущей по течению.

– Вы, мальчики, случайно не участвовали сегодня в университетской демонстрации? – спросил жандарм.

– Non, – ответили мы хором. Он спросил о протестах, прошедших в тот день в Лозанне и распространившихся на все университеты в Швейцарии.

– Пусть протесты и выглядели мирными, но всё же не по-швейцарски как-то это. Может быть, в Америке и можно делать такие вещи. Или в Париже. Но мы же швейцарцы, – заявил он, как будто такое простое утверждение объясняло, почему они «не такие».

– Может быть, пора уже вернуться в школу? – предложил он нам, но не в приказном тоне, а добродушно предлагая. Мы решили последовать совету, направившись обратно в “École Nouvelle”. Тротуар все ещё качался под моими костылями, а я пытался справиться с волнами. Джон, казалось, был в жутком восторге.

– Ты видел его лицо? – спросил он, почти завывая от возбуждения. – Оно стало старым уличным фонарём. Его нос казался фитилём, а пламя в каждом глазу было голубым и танцевало по кругу…

– Кстати, хорошо, что ты почти не говорил, – добавил он.

– Представляешь, забыл почти весь свой французский! А его лицо превратилось в хвост форели, – пояснил я.

– Ну, круто, – согласился Джон.

Заснув на рассвете, я проспал до позднего вечера. Когда проснулся, комната выглядела убого. Ибенге не было. Во рту я почувствовал горький привкус, который долго не удавалось выплевать. Вновь вспомнилось лицо полицейского, мерцающее и извивающееся. Казалось, что под ногами у меня американские горки. В тот момент я отдал бы всё, чтобы эти воспоминания прекратились. Даже долгий душ не смыл остатки вещества. Ибенге вернулся через несколько часов после обеда, а я все ещё сидел на кровати в ступоре.

– Где вы с Джоном пропадали прошлой ночью? – поинтересовался он. – Ты что, принял немного его порошка вуду? Надеюсь, что нет. Видишь, сколько пользы он ему принёс? Учти: примешь его ещё разок – и закончишь как он, рисуя абстрактный космос.

Пока Ибенге не упомянул об этом, мне и не приходило в голову, что картины Джона представляли собой галлюцинации, которые тот пытался запечатлеть.

– Я недавно принял душ. Что ещё можно сделать, чтобы избавиться от этих ощущений? – стал выпытывать я.

– Не знаю, друг мой, – ответил он. – Сходи ещё раз в душ. Но на этот раз включай холодную воду!

Взяв полотенце, я, прихрамывая, вернулся в ванную, завернув свой гипс в пластиковую штанину (пришлось закрепить её сверху резинкой). А затем включил настолько ледяную воду, что едва мог терпеть. Шок от неё несколько привёл меня в чувство, хотя и не снял до конца сумрачной пелены с сознания. Закончив, я вылез и посмотрел на своё лицо в зеркале. Оно выглядело как никогда усталым: глаза налились кровью, а кожа под ними обвисла.

Возвращаясь в свою комнату, я столкнулся с Марко, одним из двух итальянских швейцарцев, живших внизу. Со слов Ибенге, он тоже был контрабандистом, только перевозил итальянские лиры из Италии в швейцарский Лугано, где он жил. Марко был высоким и жилистым, с веснушками на лице. Солнцезащитные очки-авиаторы “Ray-Ban” вечно висели над верхней пуговицей его рубашки, образуя петлю, а свободный золотой браслет, что он носил, издавал дорогой, раздражающий звук. Он казался каким-то сверхъестественно спокойным, как будто в любой момент таможенник мог обыскать его сумки, и ему придётся изображать невинного обычного студента.

Он спросил меня, что мы с Ибенге делали вечером, а затем без предупреждения придвинулся ко мне и внезапно поцеловал в губы, прежде чем я успел оттолкнуть его. На меня обрушился дурманящий аромат его одеколона.

– Какого хрена ты делаешь? – закричал я, глядя на его пухлые, небритые щёки, когда он нервно тряс своим браслетом. Он не моргал, но снова приблизил своё лицо ко мне. На этот раз я оттолкнул Марко, что заставило его отступить в сторону лестницы.

Я почувствовал, как внутри закипает гнев. Хотелось побежать за Марко, развернуть его и ударить по лицу, но я остался стоять на месте, чувствуя свою парализованность. Такая неподвижность заставляла злиться скорее на себя, чем на него. Почему же не ударил его кулаком или костылём? Зачем сдержался? И как так получается, что я всё ещё недвижно стою там? Попытался успокоить себя и заглушить ярость – как будто не имел на неё права. Моим способом справиться с неожиданным нападением Марко стало чистое отрицание. Мол, всё это абсолютно ничего не значит. И не имеет никакого отношения к папиным сомнениям относительно моей мужественности.

«Поступок Марко ничего не доказывает!» – сказав это себе, я сразу почувствовал прилив энергии. Но у меня банально не хватало сил: ни в ногах, ни в плечах. Поэтому я, ссутулившись, вернулся на кровать – вместе с обидой, кипевшей во мне.

Когда я лежал и неотрывно смотрел в потолок, то вдруг осознал, что случился мой первый в жизни настоящий поцелуй. Ингрид же просто коснулась губами моей щеки, но не целовала меня. Но тот факт, что «первый поцелуй» произошёл против моей воли – да ещё с мальчиком! – только усиливал нелепость и грусть, связанные с ним. Я всё ещё чувствовал, как борода Марко скребёт по моему подбородку: как будто ящерица проводит по лицу своим чешуйчатым хвостом.

Марко вызывал теперь у меня отвращение. А весь его вид просто отталкивал. Это доказывало, что отец оказался совершенно неправ, не так ли? Я не был голубым. Никогда больше мне не хотелось почувствовать чужую грубую щетину на своей щеке.

В тот вечер я написал отцу письмо, в котором не упоминал о том, что сделал Марко, но признался в приёме ЛСД. Рассудив, что если расскажу об этом, то смогу снять с себя бремя вины, и отец простит меня. Я написал всё в подробностях – на лощёной бумаге своей новой авторучкой. Закончив, запечатал конверт, наклеил марку и поскорее засунул его в почтовый ящик, чтобы не передумать. Только отправив письмо, я задумался: может быть, мне хотелось скорее шокировать отца подобной новостью, нежели получить прощение? Но с чего бы вдруг хотеть шокировать его? Может быть, такой рассказ заставит отца сделать вывод, что он недооценивал меня? И этот акт неповиновения покажет, кто я на самом деле есть?

Но я догадывался, что если расскажу ему об инциденте с Марко, то отец вполне справедливо спросит: «А зачем ты так упорно отжимался, если не для того, чтобы дать этому парню в челюсть?»

Когда Ибенге вечером вернулся в комнату и я рассказал ему о том, что сделал Марко, он спросил:

– Ты ещё удивляешься? А чего ожидал от такого урода? Этот парень очень странный: я всегда так думал. Интересно, что же случилось с его последним соседом по комнате? И кто теперь захочет поселиться с ним? Может, ему просто нравятся американские мальчики?

И он ухмыльнулся, не ожидая ответа.

На следующий день я снова чувствовал себя почти нормально. Лицо полицейского появлялось и исчезало передо мной в мгновение ока, пока я пытался понять Рабле и Гаргантюа. Борода Марко снова царапала мне щёку, отвлекая от трудного старофранцузского. Пускай эти два события и не связаны между собой, однако в моём сознании они крепко переплелись между собой. Все другие фрагменты той ночи и следующего дня появлялись и быстро исчезали.

В понедельник днём после занятий Джон пришёл и сел на кровать Ибенге.

– У тебя тоже флешбэки? – спросил я его.

– Да, но они меня уже не беспокоят, – воскликнул Джон. – Даже нравятся. Напоминают о том, что узнал.

– И что же например? Я вот ничего не узнал. Ну, кроме того, что нам крупно повезло, что нас не арестовали. Разве что увидел кучу галлюцинаций, которые не добавили ничего особенного, – парировал я.

– Я понял, что всё неправда: и полицейский, и демонстрации. Даже сам наркотик… Но давай повторим в следующие выходные? – предложил Джон.

– Не хочу это снова принимать. Я даже написал своему отцу, рассказал про этот трип, – сознался я.

– Но зачем? Не смог с этим жить? Так захотелось признаться? А кому ещё рассказал?

– Только Ибенге! – заверил я.

– А, ну хорошо. Он всё равно знает. Не могу поверить, что ты разболтал всё отцу. А если он пожалуется в школу? – зло произнёс он.

– Не расскажет. Уверен, он не станет делать проблемы из того, что я принимал наркотики. Но я не хочу принимать это снова, – ответил я.

– Почему?

– Не понравилась вся эта «спидовая часть»! И то, как долго длятся галлюцинации. Слишком тяжело для меня.

– Значит, хочешь верить только лишь в одну реальность? – парировал он, как будто бы мы вели отвлечённый философский диспут.

– Нет, есть разные реальности. Но лично мне нравятся мои собственные ощущения. Такими, какими они бывают обычно, а не включёнными на максимум.

– Ты всё неправильно понял, мужик. Все твои переживания находятся строго в одном потоке, – заверил он. – А тебе и нужен ЛСД, чтобы добраться до других.

– Что ж, думаю, мне придётся жить без этих новых переживаний, – пожал я плечами.

Наши споры привели к разногласию, касавшемуся философии, что всё больше и больше увеличивалось в течение следующих нескольких дней. Джон посчитал, что я отрекаюсь от его убеждений, что его одновременно удивило и обидело. Возможно, он решил, что его предали.

Через нескольких дней он перестал со мной разговаривать и едва здоровался, проходя мимо в коридоре. Я стал для него призраком.

Вскоре я заметил, что Франсуа тоже со мной не разговаривает.

– Что я тебе сделал? – спросил я его.

– Да ничего особенного. Но я согласен с Джоном… А ещё – когда ты идёшь в туалет посреди ночи, то громко стучишь гипсом по полу, как будто мертвец стучится в мою дверь. От этого у меня кошмары, и я просыпаюсь весь в поту.

Я сперва подумал, что Франсуа просто дразнит меня, но его лицо не расплылось в улыбке.

– Как может такой маленький чувак, который почти ничего не весит, так шуметь? – невольно спросил я.

– Послушай, а сколько ты весишь? – уточнил Франсуа.

– Не знаю. Давно не взвешивался, – признался я.

– Небось в тебе даже пятидесяти килограммов нет. Только то, как ты ходишь, делает тебя таким громким. До меня дошло: ты же ходишь на пятках, знаешь об этом? – спросил он.

Французское слово “talon” (пятка) было для меня новым.

– Нет, понятия не имел, – удивился я. – Наверное, это гипс так стучит.

– Да, наверное. Потому что это не можешь быть ты, – усмехнулся Франсуа, передразнивая. – Не будь гипса, с твоим весом даже собаку не утопишь!

– И что это значит? – попытался уточнить я.

– Ну, подумай об этом, – раздражённо бросил он и ушёл.

Но, конечно, не имело значения, что именно он говорил – прозвучало оскорбление, касавшееся моего недостаточного веса, первое за долгое время.

* * *

Как только Джон и Франсуа перестали разговаривать со мной, они убедили остальных, кроме Ибенге, присоединиться к бойкоту. Всё это начал Джон, утверждая, что моя позиция в отношении ЛСД свидетельствует о проблемах посерьёзнее. Мол, отвергая наркотик, я отрицаю их как группу. Говорил, что я так поступаю потому, что под своими длинными волосами и цветочными рубашками я прячу настоящего себя – мягкого и ординарного. А ещё угловатого.

Свидетельством моего ничтожества служило письмо, где я признался отцу, что принимал ЛСД. Со слов Джона выходило, что только буржуазный ребёнок из крепкой традиционной семьи мог быть таким послушным. И именно письмо доказывало, что я всё ещё ребёнок, а не мужчина.

Такая критика перекликалась с критикой моего отца.

– Представьте: его родители женаты! – вот что Джон говорил о моей семье. – Они счастливы и всё ещё живут вместе, в своём большом доме в пригороде. И у них есть ещё трое младших детей, с которыми наш переписывается. А ещё у них есть две собаки и кошка. Идеальный пример обычного буржуазного американского подростка!

Ибенге пересказал мне то, о чём Джон говорил всем:

– Уэллсу самое место в телевизионном комедийном сериале, чтобы продемонстрировать пример идеальной американской жизни.

Для Джона я был настолько ретроградным, антикрутым и отвратительным, насколько это вообще возможно для человека. И если бы я попытался оспорить такую однобокую оценку, он бы просто ушёл.

Может быть, отчасти он оказался прав: по сравнению с жильцами из Пристроя я выглядел вполне обычным. Моя семья не использовала меня в качестве «мула», чтобы перевозить деньги в Швейцарию. Я не был свидетелем преступлений, совершаемых главами государств.

Но всё-таки Ибенге и даже Джон задавали мне так много вопросов о моём доме и семье, что я начал подозревать, что они просто завидовали очевидно спокойной жизни. Моя жизнь была для них настолько же в диковинку, как и их жизнь – для меня.

Игра в молчанку продолжалась неделю и могла бы продолжаться дольше, если бы её не прервала моя поездка в Париж с отцом. За день до отъезда я получил от него редкое – написанное лично, от руки, а не под диктовку – письмо. Он простил мне то, что я принимал наркотики, и не стал долго рассуждать о случившемся, как будто в произошедшем не было ничего примечательного.

«Всё нужно попробовать один раз, – писал он. – Эксперименты не должны становиться основанием для стыда».

Глава 11

Отец открыл дверь своего номера в отеле “Georges Cinq”, он выглядел таким свежим, как будто хорошо поспал и только что проснулся, хотя прибыл из Нью-Йорка только утром. Его светло-коричневый костюм не выглядел помятым, чёрные волосы блестели, а коричневый клетчатый галстук всё ещё был изящно завязан на шее.

Папа быстро обнял меня и указал на телефонную трубку, лежавшую на столе. Жестом велел мне сесть и вернулся к своему деловому разговору. Я привык к тому, что обычно он заставлял меня ждать, поэтому сел на мягкий диван и водрузил свой гипс на мраморный журнальный столик.

Комната показалась мне роскошной. На окнах висели шторы с разноцветными кистями, а стены были обтянуты шёлком. Отец неторопливо продолжал свой скучный разговор по телефону. После бойкота в школе его ворчливый, монотонный голос заметно успокаивал.

Наконец повесив трубку, он посмотрел на меня и на мой гипс. Затем подошёл и постучал по нему костяшкой пальца.

– Вижу, держится. А как поживают твои плечи? – уточнил он. Он положил руку по очереди на каждое плечо и сжал его. Я вдруг вспомнил о тренажёре, что он дал мне, тот где-то потерялся при переезде в другую комнату, я им так и не воспользовался.

– Костыли помогли? Дай-ка посмотрю. Ну, согника, – приказал он. Я глянул на него, как бы спрашивая, действительно ли это необходимо сделать. Ответ в его карих глазах был очевиден. Я согнул.

– Ну, явно лучше, – оценил он. – Но ещё надо много работать. Послушай, я буду на деловых встречах большую часть дня, но мы можем ужинать вместе каждый вечер. Вот тебе немного денег. Проведи хорошо время.

Я ходил по парижским улицам на своих костылях столько, насколько хватало сил стоять. Сходил в Лувр и снова в музей Оранжери, чтобы увидеть «Кувшинки» Моне. На папины деньги купил зелёный костюм из бархата и зелёные кожаные ботинки на каблуках в магазине на площади Мадлен. Я чувствовал себя освобождённым от Лозанны и своей комнаты в общежитии Пристроя. А ещё – от стыда и бойкота со стороны моих приятелей.

Разговор за ужином с отцом, как всегда, состоял из наставлений и воспоминаний: «Даже не представляешь, какой тяжёлой была Великая депрессия. Мой отец оставался без юридической практики целых десять лет! У нас имелась крыша над головой только благодаря одному бывшему клиенту, у которого была свободная квартира. И туда мы попали после того, как сбегали из двух предыдущих мест нашего жительства посреди ночи, потому что отец не мог заплатить за аренду. Я помню, как нёс туфли в руках, чтобы не шуметь на лестнице. Мне исполнилось тогда девять или десять лет. Помню, что мы становились жёстче и голоднее, глядя, как отец играет в карты каждый день в течение десяти лет. Вот почему так важно строить своё тело, укреплять себя. Хочется, чтобы ты стал человеком из плоти, а не из воздуха, не люфтменшем, как друзья моего отца, что так и не стали работать. И становились всё тоньше и тоньше день ото дня. В старые времена люфтменши переплывали из города в город, не имея устойчивости. Они рассказывали разные истории, развлекали – но у них не было оплачиваемой работы и регулярного питания. Очень не хочу, чтобы ты превратился в одного из них. Вот что я хочу до тебя донести».

За день до моего возвращения в школу отец объявил, что не сможет поужинать со мной в тот вечер, потому что нужно встретиться с деловым партнёром, но предложил выпить вместе в баре отеля.

Это был субботний вечер. Я надел свой новый зелёный костюм, разорвав правую штанину до бедра из-за гипса, новую рубашку с рисунком «в огурцы» и один новый ботинок. Спускаясь на лифте с позолоченными стрелами и лавровыми листьями, посмотрел в зеркало и почувствовал осторожную уверенность в своей силе и безопасности. Я почти был готов к тому, чтобы на следующий день вернуться в школу и встретиться со своими бывшими друзьями.

Папа заказал водку с тоником для себя и колу для меня.

– И чем займёшься сегодня вечером? Тебе требуется компания? – спросил он. Я не совсем понял, что имеется в виду. Он обернулся и посмотрел на трёх женщин, сидевших в ряд у барной стойки.

– А как насчёт одной из них? Тебе сейчас, думаю, не повредит. Ну, кого хочешь? – подмигнул он. И затем постучал тяжёлым латунным ключом от номера по мраморному столу, после чего вся дамская троица принялась в унисон поправлять свои и без того уложенные волосы.

– Как лучше – сам выберешь, или мне сделать это за тебя?

Поняв, что у меня не остаётся выбора, я устремил взгляд на темноволосую женщину справа. Подводка вокруг её глаз и оливковая кожа призывали попробовать что-то неизведанное или невыразимое. Ну или и то и другое. Она напоминала актрису Клаудию Кардинале – фигуристую и полную.

Папа театральным жестом подозвал её, и она неспешно подошла к нам. Он указал на меня, чтобы дать понять, что он не клиент, а только платит.

– Покажи ключ от своей комнаты, чтобы она увидела номер, – бросил он мне.

Дама кивнула, как будто никаких других объяснений и не требовалось. Отец показал на часы, подняв вверх десять пальцев, и затем направил её внимание на мой гипс – таким образом дав понять, сколько времени мне понадобится, чтобы вернуться в номер.

На секунду – застыв в кресле и чувствуя, как они оба выжидающе смотрят на меня, – я вдруг подумал о том, чтобы взбунтоваться. Паутина отцовских идей и ожиданий плотно облепила моё тело. Несколько секунд я не знал, на что решиться, пока не почувствовал что-то шершавое на своей щеке, вспомнив, как скребла меня борода Марко. Тогда я немедленно встал, подобрал костыли под мышки и начал медленно двигаться в сторону лифта, по полу с геометрическим рисунком, при этом чувствуя, как они смотрят мне вслед, пока я хромаю по коридору.

Я был благодарен за возможность скрыться ото всех глаз, когда двери лифта закрылись за мной. Поднявшись на свой этаж, я вновь увидел её – с выражением материнской снисходительности на лице запихивавшую пять огромных стофранковых купюр, что дал ей мой отец, в свою сумочку из грубой кожи.

В номере я поставил костыли в угол и задумался, где мне лучше ждать гостью. Для постели казалось ещё рановато. Письменный стол ложно намекал на учёбу. Оставалась маленькая кушетка, и я опустился на неё, нервничая и потея. Когда в дверь постучали, я, держась за стол, пропрыгал по ковру, чтобы впустить её. Дама принесла с собой слабый аромат сигарет и магнолии. Но, остановившись передо мной, она вдруг произнесла:

– Ты же совсем ребёнок! И сколько тебе лет?

– Мне пятнадцать, мадемуазель, – робко ответил я.

– Ну, для пятнадцати ты недостаточно большой, правда? – заметила она, не веря либо в мой возраст, либо увиденным размерам. Затем перевела взгляд на мой гипс.

– И как же ты умудрился? – поинтересовалась она, подводя меня к дивану, обняв за талию и усадив рядом с собой.

Затем уточнила:

– У тебя это в первый раз?

Я был встревожен и растерян, поэтому засомневался: говорит ли она про мой первый перелом ноги или про первый интимный опыт с женщиной.

– В первый раз. Да, – заверил я. Она улыбнулась – видимо, посчитав ответом на более интересный последний вопрос.

– А я первый раз с мальчиком, у которого нога в гипсе. Так что мы оба сегодня девственники, – пошутила она, улыбнувшись.

Тогда не хватило духу признаться, что для меня это только «первый раз в гипсе».

Я начал задавать вопросы, как будто мы только что познакомились в баре.

– Откуда ты? Как тебя зовут? – хотя и не был уверен, что мне разрешено многое узнать. Она рассказала, что её зовут Натали и она с юга, жестом показав куда-то в дальнюю часть комнаты. Я представил себе Корсику с её пальмами или юг Испании, где я никогда не бывал. Акцент Натали звучал по-средиземноморски, как будто её родным языком был итальянский или даже, скорее, испанский. Когда она отвечала на вопросы, я всё пытался разглядеть хотя бы намёк на сомнение в её глазах, но они казались закрытыми таким же сверкающим щитом, как и остальное её тело: металлически интригующее и соблазнительное. Я почувствовал, что меня тянет к ней, и осознал, насколько сильно она меня привлекает.

Натали подошла ближе и склонила мою голову себе под подбородок. Поцеловала кожу головы и потрепала мои волосы, которые теперь стали длиннее, чем до того, как турки обрезали их. Когда она обнимала меня, сквозь запах духов ярко чувствовался запах её кожи. Она была земной… и очень ароматной. А я ощущал себя в позе младенца, почти закрыв глаза под её защитой. Всё это начало вызывать мощный эмоциональный отклик, поэтому я поспешил отстраниться, а затем постарался не возвращаться на то самое место, где она приголубила меня.

Натали приблизилась и поцеловала меня в губы, почти как Марко, только её губы были мягкими и успокаивающими. Как будто я – маленький мальчик, которого взяли за руку и помогли ему подняться. Затем она подвела меня к кровати и расстегнула пуговицы на моей рубашке. Всё, что она делала, как-то совершенно естественно наполнялось непринуждённой добротой.

Первым, что она сняла с себя, стали часы.

Натали с осторожностью сняла с меня брюки, как будто перелом ноги был свежим и все ещё болезненным. Попросила расстегнуть её бюстгальтер (чего, впрочем, я сделать не смог, поэтому ей пришлось самой). Груди Натали показались мне тёмными и тяжёлыми. Они плотно прижались к моему боку, когда она легла рядом, положив руку мне на живот. Затем залезла на меня, и я видел, как она отводила взгляд от меня, скача вверх и вниз. Когда она приподнимала надо мной своё тело, я мог видеть букет цветов, что мама нарисовала маркером в верхней части гипса. А когда Натали вновь опускалась, нарисованные лепестки исчезали под её бедрами.

Если подобное сравнение вообще уместно, то она показалась мне гораздо лучше, чем Ингрид. Она выглядела крупнее и твёрже – и мне нравилось ощущать на себе её вес, как будто я мог потерять себя под ней и совсем исчезнуть.

Я всё пробовал следить за глазами Натали, но её взгляд казался блуждающим: она смотрела то на меня, то куда-то поверх моей головы, то из стороны в сторону. Захотелось, чтобы она взяла меня с собой – куда бы она ни направлялась! – и больше никогда не оставляла.

Я пытался сдержать себя, чтобы рано не кончить: хотелось, чтобы тепло и удовольствие длились ещё долго, но я не смог. Она легла рядом, посмотрела мне в глаза и поцеловала волосы на моей голове, как это обычно делала моя мама, когда мы находились на людях. Этот поцелуй показался таким мягким и искренним, что я вдруг уверился, что в каком-то смысле стал для Натали особенным.

А та не спешила одеваться: лежала на боку и смотрела на меня. Я поймал себя на мысли, что теперь не чувствую стыда за свою худобу: потому что Натали её уже увидела – и всё равно осталась. Положив руку на мой впалый живот, она легонько надавила ладонью на углубление. Никто никогда не прикасался ко мне в этом месте, и этим она придала ему ценность, которой он никогда раньше не обладал. Натали провела ладонью от одной стороны моего живота к другой, а затем коснулась кончиками пальцев каждого выступающего ребра, делая вид, что играет на них, как на чёрных клавишах скромного пианино. Потом положила голову мне на грудь, прислушиваясь к неровной музыке моего сердца. Приподняла голову вверх, улыбнулась и сокрушённо произнесла прокуренным голосом:

– Ты такой худой, mon petit[49]. Нужно больше есть. Это же так просто. Что не так? Не любишь есть?

– Вечно все пытаются меня накормить. Даже уже надоело. Я хочу есть, когда сам голоден, а не когда голодны мои советчики, – выпалил я, поражённый вырвавшимися словами: казалось, что они стали своеобразным озарением.

– Забудь о всех других. Ешь только для меня, – яростно воскликнула Натали, как будто её любовь к моему телу будет длиться дольше, чем наше совместное времяпрепровождение. Мне вдруг показалось, что совсем не стыдно получить от неё подобный приказ. На какое-то мгновение захотелось слепо повиноваться ей: угодить ей, есть больше, чем когда-либо, разжечь аппетит – специально ради неё.

Ей даже не нужно было смотреть часы, чтобы понять, что час истёк. Но она продолжала сидеть и рассматривать комнату. Её дамская сумочка располагалась на журнальном столике, лифчик лежал на кровати, а остальная одежда оказалась аккуратно сложена на подлокотнике кресла, рядом с моим великолепным зелёным костюмом. Я вдруг почувствовал, что она обдумывает – в какой последовательности следует собираться, чтобы побыстрее уйти. Но мне очень не хотелось, чтобы она уходила: хотелось ухватиться за неё… И за её веру в меня! Будь у меня достаточно денег, чтобы продержать Натали всю ночь, я заплатил бы без лишних раздумий! Будто прочтя мои мысли, она наклонилась и с любовью поцеловала меня в лоб.

Затем встала и надела свою одежду – так же методично, как и снимала. Стало интересно, сколько раз за ночь она одевалась и раздевалась, подходила к зеркалу, чтобы убедиться перед уходом, что выглядит наилучшим образом. И сколько мальчиков она воодушевила – так же, как и меня?

«Должно быть, она знает каждый номер в этом отеле, – подумал я. – Наверное, в курсе, где находятся все выключатели, зеркала и коробки с салфетками. И выучила путь к каждой ванной».

Когда я представлял себе её королевой отеля “Georges Cinq”, она вернулась и села рядом со мной на кровать.

– Навести меня снова. В следующий раз хочу увидеть, что ты стал немного полнее. Теперь знаешь, где меня найти, – проговорила она. – На всякий случай записала свой номер. Позвони, когда приедешь опять. – Я посмотрел на листок бумаги с надписью: «Натали. Одеон, 49 61». Она погладила мой живот тыльной стороной ладони, встала и вышла, больше не взглянув на меня.

Дверь закрылась раньше, чем я начал умолять её остаться. Как только она ушла, я засомневался: существовала ли она вообще и была ли её поддержка реальной. Ингрид не сказала ничего, что помогло бы мне почувствовать себя лучше. Я попытался возвратить тепло и сострадательность Натали, то, как она медленно двигалась надо мной, поддерживая меня, чтобы я не уплыл, как «человек из воздуха», но она продолжала стремительно исчезать из моего сознания. Когда она находилась в комнате, то казалась женщиной, которая всегда знала и любила меня. «Может, только незнакомка могла вызвать во мне такие чувства?» – задавался я вопросом.

Растянувшись на кровати – голый, не считая гипса, украшенного подписями и рисунками моих друзей и родственников, – я не мог пошевелиться. Нога под гипсом болела. Несмотря на то, что её тело надавило на моё – какое величественное перевоплощение ужасной туши Макэнери! – хотелось вскочить и заглянуть в замочную скважину, чтобы ещё раз увидеть её, ждущую лифт, но я не сдвинулся с места.

Положив голову на подушку, я начал представлять себе еду, которую я бы съел ради неё: чаны мороженого, огромные кокосовые пироги с ванильной глазурью и бесчисленные пирожные. Затем понял, что уже стемнело, а я умираю с голоду. И начал воображать идеальный ужин в номере – как дань уважения ей и её пожеланию, чтобы я больше ел. Придумав самый большой ужин, какой только смог нафантазировать, я подал его себе. В качестве закуски заказал бы авокадо. (Свой первый авокадо я съел в Париже всего за несколько дней до этого, с уксусной заправкой в ямке от косточки). На первое выбрал бы стейк, приготовленный на решётке, – с кусочком сливочного масла и с травами, что плавятся в чёрных следах от гриля, оставляя зелёные следы. Масло стекало бы на тарелку под кучку золотистого, слегка поджаренного картофеля фри. Я отрывал бы кусочки багета и пропитывал их соусом из масла с травами. А потом подцеплял бы по несколько ломтиков картофеля фри вилкой. На десерт попросил бы принести тарелку профитролей, смакуя мороженое и поедая пирожные.

Я стану прожорлив в честь Натали. И смогу доесть всё. Она освободила меня от сопротивления еде, от протестов против отцовской критики и контроля, против Макэнери, Митников и всех других взрослых, упрекавших меня за недоедание. Именно Натали подтолкнула меня в будущее. Закрыв глаза, я представил себе игральную карту, которую впервые увидел после того, как Эрик предал меня. Мои цвета теперь выглядели очень яркими, а карточное достоинство было высоко. Я стал почти что уверен в своих силах!

Тщательно поглотив каждый кусочек нафантазированного ужина и облизав свой воображаемый нож, я потянулся к пульту дистанционного управления и включил телевизор. Джонни Холлидей, старый французский поп-исполнитель, заполнил экран своими синтетически белыми волосами, лицом рептилии и телом, слишком старым и жилистым для белого комбинезона с шипами. Он спел несколько строчек своего хита, прыгая по сцене с фальшивыми эмоциями на лице. Я пытался с трудом разобрать слова песни и заснул, так и не успев заказать ужин.

На следующее утро папа спросил:

– Как прошло свидание?

Я пожал плечами, не желая делиться с ним впечатлениями о Натали – даже произносить при нём её имя. Она стала для меня священной.

– А я могу увидеть её ещё раз, прежде чем уеду? Она дала свой телефон, – я невольно проболтался, не в силах скрыть своё желание оказаться с ней снова.

– Нет, Джон. Забудь о ней, – поморщился отец. – Ты должен вернуться в школу, а мне предстоит ехать в Лондон. Не зацикливайся на ней. Существуют тысячи красивых девушек, таких, как она. И любой таксист в любом городе мира подскажет, где найти подобную. Выбрось её из головы и возвращайся в Лозанну.

Не хотелось слушать эти презрительные комментарии, и я постарался отстраниться от них: чтобы лелеять то тепло, которое Натали оставила во мне.

– Ну, она казалась доброй, – это всё, что я смог пробормотать в её защиту.

– Да они все добрые, Джон. Это часть их работы. Я найду тебе других девушек, когда ты вернёшься в Нью-Йорк, – заверил он.

В тот момент такое обещание отца интересовало меня меньше всего. Я подумал о всех других женщинах, о которых отец рассказывал Тиму и мне все эти годы. Старые подружки, случайные женщины на улице – все они представляли для него только спортивный интерес. Преследовать их, соблазнять, заключать сделки – всё это составляло часть игры, активировавшей его инстинкты продавца, потому что требовало умения и концентрации, ловкости и силы убеждения. Малейшие эмоции или всё то, что я чувствовал к Натали, никак не являлись частью такой игры.

В поезде, возвращаясь в Лозанну, я продолжил фантазировать о еде, вдохновлённый наказом Натали: так на меня повлияли её слова. И раньше все говорили, что мне надо больше есть. Но на меня сейчас особо повлияло то, как она провела параллель между едой и удовольствием от того, насколько ей станет приятно снова увидеть меня – но уже крупным, твёрже стоящим на ногах. Хотя еда будет служить для моего блага, а не для её. А она бы любовалась моим прогрессом на расстоянии, не преследуя личные цели. Я чувствовал, что она волновалась обо мне, и мне вдруг захотелось есть – в угоду ей.

Глава 12

Только когда такси подъехало к двери Пристроя, я вспомнил о бойкоте, от которого сбежал. Париж полностью, хотя и временно, уничтожил тревоги о нём. Но когда я вновь лёг на свою кровать, эта боль вернулась. Может быть, долгое отсутствие на моих противников оказало такой же амнезийный эффект, что и на меня самого? К тому же, кроме тех фактов, что не разделял взгляды Джона о пользе галлюциногенов и громко стучал гипсом по полу по ночам, я, кажется, и не сделал ничего такого, из-за чего бы меня стоило сторониться.

Ибенге вошёл в комнату и громко, как проповедник, возвестил:

– Я рад вновь увидеть тебя, сын мой.

– А где остальные? – осведомился я.

– Скоро вернутся, – ответил он.

– Всё ещё сердятся на меня?

– Может быть, да. А может быть, и нет. Но они сейчас под кайфом, так что, может, это и не будет иметь большого значения. Они же макаки, – добавил он, сравнив их с обезьянами, жившими у него на заднем дворе в Киншасе (их образ он всегда использовал для описания глупости).

То, что я их теперь гораздо меньше опасался, возможно, было связано с Натали. Их влияние на меня заметно ослабло.

Один за другим в комнату вошли Джон, Франсуа и Марко. Появился и Аксель, нечасто бывавший здесь по выходным. Они бестолково передвигались по комнате, казалось, им стало как-то не по себе от моего появления.

– Так где ты пропадал? – спросил Аксель.

– В Париже с отцом. Он приехал туда в командировку. А я поехал, чтобы с ним встретиться.

– Ага, – понимающе кивнул Аксель.

Они все посмотрели на меня, как бы говоря: «Это всё, что можешь нам рассказать?» Увидел, что и Марко смотрит на меня, мне вдруг захотелось «нейтрализовать» его больше, чем остальных.

– Так что ты там делал? – не унимался Джон, и его настойчивость подсказала мне с чего начать.

– Папа снял мне проститутку вчера вечером, потому что у него намечался деловой ужин, а он не хотел оставлять меня одного, – бросил я как можно бесстрастнее, надеясь, что такое моё отношение вызовет у них понятную зависть.

Тут же все в комнате замерли, а я из изгоя превратился в центр внимания. Их обиды мгновенно отошли на второй план. Каждый хотел задать свой вопрос, отличный от других.

– Она брюнетка? – стал засыпать меня вопросами Франсуа. – А сколько ей лет? Пользуется ли духами? Какое у неё тело?

Затем Аксель, пузатый и неуклюжий, робко уточнил:

– А как же насчёт гипса? Что же она сделала с гипсом?

– Она его подписала, – пошутил я. Хотя, обезумев от страсти, я забыл попросить её об этом.

Рассматривая их лица, устремившие всё своё внимание на меня, требующие рассказов о Натали, я вдруг почувствовал благодарность – за то, что она помогла мне вернуть должное место в кругу моих друзей.

В один момент все мои прошлые проступки словно бы чудесным образом удалились из протокола. Больше не имело никакого значения, сомневался ли я в духовной силе ЛСД или насколько громко стучал пятками в коридоре. Я обрёл позицию, защищавшую меня и позволявшую приятелям не замечать моих недостатков. Они мгновенно очаровались образом проститутки, созданным мною для них, – и так я самым естественным образом освободился из одиночного заключения, куда они меня отправили.

Марко, стоявший в одиночестве, не поднимал глаз, пока я отвечал на расспросы. Хотелось, чтобы каждый мой ответ особенно упрекал его за случившуюся агрессию. Хотел, чтобы он знал, что никак не повлиял на меня. Я всё ещё смаковал гнев, вызванный его нападением, но теперь я чувствовал себя победителем.

* * *

Через несколько дней я снова оказался в аэропорту Женевы, ожидая свой рейс в Нью-Йорк, чтобы улететь на пасхальные каникулы. Хотя персонал авиакомпании “Pan Am” отнёсся к моему гипсу с тем же пониманием, что и во время полёта в Лозанну, я больше не нуждался в особом обращении. Гипс стал легче, и я настолько привык к нему, что особо и не замечал его. Только опуская глаза и видя его, вспоминал, что тот все ещё является частью моего тела. Предстоящая встреча с доктором Ротом, где его предстояло снять, пугала больше, чем сам гипс. Я не хотел думать о том, как будет выглядеть моя нога после трёх месяцев в гипсе. Или как я смогу ходить на двух нормальных ногах. Папин водитель, Аттилио, встретил меня в аэропорту и помог сесть в машину.

Меня приветствовали в парадном зале под люстрой так же восторженно, как и на Рождество. Если моя мать, братья и сестра и привыкли к моему отсутствию, то они этого не показали. Мама обняла меня и прижалась ко мне. Начала задавать мне столько вопросов сразу, что я едва мог ответить хотя бы на один из них. Тим потащил мои чемоданы наверх. Дэнни показал мне очки, похожие на мои, что ему прописали. Эйлин хотела, чтобы я послушал пластинки вместе с ней в её комнате. Семья уже поужинала, но мама специально оставила порцию для меня.

Мы сидели в гостиной и смотрели на огонь, когда возникала пауза между их вопросами и моими ответами.

– Тебе что, холодно, Джон? – спросила мама, заметив, что моё зимнее пальто в полоску, длиной ниже колена, было всё ещё застёгнуто. – Почему ты не снимешь пальто?

В школе мы никогда не снимали верхнюю одежду, входя или выходя из комнаты или здания. Мы едва замечали, что на нас надето, или были настолько под кайфом, что не беспокоились о мелочах вроде количества одежды.

Мама подошла, чтобы помочь мне раздеться, но я начал сопротивляться. Могу сказать, что моё нежелание ощущать комнатную температуру так же, как она, порядком раздосадовало её. Но в тот момент сама возможность сидеть в пальто в нашей гостиной показалось мне крайне важным делом, как будто это была неотъемлемая часть личной независимости. Мне почти исполнилось шестнадцать, и я совершил так много «взрослых» поступков, о которых даже не мог рассказать матери. Поэтому пальто, не снятое в помещении, служило определённым символом моей зрелости.

После десерта я поднялся наверх и лёг на свою старую кровать. Тим предложил:

– Послушай это, – и поставил пластинку Джонни Винтера. – Когда-нибудь слышал, чтобы играли так быстро? – поинтересовался он.

– Ну, слишком уж быстро, как по мне, – буркнул я и начал неспешно раздеваться в гардеробной. Я слишком устал, чтобы распаковывать вещи, и поэтому начал копаться в зелёном комоде, ища какую-нибудь старую пижаму, пока не нашёл такую, куда ещё пролезала моя здоровая нога. А для ноги в гипсе пришлось другую штанину разорвать.

Мама постучала и спросила, можно ли ей войти. Затем зашла в гардеробную и начала аккуратно складывать одежду, которую я только что снял. А после настояла на том, чтобы уложить меня спать, как будто мне было всего десять лет.

Прежде чем заснуть, я попытался рассказать Тиму о моих новых друзьях в Пристрое (и о том, почему они на самом деле учатся в школе Швейцарии), но мы оба заснули, прежде чем я дошёл до темы контрабанды.

* * *

– Кто такая Натали? – ласково спросила мама на другой день. – Девочка из школы?

Я моментально понял, что совершил ошибку: разбирая мою одежду, мама обнаружила бумажку с именем и телефоном Натали, забытую мною в кармане зелёных бархатных брюк.

– Нет, это девушка, с которой я как-то познакомился на танцах, которые “École Nouvelle” устраивает совместно со школами для девочек в окрестностях Лозанны по выходным, – начал на ходу сочинять я (надеясь, что она не станет дальше допытываться).

– О! – воскликнула мама. – А потом ты сводил её на свидание? Расскажи о ней. Откуда она?

– Вообще-то она американка. Откуда-то из Флориды. Мы пошли есть мороженое на следующий день после знакомства.

Я оказался в опасной позиции.

– Как это мило. Она тебе нравится?

– Нормальная. Возможно, позвоню ей ещё раз, когда вернусь.

– А разве «Одеон» – это не станция в Париже? И откуда у девушки из Флориды, которая учится в Швейцарии, телефонный номер с парижским кодом? – удивилась мама.

– Ну, не знаю, – ответил я, не в силах взглянуть на неё, стыдясь своей неосторожности. Затем мама сменила тему, как будто всё казалось не особо важным. Хотя я и знал, что она не из тех, кто оставит без внимания столь важную улику. Мысль о продолжении разговора повергла меня в ужас. Но вместо этого мы вновь обсудили планы на завтра – касательно того, чтобы встретиться в городе у доктора Рота, где мне должны снимать гипс. Мама пояснила, что у неё запланированы на утро дела, но она обязательно встретит меня и будет присутствовать при появлении на свет моей обновлённой ноги.

Весь остаток дня я провёл в трансе от того, что теперь обречён.

Той ночью, лёжа в кроватях, мы с Тимом слушали, как мама и папа говорили на повышенных тонах, их голоса поднимались в их спальне и двигались по коридору к нашей комнате. Поначалу разговор звучал как обычно, но потом он перешёл в крик. Когда мама закричала так, словно её пытали, я встал с кровати и пробрался в коридор. Я не мог разобрать, о чём они говорили, но я слышал, как слово Париж повторялось снова и снова, и этого было достаточно. Я понял, из-за чего они поссорились, и испытал приглушённое чувство вины.

В ужасе я сел на ковер возле их комнаты и попытался представить себе, где они стоят. Стоит ли она лицом к стене, закрыв лицо руками, не в силах посмотреть на него? А он – рядом, пытаясь утешить её? Или упорно настаивает на своём посреди комнаты, отрицая все обвинения? Невозможность представить их усиливала страдания. Если отец говорил, то я слышал его слова. На секунду я даже задумался, а не постучать ли мне в дверь, но инстинкт подсказывал, что так станет только хуже. Мои ноги дрожали в кромешной темноте, а руки как будто бы мне не принадлежали. Меня охватила паника.

Я начал представлять, как может отомстить мне отец, и перестал дрожать, сжавшись от страха. Для человека, сотни раз напоминавшего мне, насколько важно внимание к деталям, случайно оставить бумажку с именем и номером проститутки, которую отец пригласил и оплатил, – подобный промах был ужасной ошибкой. Представлялось изумленное красное лицо отца, и я как будто уже даже слышал, как он осуждает меня. Он никогда не кричал на меня – обычно используя как острое оружие насмешки, но теперь я начал бояться, что в этот раз всё будет совсем по-другому.

На следующее утро я поехал с папой в город снимать гипс. Отец не проронил ни слова, даже не посмотрел на меня. Раздражённо перебирал свои бумаги, не читая их, возился с очками для чтения, сползавшими на нос, и постоянно напоминал Аттилио быть «нежнее с тормозами». Когда мы уже почти въехали в гараж в «Пан Ам Билдинг», он спросил, не поужинаю ли я с ним вечером в “Chez Laurent”, его любимом ресторане. От такого предложения меня вдруг затошнило. Мысль о том, что отец станет публично отчитывать меня, когда я к тому же утрачу свой гипсовый щит, заставила почувствовать себя вдвойне уязвимым.

Как перед разрывом отношений с союзником, я совершил свою последнюю поездку в гипсе в музыкальный магазин Сэма Гуди. Пролистав корзины с рок-н-рольными пластинками, я заглянул и в другие отделы. Но ни блюз, ни джаз меня не утешили. Поэтому я так и ушёл, ничего не купив, уныло прошествовав к кабинету доктора Рота.

Мама вошла и села рядом со мной в приёмной. Я пытался держать свою нервозность под контролем, не показывая её. Мама выглядела невозмутимой, не выдавая даже намёка на душевные страдания, оставшиеся со вчерашнего вечера.

– Ты боишься?

– Очень. Гипс защищал меня. Я привязался к нему. Хочу сохранить его кусочки, – пробормотал я.

– Правда? – удивилась она.

Я с нежностью посмотрел на зелёный носок, связанный мамой, когда мы ехали в машине после обнаружения перелома. Я не снимая носил этот носок – дольше, чем какую-либо другую одежду. И поэтому хотел сохранить его, пусть даже на него и налипла грязь с песком.

Доктор Рот вышел, пожал нам руки и повёл меня в свой кабинет.

– Давай быстренько сделаем рентген, чтобы убедиться, что кости срослись как надо, – предложил он. Я лёг на холодный металлический стол. Медсестра положила металлический фартук мне на грудь, и рентгеновский аппарат зажужжал и залязгал над моей ногой. Закрыв глаза, я представил, что аппарат может не только просветить кости сквозь кожу, но и увидеть мою сущность. Сможет определить: то, что я оставил номер Натали в кармане, а не выбросил, стало актом моей личной агрессии, а не просто досадной ошибкой. И теперь машина могла сурово наказать меня своими лучами, показав мои проступки всему миру, особенно отцу.

– Твоя невиновность – обман! – казалось, говорила она.

– Ты знал, к чему может привести такое разгильдяйство, – утверждала она. – Ты нарушил негласный кодекс секретности между мужчинами, не важно, знал ли ты о его существовании. Должен знать!

Я чувствовал себя виновным по всем статьям.

Через несколько минут доктор Рот вернулся с плёнкой и указал на место перелома.

– Обычно после таких происшествий кости, срастаясь, становятся даже крепче, чем были раньше. А это значит, – продолжал он, сделав паузу, – что если ты снова сломаешь ногу, то перелом будет уже в другом месте.

И он рассмеялся своей шутке (хотя, уверен, он уже много раз её произносил, но каждый раз не мог не восхититься тому, как заживают переломы). Но мне показалось, что ничего смешного в сказанной им глупости нет.

Пока я лежал на столе, он подошёл к металлическому шкафу, где хранил инструменты, и вернулся с циркулярной пилой. Он провёл лезвием: сначала по внешней стороне моей ноги, а затем по внутренней, до лодыжки. Я не почувствовал ровным счётом ничего, разве что коже стало немного горячо. Затем доктор Рот вернулся с распоркой – грубым инструментом, похожим на открывашку для консервных банок. Когда он раздвинул части гипса достаточно широко, то просунул пальцы внутрь и осторожно поднял мою высохшую ногу из белой оболочки. Целенаправленно и очень медленно он согнул моё колено и повращал стопу по кругу. Но даже эти небольшие движения показались мне неестественными. Нога потеряла всю свою маневренность.

Медсестра подала нам сломанные части гипса в бумажном пакете, когда мы уходили. Провожая меня обратно в папин офис, мама спросила:

– Неужели ты правда хочешь оставить это себе?

– Нет. Пожалуй, нет, – отозвался я.

– Так давай выбросим его. Мы не можем всё хранить, – заявила она и бросила остатки гипса в первый попавшийся мусорный бак, мимо которого мы проходили. Мама имела склонность к накопительству, поэтому я посчитал, что таким образом выплеснулся гнев, оставшийся со вчерашнего вечера. Я почувствовал даже какой-то прилив тёплых воспоминаний, связанных с гипсом, но потом, пока мы ехали в лифте на сорок пятый этаж, выкинул подобные мысли из головы.

Мама оставила меня – с тростью и парой туфель – в вестибюле, возле папиного кабинета. И на прощание быстро поцеловала меня, не задерживаясь. Я осторожно прошёл по пустому коридору в кабинет дяди и остановился, глядя на сгущающиеся над городом сумерки. Небо затянуло последними разноцветными лучами солнца. Ожидая, пока папа закончит свой телефонный разговор, я высунул свою новую ногу из ботинка и нервно поводил ею по кругу, как это делал доктор Рот. Теперь я чувствовал себя таким же уязвимым, как и моя недавно починённая конечность.

Когда папа закончил телефонный разговор, дверь приоткрылась. Он стоял в дверном проёме и смотрел то на мою ногу, то на меня.

– Пойдём поедим, – бросил он сухо.

Пришлось немного подождать, пока он соберёт свои папки и отчёты, а потом запихнёт их в холщовый портфель. А затем я поплёлся за ним по коридору: нога болела, и я почувствовал себя наказанным ещё до того, как отец начал на меня наседать.

“Chez Laurent” считался оплотом классической французской кухни. Роберт, метрдотель, поднял глаза от книги заказов над своими идеально сидящими очками, когда мы вошли.

– Кто этот мальчик, Арнольд? – спросил он, обращаясь ко мне.

– Джонатан, – представил меня папа.

– А, болтун по-французски. Отец рассказывал о тебе! – сообщил он мне.

– Oui[50], – ответил я. Папа бросил на меня уничижительный взгляд, который, как я знал, означал, что я должен говорить по-французски больше.

– Расскажи мне, где ты учишься, – произнёс Роберт по-французски. – Твой папа говорил, но я не помню.

– Я учусь в “École Nouvelle” в Лозанне, – ответил я, активно демонстрируя знание языка, стараясь выглядеть особенно разговорчивым (чтобы, учитывая опасность ситуации, задобрить папу). Я рассчитал, что экспансивность поможет сократить количество психологических ударов, которые я, скорее всего, получу.

– Ах, Лозанна, – насмешливо произнёс Роберт по-французски. – У них там забавный акцент, не так ли? Они говорят, как их коровы, если бы их коровы могли говорить.

– Да, это правда, – ответил я по-французски. – Мы с друзьями всё время подражаем их акценту. А если делаем это достаточно долго, то даже начинает нравиться!

– Ils parlent comme ça[51], – продолжил мысль метрдотель, имитируя мелодичный говор их речи. Мне не терпелось закончить разговор, потому что смех Роберта звучал снисходительно, как если бы он был переселившимся парижанином. Проводив нас к столику в секции с интерьером из красной кожи, он добавил с пышностью:

– Вложения того стоили, Арнольд. Твой сын очень хорошо говорит по-французски.

Как только мы сели за стол и нам вручили огромные меню, папа повернулся ко мне и прорычал сквозь зубы, чтобы никто не услышал: «Мелкий поц». А затем постарался напомнить, сколько слов, означающих «идиот», существует в идише.

– Как ты мог так со мной поступить? – выдавил он.

Отец бросил на меня такой взгляд, как будто ему стало сейчас просто физически больно.

– Вспомни единственное, что я тебе говорил: нельзя допустить, чтобы твоя мать узнала об этом! Это значит, что нельзя оставлять в кармане брюк бумажку с именем девушки и Parisian[52] номером телефона. Как ты мог так тупо поступить?

Он шипел сквозь стиснутые зубы, изучая моё лицо, как будто бы я мог дать обоснованный ответ. Я раньше никогда не видел его в такой ярости. На миг показалось, что он сейчас даже может ударить меня.

– Я просто забыл, что в кармане остался телефон. Мне очень жаль. Поверь, правда не хотел, чтобы мама его нашла, – принялся я объяснять и извиняться.

При этом я верил в то, что говорю – так сильно, как никогда раньше не верил ни одному своему слову! Хотя в глубине души и знал, что мама всегда рылась и опустошала мои карманы. Не важно, свёл ли он меня с Ингрид и Натали для моего же блага или для того, чтобы завоевать сыновью привязанность, или для чего-то еще более необычного – я никогда не хотел подставить его.

– Бумажка – это ещё что. Может быть, я и смог бы что-то объяснить твоей матери, как-то выпутаться… Но ты же и Эрику всё разболтал! – зло крикнул отец.

– Что ты имеешь в виду? – в шоке спросил я.

– Позволь объяснить, потому что, очевидно, ты слишком туп, чтобы понять. Ты сдал всю конфиденциальную информацию Эрику. А тот по какой-то идиотской причине подробно уведомил обо всём Эллен. А уже та позвонила твоей матери и растрезвонила ей. Неужели ты не догадывался, что так всё и произойдёт? – спросил отец, сверля меня выпученными карими глазами. – Нет? Неужели не пришло в голову, когда и кому Эрик повторит сказанное тобой?

– Мне жаль. Мне жаль… – забормотал я.

– Конечно, сейчас уже жаль. А почему же тогда не было? – спросил он, оставив вопрос висеть в воздухе. – Проведи меня через свои мысли, Джон. Ты надеялся произвести на него впечатление? Это я могу понять. Но бумажка – это тупость!

Мне стало стыдно. Я повесил голову и стал ёрзать освобождённой ногой под столом.

– Осознаёшь ли ты своим жалким подростковый мозгом, как сильно твоя мать презирает меня сейчас? Или ты именно этого и добивался? Если твоя цель – наш развод, то ты всё делаешь правильно. Молодец! – добавил он с сарказмом. – Тогда забирай, она твоя! Ты же всегда хотел свою мать лишь себе, не так ли? Ну что ж, можешь забрать, – ядовито заявил он, проявляя былую ревность к нашему с ней товариществу.

– Нет, я не хочу этого. Я хочу, чтобы вы оставались женаты, – робко возразил я.

– Тогда ты выбрал странный способ показать это.

Я заметил, что он выглядел измученным. Очевидно, что почти не спал накануне. Его нижняя губа выгнулась и дрожала, а глаза были в красных прожилках. Было ли правдой то, о чём он говорил? Неужели они расстанутся из-за меня? От одной этой мысли меня одолели отчаяние и чувство вины.

Я начал повторять себе: «Ты этого не хотел, ты этого не хотел».

Я же не специально забыл номер Натали в кармане. Всё произошло случайно. Лицо Натали исказилось, когда я попытался вспомнить её – ещё до того, как вследствие моей небрежности её лик окончательно померк.

– Прости, папа… – я просто не знал, что такого ещё тут можно сказать.

– Я проговорился Эрику, когда в первый раз остался у Митников, потому что он меня ненавидел. А когда он пересказал услышанное своим друзьям, я понял, что у меня большие проблемы. Но я и представить себе не мог, что он всё расскажет своей матери. Ведь, как я понял, они едва разговаривают.

– Ты поэтому больше к ним ни разу не приходил? – уточнил отец.

– Да, – ответил я.

– А ещё, – попенял он, уже более спокойно, – Эллен жаловалась, что ты никогда не доедаешь то, что тебе дают.

– Мне жаль, – снова повторил я.

– Ладно, прощаю тебя, даже если твоя мать никогда теперь меня не простит. – Но дарованное прощение не прозвучало от души.

– Она заявила, что хочет развестись, но я не верю, что она действительного этого хочет. Она об этом и раньше не раз говорила. Очевидно, у нас разные представления о любви, – добавил отец. – У неё романтические и чистые. Прямо неземные. Мои, скажем так, более практичные. Я никогда не притворялся, что я идеален.

Отец, конечно, всё преуменьшал. Практичность не оправдывала частый флирт и похождения, о которых он рассказывал, даже не важно, случались ли они на самом деле или нет.

– Вот почему, когда я тебя в первый раз отправил к этой… как её там… то строго наказал, что твоя мать никогда не должна узнать об этом. Ты что, мне не поверил?!

Он обвинял меня. А поскольку я не знал достойного ответа, то не был уверен, что вообще должен хоть что-то сказать. Неосознанно я снова занялся своей стопой под столом и стал играть с ней. Я двигал ею из стороны в сторону, как будто некий прибор, который при правильном повороте мог сделать меня невидимкой и помочь удрать.

* * *

Заказанный ужин уныло лежал на наших тарелках и словно бы пялился на нас. Отец откусил несколько кусочков идеально прожаренного стейка. Я ткнул в мясо вилкой и поводил им по тарелке. На вкус стейк был как опилки, даже с моим любимым беарнским соусом. Но я заставил себя проглотить как можно больше.

Остаток трапезы прошёл в тишине, если не считать металлического звона столовых приборов. Я слышал, как посетители в других секциях смеялись и звенели бокалами, как будто находились очень далеко, мы же оказались заключены в нашу отдельную секцию – видимо, для страданий. В кои-то веки папа не прокомментировал и даже не заметил, как мало я ем.

«На самом деле они не собираются разводиться! – успокаивал я себя. – Он просто сказал так, чтобы меня напугать».

Я покосился на отца. Тот выглядел угрюмым, подавленно глазел на свои колени. Раньше я никогда не видел его таким «настоящим», лишённым напускной бравады.

– По крайней мере ты хотя бы мог съесть свою еду, Джон? Ты же не набрал ни унции. Что с тобой не так? Всё такой же хлюпик, каким был три или четыре года назад, – добавил он.

Затем крепко сжал мою левую руку.

– Куриное крылышко, – произнёс он недовольно.

* * *

Позже, в темноте, мне привиделось предательское лицо Эрика. Но с чего папа решил, что я смогу сохранить такой важный секрет? Затем дверь спальни открылась, и я почувствовал запах маминых духов. Она подтянула простынь за плечами Тима. А потом, забравшись на подлокотник кресла, натянула на меня одеяло, погладив по волосам.

Я чувствовал, что она – единственная, кого я действительно предал. Чувство вины камнем лежало на груди. Хотелось скинуть этот камень и умолять её о прощении, но я не мог произнести ни слова. И от каждого нового её прикосновения к моим волосам мне становилось больно.

На следующее утро мама повела меня покупать новые брюки – взамен тех, что пришлось разорвать по швам ради гипса. Она пояснила, что столь грубо разорванные штаны уже не восстановить.

Раньше ездить в универмаг «Уайт-Плейнс» считалось одним из наших любимых дел, но в тот день поездка получилась мрачной. Мама включила кассету Дилана Томаса, которая с готовностью зажужжала в автомобильной стереосистеме. Я давно не слушал эту запись, и теперь его голос звучал суровее, чем раньше. Возможно, жизнь оказалась серьёзнее и мучительнее, чем я думал. Голос Томаса погрузился в меня, когда он читал стихотворение о своём отце: сидящем в одиночестве на обрыве, впитывающем последний свет и становящемся всё более уязвимым и далёким – медленно и тихо умирающем над морем.

Пока мама вела машину, я с ужасом ожидал на пассажирском сиденье лекции о Натали. Уже так и слышал, как она ханжеским голосом превозносит святость любви, красоту обнажённого человеческого тела и желание в его чистом, первозданном виде – над моим низким, вульгарным поступком и тлетворным влиянием отца. Всё, во что она верила. И что отец в сговоре со мной вероломно предал. Вместо этого мы сидели в тягостном, нервном молчании (которое, впрочем, я уже научился выносить довольно долго).

– Вы с папой разведётесь? – наконец спросил я.

– А почему ты об этом спрашиваешь? Это отец тебе так сказал?

– Да, – только и смог выдавить я.

– Нет, нет, дорогой. Всё не так. Я, конечно, была в ярости и обижена на него. Но теперь – на этом всё. Все супружеские пары время от времени ругаются. Но не думай об этом больше.

Она повернулась ко мне, одарив своей самой сияющей улыбкой – той, которая могла продать что угодно кому угодно. Той, что заняла все мои мысли, пока я не вернулся в школу.

Глава 13

Через месяц я прилетел из Женевы в Мадрид, чтобы встретиться с родителями в свой шестнадцатый день рождения. Несмотря на неприятности, вызванные моим пребыванием дома, очень хотелось снова увидеть их. Я надеялся, что они полностью оправились после той мучительной ночи. Пусть я и желал сбежать от них, но всё ещё хотел быть с ними – чтобы попробовать хотя бы выступить их посредником, буфером, дипломатом. Это роль, в которой я сейчас чувствовал себя наиболее полезным и ценным.

Родители получили для меня разрешение пропустить занятия в четверг и пятницу, чтобы провести вместе длинные выходные. Приезд запланировали на утро четверга, так что к тому времени, когда мой самолёт приземлится, мама с папой должны уже прибыть в отель. Твёрдо стоя на двух ногах (а моя нога сильно окрепла!), я уверенно вышел из терминала и назвал таксисту адрес. Я едва мог разобрать ответное «грасиас», так как тот произнёс это слово с сильным кастильским акцентом.

Подойдя к стойке регистрации гостей, чтобы узнать, в каком номере живут мои родители, я почувствовал гордость за свою способность ориентироваться, самостоятельно путешествуя по миру.

Администратор громко повторил мою фамилию и взял с полки позади него бухгалтерскую книгу. Затем провёл указательным пальцем по списку прибывших за день и посмотрел на меня, качая головой.

– Я не вижу брони на сегодня: ни для ваших родителей, ни для вас, – произнёс он с общеевропейским английским акцентом.

– Пожалуйста, проверьте ещё раз, – попросил я, ощущая колючий жар под рубашкой и пиджаком.

– Да, вот, вижу. Но бронь на завтра, а не на сегодня, – объявил он.

– Вы уверены? – удивился я. Комната начала дрожать, и я почувствовал, как волны страха забили по шее и плечам.

– Да, конечно. Но не волнуйтесь, у нас ещё есть в наличии свободные комнаты. Можете остаться здесь на ночь, а ваши родители приедут завтра.

Идя к комнате, я недоумевал – должно быть, каким-то образом я перепутал даты. Что я теперь буду делать один в огромном городе, не говоря на местном языке и никого не зная?

Сев на кровать и развернув карту, я нашёл улицу, на которой находился отель, он был недалеко от музея Прадо. Я смутно помнил, как Нэйтан рассказывал мне об этом музее, когда показывал свою книгу с гравюрами Гойи.

– Джонни, если у тебя когда-нибудь будет возможность, сходи посмотреть Гойю в музее Прадо, – посоветовал он. Я не вспоминал об этом до сегодняшнего дня, но теперь у меня появилось хотя бы одно место, куда можно пойти.

Звонить родителям не имело смысла. Они приезжали на следующий день и только расстроились бы, узнав, что я один в чужом городе. Но можно пойти в Прадо и прогуляться по широким проспектам, что я видел из такси.

Апрельский воздух был свежим. Фиолетовые цветы тянули к земле ветви жакаранды. Нога почти полностью восстановилась, и я чувствовал себя достаточно вольготно, чтобы прогуливаться по бульварам, предназначенным для триумфальных шествий армий под предводительством фашистского генералиссимуса и диктатора Франсиско Франко, правившего Испанией с 1939 года и до сих пор.

Пройдя час пешком, я добрался до музея и направился прямо в залы с Гойей. Первая картина, которую я увидел, изображала толпу крестьян, разрывавших свои белые рубашки с рюшами, когда отряд солдат собирался открыть по ним огонь. Эта ужасная сцена напомнила мне, что я был не доблестным путешественником, а обычным подростком, которому вот-вот исполнится шестнадцать лет и который безуспешно пытается быть храбрым. От сцены жестокой расправы, изображённой Гойей, мне даже поплохело.

С этого момента я чувствовал себя всё хуже и хуже. Моя нога начала болеть от долгой ходьбы. Чувствовался голод. Картины начали сливаться, и я ощутил тошноту и головокружение. Я понял, что должен покинуть музей как можно быстрее, поэтому направился к ближайшему выходу, ведущему на палящее солнце. А затем, шатаясь, добрался до скамейки под одной из веток, чтобы перевести дух и успокоиться. Маленькая улочка, где я оказался, пахла выхлопными газами автобусов и такси. Я не смог найти её на своей карте, поэтому начал паниковать. Вскоре мне удалось найти магазинчик, где я купил воды и эмпанаду, но от этой еды вдруг затошнило.

Вереница такси, проезжающих мимо, натолкнула меня на мысль. Разве папа не говорил мне, что таксисты знают, где найти девушек? Внезапно я вновь возжелал Натали, её утешения и эмоциональной поддержки. Эта мысль быстро переросла в навязчивую идею, полностью захватившую меня, казавшуюся противоядием от охватившего одиночества.

Конечно, я пообещал себе, что в этот раз буду осторожнее, чтобы мама не узнала. Отца, думаю, подобные мои поступки не особо волновали. А то он бы и вовсе порадовался моей самостоятельности (впрочем, возможно, он сознался бы, что про таксистов всё выдумал: просто чтобы позабавить меня). «Если уж ты хочешь найти девушку, то следовало бы вернуться в отель!» – услышал я в голове его голос. Даже в своё отсутствие отец продолжал критиковать меня. Я представил его предлагающим альтернативные варианты (которые, впрочем, я бы всё равно проигнорировал, даже особо не задумываясь).

Осталось продумать план. Актуальная проблема переросла в срочную необходимость – стала одержимостью, сентиментальной смесью желания, чувства потерянности и любопытства, с которыми трудно совладать. Я смотрел на цветы, на небо, на солнце. Всё, кроме того внимания, которое могла бы дать мне одна из коллег Натали, казалось ничтожным.

Я подошёл к дороге и поднял руку вверх. Такси остановилось, и я сел в него. По моему приветствию – Ола! – он понял, что я американец.

– Я два года провёл в Бронксе, – начал рассказывать таксист. – Ужасное место. Не то что здесь. – И он через лобовое стекло показал на широкие улицы и разноцветные цветы.

– Куда едешь? – уточнил он после паузы. Его английский удивил меня: не ожидал, что придётся объясняться на родном языке. Из-за этого мой вопрос звучал мерзко.

Тем не менее я, набравшись смелости, спросил:

– Не знаете хорошее место, где можно провести время с девушкой?

– Хм. Сколько лет? – только и смог выдавить он в ответ.

Тут я засомневался: таксист уточнил мой возраст или возраст девушки, которую мне хотелось?

– Мой возраст? – уточнил я.

– Да, сколько тебе лет? Четырнадцать? Такое будет трудно найти, – усмехнулся он. – Но не волнуйся. Я знаю, пожалуй, куда нужно ехать.

Я уселся обратно на сиденье, не зная, принимаю ли худшее решение в своей жизни или просто продолжаю совершать старые ошибки, уже сделанные другими за меня.

Мы ехали по улицам, которые казались расширявшейся спиралью. На какую бы улицу ни свернули, над нами нависала жакаранда. Здания становились тем более пористыми, чем больше белья свисало с веретенообразных стоек тесных балконов. Такси подъехало к неприметному многоквартирному дому. Водитель прошёл со мной к кнопкам дверных звонков. Он нажал на одну из них и хриплым голосом назвал своё имя. Дверь с жужжанием открылась.

В подъезде не горел свет, но как только я вошёл, он зажёгся автоматически. Лифт в углу, с окном из проволочной сетки, затянул меня внутрь. Когда я вышел на седьмом этаже, то увидел тонкую полоску света в конце тёмного коридора. Скромно одетая женщина средних лет со сверкающим золотым крестом, застрявшим в декольте, поприветствовала меня и жестом пригласила присесть на неровный диван, покрытый полиэтиленом. В квартире почти не было мебели. Она написала на бумажке, сколько песет всё будет стоить, потому что знала, что я не говорю по-испански. Я достал купюры из кармана и положил их на стол. Она зачем-то справилась, хочу ли я газировки, и затем вышла из комнаты.

Через несколько минут из одной из боковых дверей вышла девушка в нежно-голубой атласной комбинации в комплекте с нарядным бюстгальтером. Я сразу отметил её длинные завитые каштановые волосы и прыщи на коже. Она положила руку мне на ногу и произнесла что-то по-испански (что я не смог понять).

– Vous parlez français?[53] – уточнил я. Но она покачала головой и вышла из комнаты.

Несколько минут я сидел один, а потом другая девушка вышла из другой двери. Она вполне могла бы быть сестрой первой моей гостьи. Положив руку мне на плечо, она начала перебирать волосы у меня на шее. Я снова спросил, говорит ли она по-французски. Она ответила, что нет, и тоже ушла. Стало непонятно: выйдут ли ещё девушки из других дверей и смогут ли заговорить на понятном мне языке. Я чувствовал огромную потребность говорить и быть понятым, довериться кому-то, рассказать, почему я тут оказался, и послушать, что она мне скажет в ответ, чтобы успокоить меня. Ведь всего несколько фраз, оброненных Натали, рикошетом долгое время отзывались у меня голове.

Затем вошла третья девушка, выглядевшая иначе, чем две предыдущие. Её тёмные волосы были выкрашены в светлый оттенок, который в позднем послеполуденном свете казался тёмно-рыжим. Я повторил свой вопрос: говорит ли она по-французски? Un peu[54], – прозвучало в ответ.

Вот – она! Самый простой диалог смог бы сейчас исцелить меня. Я стал предвкушать, как прижмусь головой к её шее, почувствую безопасность, как и с Натали. Когда девушка встала, мне вдруг стало интересно: была ли она старше меня. Могло оказаться, что даже моложе!

Мадам вернулась и спросила, какая девушка понравилась. Я поднял три пальца, и она кивнула. А затем жестом велела следовать за ней и провела в другую комнату, где не было ничего, кроме больничной кушетки, покрытой листом белой бумаги. Она оставила меня там и вышла из комнаты. Через минуту вошла девушка, знавшая несколько слов по-французски. Она встала рядом со мной, прислонившись спиной к столу и уставилась на свои босые ноги.

– Где вы учили французский? – спросил я по-французски, надеясь начать разговор.

– École[55], – ответила она. Казалось, она так же боялась посмотреть на меня, как и я на неё.

Когда она парализованно стояла рядом со мной, я вдруг понял, что боюсь к ней прикоснуться. Что ещё хуже – какой бы разговор я ни надеялся завести, ему не суждено было состояться. Я чувствовал себя обманутым, почти негодовал. Разве она не знает, что должна взять меня под своё заботливое крыло? Неужели никогда не делала такого раньше? Мне что, надо прикоснуться к ней первым? Такая мысль тревожила. Я пытался поймать взгляд девушки, но она упорно не хотела отрывать взгляд от пола.

Наконец я робко провёл пальцами по её плечу. Поскольку реакции не последовало, то решился поцеловать её в щёку, вспомнив, как Ингрид легонько поцеловала меня.

Не обращая на меня внимания, она сняла бретельки с плеч, и её комбинация упала на пол. Она не торопясь забралась на стол и легла на спину, раздвинув ноги. Но по-прежнему игнорировала меня. Я с испугом забрался на неё. Мы были словно два ребёнка: один лежал на другом, но каждый хотел спрятаться.

Когда она почувствовала, что у меня наступила эрекция, она спокойно ввела меня в себя и положила свои невесомые руки мне на спину. Судя по тому, как она склонила голову набок, я понял, что она смотрит в окно – видимо, надеясь, что цветы на ветвях деревьев каким-то чудесным образом унесут её куда-то ещё. Я моментально кончил – и тут же мне стало очень стыдно за себя. Как только смог пошевелить ногами, я сразу же спустился со стола. Девушка ничего не говорила и старалась даже не смотреть на меня.

Я быстро оделся, желая забыть всё в этой комнате: стол, шершавый лист бумаги, молчаливую девочку с голыми ногами и её страх передо мной…

Одежда теперь казалась мне грязной и колючей. На улице я не сдержался и засунул пальцы в горло, чтобы изгнать из себя отвращение за собственный поступок. Стало вдруг стыдно за влечение к ней. А ещё за одиночество, за чужой город и за то, что папа навскидку ляпнул о таксистах, а я посчитал его слова руководством к действию. Чувствовал себя осквернённым. Моё тело словно бы внезапно начало гнить. И даже те люди, что должны любить и защищать меня, тоже казались гнилыми.

Хотелось содрать с себя кожу. Что я наделал? Как я это сделал? Кто привёл меня туда? Как я сам довёл себя туда? Бедная девочка составляла лишь последнюю, наиболее очевидную часть ответа. Моя худоба – та худоба, в которой меня обвиняли, вызвала во мне огромный аппетит к утешению. И этот голод я просто уже не мог контролировать. Сытости, которой желудок упорно не желал, теперь жаждал мой мозг. Как будто моё тело восстало против разума.

Выйдя из такси и зайдя в отель, я заметно дрожал. Пытаясь успокоиться, пил воду из-под крана и глубоко дышал (сидя на кровати и положив руки на колени), но дрожь не прекращалась. Казалось, что мой мозг и тело стремительно отделяются друг от друга, а эти судорожные движения были признаком того, что ноги пытаются убежать от меня. Спазм за спазмом словно разрывал моё тело изнутри.

Мысленно я утешал себя: «Ты в порядке, Джон…»

Если бы смог повторить это достаточно много раз, то, может быть, сумел бы поверить в это. И тогда сердце перестало бы биться так быстро. Я потел и не ориентировался в пространстве, поэтому и стал извиваться на полу, чтобы не упасть. В голове стояла темнота, сквозь которую я ничего не мог увидеть. И лишь мысли: «Я стал распущенным, как отец. Может, я так же деградировал и отчаялся, как он?»

Именно тогда я понял, что должен измениться. Если этого не произойдёт, то на свете станет гораздо больше Макэнери, больше Ингрид. Появится целая толпа их, готовая растоптать меня. И уже никогда не сбежать от монстров, что начнут алчно питаться мной.

Спустя какое-то время меня трясло уже настолько меньше, что я смог раздеться и принять душ. Хотелось избавиться от запаха борделя и вульгарных духов мадам. Обернув полотенце вокруг себя, я сидел на полу в оцепенении. И думал лишь о том, чтобы улететь обратно в Швейцарию: уехать в аэропорт до того, как приземлятся мои родители. Чтобы они не видели меня в таком состоянии. Но у меня не нашлось сил даже для того, чтобы просто забраться в постель. Я так и заснул на полу.

* * *

Мама и папа приехали на следующее утро. Мало что запомнил об их приезде, кроме того, как пуст и безразличен я был, проезжая по бесконечным безымянным улицам с красивыми пурпурными цветами над головой. Притворялся, что наслаждаюсь великолепием города так же, как и родители, – только чтобы они не догадались, насколько сильное я испытываю отвращение.

Часть 3

Глава 14

Я проучился ещё один год в “École Nouvelle”, а когда вернулся, чтобы завершить среднее образование в американской школе-интернате, то едва мог разговаривать с девочками. Мне казалось, что сквозь внешние защитные слои просвечивает моя гнилая сущность, её видно невооружённым взглядом. Отвращение, испытанное мною в Мадриде (когда я познакомился с безымянной девушкой в её безымянном пригороде), никогда уже полностью не покидало меня, преследуя ещё долго после моего возвращения из Европы.

Во время учёбы в интернате я жил в маленьком домике на окраине университетского городка с четырьмя другими мальчиками. По сравнению с пестрым составом учащихся в “École Nouvelle” они выглядели обычными детьми из знакомых мест: с Лонг-Айленда, из небольшого местечка где-то на юге и из близлежащего Массачусетса. Чтобы выглядеть среди них своим, я тоже старался стать нормальным: никакого французского, никаких странных приключений. К тому же я немного подрос и весил уже больше восьмидесяти фунтов[56], так что и внешне тоже стал чуть более «нормальным».

Окончив школу-интернат, я уговорил своих родителей позволить мне не учиться год, чтобы написать роман в Париже перед поступлением в колледж Святого Иоанна в Аннаполисе, штат Мэриленд. Я годами лелеял мечту стать писателем. Я раньше никогда не пробовал, но в какой ещё «творческой лаборатории» следовало проводить такой эксперимент, как не в Париже! Кроме того, я утверждал, что не готов к ещё одному новому месту учёбы: ведь если считать вместе с годом местной дневной школы, то за четыре года я поучился в трёх разных учебных заведениях.

Родители согласились при условии, что я умело организую своё время. Мы решили, что я запишусь на курсы французского языка в «Альянс Франсез», чтобы упрочить моё владение языком.

Я нашёл студию на Левом берегу за Пантеоном, а питался в основном в кафе «Пантеон» на улице Суффло. На пятьдесят франков в день я мог позволить себе достаточно еды, чтобы подкрепиться, – и оставалась ещё мелочь поиграть в пинбол. Я проводил много дней за автоматами, потому что почти сразу стало ясно, что роман написать не смогу. Вместо этого я читал Пруста. И бесконечно гулял по городу, где вместо рок-н-ролла слушал по ночам классическую музыку на кассетном плеере, чтобы отгородиться от неудачных литературных потуг и погрузиться в сон. Моим любимым произведением стали «Времена года» Вивальди. Обычно к концу «Весны» – первой части, с её флейтовыми птицами, тёплыми восходящими потоками воздуха и праздником урожая, – я отрубался.

Год прошёл будто в благостном тумане, и единственный вывод, который я смог сделать, – у меня нет никакого писательского таланта.

* * *

По возвращении я готовился провести всё лето дома, перед началом учёбы в колледже в Аннаполисе. За время моего отсутствия в доме кое-что добавилось. В гостиной теперь висела новая абстрактная картина и серебряная лента Мёбиуса, раскачивающаяся взад-вперёд над пианино. Тихие отголоски ударной музыки доносились из спальни наверху. Дэвид Боуи. Поскольку Тим не вернулся из интерната и редко приезжал, должно быть, они доносились из комнаты Эйлин, так как Дэнни не слушал такую музыку. Именно Эйлин ввела меня в курс дела касательно более глубоких перемен в доме, связанных с нашими родителями: «Они постоянно играют друг с другом в кошки-мышки. Мама что-то шепчет в телефон на задней лестнице. Я понятия не имею, с кем она говорит. А папа здесь теперь редко появляется. И по выходным дом полон незнакомцев».

Вскоре я и сам всё увидел. Люди намного моложе наших родителей бродили по территории дома, как будто бы это общественный парк. Причём они не были близкими друзьями наших родителей, с которыми мы выросли. Это были незнакомцы в обтягивающих водолазках и брюках клёш, а ещё восторженно вещающие гуру духовной самореализации.

Однажды в мае, вскоре после моего девятнадцатого дня рождения, когда я слушал музыку наверху в спальне Эйлин, металлический звон в прихожей внизу возвестил о том, что мама дома (она всегда бросала ключи от машины в латунную пепельницу на столике в прихожей). Я поприветствовал её. Я надеялся восстановить былое доверие между нами, но в течение нескольких дней после моего возвращения оставался настороже, ожидая тех навязчивых вопросов, от которых всегда хотелось увильнуть. «Появились подружки? А какая-нибудь особенная?» – даже не заданные, подобные вопросы терзали меня. Я старался рассказывать о себе как можно меньше, но мне всегда казалось, что всё равно сказано слишком много. Поэтому на всякий случай я почти ничего не говорил. Да и честно ли со стороны матери выведывать всю личную информацию у девятнадцатилетнего сына? Не хотел показаться чёрствым, но каким ещё мне следовало быть? Я не мог представить себе компромисс, при котором можно быть искренним касательно одних тем, и крайне сдержанным, говоря о других.

– Тебе пришло послание от правительства. Думаю, стоит открыть его, – мама сунула письмо мне в руки. – Оно выглядит официальным и очень важным.

Я увидел, что в верхнем левом углу конверта пропечатаны слова «Система воинской повинности для отдельных граждан». Пока мама наблюдала за этим, я прочитал письмо, где говорилось, что мне присвоен призывной номер 295, располагавшийся очень низко в общей таблице. Тем не менее в письме содержалась просьба немедленно обратиться в местную призывную комиссию.

«Но это же невозможно! – подумал я. – Вьетнамская война закончилась, не так ли?»

И вспомнил, что читал о мирном договоре в “International Herald Tribune”.

К тому же зачем из всех людей им понадобился мальчик в очках с явным дефицитом веса? Как и любой американец моего возраста, я слышал дикие истории об уклонении от призыва: начиная с того, что можно прикинуться геем – до того, что нужно много чего-то выпить и пульс станет выше уровня, допустимого для патруля во вьетнамских джунглях.

– Меня призывают в армию, мама.

Она подняла на меня глаза. Я выглядел выше неё по крайней мере на пять дюймов.

– Тебе не придётся идти. Но что за позорная война! – воскликнула она возмущённо. Я показал письмо, зная, что она ненавидит войну во Вьетнаме…

Когда отец вернулся домой, то согласился, что, должно быть, произошла ошибка.

– Призыв уже окончен. Наверное, какая-то тупая армейская оплошность. Помнишь, я рассказывал про неразбериху, что у них иногда случается? Отправят парней служить за Полярным кругом, снабдив их снаряжением для сафари, а утеплённые костюмы едут к Тихому океану? А если это не ошибка, то я знаю людей в городской призывной комиссии. Думаю, смогу избавить тебя от этого, – объяснил он.

Позже – тем же вечером, за ужином – подумав ещё немного, он добавил:

– А почему бы тебе на всякий случай не записаться на приём к доктору Даймонду? И посмотрим, что он скажет. Уверен, что он сталкивался с подобной ерундой и раньше. Возможно, сможет дать тебе медотвод.

Я записался на приём и через несколько дней поехал к своему бывшему педиатру. Его кабинет пах и выглядел так же, как и всегда. Воздух был пропитан запахом медицинского спирта. В приёмном покое стульчики и столики для маленьких пациентов стояли на своих обычных местах, а выпуски журнала “Highlights” лежали открытыми на страницах с юмором и загадками. Неожиданно для себя я почувствовал себя великаном, сидящим среди лилипутов.

Доктор Даймонд открыл дверь и подошёл ко мне, протянув руку, как взрослому.

– Рад тебя видеть, Джонатан. Как дела? Как твоё питание? Сними одежду и обувь, чтобы я мог тщательно осмотреть тебя, – попросил он.

– На самом деле я здесь не просто для осмотра, – признался я, раздевшись.

– Ну, об этом поговорим позже. А пока встань здесь, хочу измерить тебя. Пять футов семь с половиной дюймов[57]. Таким образом, ты выше, чем твой отец, не так ли? – спросил он.

– Думаю, да. На волосок, – согласился я. – Я получил извещение о призыве. Вот почему я здесь.

– А, понятно. Вставай на весы. Посмотрим, каков твой вес? Девяносто четыре фунта[58]. Ну что же, неплохо, – заключил он.

Цифра на весах поразила меня. Могу поклясться, что, когда взвешивался в последний раз, стрелка проскочила мимо недостижимой для меня цифры, пройдя порог в сто фунтов, который когда-то так хотелось преодолеть. Как я мог так ошибаться? Или же выдавал желаемое за действительное?

– Уверены, что всё правильно? Почему-то считал, что во мне больше ста фунтов! – удивился я.

– Почти сто, но меньше. Что хорошо, ведь твой вес явно недостаточен для службы в армии. Сто фунтов – это их минимум. Может быть, можно что-то сделать, если ты хочешь служить. Но сейчас я с радостью предоставлю подтверждение для призывной комиссии, – сказал доктор.

Больше я не слышал его слов. Я чувствовал потрясение от осознания того, что на этот раз моё тело спасло меня, – я гордился им, несмотря на его угловатость, несмотря на торчащие кости бёдер и тощие запястья. В свете последних событий оно приобрело более полезные свойства, такие как многогранность и уникальность. Да, я считался слишком лёгким, но эта лёгкость, оказывается, имела свои преимущества. От осознания удачи у меня даже закружилась голова.

Доктор Даймонд бормотал что-то, расспрашивая про колледж, а я уже видел себя освобождённым из крепости моего детства: больше не нуждался в её защите. У меня теперь имелась солидность. Я стал выше матери и даже выше отца. Я говорил на иностранном языке и успел пожить один на другом континенте. Особенности моего тела не помешали мне стать взрослым. Несмотря на беспокойство отца по поводу моего веса и моего будущего, я начал вести себя как взрослый человек – пусть пока я даже ещё не дорос до того момента, когда мог бы считаться взрослым мужчиной.

В тот вечер за ужином я сообщил хорошие новости о визите к доктору Даймонду. Причём в контексте обоснования моих пищевых привычек. Мамины глаза выглядели затуманенными, а папа всё время ёрзал на своем стуле на фоне висевшей за ним огромной жёлто-оранжевой импрессионистской картины с изображением Дуомо. Под ней папа казался маленьким скромным прихожанином: сутулящимся на стуле и вынужденным делать вид, что он спокоен.

– Это замечательно, Джон. У меня тоже есть новости. Хотя, возможно, и не такие приятные, как твои. Я нашёл тебе работу на лето. Начнёшь прямо завтра. Хочу, чтобы ты работал на «Уэллс Телевижн» и изучил наш бизнес с самых низов. Всё уже обсудил с Гарри. Ты пойдёшь к нему утром, и он тебя подготовит. Будешь телевизионным оператором в больнице Нью-Йоркского университета. Разумеется, будешь получать зарплату. Главное, что станешь частью команды «Уэллс», – заявил он.

Я никогда раньше не слышал, чтобы отец называл своих сотрудников иначе, чем «армией муравьёв, таскающих телевизоры по всей Америке». Но это всё равно выглядело гораздо лучше, чем служба в настоящей армии. Поэтому я сразу и согласился, без всяких пререканий.

* * *

Как бы я ни восхищался деловой хваткой отца, я не очень-то понимал, чем конкретно он занимался изо дня в день. Из обрывков его рассказов за ужином той поры, когда мы были ещё совсем маленькими, – о встречах по продажам, групповых вылазках и конференциях в других городах – казалось невозможным составить картину его ежедневной работы. Казалось, эти детали проплывали мимо нас в облаках позёрства, хвастовства, разочарований и сделок, якобы «спасённых в последнюю минуту». Как будто эти его байки имели целью научить нас некой практической мудрости. Он часто повторял определённые аксиомы: «Великий продавец только начинает продавать тогда, когда клиент выразил своё „нет“!»

На следующее утро я вышел из отцовской машины возле неприметного гаража – на боковой улице, рядом с Южной Парк-авеню. Внутри находились фургоны, подвешенные в воздухе на подъёмниках, разные инструменты, разбросанные на верстаках, а ещё пропитанные маслом тряпки, от которых жутко воняло. На стене висели невыброшенные календари за прошлые годы с девушками в стиле пин-ап. Никто не работал, и я даже сомневался: правильно ли пришёл? Но затем услышал хрипловатый крик где-то за дверью: «Какого хрена делаешь? Кто тебе такое разрешил?»

Телефонную трубку швырнули, а затем раздался звон, так как она слетела с аппарата и ударилась о металлическую поверхность письменного стола Гарри. Несколько ошарашенный, я пошёл по направлению к ругавшемуся. Я никогда раньше не слышал, чтобы так выражался взрослый человек. Гарри появился в дверях пустого кабинета. Он улыбнулся мне, как будто только что ругался не он, а кто-то другой. Его макушку окутывали клубы сигарного дыма. Он попытался сразу же объясниться спокойным и чуть хриплым голосом.

– Надеюсь, ты ничего не слышал. Эти юнцы не знают, что здесь делается.

А затем призывно продолжил:

– Итак, Арнольд сказал, ты хочешь поработать этим летом? Поэтому и доверил тебя мне.

Гарри произнёс имя моего отца так, как будто после буквы «a» стояла буква «h», от чего оно стало звучать как-то по-немецки.

– Ты знаешь, чем мы занимаемся? – продолжил он.

– Ставите на время телевизоры в палаты болеющих людей и берёте за это деньги, – произнёс я с надеждой.

– Именно так. Два доллара в день за чёрнобелый и три за цветной. Плюс налог семь процентов. Что может быть проще? – спросил он риторически и посмотрел мне в лицо, чтобы понять, есть ли у меня вопросы. Никаких вопросов в моей голове не возникло.

– Значит так. Выбрал для тебя больницу, подходящую для начала. Сможешь ездить в город и обратно вместе со своим папашей. И никакого Бронкса: Нью-Йоркский университет! А, как звучит? Отметься у Сэйди на ресепшен, и она скажет, где Экеш. И, пожалуйста, работай хорошо, чтобы твой старик не взбесился на меня.

Он легонько прикоснулся к моему плечу, делая вид, что бьёт кулаком.

Больница представляла собой гигантское здание, протянувшееся на несколько кварталов вдоль Первой авеню. Медсёстры, санитары и врачи бодро входили и выходили через качающиеся двери. На каждом – медицинская одежда, отличавшаяся по стилю и цвету, а из передних карманов у них торчали стетоскопы и шпатели для горла.

Внутри я увидел пожилую женщину в таком же синем пиджаке, как и у меня.

– О, сын босса. Боже, боже… Ты такой милый, – защебетала она. – Экеша найдёшь на шестом этаже. Он знает, что ты должен прийти. И возьми это с собой, – протянула она небольшую стопку бумаг.

Я поднялся на лифте и вышел, не зная, что конкретно мне искать. В конце длинного коридора увидел склонившегося мужчину, вытаскивающего провода из металлической тележки. Серебряная оправа очков Экеша контрастировала с его тёмнокоричневой кожей. Когда он распрямился, то увидел меня и помахал рукой.

– Джонатан, здравствуйте! – произнёс он официальным тоном и протянул мне руку. – Добро пожаловать на ортопедический этаж. Здесь все на стропах. Но тут мне, например, больше всего нравится. По крайней мере, здесь пациенты могут говорить.

Я протянул ему бумаги, что дала мне Сэйди. Экеш был опрятным мужчиной, с немного грустными глазами. Мне даже показалось, что он очень напряжён.

– Спасибо. Займёмся этим позже. Давайте начнём отсюда.

Он поднял один из телевизоров. К его нижней части оказался прикреплён шест, почти три фута в длину. Экеш отнёс его в соседнюю комнату, где в кровати лежал мужчина с сильно забинтованной правой рукой, закинутой высоко за голову. Казалось, он едва в сознании.

– Вот телевизор, который вы заказывали, сэр, – торжественно провозгласил Экеш, а затем закрепил аппарат в отверстие на конце длинного выдвижного кронштейна, благодаря которому телевизор оказался в нескольких футах от лица пациента. На подлокотнике стояла надпись “Wellbow” – устройство, запатентованное компанией моего отца. Пульт дистанционного управления с регулятором громкости и маленькой кнопкой, которую необходимо нажать, чтобы переключить один из семи каналов, был уже прикреплён к подушке.

– Желаете пользоваться один день или неделю, сэр? – спросил Экеш. Пациент хрюкнул и указал подбородком на ящик подкатного столика рядом с кроватью. Экеш достал двадцатидолларовую купюру и поднял её вверх.

– Значит, пока на неделю, сэр? – уточнил он и запихнул сдачу с квитанцией в ящик.

Своей единственной рабочей рукой пациент прикрепил пульт дистанционного управления к наволочке возле уха, а затем приблизил телевизор к своему лицу. Он прикоснулся к нему, почти ласкал его, как если бы собирался разделить больничную койку с телевизором, а тот бы шептал и ворковал ему на ухо.

– Спасибо, сэр, – поблагодарил Экеш, и я поплёлся за ним на выход. Всё это время я не мог дождаться, когда же мы уйдём.

– Этот из легких! – бросил он. – Скоро поймёшь, что к чему. Тут не так уж плохо, но это не работа всей жизни. Буду работать на этой паршивой работёнке, пока не получу диплом инженера зимой. Почти три года я здесь, это единственная работа, которую я смог найти. Хотя система продумана хреново. Думаю, ты должен сказать об этом своему старику.

Я кивнул, и пока мы переходили из палаты в палату в течение всего дня, Экеш только и делал, что говорил без умолку. У него на всё имелось готовое решение. Если бы ему доверили управлять компанией, то счета бы автоматически отправляли в палату пациента, медсёстры настраивали бы картинку, а санитары могли бы фиксировать вертикальное и горизонтальное положение экрана. А ему самому не приходилось бы заполнять бумаги в трёх экземплярах. Пока он излагал свои критические замечания, я заметил, насколько он аккуратен и самодисциплинирован. Его ручки лежали в кармане в защитном чехле, а рубашка всегда была аккуратно заправлена. Экеш производил впечатление серьёзного, практичного человека.

Почти в четыре часа, когда мы прошли больницу этаж за этажом, Экеш заявил, что пора остановиться и выпить чаю. И затем повёл меня через длинные коридоры – мимо постов медсестер, огибая углы, к маленькой столовой. Я присел, пока он покупал чай с молоком. Вернулся Экеш почему-то растерянный, с немного остекленевшим взглядом. Он сказал мне:

– А теперь нужно подготовить вас перед тем, как мы отправимся в отделение интенсивной терапии.

– А что это значит?

– Пациенты в отделении интенсивной терапии не просто больны. Многие из них в коме, а некоторые уже почти мертвы. Их семьи обычно находятся рядом с ними, и все ведут себя очень тихо. Нет ни детей, ни воздушных шаров. Иногда бывают цветы. Но нельзя шуметь. Каждый должен быть тихим. Как дворецкий. Но им просто необходим телевизор, чтобы суметь пройти через это. Они очень сильно в нём нуждаются, но вам придётся попросить у них деньги. Сделать это надо очень, очень мягко.

До этого момента я побывал в больнице только один раз, когда папина рука попала в снегоуборочную машину после того, как они с мамой сильно поссорились. Как только он убрал ветку, застрявшую между лопастей, те вдруг начали вращаться. Папа забыл поставить переключатель передач в нейтральное положение, и кончики его средних пальцев повисли на сухожилиях. Реконструктивная операция спасла его указательный палец, но два других остались обрубленными. Мама забрала меня на пару часов из Адамса, чтобы навестить его в больнице.

Никогда раньше я не видел отца таким неподвижным. На его правой руке было столько бинтов, что казалось, будто это белая бейсбольная перчатка. Отец выглядел угрюмым, и мне стало его жаль. Когда после посещения больницы мама привезла меня обратно в школу, я едва мог говорить из-за охватившей меня меланхолии.

Через несколько дней отцу стало лучше, и он стал использовать свою травмированную руку для шуток. Всякий раз, когда гости спрашивали: «А у Дэнни добрая собака?», отец поднимал свою искалеченную руку и, стараясь не рассмеяться, говорил: «Ну, судите сами».

– Этот этаж станет хорошим местом для твоей первой сделки, – предположил Экеш по пути в отделение интенсивной терапии. – Не переживай: думаю, ты не сможешь разбудить там никого, даже если уронишь телевизор прямо на них. Готов?

Я не мог ответить немедленно. Что могло подготовить меня к чему-то столь неловкому? Делал ли мой отец когда-нибудь то, что мне предстояло сделать? Входил ли он в комнаты к умирающим людям, чтобы выудить двадцать долларов? Так вот, оказывается, чем отец оплачивал мою учёбу в колледже?

Я постарался перестать думать в подобном ключе. Вместо этого представил себе телевизор и благоговейные, но в то же время бодрые голоса его дикторов, а также знакомые мыльные оперы как неотъемлемую часть жизни. Самой жизни. Телевидение обеспечивало сопровождение – музыку, декорации, диалоги. Двадцать баксов – не так уж и много за это чудесное естественное чувство.

– Ага. Я готов.

Экеш взглянул на листок с номером 919. Цветной. Когда мы пришли, он осторожно постучал в приоткрытую дверь. Я услышал лёгкий шум и открыл её до конца. Седовласая женщина, похожая на мою бабушку, мирно лежала на кровати. Голова пациентки была повёрнута к окну, где стоял букет лилий (уже отцветший – впрочем, как и румянец на её щеках). Кожа пожилой женщины казалась бумажной, а лицо выражало блаженство. Последнее обстоятельство несколько утешило меня: видимо, смерть может быть мирной, а не жестокой, какой я её себе обычно представлял. Я, скорее, почувствовал умиротворение, но уж точно не был шокирован. Мужчина в кресле для посетителей кивнул, когда я указал на эмблему «Уэллс» на моей куртке. Мы общались пантомимой из знаков и жестов. Я опустил шест в гнездо, стараясь не издавать ни звука. Он вошёл идеально. Инстинкт подсказывал мне, что теперь нужно бежать, и я чуть не ушёл без оплаты, но напарник сурово преградил мне выход. Мужчина протянул мне купюры и монеты за целую неделю вперёд. Экеш сунул их в мешочек на молнии, что постоянно ощупывал в кармане, даже когда потягивал свой чай с молоком.

Я всё ещё казался растревоженным, идя на встречу с папой в его офис. Всё-таки имелся разительный контраст между больницей и головным офисом компании. В коридорах было пусто и тихо. Секретари и большинство руководителей уже ушли. Свет был мягким, не флуоресцентным. На часах уже почти шесть часов, отец собирал свои бумаги. Но когда увидел меня, то буквально просиял. Мы вместе спустились на лифте и прошли через двери в гараж.

Он улыбался, а я представлял, как он говорит себе: «Может быть, от парня будет толк?» Он, казалось, гордился тем, что я работаю с ним, разделяю общие усилия компании и разбираюсь, что к чему. По дороге домой он засыпал меня вопросами. И сколько всего телевизоров за сегодня? А сколько из них цветных? Сколько наличных? Чеки есть? Посчитай прямо сейчас. Как думаешь, хорошо мы поработали?

– Экеш говорит, что станет проще, если счета выставлять через больницу. Это правда? – спросил я.

– Нет, абсолютно нет. Мы потеряем контроль. Он, вероятно, долго не протянет. За годы работы мы поняли, что женщины лучшие помощники. Они меньше ворчат и не раздражаются. Они добрее к пациентам и лучше справляются с бумажной работой. А самое главное – не воруют. У нас их почти пять тысяч, представляешь? – И он улыбнулся своей кривобокой улыбкой.

– Пап, а тебе когда-нибудь приходилось заходить в палату к умирающему человеку?

– Нет, никогда такого не делал. Когда мы только начинали этот бизнес, телевидения почти не существовало. Имелись только радиоприёмники. В них мы вставили монетоприёмники, и они после оплаты работали целый час. Наша компания ставила их в специальных отелях в Гарлеме. Это было более двадцати лет назад. Вот так всё и началось.

– В каких отелях бывают радиоприёмники, принимающие монеты?

– Отели с почасовой оплатой. Ты приводишь туда свою девушку и кладёшь четвертак в отверстие. Это как твой собственный музыкальный автомат. Джаз, блюз, Синатра – всё, что душе угодно. Когда я опустошал наши устройства, в них накапливалась куча денег. Я поверил, что у нас появился бизнес. Но отвечу на твой вопрос: я перестал собственноручно собирать деньги задолго до того, как мы переключились на больницы.

Впервые, насколько помню, я почувствовал, что отец меня зауважал. Даже если это случилось лишь как мимолётное чувство – оно казалось тёплым и почти пьянящим. Осознание того, чем он занимался, работа с людьми, работавшими на него, дали мне почувствовать семейную связь между нами, которой у нас никогда прежде не возникало. Я постарался запомнить это чувство, чтобы потом лелеять его.

Когда мы пришли домой, я вбежал по лестнице в спальню, которую мы всё ещё делили с Тимом. Он только что вернулся из интерната. Спросил, как мой первый рабочий день, я в ответ лишь хмыкнул, потому что не смог произнести ни слова.

Папа стал гордиться мной: тем, что я встречаюсь с очень больными пациентами, – долгие недели, а затем и месяцы. Его удовлетворённость мной в той или иной форме сохранялась всё лето, хотя с каждым новым рабочим днём я чувствовал, что её почему-то становится всё меньше и меньше.

К вечеру каждого вторника я уже так сильно хотел, чтобы неделя закончилась, что даже начинал молиться об этом. Списки больных людей, нуждавшихся в телевизорах, казались бесконечными. Музыкальное сопровождение телевикторин и искусственный смех в ситкомах эхом отдавались в моих ушах каждый вечер. Я начал мечтать о том, чтобы вернуться к учёбе, читать великие тексты, как будто они могли унести меня из больницы и её унылых коридоров, обработанных антисептиком. Даже удовольствие, получаемое отцом от нашей совместной работы, было недостаточной мотивацией, чтобы преодолеть возникающий дискомфорт.

Когда моя работа закончилась, во время последней поездки домой папа растроганно заявил, что очень благодарен за то, что я так старался.

«Не каждый ребёнок смог бы это сделать!» – похвалил он. И посмотрел на меня так, будто говорил серьёзно. Очередной шутки, преуменьшающей его комплимент, не последовало. Это стало одним из лучших чувств, которые я когда-либо испытывал.

Глава 15

– Арнольд, ты будешь рад узнать, что сейчас в Аннаполисе сезон голубых крабов! – воскликнула мама, изучая путеводитель по Мэриленду и демонстрируя результаты своего исследования.

– Ты говоришь про фирменное блюдо на синих тарелках? – уточнил отец, едва заметно улыбнувшись.

– Нет, я про голубого краба из Чесапикского залива. А ещё про устриц. В это время года всё свежее, только-только с рыбацких лодок, – добавила она, не обращая внимания на попытку моего отца сбить её запал. Когда он засмеялся над своей неудавшейся шуткой, она ухмыльнулась.

Мы проехали Восточный берег Мэриленда поздним вечером тёмного, затянутого облаками дня. Небо казалось ниже: оно словно опиралось на вершины холмов на полях. Немногочисленные птицы садились на верхушки стеблей кукурузы, а затем улетали вдаль. Мне нравилось слушать болтовню отца с заднего сиденья, особенно когда разговор не касался меня. Его мягкое подтрунивание, отличавшееся от обычных циничных насмешек, ничуть не повлияли на мамино самообладание.

– Я думаю, таверна «Миддлтон» – подходящее место. Она в центре города, рядом с причалом.

Мама перевернула книгу набок и пробежала глазами по кривым улочкам, ведущим от колледжа Святого Иоанна до гавани.

– Уверена, что это находится в нескольких минутах ходьбы от колледжа, – уточнила она. Я, видимо, унаследовал от неё ген дезориентации в пространстве. И при этом был уверен, что все, даже она сама, ориентируются лучше, чем я.

Час спустя мы были уже на мосту Бэй-Бридж, ведущем к штату Мэриленд. Сквозь голубую дымку вдалеке виднелись огни города. Мы с папой вместе искали колледж и выбрали Святого Иоанна после череды субботних утренних чтений перечня возможных колледжей. Прочтя учебный план, включавший изучение в оригинале текстов по философии, религии и математике без ссылок на вторичные источники, отец начал легонько склонять меня именно к этому варианту. Его интерес к учебной программе стал для меня несколько неожиданным. Он читал историческую и художественную литературу, но я никогда не видел, чтобы он тщательно изучал «Диалоги» Платона. Хотя я раньше и не читал никакой философии, меня, в принципе, привлекали абстрактные идеи.

«Они по определению должно быть серьёзные, а не поверхностные, как стихи и рассказы», – считал я.

Бросив мои синие чемоданы в номере с видом на Капитолий штата, мы пошли к гавани по маленьким мощёным улочкам. За деревянными заборами находились колониальные особняки и сады, видневшиеся сквозь щёлочки между кольями заборов. Не которые дома строились ещё в 1700-х годах, а некоторые выглядели ещё старее. Но когда мы свернули за угол на главную площадь, величественное прошлое вдруг сменилось машинами, кабриолетами и пикапами, стоявшими в пробке бампер к бамперу. На воде шлюпки, прижавшись друг к другу, казалось, боролись друг с другом за доступ к железным штырям на причале.

Таверна «Миддлтон» выходила фасадом на воду. На крыльце толпились мужчины в костюмах с репсовыми галстуками и отдыхающие моряки в розовых шортах (с китами, вышитыми на ремнях, и в лодочных туфлях). Официанты в белых рубашках громко шмякали на шаткие столы тарелки с устрицами и кувшины с пивом. Толпы людей собирались вокруг, потягивая коктейли на террасе. Наш официант объяснил:

– В город приехали законодатели, хотя их трудно отличить от моряков. Если не смотреть на галстуки, то все здесь носят одинаковую форму.

Официант (он представился как Билл) рассказал нам, что он родом из Питтсбурга, старший из восьми детей и перевёлся в колледж Святого Иоанна после второго курса университета Джорджа Вашингтона. Из-за отличий в программе в Святом Иоанне ему пришлось поступить на первый курс, а не на третий.

– Зачем же вы так поступили? – не удержался я.

– Потому что здесь изучают истину и справедливость. И если вы хотите участвовать в жизни мира, изменить его, то должны знать, что это на самом деле такое, начиная со времён греков, – важно объяснил он.

Я рассматривал его лицо, надеясь найти подсказку: что же всё сказанное значило на самом деле? Всегда казалось, я знаю, что истинно и что справедливо (хотя истина и справедливость сами по себе представлялись мне непознаваемыми). Всё, о чём рассказывал, Билл произносил выразительно и уверенно, ясно давая понять, что он уже всё обдумал и оценил – мол, нет смысла пересматривать пройденное. Когда он так вещал, его каштановые кудри пружинили на лбу, а руки слегка дрожали. И ещё я заметил пятна никотина на его пальцах.

– Смотрите, как этот парень старается. Вот что меня обычно впечатляет в людях, – заметил папа, когда Билл спешно ушёл. – Он, наверное, работает здесь три или четыре вечера в неделю, чтобы оплатить учёбу. А ведь ему ещё нужно учиться и находить время на личную жизнь. Сомневаюсь, что я бы так смог. – Да и ты тоже. Но, к счастью, нам не придётся это выяснять, – добавил он, глядя на меня.

В своём кресле я вдруг почувствовала себя маленьким. Всего неделю назад папа похвалил меня, когда мы в последний раз ехали домой с работы. И вот он уже снова сжал меня до тех размеров, в каких я ощущал себя, когда не работал. Казалось, что мой рост менялся в зависимости от мнения отца. Если я делал что-то хорошо, то чувствовал себя крупнее: мои ноги твёрже стояли на полу, словно некий отвес (проходящий через центр моей головы вниз, через внутренности и ноги) удерживал меня там, где я находился. Словно соединял мои «телесные запчасти» с особой центральной нитью.

Но если я забывал, что необходимо сделать, – или делал это недостаточно быстро, или путался в деталях – моя личность словно разлеталась на части и терялась. И я не мог удержать кусочки или собрать их вместе. Единственный вывод, который можно сделать из папиного комментария, заключался в том, что мне следует каким-то образом поучиться жизни у Билла, стать более похожим на него.

– Чем занимаетесь, сэр, если позволите спросить? – спросил Билл у папы (позже, когда тот начал есть). Отец пустился в долгие, без остановки, рассуждения о больничном телевизионном бизнесе и его доле рынка, а также о количестве больниц и сотрудниках, которые работали на него по всей стране. В его рассказе не говорилось ни слова о больных людях и о том, как угнетает описываемая работа. Звучали только цифры, суммы и проценты. Несмотря на шумную толпу, Билл слушал так, словно его не ждали за другим столиком или не нужно никому относить устриц. Причём слушал настолько восторженно, что даже приливная волна не смогла бы сдвинуть его с места, где он стоял. Время от времени он поглядывал в мою сторону, чтобы попытаться включить в разговор, но становилось ясно, что я интересовал его во вторую очередь.

Мама привыкла, что некоторые молодые люди желали польстить отцу, пытаясь произвести на того впечатление. Поэтому она достала из сумки путеводитель и пролистывала страницы, загибая уголки то тут, то там. В какой-то момент она наклонилась ко мне, чтобы я смог прочитать статью о военно-морской академии.

– Знаешь, я же была помолвлена с курсантом военно-морской академии до того, как встретила твоего отца. Я рассказывала тебе о нём, не так ли? Его звали Йель, – доверительно сообщила она.

– Йель? Что за имя такое? Неудивительно, что ты хотела, чтобы я тоже поступил туда, – попытался я поддержать разговор и улыбнулся, чтобы снять напряжение. Мама покраснела. Конечно, в тот момент в воздухе витал вопрос: не вышла ли она замуж «не за того человека»?

Тем временем Билл с непоколебимой верой произнёс:

– Я думаю, в Америке должны произойти фундаментальные изменения в области здравоохранения. Вот в чём я хочу участвовать. Желаю увидеть, как всеобщее право на медицинское лечение будет прописано в законах страны. Каждый, кто пожелает, должен иметь возможность обратиться к врачу. В Питтсбурге, например, не у всех имеется такая возможность.

После окончания трапезы я ещё долго думал о Билле. Он представлял для меня загадку. Проучился два года в другом университете, а затем выбросил на ринг полотенце, чтобы начать всё сначала – первокурсником в Святом Иоанне, чтобы следовать своим идеалам. Я не встречал никого похожего на него. Что это значило? Хотя бы то, что он был по крайней мере на два года старше меня. Это в сочетании с папиным вниманием к нему только усиливало его авторитет. Я поклялся себе, что мы подружимся и я смогу брать с него пример, чтобы папа считал меня лучше.

* * *

Кампус Святого Иоанна неожиданно оказался прекрасным местом для жизни. Гигантские столетние дубы были щедро разбросаны среди лужаек перед домом. На некоторых из них даже имелись таблички с названием и годом посадки. Большая лужайка позади здания, не менее тысячи ярдов длиной, вела к реке Северн. Кирпичные дорожки соединяли библиотеку с учебными корпусами, а общежития выходили на небольшой четырёхугольный двор. Все окна были открыты, и я мог слышать обрывки голоса Джони Митчелла и колючие аккорды электрогитары.

Студенческий говор лился отовсюду. Он скапливался в маленьких подвальных уголках зданий, выстроенных в стиле федеральной архитектуры, и плавно перетекал на двор и лужайку. Все люди казались любознательными, красноречивыми и жестикулирующими: казалось, что они стараются приводить свои аргументы с помощью рук. Я удивлялся, откуда у них столько мыслей, которые нужно высказать. И почему им нужно говорить об этом публично.

После первого урока геометрии я разговорился с Пэтом – крупным парнем из Орегона, носившим синий свитер-лапшу с заплатками на локтях (которые, казалось, прикрывали настоящие дыры). В нём не читалось ничего модного. Пэт расхаживал с важным видом, не имея на то специального намерения, что ещё больше подчёркивало его габариты. После того, как мы закончили ломать голову над первыми евклидовыми теоремами, Пэт сообщил, что ему сейчас крайне необходимо пиво, и повёл меня между зданиями в «Литл Кампус Инн» – в бар, находившийся в нескольких кварталах от нас.

Следующие семь часов мы провели, устроившись в красной кожаной секции. Чем больше Пэт пил, тем темнее становились его глаза и тем ближе друг к другу прирастали его брови. Небритые щёки Пэта тоже потемнели, а суровый взгляд стал ещё более грозным. Если Билл был тем другом, которого желал для меня отец, то Пэт – тем разбитным приятелем, которого ни один родитель не выбрал бы для своего ребёнка.

Хотя сначала я не понимал, что в нём такого опасного. Он, осушая стакан за стаканом, рассказал мне, как всё лето работал на лесопилке, чтобы накопить денег на осенние расходы. Никогда не видел раньше, чтобы кто-то выпивал столько жидкости без какого-либо заметного хмельного эффекта или даже потребности помочиться. Я не успевал выпить даже один бокал, в то время как Пэт допивал третий. Но мне, как только я допивал свой, срочно требовалось бежать в туалет.

– Они называли меня Свежая кровь, – начал объяснять он мне, не уточнив, правда, что это за «они». – Опилки живут в тебе, как клещи. От них нельзя отмыться. Ты целый день пихаешь доски в пильный станок, и это чертовски скучно. Но если хоть на секунду отвести взгляд, то тебе отрежет руку или кисть. Такое, кстати, там случалось постоянно.

Преувеличивал он или нет, но бизнес с арендой телевизоров казался, по сравнению с лесопилкой, просто праздником. Я посмотрел на руки Пэта: пальцы выглядели грубыми. А ногти обкусаны дальше некуда, однако это не мешало ему грызть их ещё.

– Единственное, что помогало мне не возненавидеть всё, а лишь ненавидеть себя одного: придя домой, сразу же открывал пиво и читал Фицджеральда. «Великий Гэтсби». Я читал его снова и снова всё лето. По крайней мере раз пять раз точно, – пояснил Пэт. А затем поднял глаза от своего бокала, чтобы убедиться, что я его понял.

Он закрыл глаза и начал цитировать по памяти: «Он понимающе улыбнулся – намного более, чем понимающе. То была одна из тех редких улыбок, вселяющих вечное утешение, какие можно встретить четыре или пять раз в жизни»[59].

Пэт на секунду замолчал, прежде чем продолжить: «Она поняла тебя именно настолько, насколько ты хотел бы быть понятым, поверила в тебя так, как ты хотел бы поверить в себя, и заверила тебя, что создала точно такое представление о тебе, какое ты больше всего хотел бы создать о себе».

Он остановился и выжидающе посмотрел на меня. Я на секунду подумал, что он ищет принятия, о котором говорилось в отрывке: такого принятия, которого я жаждал сам. Это напомнило мне об отце и о том, как он говорил со мной на заднем сиденье своей машины – после моего первого рабочего дня в компании «Уэллс».

– Неплохо, приятель, правда? – спросил Пэт. Его водянистые глаза широко открылись, но ничего не выражали. Частота, с которой он называл меня приятелем, увеличивалась с каждой кружкой пива.

– А знаешь, что Джеймс Джойс упоминает город Аннаполис в романе «Поминки по Финнегану»? Он называл его городом Анны, – спросил я.

– Правда? Хорошее замечание, приятель. В каком бы ещё колледже ты смог рассказать об этом? Ты что, набухался? – спросил он. – Давай уйдём отсюда. Где твоя комната?

Пока не попробовал встать, я и не понимал, насколько сильно у меня кружится голова. Сквозь сигаретный дым – висевший над головами курильщиков, как облака для фраз в комиксах, наполненные туманом, – я разглядел очертания входной двери и направился к ней. Лица смотрели на меня из-за других столов, когда я пытался аккуратно протискиваться между ними. Некоторые – из моего класса.

Пэт положил тяжёлую руку мне на плечо и потянул к освещённому пространству перед выходом.

– Что, набухался? – поинтересовался он снова.

Ответ был очевиден…

* * *

Несколько ночей спустя после очередного сеанса с Пэтом в «Литтл кампус», результатом которого стало такое же бесчувственное алкогольное состояние, мы решили пойти в мою комнату. «Соседа по комнате, наверное, не будет», – решил я. Тот, кстати, казался неуловимым. Мы встречались всего несколько раз в течение первой недели. И всё, что я о нём узнал, – только то, что он приехал из маленького городка в Вирджинии. Когда мы находились в комнате в одно и то же время, он тихо сидел за своим столом и изучал таблицы спряжения греческих глаголов. Поэтому я и решил, что комната, как всегда, пустует. Кроме того, нам тогда больше некуда было идти.

Пройдя зигзагами обратный путь к маленькому кирпичному колониальному дому, где находилась моя комната, Пэт проводил меня до кровати и положил на неё. Я отрубился на секунду, а когда открыл глаза, увидел, что он открыл мой шкаф.

– Что это? – спросил он, свирепо улыбаясь, держа в руках мои зелёные ботинки с обтяжными каблуками. – Ты что, ходил в них на кастинг в “Soul Train”[60], да?

Он ухмыльнулся и ботинки с грохотом упали на голый деревянный пол.

– А как насчёт этого? – поинтересовался он и вытащил вешалку с зелёным бархатным костюмом (на который отец дал мне денег в Париже несколько лет назад). Тут Пэт начал смеяться, и вешалка сползла на землю, как будто её захватчик растаял, как Злая Ведьма Запада.

Я попытался увидеть костюм глазами Пэта, но такое оказалось трудно себе представить. В этом вопросе наши миры схлестнулись, и громкий шум этого столкновения лишил меня дара речи, пристыдив за мои, как я считал, достоинства. Тогда в первый раз я осознал имеющийся мировоззренческий конфликт – и алкоголь не смягчил этот сверхтвёрдый удар.

Тут дверь распахнулась, и в комнату вломился Билл. С момента нашей первой встречи в таверне «Миддлтон» мы обнаружили, что вместе посещаем семинар, а его общежитие располагается недалеко от моего. Казалось, Билл так же удивился, что пришёл сюда, как и мы с Пэтом, увидев его. Я сел в кровати.

– Я только что столкнулся с твоим соседом по комнате. Удачи с таким придурком. Боже, он выглядит очень мутным, – бросил Билл и растянулся на другой кровати.

– А что за хрень там? – спросил он, указывая на кучу вещей на полу.

– Прикид Джонни, – отозвался Пэт, указывая на меня. Меня не называли этим именем с тех пор, как я гостил у Митников в Швейцарии.

– А кого это колышет? Может носить что хочет, хотя не рекомендовал бы надевать это на занятия.

– А кто такой этот Джонни? – удивился Билл после небольшой паузы.

– Так это он и есть, – Пэт указал на меня. – Как Джонни Мэтис, верно? Но даже он не напялил бы такой костюм. Может, у него имелся бархатный голос, но такого вот бархата точно не водилось!

– Просто дайте мне поделиться с вами бессмертными словами, которыми я живу. «Хорошие дети получаются после хорошего траха». Просто запомните это. Знаете, кого сейчас цитирую? – спросил Билл.

Пэт вопрошающе посмотрел на меня, а я – на Билла. Для нас обоих стало очевидно, что он был так же пьян, как и мы, если не пьянее. Должно быть, уже успел выпить в таверне несколько коктейлей после смены.

– Норман Мейлер[61], придурки. Вот кто так сказал, – гордо бросил он, потирая подбородок.

Глава 16

Цитата Нормана Мейлера беспокоила меня. Неужели это правда? А насколько правда? И как бы узнать, правда ли это вообще? У меня не было опыта, чтобы доказать или опровергнуть эти слова, поэтому я решил прекратить зондирования, ища во фразе руководство к действию, и сосредоточиться на диалогах Платона (которые, в отличие от Нормана Мейлера, пережили тысячелетия тщательного изучения).

Я вздрогнул, когда прочитал, что поэтов надлежало изгнать из «Государства» Платона, потому что их понимание реального мира ограничивалось представлениями, полученными из вторых или третьих рук.

С великими греческими философами нас знакомил доктор Яша Кляйн, еврейский беженец из Германии (говорили, что он бежал от нацистов и оказался в Мэриленде преподавателем колледжа). Тексты, что он обдумывал и писал десятилетия, теперь перелопачивали его студенты-первокурсники. Он отчаянно пытался упростить для нас сложные философские концепции.

Когда семинар дошёл до идеи Аристотеля о перводвигателе в «Метафизике», дискуссия завязалась вокруг того, каким тот должен быть.

– Мы всё слишком усложняем! Стоп! – приказал доктор Кляйн с тяжёлым немецким акцентом, от которого буква “w” звучала как “v”.

– Представьте себе красивую женщину, – продолжил он. – Скажем, Венеру Боттичелли, стоящую обнажённой. Но только она не на раковине моллюска. Она внутри этого шкафа.

Кляйн указал своим артритным указательным пальцем на большой шкаф, заполненный книгами.

– А теперь мы открываем дверцы, видим её… и не можем удержаться! Не в силах остановить себя и потому тянемся к ней, хотим её. Мы идём к ней, как будто она – солнце. Это и есть перводвигатель. Он – как желание.

Преподаватель закончил свой спич – и, казалось, все, кроме меня, посмотрели на шкаф. Как будто идея выглядела потрясающе очевидной.

Когда занятие закончилось и мы спускались по лестнице, девушка, шедшая рядом со мной (её звали Дафни), спросила, могу ли я объяснить ей ход дискуссии. Я наблюдал за Дафни с первого вечера. Может, потому что, как и я, она почти никогда не говорила на занятиях. Даже нашёл её в студенческом справочнике и узнал, что она приехала из Нью-Йорка. Хотя это всё, что я узнал. Дафни носила прямую коричневую чёлку, качавшуюся перед глазами, как хлопковый занавес. Была высокой и костлявой, носила плиссированные юбки до колена, толстые чулки и свитеры, хотя на улице ещё стояла тёплая погода. Когда говорила, то наклоняла голову в сторону, как будто под другим углом ей удобнее вступать в беседу. У неё были большие карие глаза и густые брови. А щёки выглядели так, будто она прикусила их изнутри.

– Мы узнали, что желание и перводвигатель – это одно и то же, – предположил я.

– А ты думаешь, теория о перводвигателе вообще применима к девушкам? – удивилась Дафни.

Я не отвечал примерно минуту, потому что не имел ни малейшего понятия, что следует сказать.

– А разве теория не гендерно-нейтральна? – нашёлся я наконец.

– Нет, эта идея про Венеру для меня совершенно не работает, – произнесла она. – Когда думаю, что мальчик симпатичный, я не иду к нему, как к солнцу. Это чисто мужская идея. Я же только жду и разнюхиваю всё о нём.

Видя, что я молчу, она продолжала.

– Притаиться, вожделея – вот так это называю. Скажем, он случайно наткнётся на меня и подумает, что нашёл меня сам. Кто же в таком случае «перводвигатель»? – спросила она хриплым голосом.

– Думаю, следует спросить доктора Кляйна. Но не уверен, что тот сможет понять это именно с женской точки зрения.

– Неважно, – парировала она. – Пожалуй, не рискну позориться. Думаю, смогу разобраться с этим самостоятельно.

Инстинктивно мы вместе пошли к «Литтл кампус».

– Мой папа занимается рекламой, – поделилась она. – И его понимание успеха… Точнее, единственное понимание успеха, что он когда-либо упоминал при мне, – заключается в том, чтобы не иметь слишком много кроватей и матрасов.

– Что это значит? У него бессонница? – не понял я.

Она улыбнулась.

– Нет, совсем нет. Он вечно отрубается и храпит. Но думает, что кровати строят против нас смертоносные козни. Мол, они баюкают, чтобы мы бездействовали. После того как он осознал, что мы живём в квартире, в которой четыре спальни, и в каждой из них матрасы и кровати, а нас в доме только трое – он ходил подавленным несколько недель. И даже пропускал работу.

– Очень странно, – пожал я плечами. – И как думаешь, что именно олицетворяют кровати для твоего папы? Мягкость? Попустительство? Чрезмерное желание? Может, немощь?

– Нет, дело не в этом, – начала объяснять она. – Думаю, что мягкие матрасы дают ему ложное чувство стабильности. Как будто он уже стал буржуа. Кровати – символ незаинтересованности в реальном мире на грани выживания.

Я задумался: действительно ли наша встреча на лестнице была случайной? Может быть, она подстерегала меня? Но наверняка она не считала меня привлекательным, не так ли? Моё повышенное внимание к своему весу и росту не позволяло мне поверить в то, что кто-то может видеть во мне что-то, кроме тяжёлого случая, объекта для жалости. Неслучайно я обычно представлял себя висящим на турнике в гардеробной, отчаянно пытающимся подтянуться ещё раз.

Я осознал, что Дафни являлась воплощением того самого «перводвигателя». Она сразу же привлекла меня: голос, пропитанный табаком, тяжёлая одежда, контрастирующая с её живыми глазами и взглядами искоса. Впрочем, влечение как таковое не было для меня в новинку. Я ведь раньше чувствовал влечение и к Ингрид, и к Натали. Но с Дафни – без определённого предварительного контракта, как случалось с прежними моими женщинами, – я даже не представлял, каким образом преодолеть пространство между нами. Её тело казалось изолированным, защищённым невидимой нейтральной зоной. Поначалу расстояние между нами казалось ничтожным, но как только я осознал его, его оказалось и не измерить. Оно стало буквально океаническим.

Где же тот простой магнетизм, притянувший меня к Натали? Где та жажда внимания, охватившая меня в Мадриде? Если бы я мог обнаружить и мобилизовать любой из этих инстинктов, тогда смог бы и подтолкнуть себя к Дафни. В мыслях я не раз тянулся к ней, но моя рука упорно не двигалась в её направлении. Моё тело казалось врагом моего разума.

– Где ты учился до этого? – поинтересовалась она.

– Много где. А ты?

– Ходила в одну и ту же школу на Манхэттене в течение двенадцати лет. Мне не поверили, когда я завила, что хочу поступать только сюда, – начала рассказывать Дафни.

Она сидела напротив меня в той же секции, где сидел Пэт, упиваясь до беспамятства. Её высокий лоб был похож на светоотражатель, а рука лежала на столе, но я не мог заставить себя дотронуться до неё. Поэтому даже ухватил себя за бедро сквозь карман, крепко сжав его, надеясь, что щипок выведет меня из паралича.

– А куда, по их мнению, стоило пойти учиться? – поспешил я перевести разговор, когда почувствовал обрушившийся внутри целый шквал доводов против себя самого, становящихся всё громче и напряжённее.

– В Уэлсли или Смит, или куда-то в таком роде. Но не хотелось в такое старомодное место. Здесь всё по-другому, как будто на другой стороне. Я нашла это место сама. В моей школе о нём хоть и слышали, но никто – даже из их знакомых! – никогда не учился здесь раньше, – гордо произнесла она.

Я едва мог расслышать её слова из-за голоса внутри, истошно требовавшего немедленно прикоснуться к ней.

Но я сдержался и лишь дежурно кивнул в ответ. Мы допили и пошли обратно в кампус. Она опустилась на одну из каменных скамеек, смотревшую на нижнюю часть кампуса, а я присел рядом. И куда, интересно, мне полагалось девать руки? Дафни небрежно играла со своими волосами, а я заметил, что она подглядывает за мной сквозь локоны. Моя нога начала непроизвольно покачиваться, и я уже не мог её остановить.

Она резко встала, как будто её терпению настал конец.

– Всё, мне пора идти, – чётко произнесла она.

Мне поцеловать её в щёку? Может, пожать руку? Вереница вопросов буквально захлестнула меня.

– Окей, – всё, что я смог ответить.

Мы не обнялись и даже не поцеловали друг друга в щёку на прощание, как я привык делать с девочками в “École Nouvelle”.

И она ушла. Её походка выглядела так, как будто конечности опережали туловище – ноги были слишком длинны. А я вернулся в свою комнату в общежитии, осуждая себя за нерешительность. По крайней мере, мог бы посмотреть ей в глаза, как учил меня отец, – пойти на минимальное человеческое общение.

* * *

После того вечера мы с Дафни проводили часы за разговорами, спорами и ссорами, но я всё ещё не мог подобраться к ней через ощущаемую пустоту. Она смотрела на меня уязвлённо, как будто во мне было явно что-то не так. Но в то же время как будто это означало, что и с ней тоже «что-то не так». Интуиция подсказывала, что во всём она винила себя. Или действительно считала, что мы просто друзья?

Находясь рядом с ней, я стеснялся дышать. В горле пересыхало, когда пытался сглотнуть. Странная чувствительность вспыхнула в моих пальцах рук и ног. Сначала это выглядело как незначительный симптом, но потом он стал отвлекать меня от неё. Даже голос мой не звучал естественно, а уж проявлять чувства я и подавно не мог. Неуютная тишина как будто заполнила пропасть.

Однажды днём, сидя в своей комнате, она мягко произнесла:

– Тебе незачем быть таким робким со мной, понимаешь?

И чуть приблизилась к тому месту, где я сидел на полу, перейдя нейтральную территорию между нами. Она поцеловала меня в губы и просунула язык в мой рот. До этого момента только Натали и Марко целовали меня в губы. Это насильственное действие выглядело почти настолько же возмутительно, как если бы она забралась внутрь моего тела и украла моё самое личное достояние. Ингрид и Натали не посмели сделать подобное. Они и близко до такого не дошли.

Я испугался и невольно отпрянул от Дафни. Но она приблизилась ко мне, резко дёрнула к себе и поцеловала снова.

– Ты боишься меня? – удивилась она. – Очевидно, что да. Но объясни, почему?!

– Не знаю, – буркнул я и отвернулся (почему-то сразу представив, что на краю кровати сидит моя мать, оценивая моё тело).

Я замер под пристальным взглядом Дафни. Её вопросы звучали по-доброму, но мне казалось, они меня атакуют – как будто в каждом из них мог таиться подвох.

– Я не собираюсь тебя обижать, знаешь ли. Ты мне нравишься. Хочу узнать тебя лучше, – произнесла она с загадочной улыбкой.

– Может быть, именно подобного я и боюсь, – насупился я. – Мне кажется, что я ещё не готов.

Но Дафни снова потянулась ко мне, засунула руку мне под рубашку. Рука была прохладной и гладкой, как речной камень, так что я даже вздрогнул.

– Можешь прикоснуться ко мне, Джонатан, если хочешь. Мне бы очень этого хотелось, – проворковала она.

Но, даже получив разрешение, я не мог заставить себя направить к ней свои объятия. Разрешив трогать себя, сам я даже не мог протянуть руку, чтобы коснуться Дафни. Мои пальцы ощущали покалывание, как будто получали инструкции на языке, которому их никогда не учили. С огромным усилием я решился положить руку ей на плечо. Хотя этот жест вдруг показался мне лишним и неискренним.

– Как думаешь, я красивая? – спросила она и откинула волосы в сторону. Глаза Дафни были бездонными, тёмными и манящими, они поблескивали под её чёлкой.

– Да, думаю, что очень, – спешно заверил я.

Дафни стащила свой тяжёлый чёрный свитер через голову и вытащила руки из рукавов. Затем повернула лифчик вперёд и расстегнула его. И многозначительно посмотрела на меня.

– Разве не хочешь прикоснуться к моей коже, Джонатан? Что, собираешься заставить меня раздеваться самой?

Я на несколько секунд задумался над этим вопросом и потом буквально заставил себя подойти к ней. Хотелось признаться, почему я не могу прикасаться, но я просто не смог подобрать слов.

– Хочу, но… – пробормотал я.

– Но это же не так сложно, – улыбнулась она, взяла мою руку и положила себе на бок, а затем переместила на свою грудь.

Я едва чувствовал её кожу. Моя рука была ледяной. Рёбра Дафни, сходившиеся на её талии, вдруг показались такими же плоскими, как и мои собственные.

Дафни всё сделала за меня. Расстегнула мою рубашку и подержала её, пока я вытащу руки. Я расстегнул ремень сам, но она держала меня, пока я скидывал брюки. Раздевшись, я в смущении скрестил руки и обхватил свои бока. В этот момент Дафни начала произносить какой-то мечтательный монолог. В отличие от Ингрид и Натали, она не выглядела сосредоточенной: отгоняла мух и сбивала пылинки, видневшиеся при послеполуденном солнце.

Дафни говорила непринуждённо о чём угодно, как будто между нами не происходило ничего неприемлемого – даже моего странного поведения. Хотя моё молчание (хроническое, как и худоба!) выглядело странной болезнью, распространившейся от мозга по всему телу.

Вскоре мы занялись любовью – решительно и немного неловко: под шарфами с нарисованными огурцами (свисавшими, как флаги, с потолка из цементных блоков).

«Дафни слишком долговязая для меня», – мелькнуло в голове.

Её кости торчали. Она была угловатой. Казалось, что её «слишком много», чтобы я смог справиться с этими длинными ногами и выпирающими бёдрами. А также с её «взглядами украдкой»; её мыслями о мальчиках и о том, как ими можно манипулировать; перводвигателем и её отцом с избытком матрасов. Да ещё со школой, куда она ходила все эти годы. В Дафни чувствовалось слишком много жизни, чтобы я мог обхватить её руками, недостаточно длинными для подобной цели.

Уже потом я понял, что это не она была слишком большой для меня, а я был слишком мал для неё. Моё тело не могло вместить её всю – и в моих мыслях не находилось достаточно места для всего объёма её столь разноплановой личности. Хотя она, казалось, вовсе не замечала моей неполноценности.

Когда я лежал рядом с ней на боку, она положила свою руку мне на бедро, а затем несколько рассеянно погладила по спине. Её телесная щедрость переполняла меня. Я почувствовал, что просто обязан сейчас что-то сказать. Должен поблагодарить или нежно коснуться её волос. Но всё, что я смог сделать, – лишь приготовиться к чему-то болезненному (как будто я снова стал ребёнком в приёмной врача, понимавшим, что его привели на укол). Тишина затянулась и словно повисла в воздухе. Она давила на стены и окна, как система низкого давления. Мне хотелось исчезнуть, но я всё ещё находился там, ощущая себя брошенным.

По сравнению с Ингрид (и особенно – с Натали!) Дафни казалась простушкой. Она не укладывала волосы и не красилась тушью. В ней не чувствовалось праздной лести. А без этих слишком соблазнительных внешних атрибутов она казалась безликой.

Да, хотелось, чтобы любовь стала взаимной, бесстрашной, радостной – но в то же время неповторимой для меня. Я представлял, как новое чувство наполняет меня, привнося вожделенную «земную тяжесть», которой так не хватало. Эта любовь могла бы связать воедино распущенные мотки моих мышц и нервов – натянуть их настолько, чтобы я стал выше. Хотя, когда Дафни сама предложила нечто подобное, эта идея мне вдруг показалась чуждой. Увидев выражение естественного желания, я захотел убежать – или от Дафни, или от себя.

– Думаю, мне нужно идти, – сумел выдавить я.

– Но почему? Ты не можешь уйти прямо сейчас, – умоляюще произнесла она. – Пожалуйста, останься со мной.

– Нет, я должен: не могу остаться. Но это не твоя вина.

Я поднялся с матраса, который она переложила с каркаса кровати на пол, сел на деревянный стул и, словно в трансе, надел брюки. Я велел себе продолжать двигаться: «Не останавливайся, иначе рухнешь!»

Она наблюдала за мной, обиженная и озадаченная. Надев куртку, я посмотрел на неё и подумал, что сейчас развалюсь на кусочки. Но вместо этого заставил себя выйти.

Идя по дорожке к своему общежитию, я чувствовал, что меня переполняет всё то, что не смог сделать и сказать. В тот момент я словно и не был человеком. Поэтому и не мог быть благодарен Дафни за доброту и нежность. Интроспекция стала жестокой, здесь было не до заботы о себе. Если и чувствовал к Дафни какую-то теплоту, то не мог выразить её или даже обнаружить. Груз собственной неадекватности стал бременем, давившим на меня с такой силой, что я едва мог волочить ноги.

Открыв дверь в свою комнату, я сразу пошёл к кровати и лёг, даже не сняв пальто. Потом протянул руки к окну, находящемуся позади. На подоконнике стояло много книг из предстоящей учебной программы. Я взял первую попавшуюся под руку и положил её на грудь. Это оказалась Библия. До этого я читал лишь небольшие фрагменты, поэтому в этот раз открыл её наугад. Псалмы. Провёл пальцем по семнадцати строкам первой главы и произвольно остановился на четырнадцатой, которая гласила: «Для меня мой милый – соцветье хны в виноградниках Эн-Гéди». Нежность из этих строк, казалось, настолько отсутствовала во мне, что книга выскользнула из рук.

Отец пытался помочь мне стать таким мужчиной, какой соответствовал бы его представлениям. Но тому мужчине, которым я стал сейчас, казалось, катастрофически не хватало жизненно важных эмоциональных компонентов. У меня не получалось говорить прямо. Я не знал, как выразить самое простое чувство, и не мог почувствовать в себе никаких эмоций. Вместо этого во мне была масса сомнений и странных теорий, сквозь которые я больше ничего вокруг не видел. Отец организовал моё знакомство с сексом – но с сексом, отделённым от эмоций: приятным, но пустым. Я, по сути, был не доросшим до «взрослости» мальчиком.

Внезапно захотелось заставить себя вернуться в комнату Дафни и объяснить ей, почему всё так произошло. Но я знал, что не смогу.

Когда мы увиделись через несколько дней, она заглядывала в мои глаза в поисках объяснения моего внезапного ухода. Ни один из нас не произнёс ничего, кроме дежурного «привет». Она внимательно изучала моё лицо – видимо, надеясь, что если и существовала какая-то преграда, сдерживающая меня, то она вдруг чудесным образом растворилась. Но я оставался прежним, потерянным в себе.

Фантазируя о мужественности, я мечтал прижать Дафни к себе, утешить и почувствовать её уверенность во мне.

И даже как можно мягче произнёс «до свидания», когда мы расставались. Но это составляло всю близость, что я на тот момент мог бы дать.

Через несколько дней мы снова встретились.

– Пойдёшь в мою комнату? – с улыбкой спросила она.

Я неохотно согласился.

– Я же немногого от тебя хотела. Или, считаешь, многого? А почему тогда сбежал? Почему не хочешь сказать мне что-нибудь? Я разве сделала тебе что-то плохое? – начала закидывать меня вопросами Дафни.

По сути, это был один вопрос – тот же самый, что и раньше. Но он казался для меня самым трудным. Когда подобных вопросов она, не останавливаясь, задала с десяток – в своей сумме они просто ошеломили меня.

Она уставилась на меня, гневно наморщив лоб. Казалось, что она вот-вот взорвётся. Не думаю, что собиралась причинить мне боль, но чувствовалось, как сильно она обижена и требует объяснений.

И, чтобы спастись, оставалось только одно: я развернулся и ушёл так быстро, как только мог.

В последующие дни я держался от Дафни настолько далеко, насколько только мог. Что давалось нелегко, потому что кампус казался довольно маленьким: мы посещали один и тот же курс. Если я видел, что она приближается ко мне, то быстро разворачивался, чтобы не столкнуться с ней. Её подруги сердито зыркали на меня, когда мы проходили мимо, как будто я представлял из себя жуткого монстра.

Дафни словно бы воплощала все мои недостатки, напоминая о том, что я – маленький и неумелый. Она умножала критику, которой я когда-либо подвергал себя. Сколько бы усилий я ни тратил на то, чтобы увильнуть от неё, чувства, что она вызывала, засосали меня.

Казалось, моё тело отделилось само от себя, как будто кожа стала бумажным пакетом с множеством случайных, не связанных между собой частей внутри.

Дафни стала доказательством того, что отец не ошибся в своих суждениях обо мне.

Глава 17

Когда я вошёл в «Литтл кампус», Билл сидел в углу. Мы договорились встретиться, чтобы вместе выпить пива. На нём был пиджак в «гусиную лапку» и розовая рубашка «Брукс Бразерс» – то, что он всегда носил по вечерам, когда не нужно надевать белый фартук мясника и прочные туфли официанта на смену в таверне «Миддлтон». Пэт, что тоже там находился, едва взглянул на меня, когда я присел рядом.

– Привет, приятель, – пробормотал он.

Что-то было не так. Билл сгорбился над маленьким столиком, курил, кашлял и одновременно глотал свой напиток.

– Я вчера разговаривал с Дафни. Что ты сделал этой бедной девушке? – спросил Билл, пристально глядя на меня. – Она говорит, что теперь хочет бросить учёбу. Ты решил никогда больше не разговаривать с ней? Не объяснившись, вот просто так уйти и даже ничего не говорить? Бойкотировать её? Учти, мужчины так не поступают. И что мне теперь сказать ей?

– А как поступают мужчины? – спросил я иронично.

– Мужчина винит себя, если всё пошло не так. И говорит своей даме, что она замечательная. А так это или нет – на самом деле неважно. Просто говорит, что во всём его вина, а не её. Но не молчит так упорно.

– Странно, а почему она вдруг спросила именно тебя? С каких пор она хочет знать твоё мнение? – удивился я.

У меня в горле застрял комок. Я не знал, что ещё можно ответить, поэтому сидел молча и позволил унижению всецело обрушиться на меня.

– Ну, она знает, что я твой друг. Ты мог поделиться со мной своими соображениями. Так что расскажи теперь, что же произошло. Просто хочу понять это для себя. И не буду ей пересказывать.

Не хотелось, чтобы меня заставляли объяснять поведение, которое я и сам-то едва понимал. Мне и так было горько думать о том, как я повёл себя, не хотел, чтобы ещё и мои друзья разбирали это.

И что же, следовало погрузиться в дебри прошлого, рассказывая всю свою историю? Даже если бы я и попробовал это сделать: послужили бы слова оправданием, рациональным объяснением того, что я сам в себе не способен осилить? И чем больше вопросов я себе задавал, тем более лицемерным становился.

Я посмотрел на часы. Почти настало время ужина. Любая невзрачная еда выглядела бы куда лучше, чем допрос. Но Билл продолжал сурово пялиться на меня. А Пэт рассматривал, как пена плавает на поверхности его пива.

Молчание затянулась.

– Я просто боялся, – признался я. – Что она станет расспрашивать слишком о многом, о чём не хотел бы рассказывать. Не хотелось, чтобы она знала, как много могу ей сказать о себе. Поэтому решил, что лучше вообще ничего не говорить. Держать всё в себе. Понимаешь, она хотела знать слишком много!

– Подожди, – перебил Пэт. – О чём вообще речь? Хотела, чтобы рассказал то, о чём не хочешь говорить? Тогда ты правильно сделал, что отморозился. Выше нос, приятель. Всё не так уж и сложно. Ты не обязан всё выкладывать только потому, что кто-то просит.

– Я не хочу говорить об этом даже со своими друзьями, – буркнул я в ответ.

У меня вдруг возникло сильное желание уйти. За исключением худших моментов с Дафни, я редко думал о папином решении познакомить меня с Ингрид и Натали. Но в тех редких случаях, когда я вспоминал эти моменты, они больше не казались мне беззаботным приключением, потеряли способность возбуждать и отвлекать от мучительных моментов.

Повзрослев, я вспоминал об этом со стыдом. Стыдом, требовавшим вмешательства моего отца, чтобы тот направил меня на поиски любви, а не позволил столкнуться с этим чувством, как любому другому подростку. Стыд говорил, что отец не считал, что я способен найти любовь самостоятельно. Ну, по крайней мере, ту её версию, что он хотел для меня.

Поэтому я предпочёл сбежать, а не делиться подобной информацией.

– Не уходи, Джон. Мы же твои друзья. Ты не обязан рассказывать нам то, что не хочешь. Прости. Поверь, я не пытался читать тебе нотации. Просто Дафни обратилась ко мне – вот и захотелось узнать, как ты видишь эту историю. Но нам не нужно знать ничего, что ты не хочешь рассказывать, – произнёс Билл, его голос дрогнул.

Он посмотрел на меня, чтобы продемонстрировать, что сказанные слова совершенно искренние.

Но каким бы ни был его тон, больше не хотелось слышать ни вопросов, ни рассуждений, ни извинений. И даже столь необходимое сочувствие не удержало бы меня там. Я резко поднялся и ушёл, оставил их вдвоём гадать, что же такое со мной произошло. Немедленное исчезновение было единственным, что могло спасти моё достоинство.

Когда я вернулся в свою комнату, Роджер, мой сосед, занимался за столом. Верхний свет был выключен, и его открытый учебник греческого языка освещался только маленькой лампой. Он переписывал какие-то слова в блокнот. Я дежурно кивнул, сразу как вошёл. Мы были просто наилюбезными друг с другом – те несколько раз, что находились в комнате вместе и оба не спали.

Я лёг на кровать, надеясь, что Роджер что-нибудь скажет или сделает. Но он так и остался неподвижно сидеть – лишь когда писал, его рука неспешно двигалась по бумаге. Он был тихим и старательным, держался в основном сам по себе. Роджер родом из Вирджинии, из небольшого городка в сельской местности, где его семья жила на протяжении последней сотни лет. Его родителей, в отличие от моих, не было рядом, чтобы помочь ему обустроиться. Мне иногда казалось, что он появился из ниоткуда.

В тот момент полное безразличие Роджера стало мне даже симпатично. Я сел за свой стол и посмотрел в окно. В кромешной темноте виднелся шпиль церкви Святой Анны, протыкавший небо. Затем я повернулся к ряду книг, расставленных вдоль окна, достав «Собрание стихотворений» Т. С. Элиота. Я открыл томик на «Любовной песне Дж. Альфреда Пруфрока» – моём любимом стихотворении Элиота – и прочитал про себя знакомые строки. Многие я уже знал наизусть: это стало первым стихотворением, которое я когда-либо читал с листа. Когда учитель в седьмом классе на уроке английского языка в Академии Адамса спросил, в каком стиле написано стихотворение, я неожиданно поднял руку и дал бессвязный ответ о неурядице и сожалении. Учитель слушал меня с таким неподдельным интересом, к какому я не привык. Когда я закончил, поблагодарил меня – так, что показалось, будто до этого момента меня никогда ни за что не благодарили. Перечитав стихотворение, я вспомнил, какое сильное впечатление оно на меня произвело в первый раз. В те времена, когда сама мысль о том, чтобы «приготовить своё лицо к встрече с другими лицами» казалась ещё в новинку. Задолго до того, как это стало моей второй натурой.

– Ты уже ел, Роджер? – спросил я.

Роджер закрыл учебник и повернулся на стуле, чтобы посмотреть на меня, удивлённый тем, что я нарушил наше обычное молчание. Он явно не привык к тому, что можно разговаривать друг с другом. Естественная тишина придавала ему достоинства, а его нейтралитет и отсутствие любопытства казались особым благословением.

Я предложил пойти в столовую, и он, не говоря ни слова, выключил лампу, быстро достал из шкафа свой охотничий плащ и стал терпеливо ожидать меня, стоя у двери.

Мы вместе шли по тёмному кампусу. Фонари вдоль кирпичных дорожек освещали нам путь. А над головами шелестели гигантские дубы. Когда мы подошли к зданию, голоса сотни детей, смеющихся и разговаривающих, слились в низкий рокот, как будто вызвали лавину на самом верху. Грохот, ещё не переросший в рёв.

В столовой можно было наблюдать оживлённых восемнадцатилетних и девятнадцатилетних людей (большинство третьекурсников и четверокурсников уже давно переехали за пределы кампуса). Они сидели привычными группками. В дальнем углу я увидел тех, с кем сидел обычно, включая Билла и Пэта. Дафни тоже была там: сидела рядом с Биллом. Она смеялась, запрокинув голову, и её жидкие волосы спускались прямо между лопаток. Рука Билла лежала у неё на пояснице, и он наклонился к ней, как будто рассказывал что-то сокровенное. Так вот как он успокаивал её: видимо, объяснялся с ней вместо меня, говоря, что я повёл себя так, потому что я ещё подросток, не понимающий, что значит быть взрослым человеком. (Кстати, я оказался прав. Утешение Билла вскоре переросло в нежность, а затем нежность переросла в близость).

Я последовал за Роджером к очереди за едой и, когда дошёл до конца, отнёс свой поднос в противоположный конец столовой. Мы с Роджером ели, не разговаривая и даже не поднимая глаз.

Я глотал пищу, даже её не пробуя. Страдание от предательства Билла и моя обнажённая незрелость, казалось, совсем отупили меня. Пришла спасительная мысль, что станет легче, только если я направлюсь домой, к родителям – прямо сейчас, так и не доев свою еду. Захотелось извиниться перед Роджером, срочно собрать свои вещи и в тот же вечер сесть на автобус до Нью-Йорка. Даже если и пропущу несколько занятий, по крайней мере у меня останется шанс вернуться цельным. Захотелось провести неделю в своей комнате за закрытой дверью. Там я бы смог заниматься без посторонних. И, возможно, это даст шанс измениться изнутри в той степени, в которой мне необходимо.

Глава 18

Войдя в родительский дом, я почувствовал отчётливый аромат. Вместо традиционных запахов, обычно доносившихся из кухни, в воздухе ощущалось экзотическое индийское благоухание, похожее на сандаловое дерево или пачули. Даже не сразу стало понятно, что это ладан, дым которого просачивался из-под закрытых дверей библиотеки в конце коридора и вытягивался через входную дверь, которую я только что открыл. Я и раньше чувствовал запах ладана – в хиппи-магазинчиках на Сент-Маркс-Плейс, которые Тим посещал по выходным, но я не ожидал, что этот запах захватит дом, в котором я вырос. Хотя нельзя сказать, что меня не предупреждали.

Когда я позвонил накануне вечером, трубку взял Дэнни. Ему исполнилось всего двенадцать лет, и я подумал, что он идеальный посыльный для передачи сообщения о моём приезде домой на несколько дней. Разговор с ним избавил бы от необходимости оправдываться, почему я уезжаю из школы раньше, чем закончилась учебная неделя. Перед тем как повесить трубку, он предупредил, чтобы я был готов: «В нашем доме приземлились инопланетяне». Когда я спросил, кто они, он ответил: «Увидишь. Не хочу портить сюрприз».

На пороге появилась мама и обняла меня за шею. На мгновение прижавшись своей щекой к моей, она поднесла указательный палец к губам прежде, чем я успел произнести хоть слово. Затем взяла за руку и провела в дальнюю часть коридора к кухне.

– Прости, дорогой. Не хотела затыкать тебе рот, но это чтобы не мешать Аднану. Он медитирует в библиотеке, – томно произнесла она.

– А кто такой этот Аднан?

– Наш друг-суфий. Остановился у нас на некоторое время, и мы рады и польщены тем, что он здесь. Он может научить нас с многому, а мы очень хотим у него учиться.

Мама говорила так, как будто её похитили и перепрограммировали члены какого-то религиозного культа. Она даже не поздоровалась и не спросила, что я тут делаю.

– Да? И где же вы с ним познакомились?

– Мы с папой познакомились с ним месяц назад в доме отдыха «Эсален». Это в Биг-Сур, Калифорния. Там полно разных учителей и гуру. Студенты со всего мира. Там чудесно. Столько знаний, мудрых мужчин и женщин! Так что папа подумал, что нам следует предложить кому-то из них провести у нас некоторое время. Надеюсь, не возражаешь, что мы поселили его в твоём домике?

В предыдущие годы, когда мы с Тимом возвращались летом домой из школы, мама разрешала нам забаррикадироваться в однокомнатной хижине, находившейся в нескольких сотнях ярдов от главного дома, за бассейном. Чтобы преобразить его, сделав своим (разбавив традиционную для янки атмосферу, которую создавали ковры из полосок ткани и неудобная деревянная мебель), мы с Тимом притащили туда свои альбомы и стереосистему. Сырыми летними ночами мы включали звук на максимум – зная, что его услышат только мотыльки и светлячки. А затем, обкурившись, играли на гитаре наши любимые соло. Этот флигель считался только нашим. Несмотря на позднюю осень, я рассчитывал остаться там наедине со своими альбомами и стереосистемой.

Увы, спорить было бесполезно, так как домик уже отдали Аднану. Я убедил себя, что всё равно будет лучше расположиться в главном доме, вместе с Дэнни: изоляция не помогла бы мне сосредоточиться.

Я не слышал, как вошёл Дэнни, и не сразу заметил, что тот подкрался ко мне сзади. Обхватил меня за талию и прислонил свою косматую голову к моей спине. Он не сильно успел вырасти за время моего отсутствия, поэтому братские объятья не совсем получились. Синдбад вошёл следом за ним и прильнул к моим ногам.

– Аднан какой-то подозрительный, – поделился Дэнни, подслушав мамино описание. – Например, если бы он был настоящим суфийским мастером, то умел бы левитировать. Но говорит, что не умеет. Тогда какой смысл считаться мастером? Мастером чего? Левитация – вот то единственное, чему я хотел бы у него научиться. Разве не круто уметь парить в воздухе?

– Сколько раз я тебе говорила, что он не из такой секты. Он не мистик, – по словам Дэнни, раздражённо ответила ему на это мама. Ведь он считал себя экспертом по части вопросов, выводивших её из равновесия – вопросов, которые он задавал уже много раз и на которые сам знал ответ.

Дэнни вытащил меня за дверь и повел вверх по задней лестнице. Казалось, я не заходил в его спальню уже много лет, и всё же она выглядела точно так же, как и до моего отъезда в Швейцарию. На стене над его кроватью по-прежнему висели огромный панцирь черепахи и литография с изображением медвежьих лап. Брат не изменился. Он всё так же чувствовал себя уютнее с животными и на природе, чем с родителями и остальными членами семьи. Даже коврик для топанья на полу гардеробной, что родители купили в надежде вылечить его от истерик, остался на своём месте. Мы с ним провели там много вечеров, когда я советовал брату продолжать стучать своими маленькими коричневыми ботинками на шнурках по пластиковому коврику (на котором, к слову, изображались красные ступни, чтобы чадо точно знало, где именно следует топать). К концу каждого сеанса Дэнни выглядел измождённым, но редко раскаивался.

– Спорим, тебе нравится подкалывать этого Аднана. Кто он вообще такой? – спросил я его, сидя в его красном детском кресле.

– Он их гуру. А я его терпеть не могу. Мы все его ненавидим, кроме мамы и папы. За ужином он даёт нам наставления и заставляет нас держаться за руки и склонять голову. Вот увидишь. Держаться за руки – это хуже всего!

Звонок призвал к обеду. У входа стоял папа. Я едва узнал его. Нижнюю половину его лица скрывала борода, и на нём не было ни костюма, ни галстука. Он смотрел на меня так, как будто из его глаз вытравили всё лукавство и цинизм. Его привычные выражения – ухмылка, прищур, оценивающий взгляд, медленно скользящий по лицу просителя, – сменились блаженным ликом. Он глядел на меня с детским удивлением, как будто впервые увидел меня настоящего.

– Какой приятный сюрприз! – воскликнул он и обнял меня. Я посмотрел на него с недоверием. Он достал из портфеля деловую газету “The Wall Street Journal” и протянул мне, словно некое духовное подношение.

– Что ты делаешь дома?

– Мне требуется время, чтобы перегруппироваться, папа. Скажем так, я медленно адаптируюсь к колледжу. Поэтому и решил взять паузу на несколько дней.

– Я не против, но сделай одолжение, пожалуйста. Будь вежлив с нашим гостем. Аднан – святой человек, и для нас большая честь, что он сейчас с нами. Он не привык к американским подросткам и нашим шуткам, так что давай соблюдать приличия, ладно?

Пока он говорил, раздался звук открывающихся дверей библиотеки, и я почувствовал, что кто-то приближается сзади. Не успел я обернуться, как ощутил тяжёлую лапищу на своём плече.

– Аднан, это Джонатан, наш старший, – представил меня папа.

Передо мной (немного ближе, чем хотелось бы) появилось сияющее смуглое лицо с глазами, что смотрели на меня, не мигая. На Аднане был похожий на тогу белый халат и сандалии с белыми носками. На его запястьях висели деревянные бусы. И он улыбался так, словно никакие новости, сколь бы катастрофическими они ни были, не могли нарушить его внутреннего спокойствия.

– Приятно познакомиться с эрудитом семейства. Твои родители так гордятся твоей учёбой, – с несколько деланной улыбкой поприветствовал он меня.

Это было полной неожиданностью. Если не считать свободного владения французским, я никогда не чувствовал особой гордости родителей за свои академические способности. Очевидно, его первым побуждением было польстить мне. Но он не знал, как сильно меня раздражает любая неискренность.

Мы прошли в столовую. Благоговейная, чуждая этому дому тишина окутала нас, когда мы накладывали еду с блюда, что передавала Ирен – миниатюрная португальская повариха, заменившая Марианиту, когда та вернулась к своей семье в Эквадор. На вид еда казалась неаппетитной: каша из чечевицы и овощей, которая, возможно, была полезной и питательной, но совершенно безвкусной. Аднан зачерпнул одну ложку, выложил содержимое на свою тарелку и начал тихо ковыряться в нём.

Громкие и бурные обеденные ритуалы прошлых лет сменились осторожной, уважительной тишиной. Дэнни копался в овощной куче на своей тарелке, очевидно, выискивая самородок настоящего вкуса, зарытый где-то «на илистом дне». Я толкал непримечательную массу по своей тарелке взад-вперёд, стараясь есть как можно меньше. В новой духовной среде отец не замечал этого и, казалось, теперь уже не заботился о том, как мало я ем. Единственным звуком в столовой было звяканье приборов о тарелки.

Это была торжественная, почти траурная трапеза, пока Аднан не заговорил.

– В нашей религии архетипы связаны: мудрец, факир, царь. Это суфии, но не сам суфизм. Суфизм есть то, что нас связывает. Мы – поэты, учёные, торговцы. Суфий, который становится миллионером, как ваш отец, в первую очередь не миллионер. Он прежде всего суфий.

Я повернулся, чтобы посмотреть на отца. Тот ухмылялся, довольный новым званием.

– Ты можешь считать своего отца богатым человеком, – обратился вдруг Аднан ко мне. – Общество может видеть в нём миллионера, но для меня он суфий.

Я смотрел на отца, радующегося похвале Аднана, и пытался сдержать изумление по поводу произошедшей в нём перемены. Обычная ухмылка отца растаяла, превратившись в благоговейную лужу. Как бы мне ни хотелось в это верить, я скептически относился к тому, что столь большая перемена может произойти так внезапно.

– Значит, для суфиев суфизм всегда стоит на первом месте? – задала вопрос мама, с горящими, жаждущими знания глазами.

– Для нас деньги и мистицизм неразделимы, – отозвался он с умным видом.

Мама кивнула так, как будто поняла его. Хотя я про себя и удивился: не кажется ли ей, что переплетение богатства и духовности трудно принять? Она всегда сердилась на нас, когда мы хотели купить что-нибудь в воскресенье, независимо от того, работали магазины или нет. «Ну неужели нельзя хотя бы один из семи дней сделать некоммерческим?» – умоляла она.

– А что насчёт Иисуса, выгнавшего меновщиков из храма? Разве ваши духовные лидеры не сделали бы то же самое, что сделал Иисус? – наконец вмешался я в разговор.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Аднан.

– В Новом Завете говорится, что Иисус выгнал торговцев из храма. Им не место там, где поклоняются его религии. Так сказано в Евангелии от Матфея. Иисус утверждал, что торговцы осквернили его веру. Но вы утверждаете, что они такие же святые, как и вы. Поэтому мне кажется, что должно быть верно либо первое, либо второе. Одно исключает другое. Нельзя презирать торговцев и ростовщиков в одной религии и принимать в другой. Все религии разделяют веру в то, что Божью любовь нельзя купить. Значит, кто-то неправ. Если только ты не приспосабливаешься под них, чтобы принять их деньги и гостеприимство, а затем отвергнуть их.

– Но Аднан этого не говорил, Джон, – заступился за своего гостя папа.

– Я знаю, что не говорил, но именно это имел в виду, – парировал я. – Он будет брать от тебя то, что хочет. И даже называть тебя святым, пока живёт в твоём доме. Считал бы он тебя таким же святым, если бы не пользовался благами твоего гостеприимства?

Я чувствовал, как желчь поднимается в моей груди и обжигает горло, словно отрыжка. Пришлось даже закрыть глаза, чтобы отгородиться от Аднана. Я представил себе христоподобного праведника: длиннобородого мужчину в рясе, переворачивающего столы торговцев и рассыпающего серебряные монеты по полу. Я чувствовал себя его соратником по крестовому походу – его служителем, пререкающимся со злодеями и спихивающим их с лестницы храма. Мне нравилось воображать себя библейской фигурой хотя бы для того, чтобы компенсировать свои прегрешения против Дафни. Возможно, именно моё плохое обращение с ней привело к тому, что я стал непочтительно вести себя в собственном доме.

– Осторожно, – предупредил папа, глядя на меня. – Ведь Аднан наш гость.

– Я знаю, что он наш гость, но это не значит, что я должен соглашаться со всем, что он говорит, не так ли? – снова начал пререкаться я. – Его слова звучат как краснобайство. Я знаю, как бы ты это назвал, если бы мы были наедине. И почему он более прав, чем раввин или священник? Потому что он из Индии? Раввин хотя бы представляет наши родовые духовные традиции!

– Суфизм – древняя религия, Джонатан. Мы не проводим тех различий, которые проводите вы. Для нас это не важно.

Старые деревянные стулья родителей заскрипели. Они посмотрели друг на друга, и каждый взглянул на меня со смутным беспокойством, как будто я подхватил очень заразную болезнь. Папа погладил бороду – сдерживающий жест, которого я раньше не видел.

– Пусть он задаст свой вопрос ещё раз, Арнольд, – предложил Аднан.

– Да не берите в голову. Я не хочу больше ничего говорить. Продолжайте лучше вы. Всё неважно. Представьте, что меня здесь нет. Или что я не проронил ни слова, – подытожил я.

Аднан снова начал говорить, но я уже не обращал на него внимания. Не хотелось больше ничего слышать. Оставалась лишь надежда, что мама или папа, движимые каким-то родительским инстинктом, спросят меня, всё ли в порядке. И, может быть, заметят неладное и выслушают, когда объясню, какие страдания я причинил Дафни и самому себе.

После ужина папа взял меня за руку и отвёл в сторону. Он усадил меня в библиотеке – где чуть раньше Аднан пел мантры – и закрыл за собой двери. В комнате всё ещё пахло благовониями. Я огляделся вокруг и обратил внимание на ряды книг вдоль стен, удивившись тому, сколь многие из них я могу узнать по тонкой полоске цвета и рисунку на корешках.

– Что, чёрт возьми, с тобой такое? Очень плохо выглядишь. И одежда плохо на тебе сидит. Твоё тело явно не в форме. Согласен, ты не обязан соглашаться с Аднаном, но не нужно так конфликтовать. Раньше ты был таким кротким мальчиком. Что случилось? – спросил он, всматриваясь в моё лицо, в поисках ответа на вопрос, куда делась моя былая доброта. Он протянул ко мне свою искалеченную правую руку. На одну волшебную секунду мне показалось, что он собирается погладить меня по голове или сочувственно положить руку на плечо. А объятия меня бы просто потрясли. Если бы я попросил о таком, уверен, отец твёрдо заявил бы, что мужчины так не поступают – во всяком случае, наши мужчины. Но он лишь поднял вверх скрюченный указательный палец.

– Погоди, всё становится на свои места. Я знаю, к кому тебя отправить. Этот парень великолепен. Ты просто выведен из равновесия. Это очевидно. Даже я вижу, хотя я и не эксперт. Что в этой школе делают с тобой такое? Похоже, там задурманивают голову. Уверен, мама тоже беспокоится о тебе. Может, с тобой что-то не так, хочешь поделиться со мной?

– Никак не ожидал, что в нашем доме будет жить незнакомец, – начал объяснять я, опасаясь раскрыть ему правду. – Со мной всё в порядке. Я не болен. Просто стало интересно, что скажет твой Аднан, если я вспомню этот отрывок из Библии. Я же не называл его дурными словами – вероотступником или кретином.

Я уже наказал себя – тем, что подверг цензуре действительно волновавшие меня мысли. Но в тот момент вдруг понял, что могу довериться отцу не больше, чем Дафни. И не смогу признаться в том, как я вёл себя по отношению к ней: потому что отец был виноват в моём поведении едва ли не меньше, чем я сам.

– Ладно, но всё равно запишу тебя на приём, – медленно произнёс отец. – Раз что-то или кто-то сделал тебя токсичным, то я хочу помочь тебе разобраться во всём этом. А не смотреть на проблемы сквозь пальцы. Ты ведь помнишь, как я обычно говорю в таких случаях?

Я не был до конца уверен, какую фразу он имеет в виду, что подошла бы к ситуации.

Например, можно такую: «Ничего не решать – тоже решение». Он произносил это бесчисленное количество раз, хотя эти слова никогда и не укладывались у меня в голове. Просто не мог понять, что именно решается отсутствием решения. А может быть, в этом и заключался смысл? Ничего не решается – и ты навсегда остаёшься в том же паршивом положении, в котором находился всегда.

– Я запишу тебя на особую форму радикального массажа, рольфинг. Мэтью прекрасно знает, как проникнуть в мышцы и суставы, как прорваться сквозь узлы. Но будь готов: это далеко не тот массаж, что приносит удовольствие. Гораздо более напряжённый. Думаю, такой идеально тебе подойдёт. Хорошенько встряхнёт тебя, поможет тебе вылезти из своей головы. Давай договорюсь на завтра? Полагаю, ты здесь ненадолго. Кстати, с каких это пор ты цитируешь Библию?

Вопрос отца повис в воздухе без ответа.

Глава 19

Поднимаясь на лифте в папин офис, я нервничал, чувствуя себя обманутым и в то же время – отвергнутым. Хотя я не мог поведать отцу, что у меня на самом деле на душе, он догадался о наличии проблемы и переложил её со своих плеч на плечи анонимного специалиста по работе с телом. Отголоски его предыдущих вмешательств всплывали в памяти, пока я шёл по коридору. Мэтью, казалось, был своеобразной заменой Натали и Ингрид в виде ньюэйджевского массажиста.

– Это нормальный массаж, папа? – спросил я, как только закрыл за собой дверь. – Или этим словом называется что-то другое?

– О чём это ты спрашиваешь? – возмущённо отреагировал он. – Намекаешь, что опять посылаю тебя к девушке? Если так, то ошибаешься. Думаю, хватит уже девушек: ты вылечился. Но признай: ты оторвался на полную катушку, да?

Я не знал, как ответить на такой хамский комментарий.

– Теперь с девушками… Давай уж сам по себе, – продолжил он.

– Хорошо, если я вылечился, тогда зачем нужен рольфинг?

– Это другая проблемная область, которая явно требует внимания. Рольфинг – серьёзная медицинская практика. Считай, повезло, что я могу позволить себе отправить тебя к Мэтью. Уверен, он сможет разблокировать тебя. Как я уже говорил, ты токсичен. Скривившийся старик в детском теле! Что очень плохо! Почему ты так подозрительно ко всему относишься? Неужели не можешь хоть раз довериться мне?

Стоя в тихом, устланном коврами кабинете отца, я вдруг устыдился своей прежней неблагодарности. «А ведь здесь принимаются важные решения, – подумал я, оглядывая комнату. – Решения, способные повлиять на меня и многих других людей. Он справедливо расстроился из-за меня. Ведь он же просто пытался укрепить меня единственным известным ему способом, каким бы ошибочным он мне теперь ни казался».

Я подошёл и молча взял из рук отца бумажку с адресом Мэтью.

В квартире в Верхнем Вест-Сайде, где предстояло пройти «окончательную коррекцию», меня встретил молодой человек, на вид чуть старше меня. Футболка и свободные брюки на завязке едва скрывали его худобу, а жидкая борода на впалых щеках росла клочками.

В комнате почти не было мебели – только тонкий коврик на полу и расшатанный стул. Немного света проникало сквозь бамбуковые жалюзи с крапинками, выглядевшие так, будто их привезли из Чайнатауна.

– Привет, Джон. Мне рассказали немного о тебе. Твой отец пожаловался на то, что ты эмоционально закрыт. Говорит, имеется определённое искривление. Согласен с таким диагнозом? – спросил он.

Неужели отец таким странным образом описал меня незнакомому человеку? Я был одновременно ошеломлён и озадачен, не желая ни в чём уступать (независимо от того, насколько точными были слова отца).

– Ну, таково его мнение, – пожал я плечами. – Возможно, он в чём-то прав – я не уверен. Так же, как и не уверен, что хочу находиться здесь.

– Если не считаешь, что рольфинг поможет, то мы можем и не начинать, – обиженно отозвался Мэтью. – Но даже при беглом взгляде могу сказать, что твоё тело явно разбалансировано. Левая рука немного длиннее правой, и это наводит на мысль, что твоё плечо зажато мышцами и плохо движется в суставе. Ладно, давай посмотрим, что можно сделать. Раздевайся до трусов, – добавил он.

Я начал раздеваться в замедленном темпе, как будто сотрудничая и сопротивляясь одновременно. Мэтью начал с мягкого растирания моих плеч и рук, нежно потягивая и прощупывая мышцы. На мгновение я расслабился, но через несколько секунд понял, почему папа использовал определение «радикальный». Мэтью вдруг так глубоко погрузил свой локоть в мою подмышку, что я, вздрогнув, подумал, что сейчас грохнусь в обморок от боли или меня вырвет. Схватив мою челюсть снизу обеими руками и потянув её вверх, Мэтью поставил ногу на плечо, которое, по его словам, «было зажато». Показалось, что я даже услышал треск, прозвучавший точно так же, как треск моей ноги на горнолыжном склоне. Всё моё тело инстинктивно напряглось. Мгновение спустя я освободился и вскочил на ноги.

– Какого чёрта ты со мной делаешь?

– Да успокойся, успокойся. Это то, чем я уже давно занимаюсь: называется «вмешательство». Совершенно очевидно, что тебе сейчас оно крайне необходимо. Разве твой отец не объяснил всё подробно? Без боли не случится облегчения, мой друг. И тут ничего не поделаешь, так что ложись обратно на коврик. Увидишь, будешь чувствовать себя намного лучше, когда закончу. Думаю, основная проблема заключена в твоей шее. Поэтому и хочу сосредоточиться именно на ней.

Я отказался смотреть в его сторону, сделав вид, что его больше нет в комнате. В гневе, будто размывшем жалюзи, стул, индийские рисунки на стене и тощую фигуру передо мной, я, как мог, начал быстро напяливать свою одежду.

– Ты совсем не даёшь мне шанса, – обиделся Мэтью.

Дрожащими руками я завязал кроссовки и застегнул ремень.

– Ну вот и хорошо, – парировал я со всей яростью, на какую только был способен.

Выходя, я так сильно хлопнул дверью, что было похоже на взрыв. А спускаясь с лестницы, перепрыгивал через три ступеньки за раз, как будто бы в меня выстрелили из пушки. Я чувствовал себя свободным, выпутавшимся из опасной передряги… и неподвластным гравитации!

Когда вышел на тротуар, яркое солнце окатило меня теплом. Я чувствовал себя счастливым и гордым оттого, что дал отпор этому последнему нападению. Теперь все обвинители и критики превратились в неразличимую и незначительную массу.

Это чувство не покидало меня, пока ехал на поезде домой, когда входил в парадную дверь и поднимался в свою комнату. Никогда раньше я не отстаивал себя так решительно – и теперь ощущал, как пульсирующая радость вихрем проносится сквозь меня. Под действием этой энергии моё тело распрямилось, словно я был одной из тех деревянных итальянских марионеток, что мама привезла нам домой в качестве сувениров. (Помню, в детстве они приводили меня в восторг тем, насколько податливыми выглядели их деревянные тела по сравнению с моим!) Теперь же я смело дёргал за верёвочки собственного тела, впервые осознавая свою силу. Мои плечи расправились, а позвоночник вытянулся. Я вдруг почувствовал себя выше на два или три дюйма: подбородок приподнялся над грудью, а ноги стали казаться мускулистыми и длинными.

Опустившись в оранжево-коричневое кресломешок, я раскинул свои обновлённые конечности – чувствуя, что во мне произошла какая-то глубокая и фундаментальная перемена.

– Что с тобой? – спросил Дэнни, садясь рядом. – Почему так странно улыбаешься? Кстати, Тедди и Светлана уже здесь. Подожди, скоро познакомишься с ними. Они, правда, чокнутые. Но часто приезжают на выходные и сидят с нами за каждым ужином.

В тот вечер я решил поужинать один в своей комнате. Несмотря на воспоминания о старых вторжениях, она теперь показалась мне убежищем. Хотя турник для подтягиваний всё ещё был зажат в дверном проёме гардеробной.

Наши с Тимом двухъярусные кровати всё так же плотно прилегали к стене. Но теперь я мог лежать на оранжевом ковре и слушать музыку так громко, как только хотелось, никому не мешая. После моего выступления на ужине предыдущим вечером никто из родителей не интересовался, почему я отсутствую.

Дэнни вернулся после ужина.

– Если хочешь, можешь спуститься вниз. Они спрятались в библиотеке. Двери закрыты, но мы можем прокрасться сзади и подглядеть за ними. Пойдём?

– Не хочу за ними наблюдать, Дэнни. Давай просто оставим их в покое.

– Пожалуйста. Не заставляй меня идти одного. Давай же! Это должно быть весело. Ты обязательно должен посмотреть со мной.

Я уступил просьбе брата, и мы вместе спустились вниз, выйдя через большую парадную дверь. Уже стало темно, но в небе светила почти полная луна. Мы пробрались вдоль стены за кустами. Снаружи дом казался массивным и величественным.

Металлические клетки для голубей, которых держала мама, в сумерках блестели белым светом. Даже в своей спальне я всю ночь слышал их воркование, как будто они не знали, что были обычными пленниками в нашем доме. А может быть, они ворковали, зная про клетки, но им так было удобнее: их кормят, а не заставляют добывать себе пищу в дикой природе. Утешительные настойчивые призывы голубей друг к другу то затихали, то возобновлялись, возвращаясь в моих мыслях непрерывным циклом. Даже во время учёбы в школе, просыпаясь в своей комнате общежития или на уроке геометрии, мне казалось, что я всё ещё слышу их.

Мы тихо прошли, прижимаясь к стене дома, а затем расположились за кустом, у стены с окнами. Мама и папа хихикали с двумя незнакомцами, которых Дэнни опознал как Тедди и Светлану. Они передавали туда-сюда зажжённый косяк, сидя в «яме» (так мы называли место, где смотрели телевизор по выходным).

Собравшиеся сидели друг напротив друга на диванах. Аднан притулился в эркере, выглядел он уныло и отстранённо. Его белый халат напоминал простыню. Настенное бра освещало их лица сбоку. Тедди – большой и неряшливый, в кожаной куртке – сидел так близко к маме, что их ноги соприкасались. Его могучая рука интимно лежала на маленьких маминых плечах. На какую-то шутку, которую мы не расслышали, мама рассмеялась и откинула голову назад, прижавшись к плечу Тедди. Он притянул её к себе. Светлана сидела очень близко к папе. У неё были осветлённые волосы, вдруг она дёрнула головой вверх и сделала фальшиво-шокированное лицо, как будто мой отец ущипнул её за попу, пока она не смотрела. Через открытые окна к нам просачивался запах дыма травки.

– Как думаешь, над чем они так смеются? – спросил Дэнни. – Или им всё теперь кажется смешным?

– Да они же обкурились в хлам! – воскликнул я в ответ. – Только посмотри на них!

Где-то на заднем плане курлыкали голуби, а другие им отвечали. Трудно было не истолковать их крики друг другу как возгласы тоски, нежелания разлучаться – но они продолжали звать, и это казалось их самой проникновенной формой утешения. Мама и папа выглядели так, словно тоже томились неясной эротической тоской, но не друг по другу. Меня охватило отвращение. В отличие от Дэнни, я хорошо понимал, что здесь происходит, и не мог больше смотреть на такое. Поэтому бросился бежать прочь. А затем почувствовал тошноту.

На следующее утро за завтраком я ощутил в себе силу иного рода. Не ту физическую силу, что неустанно пытался развить во мне отец, а особую внутреннюю твёрдость, которой я в себе не узнавал. Мои родители и их друзья выглядели несколько смущёнными. Даже Аднан, который лишь наблюдал за той сценой предыдущим вечером, потерявшись в своих мыслях и как бы возвышаясь над ними, и то казался ошарашенным. Когда я опустился в кресло, папа представил меня Тедди и Светлане, одетым так же, как и накануне вечером.

– Это мой старший сын Джонатан, – совершенно равнодушно произнёс папа. – Тот, о ком я рассказывал. Раньше учился в Швейцарии и теперь свободно говорит по-французски. Джон, – обратился он ко мне. – Не мог бы сказать для нас несколько слов по-французски? Давно не слышал, чтобы ты говорил на этом языке. А я очень скучаю по нему.

Я бросил недовольный взгляд на отца.

– И о чём же я должен говорить?

– О чём хочешь. Просто придумай что-нибудь.

Несколько секунд я раздумывал над тем, чтобы отказаться, но потом, осознав, что могу сказать всё, что угодно, ведь никто меня не поймёт, я подчинился.

– Voici, mon père. Il est bête comme ses pieds. Macaque. Il pense que je vais vous parler en français parce qu’il me le demande. Quel espèce de con. Qui êtesvous et qu’est-ce que vous foutez ici?[62]

Я произнёс эту череду оскорблений монотонным голосом, чтобы не выдать себя. Ни он, ни мама, ни кто-либо из гостей за столом никак не отреагировали. Папа, казалось, восхитился моим чистым произношением и мягким звучанием языка, гордо повернувшись к гостям, которые улыбнулись в ответ.

После завтрака папа отвёл меня в сторону. Он выглядел расстроенным, но дело было явно не в моём спиче на французском.

– Мэтью позвонил и рассказал, что случилось. Зачем ты так сделал? Я всего лишь пытался помочь!

– Пожалуйста, больше не пытайся, папа. Не надо. Хочу разобраться во всём сам.

– Любой отец поступил бы так же, как я. Это инстинкт, который невозможно контролировать. Особенно отцовский. Подожди, пока у тебя появятся дети, и ты сам станешь чувствовать себя отцом. Вот тогда всё и увидишь.

Он говорил искренне, но его «пророчество» не имело смысла. Я едва ли считал себя даже просто «взрослым» – не говоря уже о том, чтобы понять, что значит быть отцом.

– Папа, если бы я страдал от боли, то понял бы твоё стремление показать меня врачу. Но я не испытывал никакой физической боли. Ты сам придумал странный диагноз. Потому что пытаешься исправить и улучшить меня с тех самых пор, как мне исполнилось одиннадцать. Думаю, тебе следует уже остановиться. Ведь ты забываешь одну очень важную вещь.

– И что же именно?

– Это моё тело, а не твоё. Мы – не один и тот же человек! И, кроме того, в моём теле нет ничего плохого: оно такое, какое есть. И с ним никогда не случалось ничего такого уж слишком плохого. Ты просто увлёкся. Может, начнёшь исправлять себя, а не меня?

Эти слова словно исходили из чужих уст. Отец мрачно посмотрел на меня – возможно, надеясь, что я отрекусь от сказанного, как только приду в себя. Но мы оба чувствовали, что на этот раз я такого не сделаю. Мне даже показалось, что потемнела отцовская борода – там, где на щеках появились складки. Никогда не видел его таким грустным, таким опечаленным.

Когда мне исполнилось одиннадцать лет и я стоял рядом с отцом у раковины, пока тот брился, казалось, что мой папа – бог всего на свете: рассудительности, точности и пророческого понимания того, как устроен мир. Теперь он выглядел растерянным, неуверенным в будущем, не доверяющим своим хвалёным инстинктам, принёсшим, по его словам, такой «успех в жизни». Он больше не выглядел божественным, он стал простым человеком, совершившим свою долю ошибок. Одни из них достались ему по наследству, а другие он допустил сам. Я почувствовал к нему такое сочувствие, какого никогда не испытывал раньше.

– Между моим и твоим телом никогда и не было никакой путаницы, – твёрдо произнёс папа, напирая. – Ты всегда был невысоким, маленьким, худым. Тебе требовался толчок к росту. К энергии и структуре. Тебе требовалось узнать, что такое настоящая жизнь улиц. Что такое нужда. Это то, чему должен научить отец. Не понимаю, почему ты теперь так неблагодарен? Неужели так трудно принять мою помощь?

– Разве помощь не зависит от конкретной формы, которую принимает? Подталкивать меня к тому, к чему я оказался не готов, – странная форма помощи. Мне было всего четырнадцать, когда ты отправил меня к той девушке. И она вовсе не стала частью какого-то праздничного обряда посвящения, не так ли? У неё имелась конкретная цель. Она стала лишь агентом, которому надлежало вылечить меня – правда, не знаю, от чего именно. Разве ты не мог дать мне шанс вылечиться самому, даже если ты решил за меня, что именно мне нужно? Зачем было торопиться? Разве нельзя подождать, пока я стану готов?

– Я сделал то, что сделал бы любой любящий своего сына отец.

– Правда? А твой отец делал для тебя то же, что ты сделал для меня?

– Не хочу больше говорить об этом. Разговор окончен. Только прошу тебя поразмышлять об этом ещё раз, когда не будешь так зол. Попробуй посмотреть на ситуацию с моей точки зрения. Если сможешь – то, думаю, увидишь всё совсем по-другому. Уж точно я не хотел причинить тебе боль. Ты всё неправильно понял. Я просто делал свою отцовскую работу. Теперь, Джонатан, займись своей. И повзрослей уже!

Он никогда не выглядел таким умоляющим и грубым одновременно. На минуту я застыл на месте после того, как он вышел из комнаты. Может быть, он во многом и прав. Возможно, именно это и нужно сейчас делать – взрослеть. Но я подозревал, что большая часть работы уже сделана.

* * *

Я поднялся в свою комнату, собрал книги и одежду в кучу и бросил их в рюкзак: чувствовал внутреннюю готовность оставить позади свой дом, с его комфортом и страданиями. Затем вызвал такси, а когда сел на скрипучее заднее сиденье и направился к станции в Оссиннинг, ощутил внутри некий активный элемент – гармоничное сочетание лёгкости и весомости, столь же новое для меня, как и моё освободившееся накануне тело.

Глава 20

В подвале Федерального корпуса, где проходило большинство наших занятий, имелось три просторных помещения. В передней комнате, расположенной наполовину под землёй, находились сотни крошечных почтовых ящиков: по одному на каждого студента. Я проверял свой каждое утро, хотя бы для того, чтобы вытащить номер “The Wall Street Journal”, на которую отец подарил мне подписку. Я извлекал его максимально аккуратно, ведь он целиком заполнял маленький ящик. А затем сразу начинал складывать его, пряча между своими книгами, чтобы никто ничего не заметил. Уверен, ничто не могло считаться более постыдным в Святом Иоанне, чем прослыть студентом, читающим официальные отчёты крупного бизнеса и промышленности. И всё же тем утром я застыл, всё ещё держа газету в руках.

Дело было весной, на третьем курсе. Два года после нашей ссоры мы с папой почти не разговаривали, и пропасть между нами всё увеличилась. Так что когда он начал присылать мне газету, я воспринял этот жест как предложение мира. К тому времени он уже продал свой бизнес. Я наблюдал со стороны, как он, превратившись из владельца бизнеса в простого сотрудника компании, теряет независимость и жизненный вектор. Дэнни рассказал мне, что Аднан исчез задолго до этого, и теперь в семье никто не упоминал его имени. Белокурая Светлана изредка появлялась за завтраком, а Тедди проносился по подъездной дорожке на ревущем мотоцикле «Триумф», рассыпая гравий с круглой площадки на траву под дикой яблоней. Избегать общения с ними не составляло для меня труда. Они тоже старались не сталкиваться со мной, хотя вероятность того, что из моего рта вылетят сердитые неприятные вопросы, в тот момент была уже невелика. Впрочем, в основном я держался подальше от дома, поскольку переехал из общежития в съёмную квартиру – на верхнем этаже коричневого дома с черепичной крышей на Принс-Джордж-стрит.

В колледже Дафни и Пэт не вернулись на второй курс. Роджер – мой сосед по комнате на первом курсе – исчез так же, как и появился, без объяснения причин и не оставив никаких следов. Билл так разрывался между учёбой, таверной «Миддлтон» и дружбой с другими официантами, что мы почти не виделись. А если и встречались, то нервно и не слишком подробно обсуждали прошедшие за неделю лекции. Таким образом мы старательно обходили друг друга… и неразрешённые вопросы о его предательстве.

Проходившие дважды в неделю семинары поглощали большую часть моего внимания. Хотя я по-прежнему не вносил большого вклада в общие дискуссии, ограничиваясь одним-двумя предложениями, теперь всё же почувствовал некоторый прогресс в понимании материала. К тому времени, когда мой класс дошёл до эпохи Просвещения, я уже мог с уверенностью сказать, что понимаю многое, а не только разрозненные отрывки – так что даже мог теперь участвовать в вечерней беседе.

В то утро, доставая газету из ящика, я подумал, что в комнате никого больше нет, и пробежал глазами по первой странице. Затем рассеянно начал читать статью со средней колонки. В ней рассказывалось о маленьких точках света, проходящих под землёй по тонким кабелям, обменивающимся информацией друг с другом. Я так увлёкся, что не заметил нескольких студентов, сидевших позади меня, пока их разговор не отвлёк меня от чтения. Я услышал слова «культура» и «недовольство» и понял, что это старшекурсники говорят о Фрейде. В их разговоре чувствовалось лёгкое подтрунивание. Они обсуждали подобные темы уже три с лишним года и знали, как дискутировать, не перебивая и не принижая друг друга. Поэтому и разговор звучал так непринуждённо. Мне очень захотелось влиться в такую группу.

Именно тогда я впервые обратил внимание на Беатрис. Поскольку кампус был небольшим – менее пятисот студентов, – я наверняка видел её и раньше, хотя не мог вспомнить, когда и где. Она говорила быстро и постоянно поправляла пальцами тёмные волосы, сметая их с высокого лба и откидывая назад или в сторону. Все черты её лица были напряжёнными, а язык острым. Она тщательно строила предложения, хотя порой они звучали несколько спонтанно.

Увидев, что я наблюдаю за ней, она жестом пригласила меня присоединиться к компании. Я спрятал газету под мышку и сел в большое кожаное кресло рядом с ней.

– Мы говорим о Фрейде, если тебе интересно. Читаем к сегодняшнему занятию его работу «Недовольство культурой». Это наша небольшая разминка. Ты ведь третьекурсник, верно? Значит, вы ещё этого не проходили. Поэтому позволь мне ввести тебя в курс дела. Фрейд переформулирует вопрос Гоббса. Как мы, люди, справляемся с хаосом? Как приспосабливаемся к худшим сторонам человеческой природы, и что это означает для наших обществ? Гоббс считал, что для поддержания порядка в обществе должен существовать суверен. Фрейд знал, что никакого суверена нет. Но угрозы насилия и похоть создают особые точки напряжённости в нашей цивилизованности. Каким образом разрешить это напряжение в цивилизованном сообществе? Обязательно ли оно должно являться источником тревоги? Неужели наша социальная участь – находиться в состоянии постоянного противостояния нашим инстинктам?

Остальные с интересом слушали её спич, но затем один за другим потихоньку удалились. Мы сидели вдвоём в почтовой комнате. Утреннее солнце низко светило сквозь окна на уровне земли, и яркий свет разделял это маленькое подземное помещение на плоскости – из-за чего мы оказались в меньшем пространстве, где были хорошо освещены и находились одни. На миг показалось, что я в трансе: слушаю её, заворожённый узорами веснушек на её бледной коже. Её большие светло-розовые очки не могли скрыть оживления в глазах.

– Итак, ты уже читал Гоббса. Как думаешь, он прав? Думаешь, действительно существует суверен, который защищает нас от хаоса и анархии? Погоди-ка. А как тебя зовут? Я Беатрис, но все зовут меня Би. Я точно раньше видела тебя здесь.

Она часто задавала второй или третий вопрос, не дав мне ответить на первый. И в тот раз я тоже не успел назвать своё имя.

– А что думаешь о Фрейде? Думаю, что ты ещё не читал. Но ведь у тебя наверняка есть какие-то идеи?

Я молчал, потому что думал о том, как она только что вкратце описала всю историю моего отрочества. Напряжение, о котором она говорила, являлось именно тем, что мой отец передал Тиму и мне (даже не поинтересовавшись, готовы ли мы к нему). И все его произносившиеся вполголоса замечания о женщинах, которых он якобы «не замечал», только усиливали эту напряжённость. А косые взгляды и не слишком скрываемое внимание к их телам, «спонтанные вопросы» о том, бывали ли они когда-нибудь в Такоме, все его оценки их «талантов» – всё выглядело проявлением горячего желания, которое он едва мог подавить. Нам становилось стыдно. И не из-за того, что у нас самих никогда не проскакивало таких же мыслей, а потому что мы не хотели знать, что у него такие мысли и желания тоже есть. Всякий раз, когда он при нас начинал свои заигрывания с дамами, мы пытались отстраниться от него – как маленькие дети, засовывающие пальцы в уши, чтобы заглушить то, чего не желают слышать.

– Большинство из нас отказались от идеи суверена, не так ли? А ты?

Мне всё же удалось задать ей свой вопрос, несмотря на мою некоторую рассеянность.

– Пожалуй, да. Но в моём случае это получилось очень непросто. Мой отец – хирург-ортопед. И он любит «играть в Бога»: манипулирует костями людей, вправляя их на место. Некоторые пациенты так и считают, что он – Бог. А ещё он играет роль суверена в нашем доме. Моя мама, например, очень боится его. Она набожная католичка, верит в главенство моего отца и каждый день ходит молиться в церковь. А ещё знает имена и подвиги всех святых. А ты какого вероисповедания?

– Я еврей по происхождению, но мы почти не отмечаем религиозных праздников. Может быть, раз в год. Но никакой бар-мицвы. Чисто культурный опыт.

– Слушай, извини, но мне нужно идти. Так как тебя зовут?

– Джонатан. Как принца в Ветхом Завете, – с готовностью отозвался я. – Сына царя Давида.

– О, принц! Так бы и не догадалась.

– Джонатан Уэллс. Я продаю магию и заклинания, – продекламировал я, процитировав Макэнери. Хотя тут же пожалел, потому что воспоминания нахлынули на меня с новой силой.

– Это откуда? – спросила Беатрис.

– Гилберт и Салливан.

Мы встали одновременно. Невольно отметил, что она почти такого же роста, как и я. Хотя раньше всегда считал, что мужчина должен быть выше женщины (как мой отец выше матери), в этот раз я почувствовал себя рядом с Беатрис очень комфортно. Это рядом с Дафни я остро ощущал недостаток собственной стати…

Выходя за дверь вместе с Би, я подумал, что наш одинаковый рост – словно некий пакт между нами. Меня тянуло к ней, как к неподвижному перводвигателю, о котором писал Аристотель и которого я так и не смог найти в Дафни.

Мы снова встретились в тот вечер в кафе «Литтл Кампус Инн» после наших семинаров. Би сидела за барной стойкой и разговаривала с подругой, но, когда я подошёл, разговор мгновенно прекратился, и она повернулась ко мне. Беатрис накрасила губы розовой помадой, а волосы аккуратно убрала назад. На ней были джинсы и белая блузка из рифлёной ткани с овальным вырезом, обрамлявшим кожу на шее, как картину. Сквозь запахи алкоголя и затушенных в пепельнице сигарет я почувствовал лёгкий аромат её духов – свежесть амброзии. Она была столь же оживлённой, как и утром: глаза блестели, а щёки надувались, когда она смеялась, и разглаживались, когда слушала.

– Ну, как прошёл Фрейд?

– Предсказуемо, – ответила она. – Не хочется думать, что всё так мрачно. Да, знаю: напряжение существует. Но я его не чувствую или не хочу чувствовать. А ты?

– Это наша первая «Критика чистого разума». Не очень приятное чувство – я не нашёлся, что бы ещё такого ответить.

– А разве нам обязательно говорить о книгах? – озорно спросила она и рассмеялась. Её низкий голос разделился на несколько регистров: сопрано с более жёсткими нотками.

– Нет, не обязательно. От Канта у меня голова болит, но мне нравится история о том, как он выходил из дома каждый день в одно и то же время. А когда не вышел, соседи сразу поняли, что он умер. Как думаешь, это правда?

– Понятия не имею, – пожала она плечами. – А сколько у тебя было подруг? Ты городской парень. Наверное, встречался с сотнями девушек.

– Нет, это не так. Я вообще-то из пригорода. И мог пойти на свидание, только если меня подвозила мама. Так что это случилось лишь однажды.

– И кто же она?

– Её звали Полли. Познакомился с ней в седьмом классе – в танцевальном кружке, куда нас заставляли ходить. Помню, что она пользовалась серебристой помадой. Думаю, поэтому я и влюбился в неё.

– А потом у тебя случилось много подруг?

– Много, но только одна. Полли не в счёт. Мы с ней только целовались. Мне тогда только исполнилось тринадцать.

– Что это значит? Похоже на какую-то сагу. Не хочешь рассказать об этом? Я рассталась со своим парнем два месяца назад. Мы просто надоели друг другу. Хотя нет, не так. Скорее, это я устала от него. Но что это значит: «Много, но только одна»? – снова спросила она, подняв подбородок.

Мне вдруг нестерпимо захотелось поцеловать её розовые матовые губы – захотелось гораздо сильнее, чем рассказывать ей, как плохо я обошёлся с Дафни.

– Можно расскажу в другой раз? Обещаю, что всё расскажу, но только не сейчас. Хорошо?

– Конечно. Когда будешь готов.

– Пойдём отсюда!

Спотыкаясь, мы вышли на неровную булыжную мостовую. Я схватил её за руку прежде, чем осознал это, и повёл в сторону кампуса. Наружная лестница к моей квартире находилась между «Литтл Кампус Инн» и колледжем. Когда мы приблизились к ней, мои ноги начали подгибаться от страха, что я рискую повторить с Би те же ошибки, что совершил с Дафни. Паника пронеслась по моим суставам, едва не помешав мне подхватить её на руки и усадить на один из индийских ковров, устилавших пол моей гостиной.

Пока мы шли, она остановила меня и крепко сжала мою руку. По тому, как она замерла и пристально посмотрела на меня, я понял, что она хочет, чтобы я поцеловал её, и на этот раз я уже был совершенно уверен, что не стану сдерживаться.

Когда я обнял её, то почувствовал себя защищённым. А как только мы поцеловались – вдруг осознал, что Беатрис не пытается украсть моё личное пространство. Наоборот. Я стал вдруг наполнен, обогащён её любопытством и лаской. Наша общая пульсирующая энергия, вкус её губ и её желание усиливали меня. Я захотел остаться с ней – гораздо больше, чем спрятаться.

Через неделю Би переехала в мою квартиру на Принс-Джордж-стрит. Я помог ей донести чемоданы через кампус и подняться по деревянной лестнице. А потом старался не смотреть, как она развешивает одежду в шкафу, который я для неё выделил. Но всё же увидел, как она рассматривает одну из моих рубашек. Она расстегнула её и надела. Пришлось отметить, что на Беатрис рубашка сидела гораздо лучше, чем на мне.

В тот вечер мы разогрели бутерброды с сыром в моей мини-печке и уселись на коврах в гостиной (где стульев изначально не предусматривалось).

– Ну что, теперь-то сможешь рассказать свою историю? – робко спросила Би.

– Какую?

– Да ладно, Джон. Ты знаешь. О «многих и одной». Начни с этой самой «одной». Это звучит проще.

– На первом курсе я несколько недель встречался с девушкой, это была катастрофа. Я её очень боялся. И даже не мог с ней разговаривать – настолько чувствовал себя зажатым. Но она как раз и стала первой нормальной девушкой в моей жизни.

– Значит, другие не были нормальными? А тогда какими?

– Да, я же обещал рассказать. Когда мне стукнуло лет двенадцать, папа решил, что я слишком худой, и начал заставлять делать упражнения. Прыжки, отжимания, подтягивания и прочее. Но я всё никак не набирал вес, а он продолжал заставлять меня больше есть. Буквально пичкал едой. Годами – шоколадные молочные коктейли, хлеб с маслом, большие порции картофеля. Хотя по-настоящему из еды мне нравился только стейк. Тонкие ломтики средней прожарки. Так любил стейк, что мама даже сшила мне как-то костюм стейка на Хэллоуин. Я был единственным стейкменом в нашем районе.

Я на минуту остановился и усмехнулся, вспомнив о белой шапочке на моей голове, которую мама сделала из бумаги, и о розоватых кусочках мяса, что она тщательно нарисовала между белыми полосками жира.

– Продолжай, – попросила Беатрис.

– Я очень долго оставался маленьким. Никакие папины попытки заставить меня поесть или набрать вес не помогали. Да я и не слишком интересовался его планами на мой счёт. Все врачи, к которым он посылал, тоже ничего не могли сделать. Сначала отец воспринимал моё отсутствие интереса к его программам как бунт, а потом решил, что если я не хочу укреплять своё тело, то я, наверное, гей. Этого он бы не стерпел, поэтому придумал план, как меня «исправить». Решил познакомить меня с одной девушкой, которая мила, красива и любит молодых парней. Он, конечно, спросил: не хочу ли я с ней познакомиться? Но я же не знал, что она проститутка. Я в то время даже не знал, что означает это слово. Сначала предложение отца показалось хорошей идеей: всё выглядело захватывающе. Хотя, когда мы условились ничего не говорить маме, появилось смутное чувство, будто я участвую в безумном заговоре. А потом отец отправил меня снова, уже к другой. И всё это прекратилось только перед тем, как я поступил в колледж.

Никогда раньше не рассказывал эту историю вслух. Она звучала так необычно, что хотелось выжать из себя как можно больше, не останавливаясь. Чтобы успокоиться, я уставился на оставшуюся половину своего бутерброда с сыром. Сначала Би ничего не говорила. Чувствовалось, как она внимательно изучает меня. Я представил себе все те ужасные реакции, которые рассказанная история могла в ней вызвать. И приготовился к осуждению, но молчание затягивалось, и мне пришлось поднять глаза. По щекам Беатрис текли слёзы.

– Боже, твой отец так с тобой поступил? И сколько тебе было лет?

– Мне только-только исполнилось четырнадцать, но я был ещё совсем ребёнком.

– Мне так жаль тебя. Бедный мальчик, – произнесла она с грустью, взяла у меня из рук тарелку и поставила рядом с собой. Она притянула меня к себе. – Ты, должно быть, ненавидишь его. Да?

– Ну, не уверен в своих чувствах. Но мне как-то не по себе, когда я думаю об отце. Считаешь, это ненависть?

– Не обязательно. Но ты наверняка что-то чувствуешь?

– Не знаю. Бывает ли что-то слишком сложным для одного чувства?

– Да. Конечно. Очень часто. Когда тебе даже не нужно ничего говорить. Неужели мать не защищала тебя от отца? Это же первое, что должны делать матери.

– Мама просто ничего не знала. Не хотел рассказывать ей, чтобы потом не слушать одну из её любимых проповедей о любви. О том, что всякая любовь уникальна.

Беатрис задумалась.

– Ты, конечно, худой. Насчёт этого твой отец прав. Но такое уж у тебя телосложение. И оно никак не связано с сексуальностью. А твой отец крупный?

– В принципе, такого же роста, как я. Но намного больше весит.

– Ну, это нормально. С возрастом все набирают вес. И ты тоже наберешь. В литературе есть такой термин: соматическая конституция.

Хотя в Святом Иоанне не было медицинских курсов, я уже знал, что Би хочет стать врачом и готовится сдавать вступительные экзамены в медицинскую школу сразу после окончания колледжа.

– Ты просто эктоморф с маленькими костями. В классификации есть тип для такого тела, как у тебя, и я полагаю, что к нему же относятся и твои родители. Но главное, ты совершенно нормален, не урод. Ну, по крайней мере, ты не являлся им, пока отец не попытался тебя исправить. Ха! Какой странный поступок. Даже не верится! – воскликнула она. – Это одна из самых странных историй, которые я когда-либо слышала. Бедный мальчик, – повторила она и обняла меня.

– Ты хочешь сказать, я достаточно большой, чтобы вписаться в медицинские нормы?

– Да, золотце про тебя в учебниках написано, – ответила она. – А если об этом есть в учебниках – значит, ты нормальный, ведь так? Кто знает, почему твой родитель стал так одержим идеей твоего исправления. Возможно, он тоже выглядел маленьким в твоём возрасте. Может быть, поэтому и делал с тобой все эти вещи. Боже мой. Я и представить себе не могу. Тебе было страшно? Ты знал, что произойдёт, когда тебя отправили к проститутке?

– Нет. Был слишком напуган, чтобы бояться. Ну, если понимаешь, о чём я. Просто не позволял себе думать об этом. Хотя, наверное, меня охватил ужас.

Пока я говорил, на меня накатила тошнота, знакомая по поездке в такси по Мэдисон-авеню до квартиры Ингрид, но потом она понемногу начала проходить. Мои шея, грудь и позвоночник как будто стали более гибкими, и я почувствовал, что освободился от своих тягостных переживаний.

– Итак, сколько ты сейчас весишь? – спросила она с любопытством, но так, будто ответ не имел для неё большого значения.

– Не знаю. В последний раз, когда я взвешивался, весы показывали меньше ста фунтов. Хотя это было несколько лет назад.

– И с тех пор ты не взвешивался?

Я покачал головой. Время от времени я думал о том, чтобы взвеситься, но избегал этого «ответственного шага», когда наступал подходящий момент. У меня просто не хватало смелости снова опуститься до такого уровня.

– Давай просто поставим тебя на весы – и навсегда покончим с этим!

Она взяла меня за руку и потянула в крошечную ванную комнату. Она принесла весы с собой в мою квартиру; я попытался встать на них полностью одетым, в туфлях, в чём угодно – лишь бы увидеть цифру, которой так боялся, побольше.

– Это выглядит жалко. Раздевайся. Снимай всё, включая носки. Посмотрим, сколько ты весишь совершенно голый. Давай!

Я никогда не взвешивался в присутствии другого человека, если не считать врача. А уж тем более голым. Но Беатрис настаивала и подтолкнула меня к весам. Стрелка долго раскачивалась между цифрами 90 и 120, но затем замерла.

– Сто четыре фунта[63], – торжественно объявила Би.

Я был поражён. Когда я переступил заветную черту? И как мог не заметить такое? Би обняла меня и прижалась к плечу. Хотя и не могла знать, насколько значительна для меня эта цифра. Да и откуда? Ведь заветные «сто фунтов» возвышались надо мной в неоновом свете, словно надпись «Голливуд» – место, о котором всегда мечтал, но никогда не надеялся увидеть собственными глазами.

Вечером я позвонил домой, чтобы сообщить родителям новость. Трубку взяла мама. Мне показалось, она торжествует.

– Приезжай домой в эти выходные. Хочу увидеть тебя и вместе отпраздновать.

Я слышал, как она повернулась к папе, чтобы сообщить ему новость. Тот тихо пробурчал что-то на заднем плане, так что я даже не смог расшифровать.

– Папа говорит «наконец-то». И тоже хочет, чтобы ты приехал домой. Почему бы тебе не взять с собой Би? Мы бы с удовольствием с ней познакомились.

– Может быть, – ответил я и замер. Би сидела рядом и выжидающе слушала.

Приводить Беатрис в наш дом мне казалось преждевременным. Мы ведь почти не знали друг друга. Я и понятия не имел, как она воспримет моего отца-предпринимателя в его «нео-хиппи нью-эйдж фазе»: с чёрными спиралями на огромных ногтях пальцев ног. А что бы она подумала о Тедди и Светлане? Или об изменчивом сборище других проходимцев, поселившихся в нашем доме?

Когда на следующий день Би ушла на занятия, я позвонил маме – предупредить, что приеду домой с девушкой. Но только при одном условии: никаких гостей, никаких незнакомцев, никаких гуру.

– Это не обсуждается – категорично заявил я, используя одно из любимых папиных выражений. – Ни одного из них!

Мама согласилась без колебаний и консультаций.

– Если увижу тебя и познакомлюсь с твоей девушкой, то я не против, чтобы не было никого из чужих, – а затем даже пожаловалась: – Меня, если честно, уже тошнит от всех этих людей, Джон.

Когда положил трубку, на меня нахлынуло спокойствие, как будто в жизни изменилось нечто фундаментальное. Паника исчезла. Страх осуждения сменился чувством определённости и безмятежностью. Я понял, что влюбился в Би. Это осознание распространилось по моему телу, и я ощутил, как оно проникает в самые тонкие места – мышцы в предплечьях (которые отец сильно сжимал, чтобы проверить их окружность) и плечи (которые, по его словам, выглядели слабыми и сутулыми).

Именно в тот момент я вдруг почувствовал, что меня можно любить и без всяких изменений. Раньше я не осознавал этого. Присутствие Би служило доказательством того, что любовь достижима, и эта возможность означала, что я могу её чувствовать. И даже способен ответить на это новое чувство. Именно тогда мне захотелось взять Би домой, чтобы похвастаться ею. Да и собой тоже!

Перед глазами промелькнуло смутное воспоминание о том, как папа взял нас с Тимом на пляж Джонс-бич на Атлантическом побережье. Мы впервые приехали к океану. Раньше мы видели только волны на озере, но никогда – таких больших, с пенными завитками. Мне было девять, а Тиму семь. Шум прибоя и сила волн напугали нас. Папа уговорил нас зайти с ним в воду и показал, как перепрыгивать через прибой, нырять в завиток волны и плыть по нему к берегу. Затем надел свою синюю затычку для носа и нырнул в первую же поднявшуюся перед ним волну. Тим посмотрел на меня, как бы говоря: «Может, нам стоит попробовать?»

И мы дюйм за дюймом вошли в пенящуюся воду.

Волны разбивались перед нами. Я нырнул в первую из них и почувствовал, как турбулентность бурлит над головой. Как только волна разбилась и отступила, я поплыл вместе с подводным течением. И вскоре обнаружил, что сместился оттуда, где разбиваются волны. Тогда стало понятно, что нахожусь не с той стороны. Я начал барахтаться и поплыл к берегу, делая беспокойные, быстрые взмахи. После каждой волны, вздымавшейся подо мной и придвигавшей ближе к берегу, опускал ноги, чтобы найти опору. Однако всякий раз, когда мои пальцы искали твёрдое дно, там не оказывалось ничего, кроме толщи воды. Поэтому приходилось бросаться вперёд и снова погружаться в воду.

Мои руки устали, но я продолжал плыть, делая небольшие взмахи и удары ногами. Следующая волна пронеслась над моей головой, и солёная вода попала в нос – но зато я сразу же оказался гораздо ближе к заветному берегу. Я опять попытался нащупать дно, и на этот раз мои ноги почувствовали зыбкий песок на дне океана. Облегчение казалось огромным. Я был спасён!

Глава 21

Как только мы вошли в парадную дверь, мама обняла Би так, как будто они уже встречались раньше. Но меня беспокоила не мама. Когда к Би подошёл папа, я наблюдал за ним с особой настороженностью. Как долго станет сжимать её руку? Будет ли обнимать и как долго?

Пока мы ехали, я придумал такую стратегию: сосчитаю до пяти, и если на последнем такте он всё ещё не отпустит Беатрис, то придётся вмешаться. Он подошёл и взял её ладонь в свои, глядя на неё самым тёплым и сострадательным взглядом. Но задержался где-то на секунду дольше, чем полагалось, и пришлось специально врезаться в него, чтобы отвлечь. Отпустив руку Би, он посмотрел на меня так, словно я был неким раздражителем, выбившим его из колеи.

Схватив Би, я повёл её на экскурсию по дому. В гостиной рассказал, как мы с Тимом каждый вечер после ужина разжигали огонь, и о том, как соревновались за право первым чиркнуть спичкой. Показал кухню с голубой дельфтской плиткой с изображениями ветряных мельниц и доярок в чепчиках. Мне вспомнилась Марианита и те сложные блюда, над которыми они с мамой трудились. Затем провёл Би по коридору в комнату для завтраков, освобождённую от недавних гостей. И, наконец, в столовую, где когда-то каждый вечер пытался доесть то, что лежало на тарелке.

Меня переполнили чувства, как только ощутил тепло комнаты, увидел крашеную чёрно-золотую люстру на фоне золотых стен и пейзаж в окне. Снаружи был внутренний дворик, где мы обычно ужинали летом. В нём не чувствовалось ничего угрожающего. Деревянные стулья с соломенными подстилками выглядели гостеприимно, словно приглашали к неторопливой беззлобной беседе, за которой можно обсудить интересующий всех вопрос.

После этого мы с Би, несмотря на холод, вышли на улицу. В конце января показывать было почти нечего, но я устроил целую экскурсию по верхним и нижним лужайкам, розарию, саду камней и другим местам, где мы с Тимом часами и целыми днями устанавливали спринклеры[64]. Работа, несколько лет назад казавшаяся тяжким бременем, теперь стала предметом гордости. Ведь я внёс значительный вклад в красоту садов и газонов – и теперь смотрел на них с восхищением и удовольствием.

Мы шли по гравийной дорожке мимо маленького домика – нашего детского убежища, где временно поселился Аднан. Веранда со сложенной на зиму мебелью выглядела заброшенной.

В ту ночь нас положили в разных спальнях. После того, как я погасил лампу на своей верхней койке, и плакаты с люминесцентной краской начали, как и много лет назад, испускать своё необъяснимое свечение, я спустился по лестнице и на ощупь обошёл старое чёрное кресло и письменный стол “Ethan Allen”, от которого пахло фрезерованным деревом. Затем на цыпочках прокрался через ванную, соединявшую нашу с Тимом комнату с комнатой Дэнни, где Би спала на его односпальной кровати. Я приподнял одеяло, проскользнул под него и прижался к ней в темноте. Она олицетворяла ту стену, за которой хотелось спрятаться. Хотя я и объяснил ей кое-что из своего прошлого, но не думал, что она сможет понять; как же сладостен был для меня тот момент. Впрочем, я сам не был уверен, что до конца понимаю это.

На следующий день мы быстро пообедали, прежде чем ехать обратно в Аннаполис. Папа приготовил своё любимое блюдо выходного дня – сэндвич с салями на хлебе хала. Он использовал только один ломтик хлеба, потому что, как он пояснил, потирая выпуклость над поясом, «знает, что излишне толстеет».

Отец раньше называл это блюдо «бутербродами с открытым лицом» и говорил, что их придумали в Скандинавии. В этот раз он стал утверждать, что два ломтя хлеба – типичный пример американского излишества. Мол, второй – явно лишний. Хотя, откусив от бутерброда, он затем всякий раз откусывал всё больший кусок маринованного огурца.

Когда Би прошла за мамой на кухню, папа повернулся ко мне и спросил, не поднимусь ли я на минутку наверх:

– Хочу кое-что показать.

– Зачем? – с подозрением уточнил я.

– Просто иди за мной.

Я последовал за ним по главной лестнице, но вместо того, чтобы повернуть налево к своей спальне, он резко свернул вправо и открыл дверь на чердак. Поднимаясь по шаткой деревянной лестнице, я уже чувствовал запах сырости и нафталина. Прошли годы с тех пор, как я в последний раз залезал на чердак – в большую прямоугольную комнату, где мы играли в дождливые дни. Пол здесь был застелен матами, на которых мы когда-то с Тимом отрабатывали кувырки. Когда я в этот раз ступил на них, то немного зашатался, словно подвыпивший. Внезапно папа схватил меня за руку и повернулся боком, присев.

– Мы с моим братом Полом в детстве играли в одну игру, – начал оживлённо рассказывать он. – Старались ударить друг друга по руке. И делали так некоторое время: то он, то я. Но потом один из нас бил другого так сильно, как только мог, и на этом игра заканчивалась. Хочешь попробовать? Мы можем пропустить первые раунды.

– Это и есть то, что ты хотел показать? Мы с Тимом тоже так играли – наверное, как и все дети в Адамсе. Хочешь ударить меня как можно сильнее? Но зачем?! – удивился я.

– Нет, чтобы ты ударил. Хочу посмотреть, какой ты стал сильный. Давай. Давно не чувствовал твоих мышц. Вспомним былые времена. У тебя ведь теперь есть девушка!

– А это-то тут при чём?

– Да при всём! И она – очень даже ничего. Так будешь или не будешь?

– Нет, не хочу.

– Да ладно, Джон. Уверен, что не сможешь сделать мне больно, как бы сильно ни ударил, – заверил он, растягивая зубами верхнюю губу, как будто собирался её побрить, и прижал правую руку к ребрам.

Я развернулся вполоборота, сделав боксёрскую стойку, и легко ударил его кулаком по руке.

– Нет! Я же говорил, как можно сильнее, а не как можно легче. Будь уже, наконец, мачо! Покажи, что ты сможешь постоять за себя. И за неё. Я должен это знать. Не бойся: ты не причинишь мне вреда. Я делал так уже сотни раз. Ну, давай уже! – бросил он с вызовом.

Чувствуя, как кровь приливает к шее и плечам, я изо всех сил ударил его в предплечье. Могу поклясться, что под мышцами и плотью я почувствовал твёрдую кость. Отец вздрогнул и издал драматичный вздох, а затем одарил меня признательным взглядом, который словно бы говорил, что теперь мы квиты. И пришло время подумать о новых вещах: о будущем, о взрослой жизни. Одним ударом прошлое можно было отрезать, как остров от материка, а затем выживать в тихой глуши без лишнего внимания.

– Что ж, неплохо, – согласился он, разжимая руку. – Совсем неплохо. Вполне годится. Теперь мы можем снова присоединиться к дамам.

Эпилог

Однажды субботним утром, много лет спустя, мы с моей женой Хуанитой пригласили отца провести с нами выходные в нашем доме в Коннектикуте на берегу небольшой реки.

После колледжа Би поступила в медицинский, вышла замуж за врача и переехала на юг. Но к тому времени у нас с Хуанитой уже родилось четверо детей. Отца всегда было трудно вовлечь в круговорот семейных дел, но, сидя на диване на задней террасе дома, он в основном с удовольствием наблюдал за играми внуков.

Дом, в котором мы выросли, продали. Мама и папа развелись много лет назад. Мама снова вышла замуж и теперь жила с новым мужем неподалёку. Папа вёл шаткое существование городского одиночки, заводя разные безнадёжные отношения, и за ним, всё менее и менее здоровым, присматривала домработница. Он несколько раз серьёзно болел в результате разного рода случайных событий: листерией, которую подхватил от испорченного куска сыра; менингитом головного мозга, стёршим большую часть его кратковременной памяти… А ещё был необъяснимый случай внутреннего кровотечения – настолько сильного, что всем его детям пришлось сдавать кровь, чтобы стабилизировать состояние родителя. Он по большей части оправился от этих кризисов, но набрал почти сто килограммов.

«Еда – это единственное удовольствие, которое у меня осталось», – откровенно ответил он на вопрос, которого я не задавал.

Мой старший сын Эндрю предложил поехать вместе со мной на станцию, чтобы забрать своего деда. Ждать на парковке пришлось долго, потому что отец обычно выходил из поезда последним. Заметив его, мы замахали руками, и он медленно побрёл к нам, переваливаясь с одной полусогнутой ноги на другую. Его дыхание было слишком поверхностным из-за хронической астмы, и он крутил в руках ингалятор, которым постоянно пыхтел. Дойдя до нас, он наклонился и обнял Эндрю, а затем пожал мне руку.

После ужина я помог отцу переодеться в пижаму и разложил таблетки, предписанные для приёма перед сном. Если мы не следили за ним внимательно, то он прятал их в карман или просто забывал принять.

Затем я усадил отца на кровать и вручил ему дорожную сумку с эмблемой ныне несуществующей авиакомпании “Pan Am”, которую он любил держать рядом с собой.

Отец никогда не снимал золотой цепочки со значком «№ 1», путавшейся в складках кожи на его шее. Носил он её якобы для того, чтобы никогда не забывать, кто он такой и каковы его приоритеты в жизни. Когда я обнял его, он сжал моё запястье, чтобы убедиться, что я его слышу. А затем произнёс доверительным тоном: «Джон, ты знаешь, что я собираюсь дожить до ста лет?»

Это звучало как утверждение, а не вопрос. Я кивнул. Он говорил это уже много раз, но всё же, когда бы мы ни желали друг другу спокойной ночи, я никогда не был уверен, что утром увижу отца живым.

В ту ночь я проснулся в четыре утра, дезориентированный и вспотевший, внезапно почувствовав, что лучшего момента для того, чтобы расспросить отца о прошлом, не представится. Я буквально силой заставил себя встать с кровати.

Когда я вошёл в отцовскую спальню на первом этаже, он лежал на боку, отвернувшись от меня. Его храп звучал, как пила, разрезающая твёрдую древесину. Он сделал вдох и напрягся, когда я сел на край его кровати. Почувствовав, что кто-то вторгся в его сон, он рывком повернулся ко мне.

– Папа, – начал я. – Мне нужно с тобой поговорить.

Он вздрогнул и зашевелился.

Я несильно сжал его руку.

– В чём дело? Что случилось?

– Хочу задать один вопрос. Вспомни, тридцать лет назад… Мне едва исполнилось четырнадцать. Ты слушаешь?

Он кивнул, словно пьяный, пытаясь следовать за моими мыслями.

– Тогда ты отправил меня к проститутке. Помнишь, зачем так сделал?

– Что? – удивился он. – О чём это ты? Ничего такого не делал.

– Нет, делал.

– Ты, наверное, путаешь меня с кем-то другим.

Его сонный голос звучал невнятно.

– Нет, это точно ты. Помнишь: дал деньги и адрес, и всё устроил за меня. Я тогда пришёл к тебе в офис в Пан-Ам Билдинг. Так всё-таки что заставило тебя поступить так? – настаивал я.

– Да что ты такое говоришь? – буркнул отец скорее растерянно, чем раздражённо.

– Ты отправил меня к ней, потому что беспокоился о моём весе? Или потому, что волновался, не стану ли я геем, – хотел меня таким образом исправить? Или просто подумал, что это правильный поступок для отца? А почему тогда не послал Тима или Дэнни? – стал допытываться я, давая отцу возможность выбора ответа.

– Никогда я не переживал, что ты можешь стать геем. Тогда же ты, кажется, уже встречался с девушкой? Так что точно не гей, не так ли? – начал невнятно мямлить он.

Держа отца за руку, я сделал паузу, подумав, что ему, возможно, понадобится больше исходной информации, чтобы всё вспомнить.

– Вспомни, папа. Мне было четырнадцать, я учился последний год в Адамсе. Там один учитель придирался ко мне. Помнишь толстого учителя латыни Макэнери, что сидел на мне? Ты пытался защитить меня от него или от других подобных хулиганов? Ты точно уверен, что не помнишь всего этого? Ты же назначил мне встречу с проституткой и дал стодолларовую купюру. Думал, что, отправив меня к ней, обезопасишь меня «на будущее»? Ты точно уверен, что не помнишь этого?

– Уверен! – он потряс головой. – Настолько, насколько вообще в чём-либо бываю уверен.

– Хорошо. Но ты же помнишь, как беспокоился о том, какой я худой? Помнишь, готовил мне шоколадные коктейли и заставлял делать бесчисленные упражнения: подтягивания, отжимания, прыжки? А тех сумасшедших врачей, к которым ты водил меня? Тех, что насоветовали мне гормоны роста?

– Джон, извини, но я просто не помню ничего из этого. Всё исчезло. В голове пустота. Но я тоже выглядел очень худым в детстве.

– Знаю, ты показывал нам фотографии. Так что же натолкнуло тебя на мысль сделать подобное со мной? – не унимался я.

– А что сделать? – казалось, искренне не понимал отец.

– Отправить меня к проституткам.

– Хм. Можешь повторять это хоть сто раз, но это не заставит меня вспомнить то, чего я не в состоянии вспомнить.

Наступила короткая пауза, которая, как я понял, означала, что он ищет исчезнувшие воспоминания в своём затуманенном сознании.

– Ну, если ты так настаиваешь, что такое действительно произошло, то я тебе верю, хорошо? А теперь давай спать! – в его голос вкралась нотка раздражения.

Стало понятно, что отцу больше нечего добавить. Откровения не последовало, и рассчитывать на него не приходилось. Элементы догадок, теорий, скрытых мотивов и прочие подобные домыслы могут появляться или исчезать – но единственный в мире человек, способный их подтвердить или опровергнуть, не может или не хочет этого сделать.

Я крепко сжал его руку.

– Приятных снов, – произнёс он, как и всегда, а затем отвернулся от меня.

Я сидел в гостиной и смотрел на реку. Лунный свет пробивался к ней сквозь листву. В голове кружились воспоминания о том томительном времени – как о могущественном городе, который когда-то был столицей империи. Свою мощь и влияние он получил благодаря завоеваниям, а не просвещению или справедливости. Теперь он заброшен, но всё ещё незыблемо высится где-то посреди пустыни. Хотя во дворах уже ни детей, ни собак. И всё живое уничтожено. Оставшиеся руины не внушают ни страха, ни уважения. В них нет больше той силы, которая могла бы разрушить что угодно. Или кого угодно испугать. Имперский город утратил способность вести войну и угнетать, а других ценностей, которые могли бы его оправдать, у него теперь не осталось. Его триумфы и поражения, устрашающая сила, произвольная жестокость и безрассудство, а также отчаяние, пришедшее вслед за ними, – всё исчезло. Остались лишь рухнувшие стены и башни – бледная память о некогда грозном царстве.

Лоскуты света, падавшего на реку, казались реальнее тех далёких событий. Время ничего не лечит, но лишь разрушает то, что построено раньше. Оно раскачивает несущие балки и гноит их. Оно сгибает гвозди. Гравитация берёт своё, разбирая всё на кусочки. А когда это происходит, то остаётся одна лишь память.

Результат течения времени – частичное, невольное прощение. Сделанное отцом не отменить, но рана затянулась, и осталась лишь смутная печаль: по кажущейся справедливости отца, считавшего, что нечто необходимо сделать для своего сына. И горькое недоумение от того, как отчаянно я пытался преодолеть последствия.

В руинах города чувствовался какой-то покой – бесплодный и пустой, но всё же покой. И в этом месте успокоения, достигнутого лишь после испытаний и поисков, меня окружала трепещущая новая жизнь, в росте и цветении которой я принимал участие.

Мои дети, возможно, воспользуются мудростью, которую принёс мой опыт, и научатся тому, что я узнал о самоуважении и уважении к другим. А может быть, они узнают это сами – инстинктивно. А я, не став прикладывать к этому руку, смогу наблюдать за этим с любовью и благоговением.

Благодарности

Спасибо Майклу Зилхе за его непоколебимую веру в эту книгу. Я признателен Крису Хейзеру из “Unnamed Press” за его редакторскую скрупулёзность и проницательность. Спасибо Келси Нолан из “Ze Books” за её участие и Оливии Тейлор Смит из “Unnamed Press”. Кроме того, я благодарен за терпеливую помощь Памеле Малпас и Люсинде Картер из “Jennifer Lyons Agency”.

Эта книга не достигла бы своей нынешней формы без внимания и поддержки Элизы Петрини. Её настойчивость и выдержка оказались бесценны.

Спасибо тем, кто читал рукопись от первых до последних вариантов: это Скотт Лассер, Дерек Грин, Бетси Боннер, Карен Гленн, Кристофер Меррилл, Дэвид Сент-Джон, Лукас Виттман, Марта Роудс, Вики Рискин, Лор де Грамон, Ребекка Джордан, Лора Дейл, Кейт Марвин, Джон Деминг, Майкл Корбетт, Джеймс Труман, Тобиас Вулфф, Роджер Коэн, Билл Клегг, Аллен Курцвейл, Адриен Бродо и многие другие.

Большое спасибо членам моей семьи, у которых хватило терпения прочитать всё или некоторые части этой книги, чтобы дать совет и помочь мне что-то исправить, особенно Джейн Уэллс, Тому Уэллсу, Элис Уэллс, Дэвиду Уэллсу и Бет Уэллс.

И, наконец, мне очень помогли мои дети, давшие мне пространство и время сделать всё правильно, – Александр, Джульет, Делайла и Гэбриэл.

Примечания

1

Около 113 килограммов. – Здесь и далее примеч. переводчика и редактора.

2

Около 183 сантиметров.

3

Литературный персонаж, созданный английским писателем Саксом Ромером, представляет собой криминального гения.

4

Театральный союз Викторианской эпохи драматурга Уильяма Гилберта и композитора Артура Салливана.

5

Известный американский бренд одежды (прежде всего мужской).

6

Около 23 килограммов.

7

Около 183 сантиметров и 74 килограммов.

8

Около 45 килограммов.

9

Я камень… а камень не чувствует боли (англ.).

10

Ты должен прятать свою любовь (англ.).

11

Рост – около 145 сантиметров, вес – около 31 килограмма.

12

Новая школа (франц.).

13

Гризеры (или «бриолинщики») – американская молодежная субкультура 1950-х годов, была распространена среди рабочего класса. Мужчины соблюдали образ мачо в стиле Элвиса Пресли, тяготели к преступному образу жизни. В фильме-мюзикле «Вестсайдская история» 1961 года банды не представляются в чистом виде гризерами, скорее всего Уэллс имеет в виду образ «бриолинщика» Джонни в фильме «Изгои» 1983 года.

14

Американский легкоатлет, специализировавшийся на спринтерском беге и прыжках в длину, четырёхкратный олимпийский чемпион 1936 г.

15

Понял (идиш).

16

Около 175 сантиметров.

17

Груз (англ.).

18

Новая школа во Французской Швейцарии (франц.).

19

Подождите (франц.).

20

Прекрасная школа (франц.).

21

У вас в школе много деревьев (франц.).

22

Следуйте за мной (франц.).

23

Нет пути домой. Полная неизвестность (англ.).

24

Около девяти метров.

25

Пятеро братьев, популярные комедийные артисты 1930–1950 гг.

26

Спокойной ночи (франц.).

27

Новый студент (франц.).

28

Это первый раз, когда… (франц.).

29

Как ты видишь (франц.).

30

Пойдем, я тебе покажу (франц.).

31

Вот… Для тебя (франц.).

32

«Уэллс, ты просто жалкий тип»; досл. «Уэллс, ты просто маленькая жаба» (франц.).

33

Даю слово (франц.).

34

Нет (франц.).

35

О, какой это был счастливый человек (англ.).

36

Мне нравится музыка, которая качает (франц.).

37

Пора возвращаться (франц.).

38

Американский путешественник, герой фольклора США.

39

Четырёхгранный волчок с символами, им играют дети в Хануку.

40

Представляет собой составную часть многих ругательств на английском, может выступать как междометие.

41

Переводится как «странный», но долгое время имело смысл назывательного ругательства по отношению к ЛГБТК+ персонам.

42

Лекарство с содержанием барбитурата, которое используется как обезболивающее и снотворное. Барбитурат вызывает наркотическую зависимость.

43

Джулиус Генри Маркс (1890–1977) – известный американский комик, в 1950-е вел шоу «Ставка – ваша жизнь». Состоял в трио братьев Маркс.

44

Замечательно! (франц.)

45

Давай, детка (франц.).

46

Свежая! (франц.)

47

Какая жалость! (франц.)

48

Между нами (франц.).

49

Мой маленький (франц.).

50

Да (франц.).

51

Они говорят вот так (франц.).

52

Парижским (франц.).

53

Вы говорите по-французски? (франц.)

54

Немного (франц.).

55

Школа (франц.).

56

Около 36 килограммов.

57

Около 172 сантиметров.

58

Около 43 килограммов.

59

Перевод Д. А. Кабацкого.

60

Американская музыкальная телепередача, впервые вышла в 1971 году.

61

Американский писатель, драматург, сценарист. Автор романов «Американская мечта», «Евангелие от сына Божия».

62

Вот мой отец. Он тупой, как его ботинки. Макака. Думает, что я стану говорить с вами по-французски только потому, что он об этом попросил. Какой идиот! Кто вы такие и какого хрена делаете в нашем доме? (франц.)

63

Около 47 килограммов.

64

Автоматические разбрызгиватели, входят в систему пожаротушения.

Content

Джонатан Уэллс
Слабак

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть 2

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть 3

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог

Благодарности

Примечания