Аманда Скенандор

Вторая жизнь Мириэль Уэст

Amanda Skenandore

THE SECOND LIFE OF MIRIELLE WEST

© Amanda Skenandore, 2021

© Манучарова М., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Для Кристин, потому что ты попросила, и потому что я сделала бы это в любом случае.

Глава 1

Лос-Анджелес, Калифорния 1926

Такая суета из-за небольшого ожога! Немного мази, джин-рики[1] – и завтра Мириэль будет в полном порядке. Но Чарли настоял на необходимости позвонить врачу. «Посмотри, какие волдыри», – сказал он. В детской плакал ребенок. У Мириэль стучало в висках. У нее не было сил на очередную ссору.

Доктор Кэрролл вправил Мириэль сломанную руку, когда ей было шесть лет. Трижды принимал у нее роды. Заботился о ней после… э-э… несчастного случая. Так что она хорошо умела считывать выражение его лица. Войдя в большую комнату, доктор нацепил приветливую улыбку, поздоровался и спросил о ребенке. Задал вопрос о ее настроении, устремив на нее проницательный взгляд.

Однако его мина, когда он осмотрел руку Мириэль, заставила женщину внутренне съежиться, словно ей опять шестнадцать и она затянута в корсет. Сначала он поджал губы, затем выпятил их, и его седеющие усы затопорщились еще больше. Морщинка между бровями стала глубже. Затем – медленно, продуманно – черты восстановились.

Мириэль отдернула руку. Она и раньше наблюдала на его лице подобные трансформации. Но сейчас у нее всего лишь небольшой ожог. Она точно не умирала.

– Пятно на тыльной стороне твоей ладони, – проговорил врач, – как долго оно там?

Она взглянула на бледный ареал у основания большого пальца. Какое, черт возьми, это имеет отношение к ее обожженному пальцу?

– Эта ерунда? Не уверена, что вспомню.

– А когда ты обожгла палец, завивая волосы, ты не почувствовала никакой боли, верно?

Она покачала головой. На самом деле, ее просто насторожил запах. Как от мяса на сковороде. Следовало позволить парикмахеру сделать ей перманент на прошлой неделе, когда она постригла волосы. Тогда Мириэль не пришлось бы возиться с утюжком. Или с доктором.

– Это просто ожог. Пустяк. Я подумала, что ты мог бы прописать мне какую-нибудь мазь. Может быть, немного виски, пока ты это делаешь?

Все то же серьезное выражение лица.

Она потянулась и похлопала его по руке.

– О, да ладно тебе. Это была шутка. Ты же знаешь, я терпеть не могу эту дешевую лекарственную дрянь.

Он выдавил слабую улыбку, отряхивая рукав пиджака в том месте, где она прикоснулась к нему.

– Твой муж дома?

– Он убежал в студию. Радуйся, что не застал его. Чарли в плохом настроении с тех пор, как снялся в последнем фильме. Тот обозреватель в «Таймс», конечно…

– Мириэль. – В немигающем взгляде доктора сквозила нескрываемая тревога. – Я бы хотел, чтобы ты отправилась в окружную больницу.

– В больницу? Для чего?

– Там есть дерматолог, доктор Салливан. Я бы хотел, чтобы он взглянул на твою руку. Возможно, ваш водитель сможет…

– Конечно. – Ее внутренности сжались еще сильнее.

– Я бы отвез тебя сам, но… – Пристальный взгляд Кэрролла стал чуть испуганным.

– Я позвоню водителю, как только закончу с прической.

– Нет, лучше прямо сейчас. Я сообщу туда заранее, чтобы тебя ждали. – Он нерешительно похлопал ее по руке и заставил себя еще раз улыбнуться. – Возможно, мне следует назвать им вымышленное имя.

Мириэль чуть не рассмеялась. В отделе новостей должен был случиться ужасно скучный день, чтобы кого-то заинтересовало, что она попала в больницу из-за глупого маленького ожога. Но все же, возможно, доктор Кэрролл прав. Последние несколько лет они с Чарли постоянно были пищей для прессы. Она допила то, что оставалось в ее бокале, и взглянула на плакаты в рамках, развешанные по всей комнате. То были все кинофильмы ее мужа, от самого первого до последнего, который с треском провалился.

– Скажи им, что приедет миссис Полин Марвин.

Обветшалая окружная больница на Мишн-стрит жужжала, как кафешка в воскресное утро. Медсестры и санитары в накрахмаленной белой униформе сновали от кровати к кровати в огромной палате за приемной.

– Мири… э-э… Полин Марвин, – представилась она медсестре за стойкой. – Мне нужен какой-то врач. Кажется, Салливан? Он ждет меня.

Женщина, не поднимая глаз, махнула рукой в сторону переполненной зоны ожидания.

– Присаживайтесь.

Мириэль вцепилась в лацканы своего отороченного мехом пальто, обходя кашляющую и стонущую толпу. Дети ерзали на коленях у своих матерей. Фермеры ковыряли грязь под ногтями. Свободные от работы официантки, продавцы и телефонистки склонились над скандальными журналами. «Кинозвезда отрицает пластическую операцию!» – гласил один из заголовков. «Трое мужчин танцуют чарльстон двадцать два часа подряд!» – второй.

Она встала у дальней стены и взглянула на часы. Десять тридцать пять. Она подождет до десяти сорока и ни минутой дольше. Она и так потратила слишком много времени на этот глупый поход.

Вскоре к стойке приема подошла другая медсестра. Она что-то прошептала первой, которая испуганно подняла глаза и указала на Мириэль.

– Миссис Марвин, – позвала вторая медсестра, на лице которой было то же тревожное выражение, что и у доктора Кэрролла после осмотра ее руки. – Следуйте за мной, пожалуйста.

Она провела Мириэль по длинному коридору в заднюю часть здания, поднялась на три лестничных пролета и вошла в маленькую комнату с односпальной кроватью.

– Подождите здесь.

Она наполнила таз жидкостью и поставила его на шаткий металлический столик за дверью. Резкий запах ударил Мириэль в нос с другого конца комнаты.

– Что это, черт возьми, такое?

– Дезинфицирующее средство.

Вскоре после этого появился доктор Салливан и осмотрел ее руку, мельком взглянув на ожог, прежде чем сосредоточиться на тыльной стороне большого пальца.

– Как давно у вас это поражение? – поинтересовался он.

Поражение?! Мириэль вздрогнула от того, насколько отвратительно звучало это слово. Это вообще не было поражением, просто светлое пятнышко на коже.

Последовали новые вопросы. Появилось оно постепенно или внезапно? Заметила ли она другие подобные очаги на своем теле? Он велел ей раздеться и обошел вокруг. Она привыкла к тому, что мужчины смотрят на нее, но не на раздетую и не таким образом – губы поджаты, а глаза прищурены, как будто она была досадной словесной головоломкой в Saturday Evening Post[2]. Поднимите правую руку. Поднимите левую руку. Сядьте. Вытяните ноги.

Она подчинялась, пока он не крикнул медсестре, чтобы та принесла скальпель и предметные стекла.

– Довольно! – Она потянулась за чулками и сорочкой. – Интересно, что вы собираетесь делать?

– Не одевайтесь! У вас есть и другие очаги. Один на спине, два на медиальной стороне бедра, один на вашей… э-э… derrière[3]. Мне нужны образцы для исследования под микроскопом.

Она вытянула шею, чтобы рассмотреть поврежденные места.

– Вы уверены, что это не просто плохое кровообращение?

– Стойте спокойно, – проговорил он вместо ответа. Врач провел скальпелем по небольшому светлому участку неправильной формы на коже ее бедра.

Мириэль ничего не почувствовала. Ни боли, ни дискомфорта. Даже ощущения щекотки. Если бы она не наблюдала, то вообще не заметила бы, что по ее телу водили лезвием. Салливан размазал взятые образцы по предметному стеклу, затем перешел к следующему месту.

– Это рак?

– Я бы предпочел не строить догадок. Но вам придется остаться здесь, пока мы не поставим окончательный диагноз.

– В больнице?

– Да, здесь, в изоляторе.

– Это невозможно. У меня дети. Десятимесячный ребенок, у которого режутся зубки.

Он передал стекла медсестре, затем закатал рукава рубашки и вымыл ладони и предплечья в тазу с дезинфицирующим средством, стоящим у двери.

– Для них будет лучше, если вы останетесь здесь.

Затем он закрыл дверь, заперев Мириэль внутри.

Утро сменилось днем, а день – вечером. От жажды во рту Мириэль было липко. Виски́ снова запульсировали. Дома она бы, по крайней мере, лежала на более мягкой кровати. Занавески заслоняли бы свет. А звук фонографа заглушал бы нежелательный шум. Она закрыла глаза, и гул, доносившийся из нижних палат, превратился в суету кухарки на кухне, голос ее дочери, возвращающейся из школы, лепет малышки в детской.

Мириэль встала с бугристой больничной койки и дернула дверную ручку. Затем постучала и позвала медсестру. Как, должно быть, волнуется Чарли! Пожалуй, доктор Кэрролл позвонил, чтобы успокоить его. Если повезет, Мириэль вернется домой как раз в тот момент, когда повар закончит готовить ужин. Она найдет Чарли в гостиной с бокалом в руке, отдыхающего после очередного долгого дня переговоров с мистером Шульбергом, чтобы тот снял его в другой картине, а девочки уже будут спать в своих постелях. Конечно, Чарли будет милым и приготовит ей выпить. Светлый лед, густая темная жидкость.

Но небо за маленьким немытым больничным окном потемнело, а доктор все не возвращался. Крики чаек затихли. Пальмы и эвкалипты из зеленых превратились в синевато-фиолетовые, а затем в черные. Далекий указатель hollywoodland превратился в тень на фоне исчезающих холмов. Она попыталась открыть окно, чтобы избавиться от спертого воздуха в комнате, но створка была заколочена гвоздями.

Санитар принес ей завернутый в газетную бумагу сэндвич и бумажный стаканчик с водой, поставив то и другое на грязный пол прямо на входе в комнату, словно не осмеливался войти внутрь. Она крикнула ему вслед, но он ничего не знал ни о ее анализах, ни о том, когда появится доктор.

Несколько часов спустя Мириэль завернулась в пальто на узкой кровати и попыталась уснуть. Мысли о раке и оспе неистовствовали в ее голове. Что если она проснется утром с фурункулами, покрывающими ее кожу? Или выяснится, что опухоль пожирает ее изнутри? Она чувствовала себя прекрасно. Конечно, она устала. И, определенно, нуждается в стаканчике на ночь. Но она не больна. Мириэль повернула серебряный браслет вокруг запястья. Забавно, что теперь, когда смерть, возможно, близка, она обнаружила, что хочет жить.

Глава 2

Проснувшись на рассвете, Мириэль попыталась привести в порядок волосы. Никто не потрудился повесить в палате зеркало, как будто свежее лицо и аккуратная прическа были чем-то неважным. К счастью, на случай таких чрезвычайных ситуаций, у нее в сумочке лежала пудреница. Вода в раковине имела привкус ржавчины, но она наполнила бумажный стаканчик и сделала несколько глотков. Ее руки дрожали от желания выпить по-настоящему. С нижних этажей доносился шум – стук шагов, скрип инвалидных колясок, грохот каталок, а в комнатах вокруг нее было тихо. Она присела на край тонкого, как блин, матраса, в пальто, шляпе и перчатках – наготове. Каким бы ни был ее диагноз, она собиралась отправиться домой, как только его сообщат.

Когда ее дверь наконец открылась, на пороге появился ее муж в сопровождении медсестры, которая осталась снаружи.

– Чарли, слава Богу! Ты не поверишь, какая у меня была ночь. – Мириэль встала и натянула перчатки. – Я ни на секунду не сомкнула глаз. А эти медсестры, тупые как устрицы и такие же заурядные.

Он небрежно чмокнул ее в щеку.

– Успокойся, дорогая. Я уверен, что доктор все объяснит.

– Так ты ничего не знаешь?

– Я не смог вытянуть из парня, который звонил, больше нескольких фраз. Только то, что ты здесь в ожидании какого-то теста или чего-то еще, и утром первым делом я должен приехать сюда.

Он бросил газету, которую держал под мышкой, на кровать, и они сели рядом. Матрас прогнулся под их весом. Под ухом Чарли засохло пятно крема для бритья. Она вытерла его.

– Хелен не спала?

Он покачал головой.

– Выла, как банши[4], до полуночи. Заснула только, когда няня наконец дала ей пососать тряпочку, пропитанную бренди.

– А Эви?

– Отправилась в школу, когда я уходил. – Чарли окинул взглядом маленькую комнату, скривил губу и поморщился. – Какое отвратительное место! Почему Док отправил тебя сюда? California Lutheran куда лучше. – Он вытащил носовой платок и вытер уголки рта. Чарли делал это всякий раз, когда терял терпение. – И ближе к студии.

– Уверена, что он не заботился о твоем удобстве. И не обращай на меня внимания. Прошлой ночью мне всего лишь пришлось спать в этом месте.

– У меня встреча с мистером Шульбергом в десять часов. – Он вытащил карманные часы и, взглянув на время, отполировал стеклянный циферблат о пальто. – Ровно в десять.

Каркас кровати заскрипел. Пациент в палате внизу кричал, требуя свое судно. Медсестра, которая проводила Чарли в палату, плеснула свежее дезинфицирующее средство в миску у двери.

– Сегодня вечером мы приглашены на званый ужин к Глисонам, не забудь, – напомнил Чарли.

– Разве ты не можешь отказаться? Мне кажется, я не буду готова к этому. Не после подобного испытания.

– Мы уже отказались в прошлый раз, помнишь? Кроме того, у него есть сценарий, на который я хочу взглянуть.

Мириэль вздохнула. Миссис Глисон была первоклассной занудой. Мысль о том, чтобы провести вечер в ее заплесневелой гостиной с искусственным паштетом и разбавленным джином, вновь разожгла вчерашнюю головную боль.

– Когда он предложит, выбери короткую сигару, хорошо? Я не хочу сидеть там всю ночь, пытаясь придумать, что сказать, пока вы, мужчины, дымите.

Чарли снова вытащил часы.

– Скажите, сестра? – позвал он.

Никакого ответа.

– Это все из-за ожога? – спросил он жену.

– И этого. – Она показала ему участок бледной кожи на тыльной стороне ладони.

Чарли снял перчатки. Он провел большим пальцем по этому месту, спускаясь вниз, вдоль тонкого шрама, скрытого под ее серебряным браслетом. Затем поднес ее руку поближе и осмотрел ожог.

– Ты же… э-э… сделала это не нарочно, не так ли?

Мириэль отдернула руку.

– Конечно, нет.

Оба замолчали. Чарли взял газету, пробежал глазами первую страницу, затем открыл спортивный раздел. Мириэль было все равно, какая лошадь выиграла в «Эксельсиоре»[5] или как первокурсники Калифорнийского университета выступили на последних соревнованиях по легкой атлетике. Вместо этого ее взгляд скользнул к окну. Но безоблачное голубое небо напомнило ей о лете. О пикниках на пляже, вечеринках на лужайке и детях, плещущихся в бассейне. Плескались до изнеможения. Она снова оглядела темную комнату и скрестила руки на груди, чтобы унять дрожь.

– Здесь, в больнице, есть прокаженный, – неожиданно произнес Чарли спустя некоторое время.

– Прокаженный? Это просто смешно. Такие люди существуют только в кино.

Он ткнул в страницу и широко раскрыл ее, чтобы показать Мириэль. «Женщина, страдающая проказой, поступила в окружную больницу», – гласил заголовок.

– Пишут, что она здесь, пока они не смогут организовать транспортировку в какой-то дом для прокаженных в Луизиане.

– Боже милостивый, – простонала Мириэль. – Известно ее имя?

– Миссис Мартин, я полагаю. Мы знаем каких-нибудь Мартинов?

– Нет, не думаю… – Она выхватила газету у Чарли и просмотрела статью. Не Мартин. Марвин. Некая миссис Полин Марвин. Мириэль похолодела. Она уронила газету. Страницы разлетелись в разные стороны, приземлившись ей на колени и рассыпавшись по полу. – Чарли, это я.

Глава 3

Они попрощались в больнице. Для Чарли было слишком рискованно оказаться замеченным с ней на вокзале. Медсестра провела ее вниз по пустой лестнице, через черный ход, и когда Мириэль потянулась к перилам, бросила:

– Ничего не трогайте!

Снаружи ранний утренний воздух опустился холодным и насыщенным туманом. Под тонким шелком платья все тело Мириэль покрылось гусиной кожей. Но, по крайней мере, она вышла из карантинной камеры. Чарли ждал в переулке рядом в своем блестящем родстере, сиденье которого было завалено сундуками и шляпными коробками, словно они улетали в какой-то восхитительный отпуск. Это делало реальность еще более горькой.

Он наспех поцеловал ее в щеку, затем отпрянул, оказавшись вне досягаемости. Это была та дистанция, которую ее бабушка назвала бы целомудренной. Но Мириэль не какая-нибудь краснеющая дебютантка, а он – не застенчивый мальчишка. Они никогда не были такими – краснеющими и застенчивыми. И когда за десять лет их брака они оказались так болезненно далеки друг от друга? Ей хотелось обвинить болезнь – болезнь, которой у нее не было, что бы ни говорили врачи, – но тут она вспомнила, как несколько месяцев назад сидела рядом с ним на передней скамье церкви на панихиде. Их колени соприкоснулись, едва ощутимо, но она отпрянула, как от незнакомца. Возможно, это было началом.

Она уловила запах дыма, витающий в тяжелом воздухе, и увидела в конце переулка санитара с сигаретой, наблюдающего за ними. Чарли тоже заметил его и надвинул шляпу пониже, чтобы скрыть лицо. Больница и ее вспомогательные здания теснились вокруг них, пряча их в тени начинающегося рассвета. Но скоро взойдет солнце, и любой, кто выглянет в окно, обнаружит их.

Чарли посмотрел на часы и прочистил горло. Они уже обсудили детали ее отъезда – какое оправдание он придумает для семьи и друзей, куда она может тайно посылать ему письма, какие из ее шляп, платьев и туфель ей понадобятся для путешествия. Что еще оставалось сказать?

– А девочки? – спросила она наконец. Несмотря на предостережение доктора, в глубине души она жалела, что муж не взял дочерей с собой. Она бы не стала прикасаться к ним, только посылала бы воздушные поцелуи и попрощалась. Последний взгляд, чтобы запечатлеть их лица в своей памяти.

– Они с няней, – проговорил он, одергивая манжету пиджака и снова украдкой поглядывая на часы. – Эви скучает по тебе. Хелен тоже, я уверен.

Каждая частичка ее тела откликнулась болью, когда Мириэль услышала эти имена. С тех пор как произошел несчастный случай, она много месяцев не кормила Хелен грудью, но теперь даже ее соски покалывало от боли. Возможно, к лучшему, что он не взял их с собой.

– Конечно, не помешало бы выпить.

Чарли нахмурился, но достал из внутреннего кармана своего костюма фляжку и, быстро оглядевшись, передал ее Мириэль. На карнизах над ними гнездились голуби. В ближайших мусорных баках шуршали крысы. Санитар продолжал курить свою сигарету. Они были практически одни.

Она отвинтила крышку и сделала большой глоток. Это была хорошая выпивка, контрабандой привезенная из Канады, и огонь, который она зажгла в пустом желудке Мириэль, стал желанным спасением. Еще глоток, и достаточно скоро ее боль притупится.

Она вернула открытую фляжку Чарли. Он поднес ее было к губам, но передумал и не стал пить, просто закрыл колпачок и сунул фляжку обратно в карман, неуловимо поморщившись.

– Ничего себе! Я не больна. Эти врачи просто клоуны!

– Я знаю, – ответил он, вытирая перчатки о брюки.

Вот вам и отличный актер!

Неподалеку заурчал оживший мотор, и мгновение спустя появилась машина скорой помощи.

Мириэль внутренне съежилась. Она сделала шаг к мужу. К чести Чарли, тот не отшатнулся. Внезапно ей захотелось сказать ему миллион вещей. «Я люблю тебя. Мне жаль. Я знаю, что это была моя вина». Но слова остались у нее на языке, испорченные привкусом выпивки. Наконец она заговорила:

– Помоги санитарам с моим багажом, хорошо? Я бы не хотела, чтобы они что-нибудь сломали.

Ее усадили в заднюю часть машины, как только была загружена последняя сумка. Она прижала руку в перчатке к окну и одними губами произнесла «до свидания». Чарли тоже одними губами что-то пробормотал в ответ, но она не смогла разобрать.

Слезы навернулись ей на глаза, она отвернулась и не оглядывалась, пока машина скорой помощи везла ее над рекой к Центральному вокзалу. Вывеска hollywoodland и далекие холмы отражали разгорающееся сияние восходящего солнца. Они миновали Маленький Токио и зияющую площадку, где должно было начаться строительство новой ратуши. Чарли гордился тем, что это будет самое высокое здание во всей Калифорнии, однако в то время ей было все равно. Теперь мысль о том, что в ее отсутствие город изменится, заставляла алкоголь бурлить у нее в животе. Или, возможно, это был многослойный запах пота, рвоты и дезинфицирующего средства, который прилип к стенкам кабины. Как бы то ни было, ей не о чем беспокоиться. Немного удачи, и она вернется до того, как здесь начнут закладывать фундамент.

Послышалось сопение поезда, пронзительный гудок паровоза, и в поле зрения появился Центральный вокзал. Машина скорой помощи проехала мимо депо и выехала на рельсы, сотрясая Мириэль, точно солонку. Они остановились рядом с открытым товарным вагоном. Санитар вышел и стал выкидывать ее багаж на землю, в небрежную кучу.

– Эй! – запротестовала Мириэль, самостоятельно выбираясь из кабины, когда стало ясно, что никто не предложит ей помощь. – Осторожнее! – Она направилась к санитару, стараясь, чтобы грязь не попала на ее туфли из телячьей кожи. – Мне понадобится взять кое-что с собой в мое купе. Это и… вон то. – Она указала на кожаный и шелковый саквояжи, все еще стоявшие в машине.

Мужчина хмыкнул и бросил сумки поверх остальных. Он вытер руки тряпкой, затем величественным жестом указал на открытый товарный вагон.

– Ваше купе ждет вас, мадам.

Мириэль обернулась и заглянула в то, что она приняла за багажный вагон. Свет проникал только в часть помещения, оставляя остальное в тени. Несколько пустых ящиков и деревянная бочка – вот и все, что она смогла разглядеть.

– Должно быть, здесь какая-то ошибка, – пробормотала она, поворачиваясь к санитару. Но тот уже забирался обратно в машину скорой помощи. Она помахала рукой, чтобы привлечь его внимание. – Прошу прощения!..

В ответ поднялось облако пыли, и машина скрылась из виду. Какая наглость! Она стряхнула пыль со своего платья. Очевидно, этот бездельник не в состоянии оценить крепдешиновый шелк.

– Поторопитесь мэм, и позаботьтесь о своем багаже, – раздался голос у нее за спиной.

Мириэль развернулась к поезду. Полная пожилая женщина в белой униформе медсестры подошла к краю товарного вагона и, прищурившись, посмотрела на нее сквозь толстые стекла очков.

– Мы отправляемся через пять минут.

Мириэль снова посмотрела мимо женщины в вагон. Там не было ни мягких скамеек, ни полированных карточных столов, ни отдельных спальных мест. Там вообще не было мест, чтобы сесть.

– Я боюсь, что произошла ошибка. Я должна…

– О боже, вы не прокаженная из окружной больницы?!

– Ну да, я из окружной больницы, но я не… мой диагноз еще не подтвердился. Я всего лишь…

Медсестра облегченно улыбнулась.

– Никакой ошибки. Лучше поднимите свои вещи на борт.

– Вы же не хотите, чтобы всю дорогу до Луизианы я ехала, как оборванка.

Медсестра склонила голову набок, как будто путешествие через всю страну в грязном товарном вагоне было совершенно естественным процессом.

– Это нелепо! – возмутилась Мириэль. – Кто здесь главный?

– Ну, я полагаю, что в данном случае железнодорожная полиция. Мне привести их?

Мириэль пристально посмотрела на женщину. Взошедшее солнце залило светом железнодорожную станцию. С соседней платформы, едва видимой между вагонами, доносились голоса. Рабочие что-то загружали и разгружали. Чем дольше она стоит здесь, тем больше шансов, что кто-нибудь ее узнает.

Начав со шляпных коробок и дорожных сумок, Мириэль погрузила свой багаж в товарный вагон, поставив его прямо у двери. Она рассчитывала пробыть в Луизиане всего несколько дней – в конце концов, сколько времени может потребоваться, чтобы уточнить ее диагноз? – поэтому велела Чарли собрать только самое необходимое. Дюжина или около того дневных платьев и туфли в тон. Несколько хлопчатобумажных теннисных платьев и одно или два вечерних платья. Одно из ее твидовых пальто и шерстяной свитер на случай, если климат Луизианы окажется неблагоприятным. Рыжая шубка из беличьего меха просто для надежности. Кроме того, подтяжки для бюста и лифчики, пояса и нижние юбки, чулки и сорочки. Двадцать или около того пар чулок и атласное кимоно. Шляпы, сумки, палантины, шарфы. И потом, конечно, предметы с ее туалетного столика: холодный крем, отбеливающий крем, крем под пудру, крем для бровей, тальк, туалетная вода, духи, жидкость для завивки волос, румяна, губная помада и пудра для лица.

На самом деле у нее были достаточно скромные запросы. Но, перетаскивая к вагону один из трех чемоданов, она подумала, что, возможно, смогла бы обойтись без зонтика, шапочки для верховой езды и десяти комплектов шелковой пижамы. Раздался гудок поезда, поторапливая Мириэль. Она попыталась поднять чемодан, чтобы положить его в вагон, но ей удалось оторвать его от земли всего на несколько дюймов, прежде чем ручка выскользнула у нее из рук.

– Позвольте мне помочь вам, сеньора.

– Спасибо, я… – Она подняла глаза и увидела мужчину, предложившего помощь. Пожилой, с темно-коричневой кожей и седеющими черными волосами. Темные глаза без бровей смотрели с одутловатого, покрытого глубокими морщинами лица. Когда он протянул руку и взялся за ручку ее сундука, она разглядела жуткие шишки, покрывающие его предплечье.

Мириэль отпрянула назад и подавила крик ладонью. Это был карантинный вагон. Мужчина был… прокаженным. Сколько еще их там внутри, прячущихся в тени?

Мужчина спрыгнул вниз и схватил оставшиеся чемоданы, затащив их наверх, прежде чем Мириэль смогла прийти в себя настолько, чтобы запротестовать. Это было так, как если бы она переживала сцену из Бен-Гура. Она читала эту книгу еще девочкой, и только в прошлом месяце Чарли потащил ее в кинотеатр, посмотреть фильм мистера Нибло[6]. Вагон поезда напоминал ужасную темницу, где были заперты и чахли в течение долгих лет мать и сестра Бен-Гура. Их волосы поседели. Их ногти оторвались от плоти. Их кожа была покрыта чешуей, а губы и веки – изъедены болезнью. Неужели именно это ждет ее в Луизиане?!

Она попятилась. Ее каблук зацепился за рельсы, и она упала.

Мексиканец подошел к ней и протянул руку. Мириэль покачала головой, но он все равно схватил ее за предплечье и поднял.

– Здесь некуда бежать, сеньора, – прошептал он ей.

Бежать? О чем он говорил? Она проследила за его нервным взглядом, окинувшим переполненный двор. Вокруг толпилось по меньшей мере полдюжины железнодорожных полицейских.

– Но я не…

Снова раздался гудок их поезда. Мужчина забрался обратно в вагон. Он коснулся рукава ее пальто, когда помогал ей подняться. Теперь она была покрыта микробами. Весь вагон поезда, должно быть, кишит ими. Может быть, ей все-таки сто́ит сбежать.

Еще один взгляд по сторонам, и стало казаться, что полицейские приближаются. Если бы она устроила сцену, кто-нибудь наверняка узнал бы ее. В конечном итоге их с Чарли имена снова появятся во всех газетах и городских сплетнях. Неважно, что у нее не было этой болезни. Эти тупоголовые журналисты никогда не позволяют правде встать на пути хорошей сенсации.

Колеса поезда заскрипели, и он тронулся с места. Оглянувшись на Лос-Анджелес, Мириэль поспешила к вагону, ухватилась за железный поручень и забралась внутрь.

Глава 4

Едва Мириэль поднялась на борт, как железнодорожный рабочий, бегущий рядом с поездом, захлопнул дверь товарного вагона, погрузив ее в темноту. Она ощупывала шершавую стену, пока ее нога не наткнулась на что-то мягкое. Раздался женский вскрик:

– Ой!

Мириэль отпрянула.

– Извините меня.

Поезд накренился, она потеряла равновесие, споткнулась и чуть не упала.

– Вам действительно следует сесть, пока вы не поранились, мэм.

Мириэль узнала голос медсестры. И где-то поблизости услышала скрежещущий шум, размеренный и гортанный, похожий на шум прибоя после шторма. Она попятилась, пока не наткнулась на острый твердый край чемодана – хорошо бы ее чемодана – и села на него.

Сквозь щели в облицовке пробивался слабый свет. Через минуту или две ее глаза привыкли к полумраку. Чемодан под ней оказался ее собственным, а остальная часть ее багажа располагалась рядом. Скрежещущий звук исходил от мужчины, лежащего на койке у дальней стены. Каждый его вдох казался борьбой. Медсестра примостилась рядом с ним на низком трехногом табурете – единственном подходящем предмете мебели во всем товарном вагоне. Мексиканец расположился на полу в дальнем углу, а женщина, на которую Мириэль наткнулась, устроилась поверх своего потрепанного саквояжа. Она выглядела старше Мириэль, хотя и ненамного, коренастая, с одутловатым лицом и платком на голове. Ее руки были покрыты пятнами. Не бледными и безобидными, как у большого пальца Мириэль, а чешуйчатыми и выпуклыми, словно это комки красной глины высохли на ее коже и покрылись коркой.

Хотя ни у кого не отсутствовали конечности и ногти не отрывались от плоти, как в Бен-Гуре, Мириэль не могла не содрогнуться. Она достала из сумочки носовой платок и вытерла рукав и носок туфли, прежде чем бросить его на землю. Встретив взгляд мексиканца, она опустила глаза, и сосредоточилась на лабиринте деревянных половиц.

Поезд мчался, и Мириэль чувствовала, что у нее внутри все разрывается, словно только часть ее забралась в товарный вагон, а оставшаяся прочно обосновалась в Лос-Анджелесе. Несколько недель, и она снова будет дома, напомнила она себе. Девочки вряд ли будут скучать. Она сложила руки. Те все еще немного дрожали из-за желания выпить, но худшее было позади. Вернувшись домой, возможно, она будет поменьше налегать на спиртное.

Поезд остановился ближе к вечеру, и дверь товарного вагона открылась. Мириэль прищурилась и прикрыла глаза, застигнутая внезапным натиском света. У нее болел зад, а шея затекла оттого, что она сидела, отвернувшись от остальных. Ей захотелось пописать, и ее желудок скрутило от голода.

– У вас есть пятнадцать минут, – раздался снаружи грубый голос. – Выходите и займитесь своими делами.

Мексиканец спрыгнул вниз и потянулся. Женщина и медсестра спустились следом, и Мириэль последовала за ними. Ее ноги проваливались в землю и в туфли попал песок.

Несколько отдельно стоящих вагонов были разбросаны по двору. За ними пустыня: жесткая полынь, высокие сагуаро[7] и далекие горы. Она направилась к станции, скатная крыша которой виднелась над поездом. ЮМА, оповещала табличка. Даже отсюда, от хвоста поезда, она слышала суету на платформе – торопливый топот ног и перетаскивание багажа, веселые приветствия и сдавленные прощания.

Не успела она сделать и нескольких тяжелых шагов за пределы товарного вагона, как медсестра остановила ее.

– Не уходите сейчас слишком далеко.

– Я просто добегу в вагон-ресторан. Я вернусь в мгновение ока.

– Боюсь, что проход в эту зону вам запрещен. Ваш ужин прямо здесь. – Медсестра протянула тарелку с фасолью и ломтик хлеба.

Мириэль, конечно, не предполагала увидеть икру, но это было хуже даже самых скромных ожиданий.

– Не говорите ерунды. У меня даже вилки нет.

– Вот для этого и нужен хлеб.

Она отмахнулась от тарелки.

– Но кроме ужина, мне нужно в дамскую комнату.

Однако, по словам медсестры, им – прокаженным – также не разрешалось заходить в общественные туалеты. Она указала на стоявший недалеко отцепленный товарный вагон и предложила Мириэль облегчиться за ним.

Мириэль уставилась на нее, разинув рот. Конечно же, это шутка, и она не предлагает ей пописать вот так нецивилизованно, на открытом месте. В конце концов, они не животные. Но лицо медсестры оставалось непроницаемым.

Тоскливый взгляд на станцию – и Мириэль потопала к отцепленному вагону. Когда мочевой пузырь вот-вот лопнет, нет особого выбора, кроме как задрать платье и присесть на корточки за ржавыми колесами. По дороге домой она настоит на отдельном спальном месте. Это произойдет, как только врачи в Marine Hospital[8] выяснят, что у нее нет проказы, и весь этот ужасный бардак закончится.

Когда до отправления оставалось несколько минут, она подошла к последнему ряду рельсов. В ее туфли засыпалось еще больше песка. Репейник, вцепившийся в чулок, кололся сквозь шелк. Но после всех этих дней, проведенных сначала взаперти в грязной больничной палате, а затем в душном товарном вагоне, было приятно ощущать солнечное тепло, согревающее кожу. Небо над головой было голубым, как коктейльное кольцо с топазом, которое Чарли подарил ей на их третью годовщину. За кактусами и полынью вдалеке появилась полоса пыли, слившаяся с тускло-коричневым горизонтом. Это был мужчина? Он убегал?!

Позади нее заревел мул, и мимо прогрохотала повозка. Мириэль проводила ее взглядом, пока и она не превратилась в облако пыли, а затем поплелась обратно к поезду.

Она вернулась и обнаружила медсестру, съежившуюся перед представителем железной дороги.

– Я думала, он стоит здесь. Я… я не могу следить за всеми сразу. В конце концов, я их сиделка, а не тюремщик.

Светло-карие глаза мужчины метнулись к Мириэль. Его лицо исказилось от отвращения. Он сплюнул и повернулся к медсестре.

– Просто верните остальных ваших чертовых прокаженных обратно внутрь и не позволяйте больше никому сбежать.

Медсестра жестом пригласила Мириэль в вагон. Внутри находились только хрипящий мужчина и женщина в платке. Неужели мексиканец сбежал? Удрученное выражение лица медсестры подтверждало догадку Мириэль. Она проследила ее взгляд, обращенный к пустыне, простирающейся за путями.

Пыль, которую она видела чуть раньше, осела. Удалось ли этому человеку уйти от погони? Мириэль поймала себя на том, что надеется, что это произошло. Вскоре в поднявшемся облаке пыли вновь обрел очертания фургон. Когда он приблизился, Мириэль увидела, что мексиканец плетется позади, изо всех сил стараясь не отставать от мулов. Между шасси фургона и наручниками на его запястьях была натянута веревка. Его окровавленное лицо опухло, штанина разорвалась. Она развевалась вокруг его икры при каждом шаге, открывая длинную рану на голени.

Когда повозка приблизилась, медсестра отогнала Мириэль от двери. Двигатель поезда был запущен, и из трубы валил пар. Остановившись рядом с товарным вагоном, железнодорожники отвязали беглеца. Они несколько раз пытались открыть его наручники, но в замок попала кровь, и ключ не работал.

– У меня нет времени возиться с этим, – раздраженно произнес помощник железнодорожного шерифа, когда он с помощью остальных поднимал мужчину в вагон. – Им придется разрезать их, когда ты доберешься до места назначения. – И они закрыли дверь, когда мексиканец, извиваясь как червяк, все еще протискивался внутрь, чуть не сломав ему ногу.

Он дополз до своего угла и с трудом принял сидячее положение. Наручники натерли ему кожу до крови. Грязь, кровь и слюна запеклись на его губах. Мириэль ждала, что медсестра займется его ранами – повреждением на ноге, порезами и синяками на лице, шипами кактуса, впившимися в его плоть. Но мужчина на койке, чье дыхание с момента их отъезда из Калифорнии стало еще более хриплым, захватил все ее внимание.

Мексиканец кашлянул и причмокнул губами. Вероятно, он вдохнул больше пыли, чем воздуха, когда тащился за фургоном. Мириэль избегала смотреть на него, но не могла игнорировать продолжающийся приступ кашля. Она, пошатываясь, подошла к бочке с питьевой водой, стоящей в углу. Темная, зеркальная поверхность дрожала от движения поезда. Мириэль не собиралась пить из бочки, опасаясь заразиться болезнью других. Губы этого человека только еще больше загрязнили бы ее. Но они все еще были в двух днях пути от Луизианы, и ни один из них не мог так долго обходиться без воды.

Мириэль глубоко вздохнула, наполнила ковш и выпила. Затем она снова наполнила его и отнесла мужчине, пролив половину содержимого на платье, когда поезд качнулся и накренился.

Он обхватил ковш своими перепачканными руками и осушил его.

– Спасибо.

Мириэль встретилась с ним взглядом и кивнула. Может, он и был прокаженным, но он тоже был человеком и не заслуживал такого отношения со стороны железнодорожников. Она принесла ему еще воды, затем нашла выброшенный носовой платок и вытерла кровь и грязь с его лица. Ее сердце колотилось, пока она это делала. От страха на лбу выступила испарина. Трудно было сказать, возраст или болезнь начертили глубокие складки на его коже. В любом случае, она старалась не прикасаться к нему без носового платка.

Затем она осторожно выдернула шипы из его ног. Мириэль, конечно, не была медсестрой, но она кое-что знала о кактусах из прогулок, которые совершала со своим сыном на калифорнийских холмах.

Мужчина поморщился, но не издал ни звука. Как долго он был прокаженным? Сколько раз пытался сбежать? Его седеющие волосы подсказывали, что этому человеку далеко за пятьдесят. Его суровые глаза подсказывали, что этот человек намного старше. И что этот человек знаком со всей подлостью этого мира.

По крайней мере, у них было нечто общее.

Глава 5

Через два с половиной дня поезд наконец прибыл в Новый Орлеан. Мириэль и ее попутчики ждали в товарном вагоне, слушая шум голосов выгружающихся пассажиров. Их вагон отцепили от остальных и затолкали на заброшенный участок железнодорожной станции. Дверь открылась как раз в тот момент, когда старая машина скорой помощи военного образца с визгом остановилась перед ними. Сбоку на ней виднелась надпись, сделанная выцветшей белой краской u.s. marine hospital. Двое мужчин в простых шерстяных рабочих костюмах спрыгнули с переднего сиденья, и окинули взглядом Мириэль и ее спутников, прежде чем заговорить с медсестрой. Они переложили больного мужчину с койки на носилки и отнесли в машину скорой помощи. Мириэль слишком устала от мучительной поездки на поезде, и беспрекословно последовала за ними.

Западный горизонт светился оранжевым, как усыпанные фруктами цитрусовые деревья у нее дома. Остальная часть неба утратила цвет. Машина скорой помощи только-только тронулась с места, когда треск огня перекрыл шум мотора. Воздух наполнился дымом. Резкий поворот, и в окне появился их товарный вагон. Пламя ползло вверх по его бокам, сжигая все их следы и следы их микробов.

* * *

Ноги Мириэль затекли, а веки отяжелели, когда многочасовая поездка с вокзала закончилась. Она, спотыкаясь, вышла из машины скорой помощи и огляделась. Воздух Луизианы был влажным и холоднее, чем она ожидала. Темнота этого пустынного места нервировала ее. Она тосковала по уличным фонарям, сверкающим шатрам и освещенным витринам магазинов Лос-Анджелеса. Там можно было видеть, слышать и чувствовать пульсирующую повсюду жизнь, которая здесь шелестела и квакала в тени, приглушенная и угрожающая.

Фары автомобиля скорой помощи выхватили возвышающийся на плантации дом, похожий на те, о которых Мириэль читала в романах и видела в кинофильмах о довоенном Юге. Он светился, как призрак, в окружающей темноте; выступающая веранда и колонны с карнизами отбрасывали длинные тени на белый фасад.

– Это больница? – спросила она водителя, пока он выгружал ее багаж.

– Не-а, мэм, – ответил тот, сильно растягивая слова. – Там находятся административное здание и резиденция сестер.

Прежде чем она успела спросить, кого он имел в виду под сестрами, из дома на плантации вышли две женщины с фонарями в руках. Их платья напомнили те, которые носила ее бабушка, чрезмерно накрахмаленные и удручающе длинные. Бусы звенели у них на поясах. На головах красовался какой-то странный аксессуар, который едва ли можно было назвать шляпой. Он был похож на гигантскую чайку с распростертыми крыльями.

– Один лежачий и трое на ногах, – сообщил водитель женщинам.

– Очень хорошо, – ответила одна из них. – Отнесите его прямо в лазарет. Мы позаботимся об остальных. – Женщина повернулась, одарив Мириэль и ее спутников натянутой улыбкой. Поднимая фонарь, оглядела каждого по очереди и нахмурилась, когда ее взгляд остановился на Мириэль. Наконец она произнесла: – Сюда.

Женщина направилась через широкую боковую лужайку к дальней живой изгороди, за которой виднелось огромное скопление зданий, едва различимых в приглушенном лунном свете.

– Простите! Когда носильщик придет за нашими сумками? – спросила Мириэль.

Женщина обернулась. Взгляд упал на груду багажа у ног Мириэль, и ее губы сжались.

– У нас нет носильщика, моя дорогая. Это больница, а не отель «Ритц».

– Это точно, – прошептала Мириэль себе под нос.

– Берите все, что сможете унести. За остальным я утром пришлю санитара.

– Утром? Что, если пойдет дождь или дикие животные заберутся внутрь?

– Каких животных вы имеете в виду?

Мириэль взглянула на мохнатые очертания деревьев в темноте.

– Не знаю. Волки, медведи, змеи.

Женщина невесело рассмеялась.

– У нас здесь нет ни медведей, ни волков, и, даст Бог, дождя не будет. А теперь берите то, что вам нужно, и пойдемте.

А змеи? От одной этой мысли у Мириэль по коже побежали мурашки. Она посмотрела на шляпные коробки, чемоданы и сундуки, пытаясь решить, что взять. Она не имела понятия, что и куда упаковал Чарли. Ее пижамы, скорее всего, были в одном из сундуков. Расчески в одном из чемоданов. Зубная щетка и зубная паста в…

Женщина издала громкое хм-м.

– У нас не вся ночь впереди.

Мириэль схватила две сумки, надеясь, что в одной из них будут ее туалетные принадлежности, и последовала по грязной тропинке за женщинами в нелепых шляпах. Они миновали невысокую живую изгородь и поднялись по пандусу, который вел к крытому дощатому настилу с бортами по сторонам. С навеса свисали лампы с дешевыми промышленными абажурами. Дорожка разветвлялась и поворачивала в стольких направлениях, что Мириэль почувствовала себя так, словно попала в лабиринт. Здания различных форм и размеров вплотную примыкали к дорожке, их побеленные стены подсветились, когда луна выскользнула из-за облачного покрова.

Группа разделилась на одном из перекрестков. Мужчина-мексиканец последовал по длинному коридору за более спокойной женщиной, его запястья все еще были скованы наручниками, и он продолжал прихрамывать. Мириэль направилась за остальными по извилистой тропинке и, наконец, добралась до женского лазарета. Внутри, вдоль обеих стен длинного узкого здания, стояли больничные койки. На некоторых спали пациенты. Мириэль старалась на них не смотреть. Остальные кровати были пусты и застелены строго одинаково, словно в женском монастыре. «Как же иначе», – подумала она, поскольку, оказавшись внутри, смогла разглядеть, что нитка бус, свисающая с талии ее провожатой, ни что иное, как четки.

– Мы начнем прием утром, – сказала женщина, показывая Мириэль на кровать.

– А мы не можем начать прямо сейчас? Я ужасно спешу домой.

– Врачи уже давно ушли отдыхать. Мы будим их только в чрезвычайных ситуациях.

– Это и есть чрезвычайная ситуация! Мне поставили неверный диагноз. Мне здесь не место.

Один из пациентов, спавших поблизости, пошевелился. Сестра нахмурилась.

– Боюсь, не вам решать, что является чрезвычайной ситуацией, а что нет. Постарайтесь немного отдохнуть, а утром мы вернемся к этому разговору.

Прежде чем Мириэль смогла продолжить спор, женщина развернулась и ушла. Мириэль смотрела ей вслед, не отрывая глаз от задней части ее крылатой шляпы. Она порылась в сумках, которые принесла с собой. В первой оказался ассортимент перчаток, шарфов и украшений. Во второй Мириэль нашла полдюжины пар обуви и завернутую в ткань и спрятанную на дне фотографию в серебряной рамке, которая раньше стояла на ее туалетном столике. Ей было приятно, что Чарли проявил заботу и упаковал для нее фотографию, хотя она не собиралась надолго уезжать из дома.

Милые лица ее семьи, глядящие на Мириэль через стекло, заставили ее усталое тело снова заболеть. Она села, тонкий матрас прогнулся под ней. Она сбросила туфли, натянула на себя колючее хлопчатобумажное одеяло и заснула, прижав фотографию к груди.

* * *

Проснувшись на следующее утро, Мириэль обнаружила на табурете у своей кровати ту же женщину, которая сопровождала ее в лазарет прошлой ночью. Поверх платья она накинула накрахмаленный белый халат. Гигантская шляпа на ее голове была жесткой, как штукатурка. Мириэль села и пригладила растрепанные волосы. Она, должно быть, похожа на бродягу, такая у нее мятая и пыльная одежда. Должно быть, и пахнет соответствующе.

– Доктор уже пришел? – спросила она.

– Он ассистирует в операционной, но я жду его здесь в ближайшее время.

– Мэм, послушайте, как я уже говорила вам прошлой ночью…

– Вы можете называть меня сестра Верена.

– Сестра, в Калифорнии произошло недоразумение. Тамошний доктор не мог отличить голову от задницы.

Сестра Верена нахмурилась.

– Какой бы точной ни была ваша вульгарная формулировка, я все равно должна заполнить анкету приема.

– Есть ли медсестра, с которой я могу поговорить? Эти медицинские штучки могут быть за пределами вашей…

– Я медсестра. Старшая медсестра. – Она многозначительно посмотрела на Мириэль и приготовила ручку. – Теперь мы можем начать?

Мириэль взмахнула рукой в знак согласия и отвернулась к окну. Снаружи облачное небо окрашивало корявые деревья и свалявшийся мох в рассеянный серый свет.

– Сколько вам лет?

– Тридцать два.

– Где вы родились?

– В Лос-Анджелесе.

– Вы когда-нибудь жили за границей?

– Я уже рассказала обо всем доктору в Калифорнии. В моей истории нет ничего необычного.

– Это решать нам. Так вы когда-нибудь жили за границей?

Мириэль повернулась к ней лицом.

– Нет, никогда. И пока вы этим занимаетесь, запишите, что у меня никогда не было члена семьи, который был бы прокаженным или знал прокаженного.

– Вы замужем?

– Да.

– Дети?

– Да.

– Сколько?

– Трое… э-э… двое. – Мириэль посмотрела вниз на свои сложенные руки. – Двое.

Сестра Верена нацарапала ее ответ. Она задала еще несколько банальных вопросов, а затем спросила:

– Под каким именем вы хотели бы находиться здесь, в Карвилле?

– Под каким именем?! Мое имя Мири…

– Большинство пациентов предпочитают изменить имя. Мы очень тщательно храним наши записи, но с таким количеством обитателей, персонала и посетителей… что ж, слухи могут случайно просочиться наружу. Для семей, живущих в обществе, такое клеймо может иметь разрушительную силу.

– Я не пациент и не обитатель! – Мириэль не осознавала, что кричит, пока остальные в комнате не вытянули шеи, чтобы взглянуть на нее. Она понизила голос и выпалила: – У меня нет этой болезни.

– Очень хорошо, – произнесла сестра Верена, разглаживая листы бумаги и откладывая ручку. – Пока мы будем называть вас пациентом триста шестьдесят семь.

Глава 6

Санитар принес Мириэль завтрак на эмалированной керамической тарелке – яйца, овсянку и консервированные персики. Определенно, это было положительным изменением, по сравнению с холодной едой, подаваемой на бумажных тарелках в поезде. До прихода доктора она успела еще и пообедать. Врач надел белый халат поверх своей черной офицерской формы и с широкой улыбкой подошел к ее постели. Сестра Верена следовала на шаг позади. Когда он сел на табурет напротив кровати Мириэль, она разглядела усталость в его покрасневших глазах. Прядь его редеющих каштановых волос стояла дыбом, как перья на голове перепела.

– Добро пожаловать в Шестьдесят Шестой Госпиталь Морской пехоты США, мэм, – сказал он, протягивая руку. – Или Карвилл, если угодно. Я доктор Яхимовски, но большинство зовут меня Док Джек.

Пожимая ему руку, Мириэль поняла, что он был первым из врачей и медсестер, с которыми она столкнулась за последние несколько дней, кто соизволил прикоснуться к ней. Его теплая ладонь и неизменная улыбка ослабили напряжение, охватившее ее грудную клетку.

– Рада познакомиться с вами, доктор. Вы здешний специалист?

Он усмехнулся.

– Один из них. Доктор Росс, главный врач госпиталя, провел десятилетия в борьбе с этой болезнью в Индии и является одним из ведущих лепрологов в мире. Он занимается в основном административными вопросами, но время от времени вы будете с ним видеться. У нас есть и другие специалисты – офтальмолог, стоматолог, хирург-ортопед, которые регулярно приезжают из города. Мы также…

– Понятно, но вы можете отличить настоящую проказу от других болезней? Я имею в виду, вы же видите ее постоянно. Вы тот человек, который может доказать, что эти тупоголовые врачи в Калифорнии поставили мне неправильный диагноз?

Тень пробежала по его улыбке.

– Да, я именно тот человек. Давайте взглянем. Сестра, не могли бы вы принести нам ширму?

Сестра Верена установила складную ширму вокруг кровати, и по указанию Дока Джека Мириэль разделась. Он осматривал ее кожу, пока сестра Верена делала пометки в карте.

– Плоское покрасневшее пятно сбоку на левом плече, диаметром примерно пять сантиметров… плоское гипопигментированное пятно на правом боку, три сантиметра… плоское покрасневшее пятно внизу правого бедра, медиальный аспект, полтора сантиметра…

Каждый раз, когда он сообщал о новой находке, пульс Мириэль учащался, как у перегретого двигателя. Всего семь очагов, тогда как врач в Лос-Анджелесе обнаружил только пять.

– А это не могут быть родимые пятна или плохое кровообращение?

– Хм, – сказал Док Джек совсем не обнадеживающим тоном. – Мы узнаем достаточно скоро.

Он достал маленькую палочку, с одного конца обмотанную ватой, и попросил Мириэль закрыть глаза.

– Дайте мне знать, когда почувствуете, где хлопок касается вашей кожи.

– Да, мое предплечье, – ответила она почти сразу, как только закрыла глаза. – Правое предплечье.

– Хорошо.

Затем последовало щекочущее прикосновение на ее левой икре, правой ладони, пояснице. Она снова почувствовала себя школьницей, стоящей перед учителями и наизусть перечисляющей столицы сорока пяти штатов. Правое плечо… правая щека… Количество секунд между каждым прикосновением удлинялось… Потом ничего.

– Мы закончили?

– Почти, – ответил доктор.

Она сосредоточенно скривила лицо и стала ждать. Ручка сестры Верены царапала поверх бумаги.

– Левое колено, – почти закричала она, когда снова ощутила прикосновение.

– Вы уверены? – уточнил Док Джек.

– Да… э-э… кажется. Вы можете сделать это еще раз?

– У нас есть все необходимые данные. Можете открыть глаза.

Мириэль обхватила себя руками, впервые почувствовав неловкость от своей наготы.

– Могу я одеться?

– Пока нет. Я собираюсь взять несколько образцов тканей из найденных мною очагов, точно так же, как это делали в Калифорнии. Это совсем не больно.

Сестра Верена подкатила маленький стальной столик со скальпелем и несколькими лабораторными предметными стеклами на нем. Мириэль наблюдала, как доктор сделал небольшой разрез в обесцвеченном месте под ее большим пальцем, а затем провел лезвием по ране. Это действительно было не больно. То же самое произошло и в следующий, и в следующий раз, хотя у Мириэль скрутило живот, и ей пришлось отвернуться. Только когда он надрезал мочку ее уха, она почувствовала укол боли, и то мимолетный.

– Все готово, – сообщил Док Джек, снова нацепив свою дружелюбную улыбку. – Теперь можете одеваться. Сестра Верена, не отнесете эти стекла в лабораторию?

– Да, доктор. – Она откатила столик в сторону, стекла загремели по стали.

– Как скоро мы узнаем результаты? – уточнила Мириэль у доктора.

– Через несколько дней.

– Дней?! У меня семья, ребенок, который нуждается во мне. – Ее руки машинально потянулись к груди, хотя у нее давно пропало молоко. – Я должна вернуться домой!

Его усталые глаза изучали ее, и она убедила себя, что не жалость, а простая доброта заставила доктора смягчиться.

– Полагаю, я смогу пойти и сам посмотреть стекла. Дайте мне час, возможно, два.

Он начал перемещать ширму, но Мириэль окликнула его.

– Док Джек!

Он обернулся.

– Человек в наручниках, он в порядке?

– Потребовался почти час, чтобы распилить эти чертовы штуки, но да, он в порядке.

– А другой мужчина? – Мириэль колебалась. Действительно ли она хочет это знать? – Человек, которого принесли на носилках.

Его улыбка исчезла.

– Сегодня утром мы сделали ему экстренную трахеотомию, но у него уже было кровотечение в легких, и он не справился…

Мириэль кивнула, однако, когда доктор ушел, внезапно почувствовала тошноту. Ее пальцы дрожали, когда она застегнула пояс и лифчик и снова влезла в платье.

* * *

Док Джек вернулся чуть больше чем через час, как и обещал. Сестра Верена плелась за ним, ее жесткие юбки шуршали при ходьбе. Пересекая комнату и направляясь к Мириэль, врач улыбнулся другому пациенту. Весело поздоровался с одной из сестер. Хороший знак, решила Мириэль. Но он больше не улыбался, когда пододвинул табурет к ее кровати и сел.

– Я очень внимательно изучил ваши образцы, и, боюсь, врачи в Калифорнии были правы. Вы инфицированы бациллой микобактерия лепры.

Лазарет начал раскачиваться, как будто на них обрушилось землетрясение. Мириэль вытянула руки по обе стороны от себя и вцепилась в матрас.

– Бациллой?

– Мне жаль. Так мы называем микроорганизм, микроб, вызывающий проказу.

– Но это… это невозможно. Я чувствую себя абсолютно нормально.

– К счастью для вас, мы поймали болезнь на очень ранней стадии. При правильном лечении она не будет прогрессировать…

Мириэль попыталась расшифровать его слова и собрать их так, чтобы они имели смысл.

– Мне пришлось пить воду из той же бочки, что и другим пассажирам в поезде. Возможно также, что я случайно коснулась одного из них. Есть вероятность, что это их микробы на предметных стеклах, а не мои. Если бы мне удалось принять душ, почистить зубы, тогда вы могли бы сделать еще один тест, и он точно будет отрицательным.

– Болезнь развивается не так. Требуются годы – для размножения… э-э… для появления симптомов. Многие здешние пациенты заразились ею в детстве и не ощущали признаков…

– Я ухожу! – Мириэль встала и потянулась за своими сумками. – Домой! Это неправильно, я не могу, вы оши…

Док Джек тоже встал и положил руку ей на плечо, прерывая ее тираду.

– Я боюсь, что вы не сможете. Я имею в виду – уйти. Карвилл – лучшее место в мире для лечения проказы. У нас лучший персонал, и мы постоянно испытываем новые лекарственные средства.

– Что, панацеи не существует?

Он сжал ее ладонь, затем опустил руку в карман.

– Ну, нет. Не совсем так. У нас есть лекарства и терапия, которые помогают в определенных случаях и могут…

Санитар ворвался в комнату и задыхаясь закричал:

– Док Джек, вы нужны в мужском лазарете!

– Мне нужно идти, но скоро мы снова увидимся. Медсестра Верена может ответить на все ваши вопросы.

Мириэль попятилась назад, пока подколенная ямка не уперлась в скрипучую раму кровати. Нет лекарства?! Она опустилась на матрас и огляделась в поисках тазика на случай, если ее непереваренный обед поднимется еще выше в горло.

– У вас есть еще какие-нибудь вопросы? – уточнила сестра.

Вопросы? У Мириэль их было миллион, но она не могла выразить их словами. Она покачала головой.

– И по поводу имени…

– Что?

– Мне нужно имя, чтобы вписать его в вашу карту, дорогая.

Мириэль закрыла глаза, надеясь, что это остановит вращение комнаты, остановит тошноту, прожигающую путь вверх по пищеводу, остановит фарс, в который внезапно превратилась ее жизнь.

Глава 7

– Это миссис Полин. – Сестра Верена вытащила карту Мириэль из-под мышки и заглянула внутрь. – Полин Марвин.

Имя, произнесенное вслух сестрой Вереной, прозвучало нелепо. Возможно, не слишком поздно для Мириэль сменить его? Впрочем, вся ситуация была нелепой. Другое имя – что-то более общее и менее личное, вряд ли изменило бы ее кардинально.

Сестра подтолкнула Мириэль к небольшой группе, ожидавшей снаружи лазарета.

– Ваши попутчики. Полагаю, вы их узнаёте.

– Я Гектор, – представился мексиканец, на мгновение встретившись с ней глазами, прежде чем снова опустить взгляд в землю. Он переоделся в чистую одежду, а его запястья были перебинтованы.

– Ольга, – сказала женщина с одутловатым лицом.

Конечно, это были не настоящие имена. Конечно, им тоже пришлось взять псевдонимы. Как их звали раньше? Укол сожаления шевельнулся в душе Мириэль из-за того, что она не поговорила с ними в поезде, когда они еще не были так оторваны от мира.

Как и Мириэль, они оба держали в руках больничную подушку и комплект простыней.

– А это Фрэнк Гарретт. – Сестра Верена указала на незнакомого мужчину. – Мистер Гарретт – пациент госпиталя уже в течение нескольких лет и очень активен в колонии. Он проведет вам экскурсию по учреждению, прежде чем показать назначенные вам дома́. – Она изобразила подобие улыбки, не разжимая губ, затем повернулась обратно к лазарету.

– Зовите меня Фрэнк, – произнес мужчина, протягивая руку.

Мириэль ахнула и попятилась. Это вообще вряд ли можно было назвать рукой. Кожа – грубая, покрытая шрамами, короткий бугорок, выступающий там, где должен был находиться безымянный палец. Остальные пальцы скрючены. Его левая рука, безжизненно свисающая сбоку, выглядела точно такой же исковерканной.

Она еще сильнее вцепилась в постельные принадлежности, которые несла. Все истории оказались правдой. У прокаженных просто отваливались пальцы, конечности. Что, если они найдут части тел, разбросанные и разлагающиеся по всей территории? Будут ли ее конечности сморщиваться и отваливаться таким же образом?

– Занятная картина, правда? – сказал он, поднимая обе свои ужасные руки на уровень глаз. – Когтистые, как мы их здесь называем. Из-за этого сложно держать ручку, но не вызывайте меня на соревнование по поеданию раков. – Он картинно изогнул свои когти.

Гектор усмехнулся. Мириэль попятилась снова.

– Mais[9], – продолжил Фрэнк, его тягучий голос продолжал звучать непринужденно. – Рад познакомиться с вами, миссис Марвин. – Он начал спускаться по экранированному проходу и махнул когтем Мириэль и остальным, чтобы они следовали за ним. – Слушайте, мне действительно нравится ваше имя. Наводит на мысль о каком-то сериале, который я смотрел много лет назад.

Он остановился и указал на Т-образное здание, в котором со всех сторон по всей длине тянулись окна, затененные брезентовым навесом. Как и остальные здания и дорожки, оно стояло на кирпичных опорах, поднимающих его на несколько футов над болотистой землей.

– Там столовая и кухня. Еду подают в семь, одиннадцать и в шестнадцать тридцать. Вы услышите сигнал – звонок. Если нет, вы увидите очередь. Мы выстраиваемся в очередь в Карвилле практически за всем, от супа до мыла. – Он повернулся и улыбнулся Мириэль и Ольге. – Не стесняйтесь брать поднос и вставать в очередь, дамы. Мы действительно стараемся вести себя здесь по-джентльменски. Во всяком случае, большинство из нас.

Они продолжили путь, Фрэнк указал на теннисный корт и прачечную, лабораторию и операционную. Не только его руки годились для интермедии[10], он еще забавно говорил. Быстрый, но ленивый звук, как будто он не утруждал себя произнесением гласных или вытягиванием языка вперед, чтобы издать звук «т». Он отличался от южного протяжного произношения, с которым говорили другие. Возможно, креол. Или каджун[11]. Есть ли между ними разница? Мириэль не знала, и ей было все равно. Она только хотела, чтобы ей не приходилось так напряженно прислушиваться, чтобы разобрать, что он говорит.

Другие обитатели двигались мимо них по дорожкам: в инвалидных колясках, на велосипедах, пешком. Они бесстыдно таращились на Мириэль и ее спутников. Фрэнк, казалось, знал всех и затянул экскурсию ненужной церемонией представления. Мириэль не слушала имена и не протягивала в ответ руку. Ей обещали комнату где-то в длинном четырехугольнике домов в стиле бунгало, окружающих столовую, и она просто хотела попасть туда. Хотелось закрыть дверь и отгородиться от этого места.

– Полин Марвин? – переспросил один из проходящих мимо незнакомцев, когда Фрэнк знакомил их. Шишки разного размера облепили его лицо так, что она едва могла видеть его губы и глаза. – Как в том старом фильме?

Фрэнк хлопнул себя по ноге.

– И я о нем подумал! Ты помнишь название?

– Нет, – ответил мужчина. – Там снимались Перл Саттер и Чарли Уэс…

– Ради всего святого! Мое имя не имеет никакого отношения к этим старым фильмам, – резко прервала его Мириэль.

– Блин! – воскликнул мужчина, неодобрительно взглянув на Мириэль, прежде чем сесть на свой велосипед.

– Простите, chère[12], – сказал Фрэнк, хотя в его деревенской манере говорить это звучало как sha. – Не хотел, чтобы ваши перышки встали дыбом.

– Мои перышки не встали дыбом! Я просто хочу попасть в свою комнату.

– Я понял. Мы почти на месте. – Он снова зашагал, уводя их все глубже в лабиринты крытых дощатых тротуаров. – Как там назывался этот фильм… «Заблуждения Полин»? Нет, не так. «Опасности Полин»?

«Опасные приключения Полин». Мириэль каждую неделю выбиралась из дома тем летом, когда ей исполнилось девятнадцать, чтобы посмотреть очередной эпизод. Ее бабушка находила всю киноиндустрию невыносимо заурядной, но Мириэль полюбила кино с тех пор, как в первый раз попала в никелодеон[13] на пирсе. В «Опасных приключениях Полин» блистал Перл Саттер. Его красивый коллега тоже был неплох, хотя в то время Мириэль не знала его имени. Фильмы снимались в Нью-Джерси. Только следующей весной Чарли сменил студию и приехал в Голливуд. Они познакомились на вечеринке – на которую, как и на фильмы, ей пришлось улизнуть тайком, – но она всегда шутила, что их первая встреча состоялась в темном никелодеоне на Адамс-стрит во время показа «Опасных приключений Полин». Однако никому здесь не нужно было об этом знать. Точно не Фрэнку.

Экскурсия снова остановилась в зале отдыха и пристроенной к нему столовой.

– Обычно меня можно найти здесь, за прилавком, у аппарата с газировкой, – объяснил Фрэнк. – Или на сортировке почты. Ваши письма должны быть доставлены ровно к десяти утра, чтобы они могли пройти через стерилизатор до прихода почтальона. – Фрэнк сделал паузу. – И не помешает немного помолиться, чтобы они не сгорели в процессе.

– Почту стерилизуют? – переспросила она.

Он откинул с лица прядь темных волнистых волос. Очевидно, не знал, что теперь в моде короткие волосы с пробором сбоку и зачесанные назад а-ля Валентино[14].

– Да, мэм.

– И иногда письма сгорают?

– Не слишком часто, – сказал он, подмигнув.

Она поджала губы и отвела взгляд. Столовая состояла всего-навсего из стойки и табуретов; нескольких полок, уставленных сигаретами, шоколадными батончиками и консервами; и множества разномастных столов и стульев. В углу стояла мышеловка с заплесневелым кусочком сыра. На стенах болтались золотисто-зеленые гирлянды из крепированной бумаги, разорванные и обвисшие, а нарисованная от руки табличка, с надписью: «Счастливого Марди Гра![15]» висела косо. Несколько островков одинаковых конфетти виднелись на полу.

– Готовы двигаться дальше? – Фрэнк произнес это так, словно именно она их удерживала.

Она протиснулась мимо наружу, к дорожке, но не смогла пройти дальше самостоятельно. Все белые здания здесь были похожи одно на другое, соединенные между собой тем, что должно было составлять более мили прогулок. Мириэль чувствовала себя грызуном в лабиринте, которого пытают экспериментами, пока он не потеряет всю свою шерсть и не отгрызет собственный хвост.

Процессия остановилась на другом перекрестке.

– Для тех из вас, кто придерживается протестантских убеждений, есть Union Chapel[16], – продолжал Фрэнк, указывая когтистой рукой на оштукатуренное здание с квадратной колокольней и окном янтарного цвета. – Проводит регулярные службы по утрам в воскресенье и библейские лекции по вечерам в среду.

Он также указал на католическую часовню, расположенную не более чем в нескольких десятках ярдов от них. Оба здания выходили окнами в сторону от колонии, к узкой грунтовой дороге и пологой дамбе. Фрэнк рассказал, что река Миссисипи ограничивает резервацию с трех сторон, но дамба закрывает вид на воду. Между часовнями и дорогой возвышался высокий забор, увенчанный несколькими рядами колючей проволоки. Она тянулась звено за звеном, насколько хватало глаз.

Фрэнк говорил что-то о ежедневном расписании месс, но она перебила его.

– Это больница или тюрьма?

Он перевел взгляд с нее на забор и обратно.

– Разве вы не слышали? Здесь есть прокаженные. – Он подождал немного, затем усмехнулся собственной жалкой шутке. Мириэль крепче обхватила подушку и простыни, чтобы не задушить его. Они продолжили путь по дорожке, Мириэль шла последней. Она больше не утруждала себя тем, чтобы поднимать глаза, когда они проходили мимо других пациентов. Она не кивала и не называла им в ответ свое вымышленное имя. Она боялась того зрелища, которое могло предстать перед ней – еще больше чешуйчатой кожи и запавших носов, больше отсутствующих ног и сморщенных рук, больше покрасневших и унылых глаз.

Они завернули за угол и остановились перед длинным рядом домов. Она молилась, чтобы экскурсия закончилась и один из этих домов принадлежал ей.

– Не забудьте прийти на следующую встречу клуба поддержки, – не унимался Фрэнк, обращаясь к ним и пятясь назад; его неуклюжая походка была медленнее, чем ползала ее дочь Хелен. – Мы устраиваем веселые праздничные вечеринки и светские…

– Довольно шуток! – Мириэль топнула ногой по дорожке. – Мы устали и просто хотим добраться до наших чертовых комнат.

Фрэнк остановился. Ольга и Гектор обернулись и с любопытством посмотрели на нее.

– Боже мой! – продолжала Мириэль, плотина ее ярости прорвалась. – Очереди, почта, ваши искалеченные руки, – она махнула рукой в сторону коттеджей, дорожек и больничных зданий, – все это не смешно! И этот Как-развеселиться-клуб! Вы принимаете нас за дураков? С чего здесь кому-то веселиться?!

Фрэнк посмотрел вниз, провел грубыми пальцами по своим растрепанным волосам, затем поднял подбородок. Его льдисто-голубые глаза прямо встретились с ее взглядом.

– Мы живы. Вот с чего.

– Живы?! Ты сам сказал, мы… – Она с трудом выдавила следующее слово: –…прокаженные! С таким же успехом мы могли бы быть мертвы!

– Я вижу это совсем не так.

Она подхватила свой багаж и проскользнула мимо Ольги и Гектора, чтобы встать прямо перед ним.

– В таком случае, возможно, тебе стоит проверить зрение! Эта шутка для тебя! А теперь я хочу узнать, какой номер моей комнаты?!

Он покачал головой, затем пробормотал:

– Дом восемнадцать. Айрин – твой комендант. Она покажет тебе твою комнату.

Мириэль протопала мимо него. Коттеджи вплотную примыкали к дорожке, над дверью каждого был нарисован номер. Большинство из них были открыты, кресла-качалки и растения в горшках загромождали похожий на крыльцо уголок, который выступал за пределы дорожки.

У дома восемнадцать в таком же обветшалом кресле-качалке, сгорбившись, сидела пожилая женщина. Поражения обезобразили ее лицо, левую щеку закрывала марлевая повязка. Розовая жидкость просочилась сквозь волокна и текла вниз из-под краев прямо по ее лицу.

– Что вы ищете? – поинтересовалась она, когда Мириэль приблизилась.

– Вы Кэтлин?

– Вы имеете в виду Айрин? Нет, это не я.

Женщина замолчала, и Мириэль, обойдя ее, вошла внутрь. Коридор тянулся по всей длине дома, с дверями по обе стороны. Половицы скрипели. Краска на стенах пузырилась от плесени.

– Третья дверь справа, новенькая, – крикнула ей вслед женщина.

Комната была пуста, если не считать узкой кровати с железной рамой, приставного столика, стула с прямой спинкой и платяного шкафа без изысков. У стены гудел чугунный радиатор. Багаж Мириэль лежал кучей в углу. Серый дневной свет проникал в комнату через незашторенное окно. Мириэль вошла внутрь и закрыла дверь. Она просто уронила все, что было у нее в руках, и уставилась на крошечную комнату, слишком потрясенная, чтобы плакать.

Глава 8

Несколько часов спустя раздался стук в дверь. Мириэль не потрудилась встать со своей голой кровати, чтобы отворить дверь.

– Уйдите.

Она ничего не достала, кроме фотографии своей семьи в рамке, которую поставила на шаткий прикроватный столик. Все остальное лежало нетронутым – ее багаж возвышался кучей в одном углу, ее постельное белье и подушка грудой валялись на полу.

Стучавший вошел без приглашения.

– Добро пожаловать в Карвилл!

Это была высокая женщина, с широкой талией, с выкрашенными хной волосами, седеющими у корней.

– Вы Айрис? – спросила Мириэль.

– Айрин. Комендант этого вот дворца.

– Вы что…

– Прокаженная? – Она протянула руку и похлопала Мириэль по плечу. – Детка, мы все здесь прокаженные.

Мириэль отпрянула так резко, что упала с узкой кровати, приземлившись на спину с противоположной стороны.

– Я не… я не… У меня не может быть этой болезни!

Айрин обошла кровать и протянула руки, чтобы помочь Мириэль подняться. За исключением нескольких красных пятен на лице и шее, ее кожа была безупречна, а конечности целы. Мириэль неохотно взяла ее за руки. С удивительной силой для женщины, которой было под пятьдесят, та подняла ее на ноги.

– Я знаю, это тяжело, детка. Мне потребовались месяцы, чтобы принять это. Плакала две недели подряд, а потом еще немного. – Она сжала руки Мириэль, прежде чем отпустить. – Давай возьмем тебе что-нибудь поесть.

– Уже время ужина?

Айрин склонила голову набок, обнажив большое ухо с изуродованной, вытянутой мочкой. Словно по сигналу, где-то в колонии зазвонил колокол.

– Вот сейчас. Это сигнал к ужину. Давай, пошли.

– Я не голодна.

– Конечно же, голодна. – Айрин схватила ее за руку и потащила из комнаты.

Пройдя по дорожке несколько изгибов и поворотов, они добрались до столовой. Айрин болтала всю дорогу, но Мириэль не уловила ни слова. Они встали в конец длинной очереди и зашаркали со своими подносами вдоль прилавка с едой. Кухонный персонал выложил на тарелку горох, жареный картофель и курицу и поставил ее на поднос Мириэль. Следом хлеб с маслом, стакан молока и какое-то липкое вещество, которое, как она догадалась, было десертом.

С полными подносами они с Айрин пересекли обеденный зал и направились к столу, за которым сидели женщины. Люди крутили головами и глазели на проходящую мимо Мириэль.

– Народ здесь пошевеливается, только когда наступает время еды, – говорила Айрин. – Как только услышишь сигнал, тебе лучше поторопиться. – Она кивнула Мириэль, чтобы та заняла последнее оставшееся за столом место, затем втиснула другой стул для себя. – Послушайте, дамы, это Полин.

После хора приветствий Айрин представила каждую из женщин, большинство из которых жили в доме восемнадцать, включая пожилую, забинтованную женщину, которую Мириэль встретила на крыльце. Ни одно из их имен не застряло в ее затуманенном сознании. Все, что она заметила, – это их болезнь. У некоторых на коже были видны островки поражений – сухие, толстые участки более или менее круглой формы. У одной на руках и ногах были волдыри размером с горошину. У другой не было бровей, только утолщенная красная кожа на их месте. Женщине слева от Мириэль было трудно схватить вилку, так как несколько ее пальцев скрючились, как у Фрэнка. Женщина напротив не могла полностью сомкнуть веки, ее дряблые щеки и губы обвисли, придавая ей странное, печальное выражение. У кого-то вообще не было заметных признаков болезни.

– Это правда, что вы из Калифорнии? – спросила женщина с несколькими бледными кружками, разбросанными по ее коже.

– Да.

– Вы когда-нибудь встречали кого-нибудь из кинозвезд?

Мириэль поперхнулась глотком молока.

– Нет.

– Как жалко! – вздохнула женщина и вернулась к своей еде.

Женщины задавали и другие вопросы. Личные. Замужем ли она? Как долго? Дети? Мальчики? Девочки? Сколько их? Сколько лет? Был ли у кого-нибудь из них этот недуг?

– Конечно, нет, – ответила Мириэль на последний вопрос.

Несколько женщин за столом фыркнули и ухмыльнулись.

– Ладно, хватит расспросов, – прервала их Айрин, накалывая на вилку последние кусочки курицы и картофеля. – Дайте бедняжке отдышаться, ладно?

И они перешли к обсуждению Гектора и других новичков, на которое Мириэль никак не отреагировала. Вместо этого ее мысли вернулись к осмотру. Интересно сколько раз Док Джек коснулся ее ватной палочкой, которую она не почувствовала? Распространилось ли онемение на ее обожженный палец? Все ее тело казалось расплывчатым, словно она была персонажем одного из рисунков дочери – одна рука и половина тела были беспорядочно стерты, остальное без четких очертаний или украшений, оставлено для завершения, но уже после чаепития с куклами.

Она посмотрела вниз на вилку, погруженную в нетронутую еду. Если она проткнет руку зубцами, почувствует ли боль? А как насчет того, чтобы пронзить ею сердце? Анализы и микроскоп Дока Джека не имеют значения. Несколько крошечных – как он их назвал? Бациллы? – не помешают ей вернуться домой.

– Вот пожалуйста, – громко произнесла Айрин, отвлекая Мириэль от ее мыслей. – Что я тебе говорила насчет опоздания на ужин?

К их столику подошла маленькая девочка. Ее чулки сморщились на лодыжках, а черно-белые оксфорды были заляпаны грязью. Воздух покинул легкие Мириэль. В Карвилле были дети?! Прошло несколько секунд, прежде чем она вспомнила, что нужно снова вдохнуть.

Девочка втиснулась между Мириэль и Айрин, со стуком поставив поднос с ужином.

– Я тебе говорила, никаких привилегий для радио, – продолжила Айрин. – Помнишь?

Девочка кивнула.

– Хорошо. Ты еще раз опоздаешь?

Она покачала головой и отправила в рот большой кусок картофеля.

– Полли, это Жанна, – сказала Айрин.

– Приятно познакомиться, – выдавила Мириэль после очередного прерывистого вздоха.

Жанна повернулась и посмотрела на нее, одновременно громко жуя и причмокивая губами. Ее темные волосы были заплетены в две косы, одна из которых начала расплетаться. Веснушки усеивали нос и щеки наряду с красными пятнами, Мириэль предположила, что это болезнь.

– Сколько тебе лет?

Жанна сглотнула и широко улыбнулась. Одного из ее коренных зубов не хватало, а другой частично врос. Она подняла девять пальцев.

Мириэль показалось, что ребра сдавили ей сердце. Ее сыну тоже было бы девять лет.

– Когда у тебя день рождения?

Вместо ответа Жанна откусила еще кусочек картофеля.

– Она не может говорить, – вмешалась одна из женщин через стол.

– Это неправда, – возразила Айрин. – Она не разговаривает. Разница есть.

Ребра Мириэль сжались еще сильнее. Как ужасно для маленького ребенка так страдать. Она оглядела обеденный зал в поисках других детей и заметила почти дюжину. Их родители тоже были прокаженными? Слава Богу, ее собственные дети были за сотни миль отсюда, в целости и сохранности, под надежным присмотром няни.

Дрожащей рукой она взяла стакан с молоком и сделала глоток. Когда она поставила его обратно на стол, ее внимание привлекло резкое движение внутри жидкости. Что-то коричневое и скользкое извивалось внутри. Мириэль закричала, оттолкнувшись от стола так быстро, что ее стул чуть не опрокинулся.

– В чем дело, детка? – забеспокоилась Айрин.

Мириэль указала на стакан, затем схватила салфетку и вытерла язык.

– Молоко прокисло? – Айрин взяла стакан и понюхала.

– Там что-то есть.

Айрин нахмурилась и погрузила пальцы в молоко. Мгновение спустя она вытащила извивающегося головастика с выпученными глазами.

Сидящие за столом засмеялись, Жанна громче всех.

Айрин схватила Жанну за руку и кинула скользкое существо ей на ладонь.

– Отнеси это к фонтану прямо сейчас, а потом захвати для миссис Марвин стакан молока. И даже не думай о том, чтобы завтра пойти в зал отдыха послушать радио.

Жанна надулась и шумно поднялась со стула.

– Прости, детка, – сказала Айрин Мириэль. – Жанна иногда может быть немного вредной.

Немного?! Мириэль снова вытерла язык, затем скомкала салфетку и бросила ее на тарелку. Хорошо, что она не голодна. Кто знает, что еще девчонка сунула в ее еду.

Вокруг нее продолжался разговор. Жанна принесла молоко, но Мириэль не собиралась его пить. Она знала, что невежливо уходить, пока остальные едят, но ей было все равно. Она схватила свой поднос и начала вставать, когда одна из женщин спросила:

– Скажите, все эти чемоданы и сумки, которые санитары принесли сегодня утром, действительно ваши?

– Да. Только самое необходимое. Я не останусь надолго. Я не… – Не что? Не прокаженная? Анализы Дока Джека доказали, что это так. Микобактерии лепры, сказал он, хотя с таким же успехом мог бы вручить ей колокольчик и крикнуть: «Грязная, грязная!» – Я не больна.

– Так будешь, – усмехнулась женщина с забинтованным лицом. – Когда-то мы все были хорошенькими, куколка.

– Помолчи, Мэдж, – велела Айрин, а затем обратилась к Мириэль: – Не обращай на нее внимания. Болезнь у всех протекает по-разному.

– Мой врач в Чикаго сказал мне, что я пробуду здесь максимум два месяца, – добавила другая женщина. – В результате я взяла с собой только один паршивый чемодан.

Мириэль снова села. Доктор в Калифорнии сказал ей и Чарли то же самое. Самое большее, несколько месяцев, и она будет дома. Она была рада услышать подтверждение этим словам. Два месяца в этом ужасном месте без Чарли и дочерей показались ужасно долгим сроком. Но слова этой женщина вселили в нее надежду. У нее, как и у Мириэль, было мало внешних признаков болезни, и сейчас срок ее заточения, несомненно, приближался к концу.

– Сколько у вас еще осталось времени?

– Времени для чего?

– Из ваших двух месяцев?

За столом снова рассмеялись.

– Милая, это было пять лет назад. И у меня нет надежды уехать в ближайшее время.

– Пять лет?!

– Это ерунда, – добавила еще одна женщина. – Я здесь уже семь.

– Если бы я тогда знала то, что мне известно сейчас, – продолжала женщина из Чикаго, – я бы захватила с собой весь свой дом.

Айрин похлопала Мириэль по колену.

– Все не так плохо, как выглядит. Каждый месяц Док Джек и сестры будут соскабливать немного твоей кожи, наносить на предметные стекла и рассматривать ее под микроскопом. Если ты продержишься двенадцать месяцев подряд без каких-либо признаков микроорганизмов, тебе выдадут диплом, и ты свободна.

– Диплом?

– Сертификат из управления общественного здравоохранения, в котором говорится, что человек больше не представляет угрозы для общества.

Мириэль нахмурилась. Угроза? Это было почти такое же уродливое слово, как «прокаженный».

– Если вам нужно всего двенадцать отрицательных тестов, как получилось, что вы все здесь так долго?

Несколько женщин ухмыльнулись. Жанна хихикнула с набитым ртом.

– Двенадцать подряд, – уточнила Айрин.

– Как долго ты ждешь свой диплом, Мэдж? – спросила женщина из Чикаго, прежде чем повернуться и прошептать Мириэль: – Она настоящий старожил.

Мэдж выплюнула кусочек куриного филе на свою тарелку, затем обратила свои злые, водянистые глаза на Мириэль.

– Двадцать один год.

Глава 9

Следующие дни прошли как в тумане. Приглашенный дантист осмотрел зубы Мириэль. Специалист в лаборатории взял образцы крови. Медсестра сделала ей прививку от оспы. Она снова встретилась с Доком Джеком, который рассказал ей много всего о болезни и прописал два раза в неделю инъекции экстракта масла чаульмугры[17] и то же самое мерзкое лекарство, в форме капсул для приема внутрь во время еды. Капсулы заставляли ее желудок бурлить и чаще всего возвращались так же быстро, как она их глотала, обжигая горло и оставляя во рту привкус тухлой рыбы.

В перерывах между приемами пищи и осмотрами у врача Мириэль не выходила из своей комнаты. Самый первый разговор с соседями по дому прокручивался в ее голове, как заезженная пластинка. «Когда-то мы все были такими же хорошенькими, как ты… Нет надежды уехать в ближайшее время… Если бы я знала тогда то, что знаю сейчас…». Двадцать один год Мэдж провела в этом убогом заведении. Это принесло ей не много пользы. Неудивительно, что у нее был темперамент вареного омара.

Мириэль не могла остаться здесь и на целый год, не говоря уже о том, чтобы задержаться еще на двадцать. Ей нужно было растить своих дочерей. Сколько раз за несколько месяцев до приезда в Карвилл она стряхивала Эви со своих колен и предлагала ей пойти играть? Сколько раз, слыша плач Хелен, ждала, когда няня успокоит ее? Что она за мать? Потребовался бы двадцать один год и еще двадцать, чтобы загладить свою вину перед детьми.

* * *

На четвертый день, за обедом Мириэль почувствовала знакомое шевеление в желудке и поспешила на улицу, чтобы ее вырвало. Все три ее беременности, вместе взятые, не заставляли ее чувствовать себя настолько плохо, как эти ужасные таблетки чаульмугры.

Рядом со столовой располагался запущенный чайный сад и фонтан. Она поспешила к нему и плеснула в лицо водой. Холодок пробежал по ее коже, но тошнота медленно отступила.

Как раз в тот момент, когда она собиралась вернуться внутрь и съесть еще немного обеда, позади нее раздался тихий свист. Она вздрогнула и обернулась. Мужчина средних лет сидел за одним из бетонных чайных столиков неподалеку.

– Какая горячая штучка, – сказал он, откровенно, без стеснения разглядывая ее. Кожа его лица была толстой и грубой, а узловатые предплечья напомнили ей хила-монстра[18]. Он встал, и Мириэль попятилась, наткнувшись на край фонтана.

– Не думаю, что мы имели удовольствие встречаться. Ты, должно быть, здесь новенькая. – Он сделал шаг вперед и протянул руку. Мириэль не шелохнулась, оставив его вытянутую руке висеть в воздухе. – Что, боишься, что я заразен? – Он еще мгновение подержал руку на весу, прежде чем опустить ее. – У меня для тебя новости, куколка: так же, как и ты, иначе тебя бы здесь не было.

Мириэль вздернула подбородок и направилась прочь.

– Куда ты так спешишь?

– Я лучше буду сидеть и смотреть, как растут мои волосы, чем разговаривать с таким грубияном, как ты.

Он усмехнулся.

– Мои извинения. Последние четыре недели я провел в тюрьме, так что немного подзабыл про манеры.

Мириэль остановилась на полпути к лестнице, ведущей обратно в столовую, и обернулась.

– Здесь есть тюрьма? – Она не смогла удержаться от смеха. – Для кого? Для пациентов, которых поймали за превышение скорости велосипеда на пешеходных дорожках? Или для тех, кто отказывается принимать таблетки чаульмугры?

– Останься ненадолго, и я тебе расскажу.

Мириэль поколебалась, затем спустилась по лестнице и села на край фонтана.

– Ну?

Мужчина улыбнулся. Его зубы были цвета мочи.

– Как тебя зовут?

– Мири… Полин Марвин.

– Классное имя.

– Итак, почему ты был в тюрьме?

– Эй, притормози, куколка. Теперь ты должна спросить мое имя. Это лишь вежливость.

– Может быть, мне это не важно.

Он подался вперед.

– Я скажу тебе свое настоящее, а не выдуманное имя, которым меня называют монахини. – Он сделал паузу, снова улыбнулся и наклонился ближе. – Мое настоящее имя Сэмюэл Хэтч. Когда-нибудь слышала обо мне?

Мириэль отползла назад, настолько, чтобы не упасть в фонтан.

– Нет.

– Я – причина существования всего этого заведения. Несколько лет назад в Вашингтоне заварил такую кашу, что у них не было другого выбора, кроме как создать национальный дом для прокаженных, чтобы запереть меня в нем.

Она на мгновение задумалась и вспомнила, как ее отец упоминал что-то о прокаженном, пробравшимся в какой-то шикарный отель в Вашингтоне, чтобы привлечь внимание Конгресса. Отец был заядлым читателем «Таймс» и «Экзаминер», и часто за завтраком зачитывал самые сенсационные истории вслух. Ее удивило, что она вообще вспомнила эту статью, так как почти каждое утро она выдходила к столу полусонная, ее волосы все еще пахли сигаретным дымом и вчерашними духами.

– Это было больше десяти лет назад. Ты здесь с тех пор? В тюремной камере?

– Не-а. Я здесь с семнадцати лет, но это не причина, по которой я был заперт. – Он похлопал по бетонной скамейке. – Почему бы тебе не сесть рядом со мной?

Мириэль нахмурилась. Он мог быть сумасшедшим. Опасным. И к тому же запах его дыхания был так же ужасен, как и его зубы. Но любопытство взяло верх. Она села не рядом, а на противоположной скамье, так что между ними находился бетонный чайный столик. Он повернулся к ней лицом.

– Продолжай, – сказала она. – У меня нет времени сидеть с тобой целый день.

Он рассмеялся.

– Все, что у нас здесь есть, – это время. Долгие годы. Время сидеть, гнить, ждать своей смерти и размышлять о нашей прошлой жизни.

Мириэль подавила ухмылку. Философ-прокаженный – разве это не великолепно?

– Я заметил твое обручальное кольцо. Есть дети, миссис Марвин?

Внезапная серьезность в его глазах обезоружила ее.

– Да, есть.

– У меня тоже. Три дочери и сын. – Он посмотрел вниз. – Теперь они выросли. Думаю, переженились.

– Вы не поддерживаете связь? Разве они не знают, что ты здесь?

– О, они знают.

Он рассказал, как его вместе с семьей гоняли из одного города в другой, как только узнавали о его болезни. В течение многих лет они скитались, живя впроголодь на задворках общества. В конце концов, органы здравоохранения настигали их, и его запирали в изоляторе. Все это время его болезнь прогрессировала и скрывать ее было все труднее.

– Никто из родных не заразился от вас? – перебила она.

– Не так страшен черт, как его малюют. Говорят, что дети особенно восприимчивы, но ни у кого из моих детей никогда не было даже шишки. Впрочем, это оказалось не важно. – Его серьезные глаза стали злыми. – Знаешь ли ты, что наше состояние является законным основанием для развода?

Мириэль коснулась серебряного браслета на своем запястье. Такое могло случиться с другими, но у нее с Чарли все иначе. Они уже пережили гораздо худшие времена. И к тому же, ее болезнь только сблизила их. Она встала. Легкий ветерок трепал живые изгороди сада и широкие пальмовые листья. Глупо было позволить его жалким бредням напугать ее.

– Я еще не сказал, почему я это сделал, – сказал мистер Хэтч.

– Сделал что?

– Поднял такой шум в Вашингтоне.

Она направилась к лестнице.

– Мне все равно.

– Я никому не был нужен, понимаешь? Куда бы я ни пошел, в каждом логове дьявола, в котором меня запирали, все просто хотели поскорее от меня избавиться. Пусть прокаженный будет проблемой кого-то другого! Если они собираются настаивать, что нас нужно изолировать от остального мира, то самое меньшее, что они могут сделать, это позаботиться о нас.

– Так вот почему они заперли тебя в тюрьме? Потому что ты так много треплешься?

– Из-за девушки снаружи, с которой я встречаюсь. Ей все равно, кто ты или что ты, пока оставляешь несколько зеленых на тумбочке.

Мириэль остановилась. Что он имел в виду, говоря «снаружи»? Она обернулась.

– Где ты с ней видишься?

Он сверкнул желтыми зубами.

– Зачем тебе? Хочешь пойти со мной?

– Исключено, парень. Мне интересно: она приходит сюда или ты ходишь к ней?

– Если ты думаешь, что сестры впускают шлюх в часы посещений, то ты больше глупая, чем хорошенькая. Конечно, я хожу к ней. В бордель за пределами Батон-Руж. Вот почему меня бросили в отстойник.

– За то, что сбежал тайком?

– За то, что не вернулся.

– Они тебя выпустили?!

– Нет, но я собирался вернуться до того, как тупица сторож поймет, что я ушел. Не-а, я улизнул, чтобы повидаться со своей Лулу, и на этот раз отсутствовал три месяца, пока какой-то болван в городе не сдал меня.

– На этот раз? Ты уже убегал раньше?

– Много раз. Меня так тошнит от этого места, что я начинаю немного сходить с ума и забываю, какая дерьмовая жизнь снаружи. Черт, половину времени, когда я добираюсь куда бы то ни было, мне кажется, что я хочу туда, а в итоге возвращаюсь.

Сейчас он казался полусумасшедшим, но Мириэль вернулась к столу и села рядом с ним.

– Как ты это делаешь?

Глава 9

В ту ночь Мириэль дождалась пока по дорожке перед домом затих тяжелый стук сапог ночного сторожа, и выскользнула наружу. В каждой руке она несла по пухлому саквояжу, а третий держала под мышкой. Ей потребовалось несколько часов, чтобы разобрать свои вещи, решая, что взять с собой, а что можно оставить.

Свет струился из-под дверей некоторых ее соседей, но никто даже не шевельнулся, когда она прокралась мимо. Она вышла из дома через заднюю дверь, где крытая веранда вела к короткому лестничному пролету. После вечернего дождя земля была влажной и вязкой. Грязь засасывала ее лакированные туфли. Но крытая дорожка была слишком шумной и хорошо освещенной, чтобы ее можно было безопасно преодолеть. Она на цыпочках прокралась за домами к передней части колонии. Облака закрыли звезды и приглушили лунный свет.

Мистер Хэтч рассказал ей о дыре в восточном углу сетчатого забора, окружавшего объект. Отверстие, достаточно большое, чтобы в него можно было пролезть. Ее сердце бешено колотилось в груди, подпитываемое в равной степени страхом и возбуждением. Через три дня она снова будет дома! Конечно, оставался вопрос, как туда добраться. И тогда они с Чарли могли бы решить, что делать дальше. С тех пор, как она обратилась к врачу в Лос-Анджелесе ее болезнь совсем не прогрессировала. Возможно, – если она правильно расслышала это выражение – стойкая ремиссия. Она также слышала, как пациенты рассказывали о врачах за пределами колонии, готовых лечить прокаженных без карантина. В любом случае, пребывание в Карвилле не слишком полезно. Ее дочери нуждались в ней. Чарли нуждался в ней. И она нуждалась в них.

Дюжина старых дубов росла на широкой лужайке между крайними домами и забором. Мох, облепивший ветки, в темноте казался цвета старых костей. С каждым шагом ее багаж становился тяжелее, а грязь, забившаяся в туфли, хлюпала между пальцев ног. Добравшись до забора, она ощупала звенья в поисках отверстия. Холодный металл царапнул подушечки пальцев. Каждый звук заставлял ее вздрагивать и замирать. Она осторожно прошлась по всей длине забора от восточного угла до живой изгороди, которая ограничивала пациентскую части резервации. Ничего. Ни единого разрыва или дыры. Щурясь, в почти кромешной темноте, она вернулась по своим следам, ведя пальцами по металлическим звеньям так низко к земле, как только могла наклониться.

К тому времени, как она добралась до восточного угла, облачный покров рассеялся, и лунный свет осветил территорию. Но даже при этом Мириэль не смогла найти дыру, описанную мистером Хэтчем. Неужели он солгал ей? Или отверстие заделали?

Грудь Мириэль сжалась, а глаза защипало. До первого дня рождения Хелен оставался всего месяц. Она поставила свои сумки и рассеянно подергала браслет. Конечно же, Бог не оставил ее в живых только для того, чтобы разлучить с дочерьми. Она взяла саквояж, в котором лежала фотография в серебряной рамке, ухватилась за забор и принялась карабкаться. Металл загремел под ее весом, вонзился в ладони, зацепился за ее юбку и порвал чулки, но Мириэль продолжала карабкаться. Медленно. Раскачиваясь. Ее пальцы ныли, когда она приблизилась к верхней точке. Держась одной рукой, она подняла саквояж вверх и перебросила его через колючую проволоку, венчавшую верхушку. Он с глухим стуком приземлился в сорняки на другой стороне. Что теперь? Как ей подтянуться и перемахнуть на ту сторону?

С дамбы налетел ветерок, сотрясая забор. Она вцепилась в металлические звенья и закрыла глаза, дожидаясь пока этот порыв уляжется. Затем отпустила одну руку и высвободила ее из рукава пальто. Она могла бы использовать пальто, чтобы защититься от колючек. Еще один порыв и ветер, подхватив свисающую ткань, откинул ее назад. Мириэль ухватилась за забор как раз в тот момент, когда пальцы другой руки начали ослабевать. Пальто соскользнуло, повисло на запястье, развеваясь, как накидка. Прежде чем она успела схватить его, ветер вырвал его на свободу. Оно, плюхнулось на землю, как подстреленная птица.

Мириэль мгновение раздумывала спуститься за ним, но ее руки уже дрожали от усталости. Если она не перелезет сейчас, то больше не сможет забраться так высоко. Она вдохнула холодный ночной воздух до глубины легких и потянулась за верхней нитью ограждения. Та провисла от силы ее хватки. Мириэль оторвала одну ногу от забора и поставила ее на несколько звеньев выше другой, затем перенесла вес и прыгнула вверх, надеясь, что инерция перенесет ее через забор. Но она не рассчитывала, что ее юбка зацепится за колючки, сковав ноги так, что она не сможет их перебросить. На мгновение она повисла на вершине, шипы вонзились в кожу и разодрали ее. А потом она упала. Первыми приняли удар руки, которыми она нелепо размахивала в воздухе. Кости левого предплечья хрустнули. Зад и голова приземлились следом. Она услышала собственный вопль, и ее зрение затуманилось.

* * *

Мириэль была не уверена, потеряла ли она сознание или просто закрыла глаза от боли и продолжала вопить. Открыв глаза, она обнаружила, что над ней кружат два белых канюка. Нет, это не стервятники. Сестры и их головные уборы.

– Тише, дорогуша, – проговорила одна из них. – Ты разбудишь всю колонию.

В лицо Мириэль ударил свет, и мужской голос спросил:

– Что здесь происходит?

– Боюсь, еще один беглец, – ответила другая сестра.

– Нет, нет. – Мириэль попыталась покачать головой, но от этого движения ее затошнило. – Я просто… споткнулась.

– Помогите нам доставить ее в лазарет, – попросила сестра.

Ослепительный свет погас, две руки схватили ее под мышки и подняли. Боль пронзила ее предплечье. Она снова взвизгнула.

– Можете идти? – спросил мужчина. Мириэль узнала в нем ночного сторожа.

Ее ноги твердо стояли на земле, но мир вокруг покачивался. Каждая частичка тела болела – спина, голова, но особенно рука. Она сделала неуверенный шаг.

– Думаю, да. – Сделала еще шаг, покачнулась и упала обратно в объятия мужчины.

Обхватив здоровой рукой шею сторожа, она сумела доковылять до лазарета. В нескольких домах горел свет. Любопытные жители прижимались к оконным стеклам, как к экранам. Ее платье, поняла она, оно порвано колючей проволокой, окровавлено, заляпано грязью. Но не то чтобы они не были свидетелями зрелищ похуже. Взгляните в зеркало, если хотите шоу, крикнула бы Мириэль, если бы ей не было больно говорить.

Сестры побежали вперед и приготовили для нее постель. Они срезали то, что осталось от ее платья и чулок, промыли спиртом многочисленные порезы и помогли ей надеть больничный халат. Вскоре прибыл Док Джек с затуманенными глазами и волосами, стоящими дыбом, а с ним сестра Верена, ее длинное синее платье было таким же прямым и жестким, как ее взгляд.

Док Джек проверил глаза Мириэль с помощью маленького фонарика, затем прощупал ее позвоночник и затылок.

– Несколько ушибов в поясничной области и у основания черепа, но ничего более серьезного, – продиктовал он одной из сестер, которая нашла ее и теперь сидела, и строчила в карте. Затем, обращаясь к Мириэль, он сказал:

– Вам повезло. Небольшое сотрясение мозга. Сломанная рука. Вы могли сломать себе шею.

Его глаза смотрели по-доброму, тон был мягким, но Мириэль молча отвернулась. Она не чувствовала себя везучей. Ее рука горела словно в огне. Ее платье и чулки были испорчены. Завтра за завтраком ее имя будут шептать над каждым подносом. И, что важнее всего, она все еще заперта в этой адской дыре. Хелен исполнится один год, а ее не будет рядом.

Док Джек сделал Мириэль укол, чтобы облегчить боль, пока они с Сестрой Вереной вправляли ей руку. Лекарство затуманило ее разум и притупило боль, но она все равно вздрогнула и вскрикнула, когда кость вправили.

– Вам не следовало пытаться сбежать, – сказала сестра Верена, как только процедура была завершена, и она принялась оборачивать ее руку марлей, а затем полосками пропитанного гипсом муслина. – Какой дьявол вселился в вас, что вы решили, что сможете перелезть через забор из колючей проволоки?

Мириэль не разобрала, действительно ли женщина верила, что в нее вселился дьявол, или это был просто ее дурацкий способ назвать Мириэль глупой. В любом случае, она ненавидела ее. Сестра Верена понятия не имела, что значит быть матерью, что боль от разлуки с детьми хуже тысячи сломанных рук.

– Я просто вышла на ночную прогулку, и поскользнулась, – промямлила Мириэль. Это была нелепая ложь, но она не собиралась доставлять удовольствие сестре Верене, рассказывая правду.

– Так эта голубая ткань, зацепившаяся за колючую проволоку, не от того нескромного костюма, который вы называете платьем?

Мириэль посмотрела ей прямо в глаза.

– Нет.

– И две сумки, которые сторож Дойл нашел у забора, не ваши?

– Нет.

– Ну, как скажете. Должно быть, это чье-то еще. Я скажу мистеру Дойлу, чтобы он отвез их прямо в мусоросжигательный завод. – Она приложила последние полоски муслина к гипсу Мириэль и встала.

– Подождите.

Не беда, если сгорят туфли и платья. Но фотография была незаменима.

– Они мои. На другой стороне забора у дороги есть еще одна сумка.

Сестра Верена вздернула подбородок и ухмыльнулась.

– Я так и думала.

Глава 11

Мистер Хэтч, возможно, и солгал насчет дыры в заборе, но он не солгал насчет тюрьмы. Как только Мириэль наложили гипс, ее увезли в маленькое бетонное здание на дальнем краю колонии. Ее камера была оборудована самым скромным образом – кровать, стол и стул с соломенной спинкой – все это скрипело и шаталось. Единственное окно комнаты – щель высоко в стене, пропускающая скудный свет и никакого ветерка. Ее единственными спутниками были мышь, которая жила в углу, в полуразрушенной части стены, и сторож Дойл. Из этих двоих Мириэль предпочитала мышь.

Единственным послаблением было разрешение каждый день, в течение двадцати минут бродить по огороженному тюремному двору для физических упражнений. Мириэль наслаждалась этими короткими глотками свежего воздуха и настаивала на том, чтобы выйти на улицу, даже если шел дождь. Почти каждый день появлялась Айрин. Она приходила прямо со смены в аптеке, пахнущая пятидесятицентовыми духами и рыбой недельной давности. Они болтали несколько минут через сетчатый забор, львиную долю разговоров вела Айрин. Затем, когда сторож не смотрел, она подсовывала Мириэль шоколадку или журнал, и весело прощалась.

Все остальное время Мириэль была зациклена на побеге. Не из тюрьмы, а из этой жалкой колонии. Конечно, ей придется подождать, пока заживет сломанная рука. И на этот раз она возьмет только одну сумку… максимум две. Вместо того чтобы нести их вручную, она перекинет их через плечо, чтобы обе руки были свободны, и перелезть через забор станет проще. Если она обернет свой кожаный пыльник вокруг верхних нитей колючей проволоки – на этот раз заранее, – она сможет перелезть без единой царапины. Оттуда добраться домой будет проще простого. Никто не заподозрит молодую, элегантно одетую женщину в том, что она прокаженная. Она в мгновение ока поймает попутку и будет на вокзале в Новом Орлеане, прежде чем кто-нибудь в Карвилле поймет, что она сбежала.

Лежа на комковатом матрасе в своей камере, она представила себя дома: французские двери в большой комнате широко распахнуты, морской бриз развевает тонкие занавески, в руке шипит ледяной джин. На граммофоне крутится ее любимая пластинка. Из детской, где играют девочки, доносится смех. Из кухни слышен солоноватый запах устриц «Рокфеллер». Родстер Чарли грохочет по подъездной дорожке. Дом. Ей просто нужно сбежать и добраться туда.

Однажды днем, спустя несколько недель заключения, вместо обычного помятого журнала или полурасплавленного батончика «О Генри!»[19], Айрин передала через забор письмо.

– Я попросила Фрэнка откладывать твою почту. Это пришло вчера.

Мириэль схватила конверт, даже не обернувшись на сторожа Дойла. Обратного адреса не было, но ее дурацкий псевдоним – миссис Полин Марвин – и почтовый адрес колонии были написаны рукой Чарли. Она проследила взглядом аккуратные буквы, прежде чем поднести конверт к носу. Она надеялась вдохнуть пряный аромат лосьона после бритья, которым пользуется муж, но пахло только бумагой.

– От твоего муженька? – уточнила Айрин.

Мириэль кивнула.

– Когда мой старик воевал на Филиппинах, я была влюблена так же, как ты. Боже, как я скучала по нему! – Она теребила яркое золотое кольцо с рубином на указательном пальце. – Я когда-нибудь рассказывала тебе историю о том, как он в Далласе выиграл в покер это кольцо… для меня…

Мириэль негромко кашлянула.

– О, черт! Что это я треплюсь, когда тебе, должно быть, хочется побыть наедине со своим письмом. – Она подмигнула Мириэль. – Я зайду завтра, детка, на случай, если ты напишешь ответ, который мне нужно будет тайком забрать.

Мириэль поблагодарила ее, затем села в тени ближайшего дерева спиной к тюрьме и разорвала письмо.

14 марта 1926 года

После твоего отъезда, сидя в тишине, я часто думаю о том времени, когда мы были вместе. Уверен, ты знаешь, что те первые годы были одними из самых счастливых в моей жизни. Наши послеобеденные прогулки на море с детьми. Костюмированные балы, чаепития и шумные вечеринки в Хиллз. Как ты тогда сияла! Даже Дуглас не мог похвастаться более очаровательной женой. И какой замечательной матерью ты была. Все любили тебя тогда, и я больше всех.

Но после смерти Феликса все так быстро развалилось. С тех пор никто из нас не чувствует себя счастливым. Я думал, что рождение Хелен может стать для нас шансом начать новую жизнь. Но то, что с тобой произошло сразу после, лишило нас этой возможности. Мой фильм, на который ты даже не потрудилась прийти, и в студии стали шептаться, чтобы ты меня бросила. А ты, ты не могла ничего понять, потому что никогда ни к чему в своей жизни не стремилась. Никогда ни за что не боролась.

Я ушел с головой в свою работу на студии. Теперь я понимаю, что это была тщетная попытка компенсировать внутреннюю пустоту. Ты ушла в себя и была всего лишь оболочкой женщины, переходящей от дивана к бару и обратно, нисколько не заботясь о том, как твоя депрессия убивает нас. Даже когда ты была на ногах – играла в маджонг с другими студийными женами или дрейфовала среди толпы на вечеринке – ты оставалась призраком. Даже плач Хелен или смех Эви не могли тебя расшевелить. Дошло до того, что я предпочитал повсюду ходить один и оправдываться за твое отсутствие или надолго задерживаться на съемочной площадке после того, как все остальные разошлись по домам. Одиночество было лучше, чем твоя безрадостная компания. Любой, кто видел дальше бойких презентаций, которые мы делали о себе, мог бы догадаться о моей браваде и твоей непреодолимой меланхолии.

Я не упрекаю тебя за твою печаль. Как я могу, когда чувствую ее также глубоко? Но твое безразличие, твоя нетерпимость, твой эгоизм – все это чуть не погубило нас. И я беспокоюсь, что это все еще может произойти. Я знаю, что ты сетуешь на свое нынешнее положение, но ты должна следовать совету врача и оставаться в Карвилле до тех пор, пока тебе не станет лучше и ты полностью выздоровеешь. Подумай, что новость о твоей болезни сделает с нашей семьей. Моя карьера будет уничтожена. Девочек станут ненавидеть и жестоко дразнить. У нас ничего не останется, ведь ты уже лишила нас многого.

Надеюсь, ты не возненавидишь меня за то, что я сейчас скажу, но я воспринимаю твою болезнь как дар. И я умоляю тебя не растрачивать его впустую. Женщина, которую я встретил много лет назад, сияла изнутри так же сильно, как и снаружи. В ней были страсть и мужество. Она заботилась о людях и вещах, выходящих за рамки ее собственных страданий. Вот, наконец, трудность, которую ты не сможешь заглушить выпивкой. И, возможно, в этой борьбе тебе удастся снова найти ту женщину.

Твой муж,

Чарли

Мириэль ошеломленно уставилась на письмо. Бумага была из канцелярских принадлежностей Чарли, почерк безошибочно принадлежал ему, но слова… Конечно, он не мог такое написать. Эгоистичная, равнодушная – какой мужчина скажет подобное своей жене, несправедливо запертой и страдающей от ужасного недуга? И что он имел в виду, говоря: ты была замечательной матерью? Что она больше ею не была?!

Она начала комкать письмо, прежде чем поняла, что в нем есть и вторая страница. Разгладила листочек и обнаружила, что это рисунок. Несколько фигурок из палочек, стоящих под раскрашенным карандашом голубым небом и продолговатым желтым солнцем. Мириэль расправила загнувшиеся края и провела пальцем по нарисованным фигурам. Легко узнала Чарли по квадратной шляпе и галстуку-бабочке в горошек. И саму Эви. Дочь нарисовала себя с длинными косами и в плиссированной юбке. Рядом стояла Мириэль, держа на руках малышку Хелен. У всех четверых были широкие U-образные улыбки.

Мириэль не удержалась от улыбки. С ветвей наверху раздалась птичья трель. Белая бабочка порхала неподалеку над цветами клевера. Чарли ошибался. Последние полтора года после смерти Феликса она не была такой ужасной, какой он описал ее в своем письме. Может быть, не идеальная жена, но, безусловно, все еще хорошая мать.

Ее взгляд переместился с бабочки обратно на рисунок Эви. Пятая фигура стояла на некотором расстоянии от остальных. Женщина. Горничная? Кухарка? Мириэль присмотрелась к ней повнимательнее. Та держала что-то похожее на бокал для коктейля. Ее короткая прическа гораздо больше соответствовала осветленному перекисью бобу Мириэль, чем длинным темным волосам женщины, державшей Хелен. Улыбка сползла с ее лица, и она нахмурилась.

Мириэль перепутала себя с няней. На рисунке именно она оказалась обособленной фигурой.

Сторож Дойл крикнул со ступенек тюрьмы, что прогулка закончилась. Мириэль проигнорировала его. Птичье пение, которое всего несколько мгновений назад звучало так мило, теперь царапало ей уши. С глазами полными слез она сунула письмо обратно в конверт, затем аккуратно сложила рисунок и убрала все это в карман.

Глава 12

Мириэль лежала в постели, подбрасывая смятое письмо Чарли вверх и ловя его, как бейсбольный мяч. Бледный свет проникал через крошечное окошко, небо заволокли серые облака. Возможно, уже полдень. Или уже близится вечер. Она не знала, и ей было все равно.

Она потеряла счет тому, как долго сидит в этой темной комнате. Письмо Чарли пришло через три недели после ее тюремного заключения, но сколько дней прошло с тех пор? Два дня? Неделя? Она подбросила комок бумаги вверх, смахнув его, когда он начал падать. Однако промахнулась, и комок угодил ей в нос.

Это не было больно. Казалось, больше ничего не болело. Ни ее сломанная рука. Ни ее напряженная спина. Ни ее когда-то раскалывающаяся голова. Болело все внутри, словно кто-то вывернул ее наизнанку и протер губкой для мытья посуды.

Письмо покатилось и остановилось рядом на бугристом матрасе. Она подняла его и сложила обратно в прямоугольник, прижав к твердой поверхности гипса, чтобы разгладить морщины. Бумага теперь истончилась оттого, что ее столько раз скатывали и распрямляли. Чернила тоже были размазаны. Но это не имело значения. Она запомнила почти каждую строчку. Размытые буквы были всего лишь метки, путь, по которому нужно было следовать взглядом, пока голос Чарли звучал в ее голове, будто это вовсе не письмо, а запись на фонографе. Иногда его голос звучал жалобно. Иногда зло. Но слова никогда не менялись.

Он не мог простить ей смерть Феликса. И как она может осуждать его? То была ее вина. Но остальные обвинения, которые он так бесчувственно обрушил на нее – эгоистичная, равнодушная, несостоятельная, – она не могла принять.

Ее рука снова сжала лист бумаги, скомкав ее. Ему следовало сказать все это раньше, когда у нее была возможность отреагировать. Трус.

Она подбросила бумажный шарик так высоко, что он ударился о потолок. Посыпались осколки пожелтевшей штукатурки. На этот раз она поймала его и подбросила обратно в воздух как раз в тот момент, когда открылась входная дверь тюрьмы. Мириэль хорошо знала лязг ее петель. Письмо Чарли упало на кровать и скатилось на пол. Она не потрудилась забрать его.

Может быть, уже время ужинать? Ее обед стоял нетронутым на маленьком столике у стены. Единственное, что она взяла с подноса, были капсулы чаульмугры. Те, которые она бросила в угол в надежде отравить своего сокамерника. Но у мыши, похоже, было больше здравого смысла, чем у здешних пациентов, потому что она не притронулась ни к одной таблетке.

По половицам послышались отрывистые шаги, и грубоватый голос спросил:

– В какой камере сидит беглец?

Мириэль услышала скрип ножек стула, когда сторож Дойл поднялся со своего места. Он кашлянул и прочистил горло.

– А-а, э-э, доктор Росс. Добрый день.

Никакого ответа от доктора.

Сторож снова откашлялся.

– Ах, точно. Беглец. Третья камера.

Мириэль встала. Ее когда-то коротко подстриженные волосы отросли до непослушной длины и беспорядочно свисали вокруг лица. С рукой, закованной в гипс, она едва ли могла вымыть их шампунем, не говоря уже о том, чтобы завить или уложить. Ее челка – слишком короткая, чтобы можно было заправить за уши – запуталась в ресницах. Даже будучи в самом мрачном настроении в Калифорнии, она бы никогда не позволила себе выйти из дома или встретиться с незнакомцем в таком жалком виде. Теперь она даже не потрудилась открыть свою пудреницу. Кем бы ни был этот доктор Росс, она могла поговорить с ним и не напудрив нос.

Дверь ее камеры открылась. Поток света временно ослепил ее, и она прикрыла глаза загипсованной рукой. Вошел невысокий мужчина, плотного телосложения.

– Миссис Марвин, я доктор Росс, главный врач Морского госпиталя Шестьдесят Шесть.

Сторож Дойл стоял у дверного косяка, пока доктор Росс не отпустил его кивком. Обращаясь к Мириэль, он сказал:

– Можем мы поговорить минутку?

– У меня есть выбор?

Он снял свою белую офицерскую фуражку и сунул ее под мышку. Четыре золотые нашивки украшали его погоны.

– Нет, мэм.

Она снова опустилась на кровать и указала на стул с соломенной спинкой в другом конце комнаты, заваленный потрепанными журналами и обертками от конфет. Доктор не стал садиться. Он оглядел ее камеру – нетронутый поднос с обедом, россыпь капсул с чаульмугрой в углу, смятое одеяло, на котором она сидела, – и нахмурился.

– Миссис Марвин, позвольте мне сразу перейти к делу.

– Конечно, разумеется. Между приемами пищи и двадцатиминутной послеобеденной тренировкой мой график общения довольно насыщен.

Его тонкие губы сжались еще сильнее.

– Вы пробыли в этом учреждении меньше месяца и уже нарушили пункт номер шесть больничных правил и предписаний, попытавшись скрыться. Как вы уже поняли, мы не можем закрыть глаза на подобное поведение. Сестра Верена сказала мне, что вы держитесь отчужденно по отношению к другим обитателям колонии и не соблюдаете предписанный вам режим лечения. Кроме того…

Он продолжал бубнить, но Мириэль не слушала. Вместо этого она наблюдала за тем, как его аккуратно подстриженные усы дергались, словно червячки, пока он говорил. Его черная униформа была безупречно отглажена, золотые пуговицы отполированы, ни пылинки, ни ниточки. Она пожалела его жену, за муки, которые той приходилось испытывать каждое утро, прежде чем отправить мужа на службу.

Чарли тоже был привередлив в одежде, но к их услугам была прачечная. Одежда, брошенная на полу, исчезала к середине утра, а на следующий день, аккуратно выглаженная, висела в шкафу. Хотя сейчас она с радостью заняла бы место горничной, если бы это означало жить дома. Она представила запах крема для бритья, прилипший к воротнику рубашки Чарли, пятно от карандаша на манжетах Эви, стертое с одного из ее рисунков. Желудок Мириэль скрутило, словно она могла заболеть от тоски.

– Миссис Марвин.

– М-м?

Доктор Росс снова нахмурился и бросил кислый взгляд на стул, затем подтащил его к кровати и отряхнул сиденье, прежде чем сесть. Журналы и липкие обертки от конфет рассыпались по полу.

– Миссис Марвин, я знаю, что диагноз такой болезни, как проказа, может стать разрушительным, но…

– О, вы знаете, правда?! И каково это? Вас оторвали от семьи и заперли в какой-то захолустной больнице посреди ада?

– Я работал в колониях для прокаженных по всему миру, и уверяю вас, Морской госпиталь Шестьдесят Шесть – самое современное и безупречное учреждение из всех существующих. Будьте благодарны, что вас не выбросили за борт и не заставили плыть на пустынный остров Молокаи[20] или не потащили в трущобы в Индии или Южной Африке.

Мириэль выпрямилась.

– Благодарна?! Я заключена в тюрьму, – она указала на цементные стены вокруг них, – буквально заключена в тюрьму с самыми гротескными и жалкими человеческими существами, которых я когда-либо видела! Брошена умирать. Мои дочери, кто знает, за сколько сотен миль отсюда, остались без матери. Мой муж…

– Вы не сможете убежать от этой болезни. – Упрек в его тоне исчез, но этих слов было достаточно, чтобы она онемела. – Я видел достаточно людей в вашем положении, чтобы понимать, что вы снова подумываете о побеге. Может быть, вы уже спланировали его. – Он взглянул на объемную гипсовую повязку на ее руке и слегка ухмыльнулся. – Кто знает, может быть, на этот раз у вас все получится. На время. Но болезнь в конце концов настигнет вас. И когда это произойдет, вы пожалеете, что не остались здесь.

Теперь настала очередь Мириэль ухмыляться.

– Я бы никогда не пожелала оказаться здесь. Даже за все золото и бриллианты мира.

Его глубоко посаженные глаза метнулись к столу, где стоял рисунок Эви, прислоненный к стене.

– А ваша семья?

Что могла на это сказать Мириэль? Она ненавидела доктора Росса за то, что он втянул в разговор Чарли, Эви, Хелен, но он был прав. И Чарли тоже был прав. После смерти Феликса она отдалилась от него. Стала эгоистичной. Но она могла бы стать такой же женой и матерью, какой была раньше, если бы ей дали шанс. Ей просто нужно выбраться отсюда, чтобы доказать это.

– Вам повезло, миссис Марвин. Ваша болезнь обнаружена на ранней стадии. При надлежащем уходе, правильном питании, здоровой активности и соблюдении вашего плана лечения вы вполне можете остановить ее до того, как вас тоже причислят к числу гротескных и жалких.

– Значит, я должна просто сидеть и надеяться, что когда-нибудь у меня случится двенадцать отрицательных кожных тестов?

– Надеяться – да. Сидеть сложа руки – нет.

Мириэль закатила глаза. Он говорил точь-в-точь как этот альтруистичный дурак Фрэнк.

– Почему бы вам не устроиться на работу в колонии?

– Спасибо, но на самом деле я не из тех девушек, которые работают.

Он встал и расправил куртку, пока ткань не стала гладкой.

– В Карвилле есть два типа пациентов: те, кто причисляют себя к мертвым, и те, у кого хватает мужества заявить о своем месте среди живых. Выбор за вами.

Мириэль смотрела, как он направился к двери. Опять это слово – «мужество». Обладала ли она когда-нибудь таким качеством? И как, черт возьми, она может собраться с духом сейчас, в таком месте, как это?

– Но лекарство?..

Доктор Росс остановился в дверях камеры и обернулся.

– Его не существует.

Лечения нет. Сестра Верена и ее соседи по дому говорили то же самое. Масло чаульмугры помогало справиться с болезнью, но не избавляло от нее. Однако каждый раз, задавая этот вопрос, Мириэль надеялась услышать другой ответ. Каждый раз ей удавалось убедить себя не верить в мрачную правду. Как тогда, когда доктор констатировал смерть Феликса. В течение нескольких дней ее разум отвергал эту мысль. Сын не умер, он просто спал. Завтра он снова будет скакать галопом по дому. Она не верила, пока они не закрыли крышку его гроба и не опустили его в землю. Пока она не услышала шлепок земли по дереву. Он все еще возвращался к ней – этот звук – во сне, а иногда даже в часы бодрствования. Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Она прижала прохладный гипс к животу и крепко обхватила его другой рукой. Никакого лечения. Никаких шансов загладить свою вину.

– Во всяком случае, в настоящее время, – добавил доктор Росс.

Мириэль подняла глаза.

– Вы думаете, что его возможно найти?

– Это не старинный лепрозорий, миссис Марвин, каким бы провинциальным он вам ни казался. Я здесь не из какого-то чрезмерно выраженного чувства милосердия. Я ученый. Я верю, что мы сможем победить эту болезнь.

– Как?

– Мы постоянно экспериментируем с новыми методами лечения. Мы находим новые способы изучения бациллы. Если лекарство существует, то это именно то место, где его смогут обнаружить.

– Вы действительно в это верите?

– Если бы я не верил, меня бы здесь не было.

Мириэль взглянула на рисунок Эви, затем снова на доктора Росса.

– Я хочу помочь в этом.

30 марта 1926 года

Дорогой Чарли,

Я знаю, что ты на самом деле не имел в виду те ужасные вещи, которые написал в своем письме. В последнее время я сама не своя, это правда. Но скорбящая мать имеет право быть немного грустной. Ты говоришь так, будто я была на взводе с утра до ночи и ни на йоту не заботилась о вас. Да, я время от времени выпивала. Было легче встретить день, полный джина или шампанского. Но это не значит, что ты был мне безразличен. К тому же, в Карвилле нет алкоголя, так что тебе больше не нужно беспокоиться на этот счет.

И вряд ли было справедливо с твоей стороны утверждать, что я никогда не боролась. После смерти Феликса каждый мой день был борьбой. Тебе повезло: у тебя есть твоя работа. У меня не было никакой отдушины.

Однако тебе будет приятно узнать, что сейчас я работаю. Самая большая шишка в Карвилле пришел ко мне и предложил помогать борьбе с этой болезнью, которая, кстати, не так ужасно заразна, как пытался внушить тебе мистер Нибло и его короткий фильм. Конечно, я согласилась и с этого момента буду стараться вместе с врачами и медсестрами найти лекарство. Ты можешь себе представить, насколько это важная работа.

Меня заверили, что моя болезнь протекает в очень легкой форме и я вернусь домой через год, если все мои анализы окажутся отрицательными. Или даже раньше, если мы найдем лекарство. И тогда ты увидишь, что я та самая женщина, в которую ты влюбился и на которой женился.

Твоя жена,

Мириэль

P.S. Что ты придумал, чтобы объяснить девочкам мое отсутствие? Я полагаю, это многих интересует. Лучше всего говорить что-то простое. Скажем, я уехала на восток, чтобы ухаживать за больной родственницей – двоюродной бабушкой в Чикаго, или нечто подобное. Ты должен каждый день говорить девочкам, что я люблю их и что я постоянно думаю о них. По крайней мере, это правда.

Глава 13

Мириэль стояла в дверях перевязочной клиники, не в силах переступить порог. Когда доктор Росс сказал, что у него есть прекрасная идея, как она может помочь, она представила себе совсем не это. Запах мази и гниющей плоти уже угрожал испортить ее завтрак. Но слова в письме Чарли – Ты никогда ни к чему в своей жизни не стремилась – подтолкнули ее внутрь.

Она избегала удивленных взглядов пациентов. Некоторые сидели на низких табуретках, погрузив ноги в тазы с водой. Другие – на стульях, разбросанных по комнате, пока сестры перевязывали их ободранные и изъязвленные конечности.

– Вы опоздали, – заметила сестра Верена, подходя к ней.

Мириэль подавила гримасу. Она не рассчитывала видеть рядом эту женщину, когда предлагала помощь в поисках лекарства.

– Я сомневалась, что мне надеть.

Сестра Верена смерила взглядом дневное платье Мириэль из атласного крепа так, словно это был балахон из мешковины.

– И правильно делали.

– Так не пойдет? Я думала, что королевский синий в самый раз. Это серьезный цвет, к тому же, подходит цвету моего лица. Я просто не могу носить темно-желтые или лавандовые оттенки со слишком большим количеством розового. Они так размывают мои щеки, что даже румяна не могут меня спасти.

– Вам нужно будет носить униформу. Обратитесь на склад и скажите им, что будете помогать в клиниках. – Она снова окинула наряд Мириэль испепеляющим взглядом. – Они предоставят более подходящую одежду.

Униформа? Униформа предназначалась для горничных, официанток и дворников. Но Мириэль решила, что лучше не спорить, и отправилась на поиски склада. После нескольких неверных поворотов она обнаружила его зажатым между прачечной и установкой водоочистки. Когда она объяснила, зачем пришла, мужчина порылся в нескольких стеллажах с ужасно устаревшей одеждой, прежде чем передать ей стопку грубых белых блузок и юбок.

– Это и есть униформа?

Мужчина кивнул.

– Но разве кто-нибудь не должен сначала снять с меня мерки?

– Это одежда фабричного производства, мэм. Никаких измерений не требуется. Они делают три вида размеров: для миниатюрных, стандартных и толстых.

Лицо Мириэль сморщилось.

– И что же вы дали мне?

– У меня наметанный глаз на женские размеры. – Он подмигнул. – Вы стандартная.

Мириэль нахмурилась.

– Действительно стандартная.

Вернувшись в свою комнату, она переоделась из атласного платья в хлопчатобумажную униформу. Юбка свисала до лодыжек, а бесформенная блузка была жесткой. Рукава оказались слишком короткими, а воротник грубым. Узкая манжета не застегивалась на ее гипсовой повязке. Как бы туго она ни затягивала пояс, юбка болталась на бедрах, как колокол. Один взгляд в мутное зеркало в ванной, и Мириэль съежилась. Даже ее бабушка – когда была жива – одевалась более элегантно. Но ради возможности снова увидеть Чарли и дочерей Мириэль надела бы все, что угодно.

На обратном пути в перевязочную она прошла мимо группы мужчин, сидевших там, где дорожка примыкала к крыльцу двенадцатого дома. Айрин презрительно называла их: Бригада кресел-качалок. И предупредила Мириэль об их вечно кислом настрое и склонности к сплетням.

– Ты подумываешь о том, чтобы принять обет и стать монахиней? – спросил один из мужчин, когда она проходила мимо. Кое-кто хихикнул.

– Все, что тебе нужно, – это одна из этих дурацких шляп, – подхватил другой.

– Не то чтобы это тебя касалось, – ответила Мириэль. – Но я устроилась на работу в больницу. И собираюсь помочь найти лекарство от этой ужасной болезни.

– Вот как?! – картинно удивился первый мужчина. – Ну, слава Богу, ты здесь! Не похоже, чтобы они искали лекарство последние полвека.

Мириэль вздернула подбородок и продолжила путь.

– Осторожно, не сломай сейчас ноготь.

– И не размажь свой миленький макияж.

– И смотри, не подхвати заразу.

Мириэль совершила ошибку, оглянувшись назад. Мужчина, который говорил последним, был покрыт грубыми бугристыми узелками от линии волос до воротника.

– Иначе проснешься с таким же лицом, как у меня.

В том, как он говорил, было что-то насмешливое, и несколько его собеседников засмеялись, но в его темных пустых глазах не было веселья. Мириэль невольно замедлила шаг. Возможно ли, что ее собственная болезнь обострится, если она станет ухаживать за теми, чье состояние гораздо тяжелее?

– Так-то лучше, – кивнула сестра Верена, когда Мириэль вернулась. – Доктор Росс объяснил, в чем будет заключаться ваша роль и обязанности?

Мириэль покачала головой.

– Я так и думала.

– Я сказала ему, что хочу помочь найти лекарство, и он ответил, что найдет мне должность, где я смогу это сделать.

Сестра Верена поджала губы.

– Доктор Росс управляет колонией, но его роль больше… административная. Как сестра служительница[21] и старшая медсестра, я отвечаю за повседневную работу лазаретов и клиник. – Она сделала паузу, выжидая, пока Мириэль коротко не кивнула.

– Вы будете отчитываться передо мной или, в мое отсутствие, перед сестрой Лореттой.

Просто здорово, подумала Мириэль. Она снова покивала головой, чтобы сестра Верена продолжала.

– По вторникам вы будете работать здесь, в перевязочной клинике. По понедельникам и средам в женском лазарете. По пятницам в аптеке и каждый второй четверг в клинике инъекций. – Говоря это, она ходила по комнате, и Мириэль следовала за ней. – Вам будут поручать простые вещи. Промывание и перевязка ран, скатывание бинтов, подготовка принадлежностей для дезинфекции, помощь лежачим пациентам: они вызывают нас, звоня в колокольчик, помощь в смене белья…

Мириэль остановилась, и сестра Верена резко обернулась.

– Что-то не так?

– Как все это может помочь найти лекарство?

– У вас есть высшее образование по химии?

– Нет.

– Биология, фармакология, медицина?

Мириэль посмотрела вниз. Ее туфли блестели от свежей полировки, которую она нанесла на них прошлой ночью, представляя себя в окружении стеклянных трубок и мензурок, как на фотографиях Марии Кюри, которые она видела в Vanity Fair[22].

– Нет.

– Есть ли у вас какие-либо навыки, связанные с медициной?

– Я ухаживала за своими детьми, когда они болели. – Она подняла глаза и встретилась взглядом с сестрой Вереной, изо всех сил стараясь выглядеть уверенной.

– Тогда вы должны очень хорошо справляться с заданиями, которые я вам изложила. – Она указала на двух мужчин, которые отмачивали ноги. – Высушите их ноги, чтобы сестра Лоретта могла перевязать им раны, а затем приготовьте свежую воду для следующих пациентов.

Мириэль вздохнула и схватила стопку полотенец из ближайшего шкафа для белья. Сестра Верена считала ее бесполезной, неспособной даже на черную работу. Совсем как люди из Бригады Кресел-качалок. Совсем как Чарли. Что ж, она докажет, что все они ошибаются.

Она подошла к одному из мужчин, но остановилась в нерешительности, не в силах заставить себя наклониться к нему. У него не хватало нескольких пальцев на ступнях, а ноги покрывали открытые язвы. Это то, что люди перед двенадцатым домом имели в виду под заразой. Ядовитые микробы, вызвавшие болезнь. Она живо представила их себе в виде крошечных медуз, плавающих в воде и цепляющихся своими щупальцами за кожу мужчины. В ту минуту, когда она прикоснется к нему, они зацепятся и за нее, усиливая болезнь, которая уже сидела внутри нее.

Мужчина смотрел выжидающе. Мириэль перевела взгляд с его лица на его изуродованные ноги и покачала головой. Для нее должна была быть какая-то другая должность. Выполняя такую работу, она никогда не доберется до двенадцати отрицательных тестов и не выживет, пока они ищут лекарство. Но прежде чем она встала, чтобы ускользнуть, мягкая мясистая рука похлопала ее по плечу.

– Позволь мне показать тебе, как это делается, дорогуша. – Сестра Лоретта присела на корточки рядом с ней с впечатляющей легкостью для такой древней особы. Она улыбнулась Мириэль и взяла полотенце. – Ну что, Ронни, поехали. – Женщина развернула полотенце, и мужчина поднял ногу. – После замачивания кожа особенно хрупкая, так что промокай, но не три. И не забывай высушивать между пальцами.

Нежными, осторожными движениями сестра Лоретта вытерла одну ногу пациента, затем другую. Улыбка на ее лице ни разу не дрогнула.

– Многие больные страдают от поражения нервов и больше ничего не чувствуют, поэтому лучше всего легкие прикосновения. И когда набираешь свежую воду, убедись, что она не слишком горячая, иначе можно вызвать ожог.

Мириэль кивнула, вспомнив свой собственный инцидент с горячей плойкой.

Когда сестра Лоретта закончила протирать то, что осталось от пальцев ног пациента, она перекинула полотенце через руку и отодвинула таз в сторону, чтобы мужчина мог опустить ступни. Зловонная жидкость молочного цвета выплеснулась через край. Мириэль уронила полотенца, которые держала в руках, и, не вставая, попятилась, ударившись гипсом о твердый пол. Боль пронзила ее руку.

Сестра Лоретта вытерла пролитую воду, как ни в чем не бывало.

– Вы не боитесь? – спросила Мириэль. – Подхватить зар… болезнь?

– Я приехала в Карвилл еще в 1904 году. – Она взглянула на Мириэль с безмятежным выражением лица. – Ты, наверное, тогда была совсем маленькой девочкой. Сестры милосердия уже десять лет находились здесь, ухаживая за пациентами. Ни разу за все эти годы никто из персонала не заразился этой болезнью.

– Правда?

– Мы моем руки и делаем все возможное, чтобы содержать здесь все в чистоте. Это не очень выносливый микроб. Не слишком заразен.

– Значит, мне не нужно беспокоиться о том, что эта работа ухудшит мое собственное состояние?

Сестра Лоретта встала.

– Немного осторожности, и с тобой все будет в порядке, дорогуша.

Мириэль кивнула и собрала полотенца, которые отбросила в сторону. Она взглянула на таз с водой, пытаясь выбросить из головы всех этих крошечных микробов, похожих на медуз, плавающих внутри. В конце концов, сколько раз она плескалась в океане и оставалась не ужаленной? Она сунула полотенца под мышку и подняла таз, прижимая его к гипсу. Она сможет это делать. Немного осторожности, и с ней все будет в порядке. Медленно шагая к хопперу, она мысленно повторяла слова сестры Лоретты.

Она вздрогнула от всплеска воды, когда перевернула таз над хоппером, но внутри нее расцвело странное удовлетворение, пока она наблюдала, как вода стекает в канализацию, а вместе с ней и все эти крошечные микробы.

Глава 14

Всю вторую половину следующего дня Мириэль провела в женском лазарете, бегая от кровати к кровати. Не успевала она наполнить стакан водой или взбить подушку, как раздавался колокольчик другого пациента. Все было вдвойне сложнее, поскольку ее рука пока еще оставалась в гипсе. Когда она вернулась в свою комнату, ее ноги болели, и она проигнорировала бы ужин, если бы Айрин не ворвалась к ней и не потащила ее в столовую.

Наутро, застегивая пуговицы своей чудовищной униформы, Мириэль мучилась сомнениями. Как то, что она носит кому-то дополнительные одеяла или опорожняет судна, может приблизить ее к дому?

Когда она прибыла на свою смену в небольшое здание, состоящее из единственной комнаты для рентгена, вдоль дорожки снаружи уже выстроилась длинная очередь. Дважды в неделю здесь делали инъекции. Ее соседи, стоящие в ожидании, выглядели смиренно, если не сказать настороженно. Мириэль одернула свой плохо сидящий воротник, проскользнула мимо и вошла внутрь.

Громоздкое рентгеновское оборудование было отодвинуто к стенам, чтобы освободить место для ширмы, за которой на табурете сидел Док Джек, и небольшого столика, заваленного медицинскими принадлежностями. Сестра Верена осматривала набор игл, каждая размером с нож для колки льда. Закончив проверку, она протянула Мириэль журнал для записей.

– Здесь указана предписанная каждому пациенту доза масла чаульмугры. Называйте ее, когда они входят, и я приготовлю шприц. Вы также должны следить, чтобы на столе всегда были нужные медикаменты и отправлять иглы в бойлер для стерилизации. Как думаете, сможете с этим справиться?

Мириэль схватила журнал и закатила глаза. Конечно, она способна справиться с этим.

Вошел первый пациент и назвал свое имя. Балансируя корешком журнала на своей загипсованной руке, она зашуршала страницами, пока не нашла его в списке.

– Восемь кубиков.

Мужчина прошаркал за ширму и расстегнул свои панталоны, пока сестра Верена набирала лекарство в шприц. Ленивый пузырек воздуха поплыл вверх сквозь масло, когда она постучала по стеклу. Она передала шприц доку Джеку, который протер ягодицу мужчины бетадином, затем воткнул иглу. Наблюдая, как опускается поршень, Мириэль почувствовала приступ тошноты. Когда врач вынул иглу, из места инъекции потекла вязкая смесь крови и масла.

Пока док Джек протирал кожу пациента квадратиком ватного тампона, Мириэль расстегнула воротник и обмахнулась журналом, чтобы ее не вывернуло. Врач наклеил еще один квадрат поверх места инъекции и сказал:

– Все готово.

В ту же минуту сестра Верена произнесла:

– Следующий.

Мириэль вернулась к списку пациентов. Вошедший мужчина пробурчал свое имя, и она принялась листать страницы, ее желудок все еще крутило. Вскоре она едва успевала это делать, пытаясь не отставать от имен и доз, не говоря уже об уменьшающемся запасе ватных тампонов и куче липких игл, нуждающихся в стерилизации. Утро прошло как в тумане, но тошнить ее перестало. Она суетилась между столом, где стоял бойлер, и очередью ожидающих пациентов, жонглируя открытым журналом в одной руке и свежими медикаментами в другой.

Звонок на обед принес лишь короткую передышку. Вскоре пациенты снова выстроились в цепочку. Большинство, казалось, точно помнили, где они стояли прежде, и встали в очередь без суеты и толкотни. Но Жанна, девочка, которая жила с Мириэль в восемнадцатом доме, протиснулась ближе ко входу. Несколько взрослых позади нее возмутились и заворчали.

– Пигалица, – рявкнул один.

– Вернись в конец очереди, или я потащу тебя туда за ухо, – добавил другой.

– Эй! – крикнула Мириэль, откладывая журнал и направляясь в сторону возмущающихся. – Оставьте ее в покое!

После инцидента с головастиком она держалась на расстоянии от девочки, хотя и подозревала, что карандашные каракули, которые таинственным образом появились на ее гипсе, когда она проснулась этим утром, и клубок червей между ее простынями две ночи назад были делом рук Жанны. Однако это не означало, что другие пациенты имели какое-то право запугивать ее. В конце концов, она всего-навсего ребенок. Лишь на несколько лет старше Эви.

– Никому не разрешается влезать без очереди, – пробурчал парень с ручищами, как у Джека Демпси[23]. Его красное, изуродованное болезнью лицо делало его еще более похожим на человека, только что отстоявшего на ринге двенадцать раундов.

– Это не значит, что ты можешь обзывать ее.

– Я могу делать все, что мне, черт возьми, заблагорассудится.

Еще один мужчина шагнул в сторону от очереди.

– Что, Дин? Спешишь, чтобы тебе сегодня побыстрее надрали задницу?

Мириэль узнала его – сначала по грубым, бесформенным рукам, затем по ярким голубым глазам. Это был Фрэнк, гид, на которого она накричала в свой первый день в Карвилле. Он махнул в сторону Жанны своей когтистой рукой.

– В любом случае, я обещал, что застолблю для нее место.

Жанна подскочила к нему, улыбка, милая, хотя и слегка зловещая, растянулась на ее лице. Дин нахмурился, но прекратил ворчать, и Мириэль вернулась к утомительному списку.

– Вижу, ты нашла способ не стоять в очереди, – проговорил Фрэнк, когда они с Жанной несколько минут спустя оказались у входа. – Тебе идет эта форма.

Мириэль не ответила на его улыбку.

– Никому не идет матово-белый.

Он усмехнулся.

– Ты так же хорошо умеешь принимать комплименты, как и сбегать.

Игнорируя его пристальный взгляд, она положила журнал на сгиб загипсованной руки и пролистала его, чтобы найти их имена. Она назвала дозу Жанны сестре Верене и уже искала имя Фрэнка, когда ее внимание привлекло какое-то движение. Прежде чем она поняла, что происходит, кусочки ваты поплыли в воздухе. Они собрались вместе в маленькое облачко, взлетая с руки девочки, а затем рассеялись, порхая вниз, как огромные квадратные снежинки. Жанна хихикнула. Она пронеслась мимо ширмы и выскочила за дверь. Белые квадратики приземлились повсюду – на рентгеновское оборудование, на пол, на голову дока Джека.

– Кхм, – промычала сестра Верена, откладывая шприц и смахивая их с плеч и заостренных крыльев шляпы.

Мириэль наклонилась и начала собирать вату с пола. Фрэнк присел на корточки рядом с ней.

– Я никогда в жизни не встречала более отвратительного ребенка, – пробормотала она. Ее дети никогда бы так себя не повели.

– Не суди ее слишком строго, – проговорил Фрэнк, помогая Мириэль убирать беспорядок. – Она здесь уже три года, и за все это время никаких вестей от ее семьи. Ни посетителей, ни писем. Отец высадил ее у главных ворот и, уходя, даже не оглянулся.

Мириэль посмотрела на него, затем снова на ватные квадратики, разбросанные по половицам. Вездесущая боль, которая не покидала ее из-за разлуки с дочерями, стала еще ощутимее. Знали ли они, как сильно она старается вернуться к ним? Или они чувствуют себя такими же покинутыми и забытыми, как Жанна?

Глава 15

Снаружи аптека выглядела как один из домов для пациентов: длинное одноэтажное строение, примыкающее к дорожке. Но вместо кроватей, тумбочек и диванов в гостиной она была заставлена шкафами, весами и булькающим оборудованием.

Мириэль задержалась в дверях, наслаждаясь странными звуками и запахами. Именно такое место рисовало ее воображение, пока она находилась в тюрьме. Именно в таком месте они могут найти лекарство.

Она представилась старшей медсестре по имени Беатрис, и, как цыпленок, следовала за женщиной по пятам, пока та показывала Мириэль помещение. Миксер промышленного размера стоял на прилавке, взбивая мазь. Дезинфицирующее средство пузырилось в пароварке неподалеку. На скамье у противоположной стены стояли банки для фильтрации с бледно-желтой жидкостью. В задней части комнаты до потолка тянулись открытые полки, заставленные бутылочками с лекарствами.

– Над чем мы сегодня работаем? – спросила Мириэль. – Что-то новенькое?

– Почему бы и нет. Присаживайтесь, а я принесу все необходимое.

Мириэль схватила табурет и села за большой стол с мраморной столешницей в центре комнаты. Если бы Vanity Fair брали у Мириэль интервью о том, как она, скромная пациентка, нашла лекарство от проказы, именно такую фотографию они разместили бы на обложке. Она сидела там же, где и сейчас, повернувшись к камере, держа мензурку и улыбаясь. Как бы Чарли гордился ею тогда!

Униформу, конечно, придется снять. Ей понадобится стрижка и, возможно, перманент. Будет нетрудно убедить косметолога посетить колонию, как только все излечатся.

В тот момент, когда сестра Беатрис подошла к столу со стопкой железных подносов, появилась Айрин, которая тоже работала в аптеке.

– Извините, я опоздала, – запыхалась она. – Мне нужно было уладить небольшой конфликт в доме.

Пенни против доллара, что это было связано с какой-то шуткой, которую Жанна сыграла с кем-то из соседей по дому. По крайней мере, Мириэль была не единственной, кого терроризировала девочка. Она вспомнила вчерашний рассказ Фрэнка об отце девочки. Каким бы жестоким ни было письмо Чарли, он, по крайней мере, не забыл ее.

Айрин уселась за стол рядом. Белая хлопчатобумажная униформа смотрелась на ней хуже, чем на Мириэль. Ткань натянулась на ее широких бедрах и морщила, а пуговицы на груди угрожали вот-вот расстегнуться. Вот вам и одежда фабричного производства, большие размеры и тому подобное.

Сестра Беатрис переключила внимание Мириэль на железные подносы. Каждый из них был выложен неглубокими отверстиями. Формы для капсул, объяснила она. Затем принесла электроплитку и поставила на нее кастрюлю с желатином. Как только он таял, женщины должны были заливать каждую форму горячей жидкостью.

Работа оказалась гораздо менее эффектной, чем представлялось Мириэль. Не раз она обжигала пальцы расплавленным желатином, не сразу осознавая, что сделала это, пока не обнаруживала, что ее кожа покраснела и покрылась волдырями. Ее громоздкий гипс постоянно мешал. Айрин не ошпарилась ни разу. Она безостановочно болтала в процессе, почти не глядя на формы, и все равно получала более ровное покрытие, чем Мириэль.

Айрин рассказывала истории о своей жизни. «Я помню, как однажды, когда…» или «В мои молодые годы…». Между повествованиями не было четкой хронологии или связи, и Мириэль было трудно поспевать за ходом ее мыслей. Иногда Айрин останавливалась на середине рассказа и поворачивала в совершенно новом направлении. В других случаях она делала паузу на середине предложения, стучала по гипсу Мириэль и говорила: «Осторожно, детка! Берегись этих капель!», и Мириэль, посмотрев вниз, обнаруживала новый ожог.

К тому времени, когда они покончили со всеми подносами, Мириэль уловила достаточно фрагментов из рассказов Айрин, чтобы собрать воедино ее историю. Она выросла на ферме где-то в восточной части Техаса. Рано вышла замуж. У нее был сын. Потеряла мужа на какой-то войне. Не на Великой войне[24]. Куба? Филиппины? Мириэль не смогла разобраться. После его смерти Айрин с сыном переехала в город. Она снова вышла замуж. Развелась. За одного она вышла замуж по любви. За другого, «настоящего сукина сына», – из-за денег. Но Мириэль не была уверена, кто есть кто и в каком порядке это было. В конце концов, Айрин и ее сын вернулись в Восточный Техас, на этот раз со средствами, чтобы купить и обрабатывать собственную ферму. Это был «классный финал». До болезни.

Когда желатин остыл и затвердел, сестра Беатрис принесла большую банку масла чаульмугры. Запах протухшей рыбы, который Мириэль сразу узнала, распространился по комнате в ту же минуту, как она сняла крышку.

– Я думала, мы сегодня работаем над чем-то новым, – разочаровано протянула Мириэль.

Сестра Беатрис улыбнулась и продемонстрировала банку какао-порошка.

– Так и есть.

– Какао-порошок может быть ключом к борьбе с болезнью?

– О, я сомневаюсь в этом, – ответила женщина, – но оно может облегчить прием чаульмугры.

– И, надеюсь, поможет ей оставаться внутри, – пробормотала Айрин себе под нос.

Сестра Беатрис вручила Мириэль и Айрин по стеклянной пипетке. Она проинструктировала их, как наполнить капсулы маслом и класть сверху щепотку какао, прежде чем запечатать их каплей горячего желатина. Айрин сразу же принялась за работу, но Мириэль отложила пипетку и закрыла лицо руками.

– Что случилось, детка?

– Какао?! Какао! – Она стукнула гипсом о стол, пожалев об этом через мгновение, потому что острая боль пронзила ее руку. Банка с маслом чаульмугры зазвенела, пипетка покатилась к краю. Айрин поймала ее прежде, чем она успела упасть на пол и разбиться вдребезги. – Я думала, что сегодня мы будем делать что-то важное.

– Мы и делаем. Сколько раз тебя рвало таблетками от чаульмугры и твоим обедом вместе с ними? Черт возьми, половина жителей колонии предпочла бы смазывать волосы этой дрянью, чем глотать ее.

– Это все еще не лекарство. Ничто из того, что я делаю – ни здесь, ни в лазарете, ни в этой ужасной перевязочной клинике, – не способствует моему возвращению домой.

– Это не так.

Мириэль повернулась к Айрин лицом и здоровой рукой сжала ее ладонь.

– Мне нужно вернуться домой. Ты же мать. Ты понимаешь.

– Ты сдашь двенадцать отрицательных тестов и получишь досрочное освобождение.

– Я не могу ждать так долго. Это займет год, может быть, дольше. А некоторые люди никогда не добирают до двенадцати. Что, если я одна из них? Лекарство – единственная надежда.

– Все не так просто. И это не произойдет в одночасье. А пока то, что ты делаешь, достаточно важно.

Мириэль отпустила руку Айрин, взяла свою пипетку и погрузила ее в банку с маслом.

– Что за важность в наполнении капсул, смене постельного белья или отметке имен в журнале учета?

– Во-первых, если ты хоть в чем-то похожа на меня, а это так, ты сойдешь с ума, если не будешь чем-то занята.

Мириэль отсчитала десять капель и перешла к следующей капсуле. Айрин ошибалась. Они нисколько не похожи друг на друга. И дело не в том, что у Айрин отсутствует чувство стиля и не в ее жизнерадостном характере. Мириэль ничего не знала о том, что такое быть занятой, если не считать маджонг днем и танцевальную вечеринку вечером. И она, конечно, не понимала желания быть занятой. Последние четыре дня были самыми напряженными в ее жизни, и все, что она хотела сделать сегодня по окончании работы – это забраться в свою постель и проспать неделю. Занятость приводила к морщинам, преждевременной седине и нервному смеху.

– Может быть, я не создана для… работы.

Айрин резко обернулась.

– Ты хочешь сказать, что никогда не работала? Ни одного дня за всю свою жизнь?

– Во время войны я устраивала благотворительный обед для Красного Креста.

– Детка, это не считается работой. Я доила коров и собирала яйца из-под кур еще до того, как научилась ходить. После моего первого замужества я пять лет подряд подавала еду в закусочной в Далласе. Это определенно лучше, чем убирать сарай. Тем не менее, тамошние клиенты порой распускали руки.

– Ты была официанткой в закусочной?!

Айрин пожала плечами.

– Что из того? Девчонки хотят есть так же, как и парни. И мне нужно было заботиться о сыне. Ты хочешь сказать, что не надела бы униформу и не подавала бы мужикам завтрак, если бы только так смогла бы прокормить своих девочек?

– Конечно, я бы это сделала, – ответила Мириэль и дернула свой ужасно растянутый и колючий воротник. – Я ведь теперь ношу форму, так? Просто… я все еще не понимаю, как это помогает.

– Форма?

– Нет, все это. – Она махнула пипеткой, как указкой, в сторону нагроможденного перед ними какао-порошка, масла и желатина.

– Послушай, каждый должен найти свой собственный смысл в том, что он делает. Для одних людей это работа. Для других – это служение Богу. А некоторые просто пытаются выжить.

Мириэль уставилась на мраморную столешницу. Она напомнила ей о туалетном столике дома. Завитки черного и серого сквозь сверкающий белый камень. Как она здесь оказалась? Чего бы она только не отдала за то, чтобы погрузить пальцы в пудру для лица, а не в какао, ощутить аромат любимых духов eau de la violette вместо тухлого масла чаульмугры.

Айрин легонько подтолкнула ее локтем.

– Я не говорю, что однажды ты не поможешь найти лекарство, которое освободит всех нас и вернет тебя домой. Но между этим моментом и тем, когда ты покажешь себя, пройдет чертовски много дней, детка, и не все они будут приятными. Лучше всего, если у тебя есть какая-то причина вставать утром, иначе в один из этих дней ты просто перестанешь о чем-либо беспокоиться. Они не зря называют это болезнью живых мертвецов.

Мириэль медленно кивнула, затем выпрямилась и снова окунула пипетку в масло.

– Я хочу доказать, что сестра Верена ошибается. И мой муж тоже. Они оба думают, что я ни на что не способна.

Айрин одарила ее заговорщической улыбкой.

– Это хорошее начало.

14 апреля 1926 года

Дорогой Чарли,

Как поживают Эви и Хелен? Пришли еще один рисунок Эви со своим следующим письмом, хорошо? И ты должен написать в тот момент, когда Хелен начнет ходить или произнесет свое первое слово. Мне грустно думать, что, когда я вернусь домой, она будет болтать и топать, а я пропущу все эти драгоценные первые мгновения. Ты научишь ее говорить «мама», правда?

Очень скучаю по всем вам, но ты будешь рад узнать, что я ужасно занята благодаря тому, что много работаю. Но работа занимает мои руки, в то время как вы занимаете мои мысли. В течение нескольких часов каждый день я нахожусь рядом с медсестрами и врачами, спасая жизни таких же пациентов. Все это очень важно и волнующе. Мне сказали, что я быстро учусь и привношу ощущение бодрости и стиля в это заброшенное заведение.

Чахотка и пневмония являются здесь более серьезными убийцами, чем сама болезнь, хотя она, безусловно, наносит свою долю вреда. Кстати, конечности у людей просто так не отваливаются. Это просто чушь собачья. Многие пациенты получают травмы рук и ног из-за повреждения нервов. Без тщательного ухода такие травмы могут загноиться и закончиться ампутацией пальцев на ногах, руках или даже всей ноги. Есть пациенты, которые страдают мышечной слабостью или порой даже слепнут. Но не волнуйся, я все еще в полном здравии. Ни одного нового пятна или симптома с тех пор, как я приехала сюда.

Я могла бы долго писать обо всем, что делаю, но у меня просто нет времени. Обнимаю и целую девочек. Если кто-нибудь из наших друзей захочет написать, пока я буду ухаживать за своей больной тетей, пожалуйста, убедись, что сможешь это проконтролировать.

Твоя жена,

Мириэль

Глава 16

Мириэль стояла спиной к зеркалу и вытягивала шею, пытаясь разглядеть свое отражение. Стал ли очаг на ее плече темнее? Нет, это оказалась просто грязь на стекле. Однако пятно на ее пояснице было больше, чем на прошлой неделе, на полсантиметра. По крайней мере, с этого ракурса. Когда она посмотрела через противоположное плечо, оно показалось меньше.

Однако новое повреждение на ее шее нельзя было объяснить ни ракурсом, ни грязным зеркалом. Она заметила его в тюрьме, но винила в этом раздражении затхлое постельное белье и плохой воздух в камере. Затем, после того как ее освободили, она сочла, что причина в колючем воротнике униформы. Но теперь, по прошествии почти месяца, стало невозможно отрицать, что появилось новое поражение.

Она провела указательным пальцем по этому месту. Оно было едва ли больше десятицентовой монетки, но красное и шершавое на ощупь. Нескольких нитей жемчуга или мехового палантина было бы достаточно, чтобы скрыть его. Немного пудры для лица тоже могло бы помочь. Но она не могла не думать снова о Бен-Гуре – испуганное лицо стражника, когда он обнаружил мать и сестру Бен-Гура в темнице, то, как толпа разбежалась при крике: «Прокаженный!»

«Ни звука, – прошептала его сестра, когда они увидели спящего Бен-Гура. – Он принадлежит живым, а мы – мертвым».

Правда ли это? Неужели Мириэль просто обманывала себя надеждами на исцеление? Неужели она тоже принадлежала к мертвым? Это определенно было так, когда она оглядывала колонию. И не из-за изуродованных лиц и отсутствующих конечностей. Это было в глазах обитателей. Даже у тех, кто мог видеть, во взгляде была пустота.

Конечно, не у всех. Не у Фрэнка и не у Айрин. Даже у Жанны в глазах светился огонек, хотя и озорной. Хотя, возможно, они тоже были глупцами.

Мириэль завернулась в кимоно, туго затянув шелковые завязки на талии, и вернулась в свою комнату, чтобы переодеться для работы. Одно утешало в обязанности носить унылую униформу: это избавляло ее от необходимости перебирать платья, шляпы и туфли, чтобы создать подходящий ансамбль. Док Джек недавно снял с нее гипс. Ее кисть все еще болела, но, по крайней мере, теперь она могла застегнуть оба рукава.

Когда она прибыла в перевязочную клинику, несколько пациентов уже отмачивали ноги или скрипели зубами, пока сестры осматривали и бинтовали их раны.

– Принесите мне, пожалуйста, немного ихтиоловой мази, миссис Марвин, – попросила сестра Верена еще до того, как Мириэль успела повесить свой плащ.

Она сбросила его и схватила мазь из шкафчика.

– Не слишком ли много я прошу, настаивая, чтобы вы приходили вовремя? – поинтересовалась женщина, когда Мириэль протянула ей банку. Она присела рядом с пациентом в инвалидном кресле. Одна его нога была ампутирована до колена. Другая, вытянутая и опирающаяся на табурет, была покрыта язвами.

– Это не та мазь. Сколько раз я должна повторить, ихтиол – это фиолетовая мазь, а не белая. – Она вернула банку Мириэль. – Полагаю, что минимум внимания – это тоже непосильная задача?

Мириэль вернулась к шкафчику и сменила белую мазь на фиолетовую. Ничего из того, что она делала, не устраивало сестру Верену. В каком это смысле – минимум?!

В течение следующих нескольких часов Мириэль вытирала ноги, опорожняла тазы с водой и приносила медикаменты. Ближе к концу ее смены появился Гектор. Он прихрамывал, когда шел, а кожа вокруг его запястий все еще была чуть красной от наручников. Он сел на один из низких табуретов, и она налила для него воду в таз.

Мириэль видела его всего несколько раз с момента их приезда и всегда мимоходом. Казалось, он, как и Айрин, старался быть занятым и хватался за разную работу по всей колонии. В свободное время он держался в компании других мексиканцев, а сегодня, как всегда, приподнял шляпу и кивнул ей.

– Cómo está, señora?[25]

Мириэль с трудом удержалась от того, чтобы не поднять руку, и прикрыть очаг на шее.

– Просто шоколадно, – сухо сказала она. – А у тебя?

– No estoy mal.[26]

Она смотрела, как он расшнуровывает ботинки, снимает носки и аккуратно засовывает их под стул. Мужчина закатал брюки, явно выданные в больнице. Мириэль определила по тусклой ткани и неровному шву, но они были значительно лучше по сравнению с изодранными брюками, в которых он прибыл. Разматывая старые бинты, покрывавшие его ступни и голени, Гектор поморщился.

– Сейчас, я помогу. – Мириэль зачерпнула полную ладонь воды из таза. – Иногда нужно немного смочить марлю, это помогает размягчить ее. – Она накапала воду на бинты и принялась снимать их. Это была медленная, прерывистая работа. Всякий раз, встречая сопротивление или чувствуя, что повязка прилипает к его коже, она зачерпывала еще воды. Сначала Гектор сидел неподвижно, стиснув челюсти, с побелевшими костяшками пальцев. Но вскоре его плечи и руки расслабились.

Мириэль тоже расслабилась. Она подсунула полотенце под свои колени для амортизации и закатала рукава рубашки. Кожа Гектора была грубой и потрескавшейся с несколькими выступающими узелками, из которых сочилась молочная жидкость. Одна из ран, полученных им во время бегства в Юме, все еще не зажила. Чтобы не причинять ему больше боли, она работала вокруг этих областей с особой осторожностью.

– По правде говоря, я не то чтобы в шоколаде. Проснувшись сегодня утром, я обнаружила в своих тапочках зубную пасту. Назойливое внимание Жанны, без сомнения. И эта работа – совсем не то, чего я ожидала. Я думала, что буду… В общем, не знаю, о чем я думала, но точно не о таком. – Она посмотрела на него, ожидая какого-то ответа, однако он только улыбнулся. Вероятно, плохо говорил по-английски. Она продолжила: – У каждого есть свои сильные стороны, верно? Вот все это – не мое. У меня хорошо получается… танцевать, прекрасно выглядеть и устраивать шикарные вечеринки.

Она закончила разбинтовывать его правую ногу, опустила ступню в таз с водой и принялась за левую.

– Думаю, то, что я говорю, звучит довольно легкомысленно. Не то чтобы ты меня понимал. Но еще я была хорошей матерью. Во всяком случае, раньше. У меня две дочери, и я безумно скучаю по ним. У моей младшей недавно был ее первый день рождения. Кто знает, – ее голос дрогнул, и она вытерла глаза рукавом, – кто знает, вспомнит ли она меня, когда я вернусь домой. Но я обязательно вернусь домой. Это единственное, в чем я уверена.

Она наконец размотала повязку и опустила его левую ступню в воду. Он глубоко вздохнул и пошевелил пальцами ног.

– Я думаю, что и это у вас хорошо получается, – проговорил он.

Мириэль вскинула голову.

– Вы говорите по-английски?

– Я родился в Калифорнии, как и вы.

– О… э-э… извините, я предположила… Откуда вы знаете, что я родилась именно там?

– Я узнал вас по журналам. Последний фильм вашего мужа был muy graciosa… очень смешной.

Внутренности Мириэль сжались. Она быстро огляделась, но никого поблизости, чтобы услышать их разговор, не было.

– Он был бы рад такой оценке. Критики не считали, что это было muy graciosa или даже немного graciosa. Она посмотрела вниз на четкую впадину у основания своего безымянного пальца. Она никогда не носила обручальное кольцо во время работы в клинике. – Я… я даже не смотрела этот фильм. Вы ведь никому не расскажете, правда? Я имею в виду, про меня и моего мужа.

Сплетни здесь разносились быстрее, чем фляжка джина на безалкогольной вечеринке. Один бестактный поступок, и к ужину вся колония узнает ее настоящее имя. А дальше – озлобленный обитатель, письмо редактору бульварной газеты, и вся страна в курсе, что она прокаженная.

– Ваш секрет в безопасности, сеньора.

Возможно, дело было в теплых глазах Гектора или в их совместном путешествии в том душном товарном вагоне, но Мириэль поверила ему.

– Спасибо.

Она собрала использованные бинты и вытерла влажный пол полотенцем. Ее взгляд снова зацепился за длинную рану на его ноге, которая так и не зажила с момента их прибытия.

– Почему ты пытался сбежать?

– Я мог бы задать тот же вопрос.

– У тебя тоже есть семья?

– Sí.[27] Три мальчика и девочка. Теперь они уже взрослые.

– Ты пытался вернуться к ним. – Она посмотрела в залитое дождем окно на низкие серые облака. Территория Карвилла простиралась на акры за лабиринтом домов и медицинских зданий. Но иногда она вызывала такую же клаустрофобию, как и ее тюремная камера. Что хорошего было в теннисных лужайках и бейсбольных площадках, аппаратах с содовой и кинопроекторах, когда вы не можете видеть своих детей?

– Я бежал не к ним. Мне там больше не рады.

Его слова отвлекли ее внимание от окна.

– Тогда куда ты пытался отправиться?

Он пожал плечами.

– Куда-нибудь, где я смог бы найти работу.

Он рассказал ей, как познакомился со своей женой, и они поженились совсем юными. Какое-то время жизнь была хорошей. Они владели небольшой бобовой фермой к югу от Семидесятой улицы. Потом случилась болезнь. Слишком быстро. Не так, как у некоторых, кто годами не испытывает ничего, кроме небольшого онемения и нескольких прыщей. Быстро расползлись слухи, и никто больше не покупал их урожай. Они потеряли ферму. Его детей исключили из школы. Они переехали на север, в Сан-Габриэль, но вскоре люди зароптали и там. Появился департамент здравоохранения и бросил его в дом для вредителей[28]. Его жена и дети стали изгоями и голодали. Никто не хотел, чтобы жена прокаженного собирала их фрукты, мыла их полы, или даже убирала их конюшни. Никто не хотел, чтобы дети прокаженного играли с их детьми. Он сбежал, и они снова двинулись в путь. Потом еще раз. Без лечения болезнь усугублялась, ее невозможно было скрыть.

– Больше никто в вашей семье не заболел? – поинтересовалась она.

– Gracias a Dios[29], нет. Но вскоре моя жена боялась смотреть на меня. – Он оторвался от взгляда Мириэль и уставился на пустую стену позади нее. – Я случайно услышал, как мой старший сын сказал, что хотел бы, чтобы я поскорее умер, чтобы они все освободились от меня. После этого я ушел.

Пока она вытирала его ноги, промокая капли воды на его красной восковой коже, он рассказывал о случайных работах, которые выполнял на побережье. Он сшивал мешки из-под муки и спал под ними, когда шел дождь, отсылая почти всю зарплату своей семье.

– Даже когда я исчез, им пришлось тяжело, – сказал он. – Без фермы им нечем заниматься. Я не знал, что здесь найдется работа. Это немного, но уже кое-что.

Оба молчали, пока Мириэль заканчивала вытирать его ноги. Нежность в его голосе, когда он говорил о своей семье, подтверждала, насколько сильно он все еще волнуется за них. Отчаяние в его глазах, когда он пытался бежать в Юме, приобрело для нее смысл. Она тоже ощутила его, теперь острее, чем раньше, словно часть истории Гектора запала ей в душу и стала ее собственной.

Мириэль протянула ему ботинки.

– Как только появится лекарство, мы оба сможем отправиться домой.

– Надеюсь, я продержусь так долго, сеньора. – Мужчина посмотрел вниз на свои покрытые язвами ноги.

– Конечно, продержишься.

Гектор, прихрамывая, пересек комнату, где его ждала сестра Верена с мазями и свежими повязками. Мириэль схватила таз с водой и понесла его к бункеру. Она поймала свое отражение в дрожащей воде – волосы вьются, нос блестит, над воротником блузки красуется уродливое красное пятно. Ей хотелось надеяться, что она тоже продержится так долго.

Глава 17

В тот вечер Мириэль сидела на потертом, но удобном диване в гостиной восемнадцатого дома. Ее спина болела от многочасового таскания тазов с водой и сгорбленной позы над вонючими ногами. Таблетки чаульмугры, которые она приняла за ужином, урчали у нее в животе. Когда она рыгнула, на языке остался странный вкус шоколадной рыбы.

Она пыталась не думать о том, что ждет ее завтра в лазарете. Больше горшков, без сомнения. И звона колокольчиков. И капризные пациенты, которым необходимо поправлять подушку каждые пять минут. Она могла просто не появиться. Поспать и принять долгую горячую ванну, когда ее соседи по дому пойдут на обед. Но тогда сестра Верена получила бы удовлетворение от того, что оказалась права на ее счет. И Чарли тоже. Кроме того, Гектор сказал ей, что она хорошо справляется со своими обязанностями. Когда она развернула и вытерла его ноги, она ни разу не содрогнулась и не почувствовала рвотный позыв, как в первые дни работы в клинике.

Она потерла затекшую шею и постаралась не вспоминать о том, как это здорово держать в руке ледяной джин-физ[30], и наслаждаться звучащим на заднем плане джазом. У Айрин был фонограф Victrola[31], и она поставила его в гостиной, чтобы им мог пользоваться любой желающий. Но кто-то – скорее всего, Жанна – сломал проигрыватель. Мистер Ли, китаец, который жил в доме тридцать и, по словам Айрин, мог починить все, что угодно, ждал запчастей, чтобы привести его в порядок. Поэтому, чтобы заполнить тишину, Мириэль оставалось слушать стрекот сверчков, доносившийся через открытое окно.

Она знала о людях, приезжающих в такие города, как Нью-Йорк, Чикаго, Лос-Анджелес, и страдающих от нервного срыва из-за постоянного шума. Мириэль чувствовала прямо противоположное. Деревенская тишина действовала ей на нервы. Неудивительно, что целый дом в Карвилле был зарезервирован для тех, кто сошел с ума.

Она скинула туфли и поджала под себя ноги. Одна из соседок по дому оставила на боковом столике смятый журнал. Мириэль взяла его, чтобы чем-то заняться. С обложки на нее смотрела юная старлетка с блестящими черными волосами и медово-карими глазами. Они встречались однажды на вечеринке, не так ли? Мириэль толком не могла вспомнить. В Голливуде было слишком много девушек такого типа – молодых, хорошеньких, полных надежд. В их цепких взглядах сквозили неприкрытые амбиции. Они с Чарли посмеивались над этими особами. Над тем, как те заискивали перед ним и всеми остальными, кто, по их мнению, имел влияние в студии. Тогда они с Чарли были без ума друг от друга, и так близки, как только могут быть близки два человека. Теперь мысль о том, что он один на вечеринках, окруженный подобострастными инженю[32], заставляла ее беспокойный желудок сжиматься еще сильнее.

Чем дольше она смотрела, тем более похожими на кинжалы становились глаза девушки с обложки. Мириэль натянула воротник блузки на пятно на шее и открыла журнал, чтобы избавиться от этих глаз. Первые несколько страниц заполняла реклама пишущих машинок и зубной пасты. Затем заголовок и анонс на весь разворот предстоящего выпуска Paramount Pictures – «Поцелуй Золушки». Ей не нужно было возвращаться к обложке или проверять страницу с содержанием, чтобы понять, что журнал устарел на несколько месяцев. Она вспомнила, что Чарли говорил о картине сразу после Рождества. Впрочем, это относилось ко всему в Карвилле, ужасно провинциальном и отстающем от современности на месяцы, если не годы.

Но это лучше, чем слушать сверчков. Она как раз открыла первую статью и начала читать, когда скрип половиц привлек ее внимание. Подняв глаза и обнаружив Жанну, стоящую в дверях, она ощутила, как раздражение покалывает ее кожу. Как долго девчонка стояла там, тараща глаза? Что за пакость она замышляла?

Но та одарила Мириэль застенчивой улыбкой, и раздражение отступило. У ее дочери Эви были такая же россыпь веснушек на носу и такая же дурацкая привычка посасывать кончики своих косичек. Однако сейчас это казалось сущим пустяком, и у Мириэль перехватило горло при воспоминании обо всех тех случаях, когда она ругала Эви вместо того, чтобы оставить ее в покое.

– Тебе не обязательно стоять там, – обратилась Мириэль к девочке.

Жанна еще мгновение помялась в дверях, затем подскочила и запрыгнула на диван рядом с Мириэль. Подушка дивана застонала. Девочка указала на журнал.

– Просто желтая пресса, – заметила Мириэль. – Истории об актерах и актрисах. Обзоры последних фотографий. Ничего такого, что могло бы заинтересовать маленькую девочку.

Жанна покачала головой. Мириэль и сама понимала, что это не так. Она натыкалась на цветные карандаши и ржавые домкраты, которые Жанна оставляла валяться повсюду. Но она не могла винить девочку за то, что ей было скучно, когда весь ее мир состоял из переплетения больничных зданий и нескольких акров болота.

– Хорошо. Я почитаю вслух, чтобы ты могла послушать.

Первая статья была об актрисе, которая ушла с экрана после нервного срыва. В последнее время она не могла работать больше трех-четырех часов в день и много раз падала в обморок на съемочной площадке от явной слабости.

– Неудивительно, – прокомментировала Мириэль. – Эти студии выжимают своих актеров.

Она сделала паузу, вспомнив последний фильм Чарли, в котором он начал сниматься вскоре после трагедии. Он почти жил в студии. Он винил в этом настроение Мириэль, но она знала, что это происходит в том числе из-за крупных продюсеров.

Жанна подтолкнула ее локтем, и Мириэль продолжила читать. Врачи актрисы отправили ее на какой-то горный курорт для абсолютного отдыха и покоя. Здесь Мириэль снова сделала паузу и хихикнула. Если бы этот курорт было чем-то похож на Карвилл, вся эта тишина, вероятно, ухудшила бы ее состояние.

– «Крайне прискорбно видеть, как такая завораживающая женщина похудела и стала издерганной, – читала Мириэль комментарий одного из старых приятелей актрисы по экрану. – Ее некогда прекрасный цвет лица стал похож на цвет лица прока…» – Мириэль поперхнулась этим словом.

Она взглянула на Жанну, которая лежала, положив голову на противоположный подлокотник, болтая одной ногой в воздухе и посасывая кончик своей косички. Хотелось надеяться, что мычания Мириэль было достаточно, чтобы замаскировать это ненавистное слово. Она закрыла журнал и положила его себе на колени вниз обложкой.

– На сегодня хватит голливудских сплетен. Уверена, что тебе уже давно пора спать.

Жанна нахмурилась, но поднялась с дивана и поплелась в свою комнату. Когда она ушла, Мириэль вернулась к статье и вырвала страницу, скомкав ее в крошечный шарик, прежде чем выбросить в мусорное ведро.

Что бы подумали те же самые голливудские светские львицы, если бы узнали, что среди них был настоящий прокаженный? Какие ужасные вещи они бы тогда говорили? На мгновение во время чтения ей показалось, что она почти дома. Свежий, соленый воздух. Крики чайки. Блеск и восторг. Но это слово пронзило ее, как гигантский крюк, его шип зацепил ее плоть, и потянул обратно в душный воздух, верещащих сверчков и абсолютную серость Карвилла. Как долго Чарли сможет врать, что она навещает больную тетю, прежде чем друзья и репортеры заподозрят неладное?

Глава 18

Три дня спустя Мириэль сидела в аптеке, наполняя баночки ихтиоловой мазью, а та глупая статья все еще не выходила у нее из головы. Даже постоянное хлопанье резинкой сидящей рядом Айрин не могло до конца отвлечь ее.

Прокаженный. Разве люди не понимают, какое это ужасное слово? Неужели им все равно? Тем утром она провела в ду́ше почти час и извела половину куска мыла, пытаясь смыть ощущение унижения, которым ее окатила эта статья, это слово.

Не помогало и то, что теперь от ужасной мази ее руки были в фиолетовых пятнах и пахли тухлыми яйцами. Она попыталась вытереть ладони о фартук, повязанный поверх юбки, но пятна не прошли. Карвилл буквально проник в нее, коварный, как сама болезнь, когда все, чего она хотела, – это освободиться от них обоих.

Айрин, которая каким-то образом умудрилась не заляпать руки, покачала головой.

– Ты выглядишь ужасно. Ты зря потратила столько воды этим утром, тебе, похоже, придется снова принять душ.

Мириэль зачерпнула немного мази из миксера и размазала ее по подбородку Айрин и по передней части ее белой униформы. Глаза той расширились до размеров серебряных долларов. Она перестала хихикать, и они обе уставились на цветную полосу на ее блузке.

Прежде чем Мириэль успела извиниться – что, черт возьми, на нее нашло?! – Айрин сунула руку в миксер и бросила в Мириэль фиолетовый комок, попав чуть ниже воротника, забрызгав шею и блузку. Та мгновение пялилась на это безобразие, затем они одновременно устремились к чану с мазью. Ткнув Айрин своими липкими, вонючими пальцами, Мириэль безудержно расхохоталась. Запретных зон не было: ни волосы, ни юбки, ни рукава рубашек, ни мочки ушей. Испачканная ладонь Айрин шмякнула по ее лицу, и Мириэль почувствовала резкий привкус серы на губах и языке. Но даже это ее не остановило. С того дня, как умер Феликс, она ни разу так не смеялась. Такого беспорядка она не устраивала с тех пор, как в пять лет добралась до румян своей бабушки.

Громкий топот наконец прекратил этот хаос.

– Иисус, Мария, Иосиф! – воскликнула сестра Верена. – Что здесь происходит?

Обе женщины опустили руки по швам и замерли. Сестра Верена появилась неожиданно, как всегда.

– Простите, сестра, – пробормотала Айрин. – Мы… э-э… все немного вышло из-под контроля.

– Я хочу заметить, что это аптека, а не детская площадка.

Мириэль знала, что ей следует помалкивать. Сестра Верена выглядела так, словно проглотила пчелу и хотела на ком-то применить ее жало. Но смех, который Мириэль поспешно подавила, все еще клокотал у основания ее горла, медленно поднимаясь вверх, поэтому она заговорила:

– Это моя вина. Я начала это. Я подумала, – что-то среднее между икотой и хихиканьем вырвалось у нее изо рта, – я просто подумала, что униформе Айрин не помешал бы какой-нибудь цвет.

Вырвалось еще несколько смешков, прежде чем Мириэль смогла заставить себя успокоиться. Айрин искоса взглянула на нее, ее плотно сжатые губы с трудом удерживались от улыбки.

– Мы все уберем, – заверила Мириэль.

– Разумеется, вы это сделаете. И поскольку вы взяли на себя ответственность, миссис Марвин, я вычту стоимость потраченной мази и новой униформы из вашей зарплаты.

– Да, сестра, – произнесла Мириэль писклявым голосом, грозящим снова сорваться на смех.

– И я хотела бы увидеть вас в своем кабинете, как только этот беспорядок будет убран, и вы, – ее прищуренные глаза прошлись по пятнам на униформе Мириэль, – снова будете выглядеть презентабельно.

Прежде чем Мириэль смогла обрести дар речи, сестра Верена повернулась и ушла. Айрин схватила ведро с мыльной водой, и они вместе соскребли сгустки мази, заляпавшие комнату.

* * *

Даже после усердного намыливания и протирания спиртом кожа Мириэль оставалась покрытой бледными красновато-фиолетовыми пятнами. Пудра для лица помогла лишь слегка замаскировать их. Она сняла запачканную униформу и надела свой самый простой наряд – костюм-двойку из сиреневого шерстяного крепа. На нем не было ни бисера, ни лент, ни оборок, а юбка была значительно ниже колен. Сегодня она сделала достаточно, чтобы спровоцировать сестру Верену; она не хотела оспаривать ее определение «презентабельного».

Кабинет сестры Верены располагался в комнате размером со шкаф между крыльями двух больших зданий, служивших мужским лазаретом. В то время как большинство других побеленных дверей по всей колонии были потертыми и грязными от использования, дверь сестры Верены сияла так, как будто Мириэль была первой, кто постучал в нее.

– Войдите, – послышалось изнутри.

Мириэль разгладила свой костюм и открыла дверь.

– А, миссис Марвин. – Сестра Верена указала на стул с прямой спинкой перед своим столом.

Мириэль вдруг почувствовала себя так же, как в школе, когда директриса поймала ее с пачкой сигарет. Она хранила их для подруги, и сама не собиралась курить. Все знали, что от сигарет желтеют зубы и они делают дыхание отвратительным для поцелуев. Но, тем не менее, она была наказана. Двенадцать ударов паддлом[33] директрисы. Теперь она сидела на стуле с прямой спинкой и старалась не ерзать, почти ожидая, что сестра Верена вытащит паддл из-под своего стола.

Но женщина сидела, сложив руки домиком и барабанила пальцами, ее серые глаза остановились на Мириэль. Несколько мгновений тишину наполнял только этот размеренный, ровный звук. Затем она заговорила:

– Несмотря на сегодняшний инцидент, вы справились со своей работой в больнице лучше, чем я ожидала.

Мириэль склонила голову набок.

– Справилась?

– М-м-м, – промычала сестра Верена в ответ. – У некоторых людей не хватает для этого силы духа. Нам даже приходилось перенаправлять Сестер, не сумевших справиться с ежедневными ужасами здесь, в другие места, для другого предназначения. – Она откинулась на спинку стула и сцепила пальцы. – Я не говорю, что вы быстры или опытны, но в вас, похоже, есть определенная… выдержка.

В жизни Мириэль хвалили за множество вещей – ее милую улыбку и шелковистые волосы, ее стильную одежду и яркие драгоценности, ее великолепный дом и вышколенный персонал, но никто никогда не предполагал, что у нее есть какие-либо достоинства, кроме умения подать себя.

Выдержка? Это было некрасивое слово. Гортанное и резкое. Но когда она услышала его снова, ей очень понравился этот звук. У законников была выдержка. У альпинистов и пилотов самолетов. Она выпрямилась в кресле.

– Благодарю.

– Однако все это не имеет значения, поскольку вы, похоже, по-прежнему не беспокоитесь ни о ком, кроме себя.

Эта фраза разрушили фантазию о покорении гор.

– Но я беспокоюсь! Беспокоюсь об Айрин и… и Гекторе. Да ведь несколько дней назад я читала Жанне сказку на ночь!

Сестра Верена недоверчиво посмотрела на нее, словно она откуда-то знала, что «сказка на ночь» на самом деле была статьей из раздела сплетен в Picture-Play.

– А как насчет сегодняшнего дня? Подумайте о тех пациентах, которые будут страдать, когда у нас закончится мазь. Женщины в лазарете терпеть не могут звонить в колокольчик в вашу смену, потому что, когда вы подходите, у вас нет для них ни доброго слова, ни хотя бы улыбки. Или те, кто видит в перевязочной, как вы уносите их полотенца двумя пальцами, будто они кишат вшами.

– Некоторые из них пахнут так, будто никогда раньше не видели мыла, – попыталась оправдаться Мириэль, надеясь, что сестра Верена улыбнется. Вместо этого она только сильнее нахмурилась.

– Я просто не понимаю, как вы можете принимать такую позицию, когда…

Стук в дверь спас Мириэль от слов, которых она боялась еще в аптеке. Без этой работы она вряд ли смогла бы доказать Чарли, что изменилась. Без этой работы она не могла бы помочь найти лекарство.

Сестра Верена проворчала что-то себе под нос, прежде чем сказать:

– Войдите.

Дверь открылась, и появился Фрэнк. Он выглядел так, словно только что вышел из столовой – рукава рубашки закатаны, волосы взъерошены, через плечо перекинуто грязное кухонное полотенце.

– Извините, что вмешиваюсь в ваш разговор. – Он улыбнулся обеим, затем протянул сестре Верене коробку размером с книгу. – Это пришло для вас с сегодняшней поставкой.

Коробка загремела, когда она взяла ее, и кислое выражение ее лица испарилось.

– Я не ожидала этого раньше следующей недели.

– Думаю, вы рады этому.

Сестра Верена сорвала оберточную коричневую бумагу и подняла крышку. Внутри оказалось сотни разноцветных конфетных сердечек. Она надела очки, которые висели у нее на шее на цепочке, и принялась рыться в конфетах, читая надписи, выбитые в центре, прежде чем, наконец, выбрать одну и положить ее на язык. Она закрыла глаза и восхищенно выдохнула.

Губы Мириэль тронула улыбка. Она искоса взглянула на Фрэнка, который, казалось, не находил ничего смешного или странного в детском удовольствии, получаемом женщиной от леденцов, раздаваемых на танцах в день Святого Валентина и детских вечеринках.

Сестра Верена положила в рот еще один, прежде чем протянуть коробку Фрэнку.

– Не откажусь. – Он использовал свои скрюченные пальцы, как клещи, и вытащил из коробки желтое сердечко, подбросил его в воздух и поймал на язык.

Сестра Верена хихикнула и, словно спохватившись, протянула коробку Мириэль.

Та взяла конфету и повертела ее в ладони. «Будь моей» было выбито в центре. Феликс любил их в детстве. С удовольствием читал вслух надпись на каждой, прежде чем съесть. Она почти слышала, как он щебечет: «Попроси папу», «Милая болтовня», «Я люблю тебя». Она быстро прожевала маленькую конфету, чуть не подавившись, когда глотала.

– Mais, я оставлю вас наедине с этим. – Фрэнк вышел, но обернулся, прежде чем закрыть дверь. – Скажите, миссис Марвин, вы придете в понедельник на собрание клуба поддержки?

Какой еще клуб? Что за южную тарабарщину он нес? Потом она вспомнила, как он болтал о каком-то благотворительном социальном клубе в первый день ее приезда. Она взглянула на сестру Верену, затем снова на Фрэнка.

– Почему нет? Я с нетерпением жду этого момента. Ты знаешь, как сильно я забочусь о… э-э… распространении радости.

Его ярко-голубые глаза подозрительно сузились.

– Рад это слышать. Значит, я могу рассчитывать на твою помощь в организации празднования Четвертого июля?

– Я в твоем распоряжении. – Она встала и повернулась к сестре Верене. – Спасибо за беседу, сестра. Мне неприятно отрывать вас от этих конфет. Вы можете быть уверены: я приняла все, что вы сказали, близко к сердцу. – Она сверкнула своей самой невинной улыбкой. – Увидимся в понедельник в лазарете?

Лицо сестры Верены снова стало серьезным, губы вновь поджались. Она смахнула конфетную крошку с белого нагрудника своего облачения.

– Я буду ждать вас ровно в семь, а не в девять или девять тридцать, как вы привыкли приходить. Поскольку вы уйдете пораньше, чтобы присутствовать на собрании клуба мистера Гаррета.

Губы Мириэль дрогнули, но ей удалось сдержать улыбку.

– Значит, в семь.

Глава 19

Весь следующий день в лазарете сестра Верена загружала ее работой. Не успевала Мириэль ответить на звонок или записать температуру пациента, как она требовала заточить иглы, свернуть бинты или заправить пустые кровати. Если бинты были свернуты недостаточно плотно, или углы постельного белья не были заправлены с военной точностью, сестра Верена заставляла все переделывать. К часу дня, когда ее наконец отпустили, Мириэль, действительно, с нетерпением ждала встречи в клубе поддержки. По крайней мере, это дало бы ей возможность присесть.

Когда она прибыла в зал отдыха, собрание шло полным ходом. Тяжелая дверь с грохотом закрылась за ней. Фрэнк, сидевший на низкой платформе перед несколькими рядами стульев, замолчал, и все присутствующие вытянули шеи, глядя на нее.

Мириэль улыбнулась и махнула рукой, чтобы они продолжали, но стук ее каблуков по сосновому полу разносился вокруг почти так же громко, как звук захлопнувшейся двери. Фрэнк молчал, пока она пробиралась вперед, мимо пустых стульев, к месту рядом с Айрин.

– Вы готовы, вам удобно, миссис Марвин? – спросил он.

– Да, вполне. Спасибо.

Фрэнк возобновил чтение протоколов за прошлый месяц, и Мириэль огляделась. Игроки, которые обычно толпились в дальнем углу зала, перекидываясь в карты и стуча игральными костями, ушли. Казалось, лишь немногие решили остаться на собрание. Окна по обе стороны зала были открыты, легкий ветерок уносил сигаретный дым и запах арахиса, задержавшийся после вчерашнего фильма. Несмотря на это, воздух был горячим и липким, и она пожалела, что не захватила с собой веер.

Айрин наклонилась ко ней.

– Приятный сюрприз – увидеть тебя здесь.

– Сюрприз? Разве я не похожа на благотворителя? – прошептала она в ответ.

– Детка, ты много на кого похожа, но благотворитель не входит в их число.

– Я хочу, чтобы ты знала… – Позади них послышалось ворчание, и Мириэль поняла, что она уже не шепчет. Она понизила голос и продолжила: – Я лично доставила чек в клуб «Голосуйте за женщин», когда мне было шестнадцать.

– Выворачивать свой карман на бархатной подкладке и маршировать по улицам – это не то же самое. – Айрин вытащила из сумки веер из пальмовых листьев и обмахнулась. – Сестра Верена заставила тебя прийти?

– Нет. Я пришла по собственной воле. Большое спасибо. – С этими словами она выхватила у Айрин веер и принялась обмахиваться. – Но мне действительно нужно что-то предпринять, чтобы она отцепилась.

– Вы обе хотите чем-то поделиться? – произнес Фрэнк, глядя прямо на них.

Мириэль покачала головой. Айрин повернулась к нему и улыбнулась.

– Почему бы нет? Полли только что рассказывала мне, как ей не терпится помочь.

Мириэль ткнула Айрин локтем. Та, продолжая улыбаться, выдернула веер.

– Рад, что вы готовы внести свой вклад, но не могли бы вы любезно…

– Ты можешь помочь, прекратив свою болтовню, – крикнул кто-то позади них, прервав Фрэнка.

– Почему бы Полли не помочь, перестав время от времени задирать нос, – сказал другой мужчина в толпе.

Айрин резко обернулась.

– Кто это сказал? У меня есть два кулака, которые прямо сейчас могут кое-что показать твоему носу.

– Что, маленькая мисс Задавака не может постоять за себя? Слишком боится, что сломает ноготь?

– Почему бы нам не устроить распродажу выпечки? Полли может принести примирительный пирог.

Айрин начала перелезать через свой стул, сверкая своими красными подвязками. Мириэль схватила ее за руку. Она слышала гораздо худшие вещи, когда о ней шептались в чайных комнатах Лос-Анджелеса и клубах кабаре.

– Не обращай внимания. Они просто завидуют.

– Я бы скорее позавидовал свинье, – сказал кто-то.

– Ты и выглядишь как свинья, так что ничего удивительного, – раздался голос из дальнего конца.

Мириэль сидела прямо, задрав подбородок, и смотрела вперед, пока сыпались новые оскорбления, адресованные ей и другим присутствующим. Но внутри она ощущала боль от этих слов.

Фрэнк постучал тыльной стороной ладони по маленькому столику перед собой. Когда это не помогло успокоить группу, он взял кока-колу и стукнул бутылкой по полу.

– Довольно! Этот клуб – не место для издевательств и оскорблений. Mais! Разве мы недостаточно получаем от остального мира?

Крики и ворчание прекратились. Айрин раздраженно оглядывалась, размахивая перед собой веером.

– Вот так-то лучше, – проговорил Фрэнк. – А теперь, я полагаю, самое время принести извинения.

– Извините, – сказал голос позади нее.

– Извини, Полли, – произнес другой.

Фрэнк перевел взгляд на нее.

– Извинения приняты, – проговорила она. Однако он не отвел взгляда. Более того, он стал еще более колким. Она взялась за свое ожерелье и накрутила бусины на палец. Тишина в комнате была такой же удушающей, как и жара. – Ну, хорошо. – Она повернулась и оглядела остальных членов клуба. Она встречала их всех на дорожках или в обеденном зале. Многие из них приходили на перевязку или инъекции масла чаульмугры во время ее смен. Но она не потрудилась узнать их имена или откуда они родом.

– Простите, если я показалась вам немного… отчужденной.

– Немного?! – усмехнулся мужчина в заднем ряду.

Фрэнк снова грохнул бутылкой об пол, и мужчина опустился на свое место.

– Ну, может быть, больше, чем немного. Но я здесь новенькая, и все это… – ее горло сжалось, – …немного ошеломляет… и совсем не то, к чему я привыкла.

– Что ж, – проговорил мужчина, сидевший несколькими рядами дальше. – Я слышал, что сам дьявол останавливался в Карвилле, но сбежал уже на следующий день, предпочтя Ад этой дыре.

Снова послышался стук бутылки Френка, хотя Мириэль уловила, как он хихикнул вместе с остальными членами клуба. Напряжение в комнате, всего несколько мгновений назад густое, как патока, исчезло. Мириэль развернулась обратно. Айрин сжала ее руку. Мириэль не осознавала, что ее трясло, пока не почувствовала ладонь подруги.

Совещание продолжилось отчетом о доходах и расходах столовой. Она не знала, что магазин находится в ведении пациентов или что из вырученных средств финансируют клубные мероприятия, такие, как предстоящее празднование Четвертого июля, а также выделяют небольшую стипендию для слепых пациентов.

Когда Фрэнк сообщил программу мероприятия – специальная церемония поднятия флага перед административным зданием, за которой пациенты смогут наблюдать из-за живой изгороди, и ужин на пикнике под дубами, – Мириэль подняла руку.

– Это все? – уточнила она. – Какое же это празднование?

Фрэнк допил свою колу и выразительно посмотрел на нее.

– Если у тебя есть другие идеи, непременно поделись ими.

– Для начала понадобятся декорации. Скатерти, украшения, возможно, что-то вроде растяжек. И музыка. И если будет музыка, то должны быть и танцы. Фейерверки, если мы сможем их достать. Игры для детей. О, а как насчет фонтана с пуншем в центре двора?

– Ты вызываешься все это устроить? – спросил он, не пытаясь скрыть смех.

– Ну, нет. Я больше по придумкам. Но я с радостью оценю выбор цвета и ткани.

– Это звучит очень мило, миссис Марвин, но боюсь, что у клуба нет ни денег, ни рабочей силы для подобной вечеринки.

– А как насчет того, чтобы пригласить поиграть Hot Rocks? – спросила женщина, сидевшая через два места от Мириэль.

– Ага, – согласилась другая.

Фрэнк подался вперед.

– Знаешь, это неплохая идея. Лето – напряженное время для столовой. Держу пари, мы могли бы даже немного отблагодарить их за беспокойство.

– Кто такие Hot Rocks? – прошептала Мириэль Айрин, представляя себе какую-нибудь недавно прославившуюся джазовую группу из Нового Орлеана или Батон-Ружа.

– Пара парней из колонии, у которых есть музыкальные инструменты, и они иногда собираются вместе, чтобы поиграть. Они хороши.

У Мириэль были сомнения на сей счет. Но даже плохая музыка – лучше, чем ничего.

– Мы могли бы спросить на складе, есть ли у них какие-нибудь старые простыни, которые можно было бы покрасить и использовать для оформления, – предложила другая женщина.

– Отличная идея, Норма. Я собираюсь поручить это тебе, – сказал Фрэнк, затем, взглянув на Мириэль, продолжил: – Я уверен, что некоторые другие дамы из клуба будут рады помочь.

– Я не умею шить. Одна из тех вещей, на которые я просто никогда не могла решиться. Лучше позвонить портному. – Она огляделась и, не увидев поддержки, добавила: – Или зайти в универмаг… или затянуть пояса.

– Перестань болтать, детка, – прошептала Айрин.

Мириэль кивнула.

– Тогда… что, если тебе спланировать пару игр для детворы? – предложил ей Фрэнк. – Что-то вроде охоты за сокровищами или лягушачьи бега?

– Вот это отлично! – вмешалась Айрин, как раз в тот момент, когда Мириэль начала качать головой. – У тебя две девочки. Должно быть, ты побывала с ними на десятках детских вечеринок.

Ее охватил приступ паники. Ее руки и ноги похолодели, хотя ветерок стих, и в зале было жарче, чем обычно. Она не ходила на подобные вечеринки много месяцев. Даже когда Эви исполнилось семь. От мысли о воздушных шарах, смехе и бегающих детях у нее скрутило живот. «Где была няня?!» – вот о чем все спрашивали. Но Мириэль тоже должна была присматривать. Должна была услышать всплеск. Должна была увидеть, как он упал.

Она моргнула, и шарики исчезли. Смех. Солнечный свет, отражающийся от бассейна.

Фрэнк взял ручку. Она была специально сконструирована с очень широким корпусом, чтобы он мог держать ее в своих искалеченных руках.

– Миссис Марвин отвечает за детские игры.

Прежде чем Мириэль смогла обрести дар речи, собрание было закрыто, и люди встали, чтобы разойтись. Она вытерла липкой рукой пот со лба и подошла к Фрэнку.

– Поручи мне что-нибудь другое, – выдавила она после глубокого вдоха. – Я напишу своему мужу и попрошу его прислать нам целый ящик фейерверков.

Несколько оставшихся членов клуба с интересом оглянулись.

– Это было бы здорово, – произнес один из них.

– Я не видел фейерверка пятнадцать лет, – добавил другой.

– Видишь, – подхватила Мириэль, – это гораздо лучше, чем какие-то глупые детские игры.

– Если только твой муж не сам мистер Кулидж[34], фейерверк может оказаться непростой задачей. И, если не ошибаюсь, детские игры были твоей идеей. – Фрэнк сложил свои бумаги в аккуратную стопку и встал. Когда он снова посмотрел на нее, его взгляд смягчился. – Вот что я подумал: почему бы тебе не попросить своего мужа прислать нам кое-что для детской охоты за сокровищами? Леденцы на палочке. Бейсбольные карточки. Может быть, несколько ракушек. Я помогу с остальным.

– И фейерверки! – крикнул один из членов клуба, уходя.

– И фейерверки, – пробормотала Мириэль, направляясь к выходу. Чарли должен был знать кого-то, кто мог бы достать фейерверки. В те дни их использовали на всех лучших вечеринках в Хиллз. Но игры?! Ей не следовало даже упоминать об этом. В тот момент она думала не о Феликсе, а о Жанне и о том, что простая старомодная забава может пойти ей на пользу. Ее сердце колотилось так же громко, как стучали ее каблуки, когда она пересекала комнату. Громко, как дверь, захлопнувшаяся за ней. Если бы она была дома, то сейчас уже пила бы вторую рюмку. Может, даже третью. Всегда казалось, что выпивка унимает этот грохот. Здесь единственной возможностью унять его было перетерпеть.

Глава 20

В тот вечер, когда Айрин пришла за ней, Мириэль отказалась идти на ужин, сославшись на то, что таблетки чаульмугры, принятые за обедом, вызвали у нее расстройство желудка. В восемнадцатом доме было тихо, все ушли в столовую, и Мириэль распахнула окно и приоткрыла дверь, чтобы впустить в комнату свежий воздух. Если в начале июня было так жарко, что же будет в июле и августе? Она заказала электрический вентилятор, как и некоторые из ее соседей по дому, но его еще не доставили. Однако даже самая лучшая модель каталога, независимо от того, как быстро вращались его лопасти, не смогла бы превратить болотистый воздух Луизианы в свежий, бодрящий воздух, который был дома в Калифорнии.

Она легла на свою кровать, пружины заскулили, а одеяло под ней смялось. Прошло больше часа после собрания клуба поддержки, а ее сердце все еще колотилось так, точно она только что поднялась на дюжину лестничных пролетов, или станцевала чарльстон под три песни подряд, или прыгнула с головой в бассейн, чтобы спасти своего тонущего сына. Конечно, тогда она не обратила внимания ни на стук своего сердца, ни на тяжесть промокшей одежды. Она поняла это только после. Шум голосов. Чарли и еще один человек в бассейне рядом с ней. Взрывы смеха на другом конце двора в продолжающейся игре «приколи хвост ослу». Оранжевый воздушный шар, каким-то образом вырвавшийся на свободу, уносящийся ввысь.

Теперь ее руки дрожали так, как в ее первые трезвые дни в окружной больнице. Она подтянула колени, сложила руки на груди и прикрыла глаза от лучей заходящего солнца. Она так сильно сжала левое запястье, что насечки браслета впились в шрам на ее коже.

* * *

Мириэль не помнила, как заснула, но когда очнулась, за окном была тьма. Ее руки больше не дрожали, а сердце в груди билось медленно и ровно. Паника ослабила свою хватку, оставив скорбь глубоко внутри.

Она встала и включила свет. По всему дому раздавались шаги. Слышались тихие голоса. В ванной включался и выключался кран. Она взглянула на маленькие серебряные часы, стоявшие у ее кровати. Только восемь. Она никогда раньше так быстро не впадала в забытье и не выходила из него. Неужели ее душевная рана зажила, или просто зарубцевалась?

Не потрудившись взглянуть в ручное зеркальце, она схватила набор канцелярских принадлежностей и направилась в гостиную. Две ее соседки по дому болтали на переднем крыльце. Остальные все еще отсутствовали или готовились ко сну, оставив гостиную в ее распоряжении. Включив лампу, она обнаружила на боковом столике тарелку с картофельным салатом и бутерброд с ветчиной. На клочке бумаги рядом, крупным, закрученным почерком Айрин было написано ее имя: Полли.

Она опустилась на диван, поджав под себя ноги, и отложила свои канцелярские принадлежности. Она должна была съесть хотя бы несколько кусочков, просто чтобы выразить свою благодарность. Она проглотила их легче, чем ожидалось, поэтому попробовала еще. Не прошло и пяти минут, как она съела целиком бутерброд и весь картофельный салат. Она даже провела пальцем по тарелке и слизнула дочиста майонез.

После смерти Феликса друзья присылали дорогие подарки – фрукты, сыр и сладости, столь же роскошные, сколь и безличные. Наверняка кто-то съел все эти продукты. Может быть, Мириэль и сама давилась кусочком камамбера или засахаренного ананаса. Или все это пропало? И было выброшено вместе с увядшими цветами и письмами с соболезнованиями?

Она отставила тарелку и, забрав канцелярские принадлежности, направилась к шаткому письменному столу в углу комнаты. Чарли должно хватить месяца, чтобы раздобыть и отправить сюда ящик фейерверков. Она попросит его прислать и трещотки для детей. И конфеты. И дюжину леденцов размером с хлебную тарелку, которые можно купить на пирсе Оушен-парка. Феликсу они очень нравились.

Эви тоже, хотя Мириэль не покупала их ей целую вечность. Первое, что она сделает, как только вернется домой и обустроится, – отвезет девочек на пирс. Не обращая внимания на толпу. Не задумываясь, что солнце испортит ей макияж и добавит веснушек Эви. Не беспокоясь, что призрак Феликса тоже будет там с ними. Чарли написал о втором шансе. Возвращение Мириэль домой станет их вторым шансом, и на этот раз она все не испортит.

Не успела Мириэль снять колпачок с ручки, как почувствовала, что кто-то похлопал ее по плечу. Позади нее стояла Жанна, держа в руках экземпляр Picture-Play. Она помахала журналом и кивнула на диван.

– Я не могу читать тебе прямо сейчас, – отказалась Мириэль, поворачиваясь обратно к столу. – Я пишу важное письмо.

Жанна топнула ногой и бросила журнал поверх бумаги с золотым обрезом. Уголки журнала были загнуты, а цветная фотография на обложке начала выцветать. Но, по крайней мере, этот выпуск был более свежим, чем тот, который они читали. Отставание составляло всего два месяца вместо шести.

– Может быть, когда я закончу со своим письмом, – согласилась она, переворачивая обложку, чтобы взглянуть на содержание.

«Жена продюсера застигнута в любовном гнездышке партнера» – гласил заголовок одной статьи. Вряд ли это было новостью. Роман продолжался уже много лет. «Агент Бюро запрета[35] допрашивает знаменитостей в связи с контрабандной» – писали в другой статье. Это тоже было правдой, но вряд ли подходило для девятилетней девочки.

– Я не могу читать тебе это, Жанна. Сестра Верена оторвет мне голову. Кроме того, журнал вообще-то для взрослых, да и половина того, что здесь печатается, – ложь. У тебя нет каких-нибудь детских сказок?

Жанна покачала головой.

Мириэль взглянула на настенные часы, затем надела колпачок на ручку.

– Хорошо, пошли. Я думаю, у нас достаточно времени до комендантского часа. – Она взяла девочку за руку и направилась к двери.

Снаружи в окружающей темноте трещали сверчки, а мотыльки бились о ширмы на дорожках. Воздух остыл и пах ночным жасмином.

Она ожидала, что Жанна отстранится в ту же минуту, как она прикоснется к ней. Но, пока они шли, девочка крепко держала ее за руку, не отпуская, даже когда мимо проезжал велосипед или инвалидная коляска, заставляя их отходить в сторону. Мириэль почти забыла, каково это – чувствовать в своей руке маленькую ладошку.

Здание размером чуть больше сарая находилось между двумя часовнями в восточной части колонии. Фрэнк назвал это читальным залом, когда они проходили мимо во время экскурсии по территории. За прошедшие с тех пор три месяца Мириэль ни разу не отважилась войти внутрь. Полуразрушенный, покосившийся фасад не внушал надежды на то, что в нем размещалось что-то большее, чем заплесневелые газеты и, возможно, несколько мышей.

Волна затхлого воздуха ударила в нос, когда Мириэль открыла дверь, но, включив свет, она обнаружила аккуратную комнату с несколькими книжными стеллажами. Жанна отпустила ее руку и пробежала пальцами по корешкам книг.

Мириэль села в одно из двух разномастных кресел.

– Давай, выбери какую-нибудь.

Жанна несколько минут рассматривала книги, вынимая некоторые и листая их пожелтевшие страницы, прежде чем вернуть на прежнее место. Мириэль знала, что в колонии есть небольшая школа. Один из пациентов днем вел занятия для детей, а другой преподавал в вечерней школе для взрослых, которые до этого никогда не учились читать или писать. Жанна посещала дневную школу, но нерегулярно. Мириэль часто видела, как она возится в саду Айрин или в гостиной строит башни из Lincoln Log[36], когда ей следовало бы быть на занятиях.

– Ты умеешь читать? – спросила Мириэль, вставая со стула.

Жанна только пожала плечами.

– Тогда давай я помогу тебе выбрать. – Она просмотрела названия, наконец остановившись на книге, на обложке которой были изображены закручивающиеся розовые побеги и маленькая девочка. – «Таинственный сад». Ты читала это?

Жанна покачала головой. Мириэль прихватила издание с собой и выключила свет. Раздался мышиный писк, и она поспешила закрыть дверь.

Вернувшись в дом номер восемнадцать, Мириэль прочитала вслух две главы, прежде чем закрыть книгу и передать ее Жанне.

– На сегодня достаточно.

Та издала писк, похожий на мышиный, и вернула роман Мириэль.

– Если ты надуешь губы или закатишь истерику, я больше не буду тебе читать в течение недели.

Жанна схватила книгу и поднялась с дивана. Мириэль тоже встала и вернулась к письменному столу. Она написала несколько строк – сначала, как всегда, спросила о девочках, а затем раструбила о своих грандиозных, если не героических, усилиях превратить ничтожный пикник четвертого июля в шумную вечеринку, подобающую такому дню. Она уже собиралась попросить фейерверк, когда легкое прикосновение к ее волосам испугало ее.

Она обернулась и увидела, что Жанна снова стоит за ее стулом.

– Ты напугала меня до смерти! Почему ты не в постели?

Девочка снова погладила ее по волосам.

– Знаешь, ты ведь никогда отсюда не выберешься.

По спине Мириэль пробежали мурашки.

– Значит, ты можешь говорить?

– Уезжают только их любимчики. Потому что им достаются все хорошие лекарства.

Мириэль отпрянула от Жанны и покачала головой.

– Все это время ты была тише воды, хотя прекрасно говоришь?!

Та пожала плечами.

– Я говорю только тогда, когда хочу.

– И кто же выбирает фаворитов? Я вижу, что здесь все получают одни и те же вонючие таблетки чаульмугры.

– Сестра Верена и остальные. Лучше всего помогает йодид. Но только немногие пациенты получают его. Сестрам ты не нравишься, так что тебе никогда его не дадут. – Она протянула руку, чтобы снова коснуться волос Мириэль, но та схватила ее ладонь.

Она легонько сжала пальцы Жанны, а затем отпустила.

– Это неправда. Сестры хотят, чтобы нам всем стало лучше.

– Поначалу все так думают. К тому времени, как ты все поймешь, будет уже слишком поздно. – Она уставилась на Мириэль, ее мутно-голубые глаза были странно спокойны. Затем она резко пожала плечами, сказала более детским голосом: – Спокойной ночи, – и выскочила из комнаты.

Мириэль смотрела ей вслед, потирая гусиную кожу на руках.

Глава 21

Жанна, должно быть, ошибалась насчет йодида. За время, проведенное в перевязочной клинике, лазарете и аптеке, Мириэль, помимо ужасных таблеток чаульмугры, столкнулась с десятками методов лечения. Мази из ртути и трихлоруксусной кислоты, растворы мышьяка, инъекции карболовой кислоты для особо крупных и стойких узелков. Но она ни разу не видела, чтобы кто-то получал йодид.

Возможно, именно шок, вызванный тем, что Жанна заговорила, заставил эту мысль вертеться в голове Мириэль. Она никогда не задавалась вопросом, какое лекарство получает тот или иной пациент. Всегда казалось, что это напрямую зависит от степени развития заболевания. Сестры действительно проявляли особую нежность к пациентам-католикам, особенно к тем, кто посещал бесчисленные мессы, молился с четками и занимался прочей церемониальной чепухой, находясь в маленькой часовне в течение всего дня. А еще – ясно, как белый день, что сестра Верена ее невзлюбила. Была ли Мириэль наивна, полагая, что все пациенты получают одинаковую помощь?

Несколько дней спустя, перед своей сменой в лазарете, она пробралась в аптеку чтобы прояснить для себя этот вопрос. Дверь оказалась не заперта, но комнате никого не было. Вдоль дальней стены выстроились полки с пузырьками с лекарствами. Большинство из них – таблетки и растворы, о которых она знала: аспирин, морфин, касторовое масло, кодеиновый эликсир, хинин, корень солодки. У других были странные научные названия: созоиодолат натрия или пирогаллиевая кислота. Еще одна полка, заполненная антисептиками: борной кислотой, лизолом и гамамелисом.

Она просмотрела большую часть этикеток, когда ее внимание привлекла маленькая бутылочка: Йодид калия. Мириэль подтащила скамеечку и уже собиралась взобраться на нее, когда позади нее раздался топот ног и шорох накрахмаленных юбок.

– Миссис Марвин? Что вы здесь делаете? – удивилась сестра Беатрис, когда Мириэль развернулась. – По графику вы должны помогать в аптеке в пятницу.

Мириэль сверкнула невинной улыбкой, несмотря на то что струйка пота намочила ее лифчик.

– Сегодня не пятница?! Должно быть, я перепутала свои дни.

В углу зашипела горелка Бунзена[37], и сестра Беатрис поспешила проверить пламя.

– Здесь это может произойти достаточно легко, – бросила она через плечо. – Просто убедитесь, что вы не перепутаете пятницу с субботой и не забудете вернуться.

– Не перепутаю.

Пока женщина стояла к ней спиной, Мириэль взобралась на табурет и потянулась за йодидом. Пришлось встать на цыпочки и подтолкнуть бутылку кончиками пальцев вперед, прежде чем ей удалось схватить ее. Она сунула пузырек в карман и спрыгнула вниз как раз в тот момент, когда сестра Беатрис повернулась к ней.

Струйка пота теперь казалась рекой, стекающей между ее грудей. Но она сумела еще раз улыбнуться и произнести: «Тогда увидимся в пятницу», прежде чем выскочить из комнаты.

– Вы снова опоздали, – процедила сестра Верена, когда Мириэль прибыла в лазарет.

Пузырек в кармане Мириэль напоминал ей отвратительную лягушку-быка, которые появлялись на лужайке после дождя. Тихое дребезжание таблеток было похоже на их прерывистое кваканье. В любой момент он может выскочить у нее из кармана и разоблачить ее.

– Я… э-э… подумала, что сегодня пятница, и пошла в аптеку.

– Тогда, возможно, вам следует приобрести календарь.

– Да, это отличная идея, – согласилась Мириэль.

Глаза сестры Верены сузились.

Таблетки, казалось, шуршали и квакали, хотя Мириэль стояла совершенно неподвижно. Она опустила руку, чтобы прикрыть выпуклость кармана.

– Ну, не стойте без дела, разбазаривая время. Надевайте фартук и принимайтесь за работу.

Мириэль кивнула и как можно более плавно и уверенно направилась к стене, где висели фартуки. Таблетки позвякивали с каждым шагом.

Впрочем, когда Мириэль, надев фартук, обернулась, сестра Верена уже перешла в противоположный конец лазарета, чтобы откачать выделения, пузырящиеся в трахеостомической[38] трубке пациента. Она принялась за работу: измеряла температуру пациентов и наполняла их стаканы водой, изо всех сил стараясь избегать как сестры Верены, так и сестры Лоретты, которые суетились тут же, носясь взад и вперед.

Таблетки не повредят, решила Мириэль, переходя от кровати к кровати с термометром и кувшином воды. Врачи не стали бы запасаться препаратом, если бы он был опасен. В худшем случае это ничего не даст. В лучшем – поражения кожи (в частности, то отвратительное на шее) исчезнут. Возможно, тогда ее отпустят домой пораньше, не дожидаясь двенадцати отрицательных кожных тестов или открытия лекарства.

Когда она подошла к раковине, чтобы наполнить кувшин, то взяла стакан воды и для себя. Оглянувшись через плечо, дабы убедиться, что никто не смотрит, вынула две маленькие белые таблетки. Не было ни отвратительного послевкусия, ни немедленного скручивания желудка. Вероятно, Жанна права; может быть, они действительно берегут эти таблетки для любимых пациентов, хотя бы по той причине, что принимать их приятнее, чем масло чаульмугры.

Мириэль набила баночку ватой, чтобы таблетки не гремели, и вернулась к своей работе, уже ощущая себя более здоровой и бодрой. По прошествии утра она обнаружила, что ее рука снова и снова скользит в карман, чтобы проверить, на месте ли пузырек с лекарством. Она прикинула, сколько таблеток будет принимать каждый день и где в своей комнате спрячет бутылочку. Это давало ей пищу для размышлений, пока она расстилала постельное белье или ждала момента, когда нужно вынуть градусник из-под языка пациента. Эта рутинная работа не приблизила ее к дому, к излечению, поэтому ей оставалось надеяться, что поможет йодид.

Принесли обед. Обслужив пациентов, Мириэль вынесла свою тарелку на улицу, чтобы съесть гамбо[39] с креветками и рисом, прислонившись к ограждению дорожки. Воздух – горячий и липкий – как бы то ни было, пах свежескошенной травой и цветущими розами. Значительно приятнее по сравнению с запахом лизола и мази в лазарете.

Она отправила в рот гамбо и принялась жевать. Ее вкусовые рецепторы защипало от жгучей приправы, но жирные креветки и рыхлый рис показались вкуснее, чем когда она только приехала. Как давно это произошло? Три месяца назад? Да, три месяца и десять дней. После смерти Феликса границы времени размягчились: день, неделя, месяц просто перетекали в следующий. Здесь они снова обрели свои очертания.

Развевающаяся голубая ткань, спешащая к лазарету, привлекла внимание Мириэль. Издалека огромные корнеты сестер действительно выглядели как птицы, застигнутые в полете. Ткань и крылья приняли форму женщины – одной из Сестер, имени которой Мириэль не знала. Она поспешила в лазарет и минуту спустя вернулась с сестрой Вереной.

– Я должна пойти помочь в операционной, – сообщила сестра Верена Мириэль. – Надеюсь, вы сможете занять себя под присмотром сестры Лоретты.

Мириэль, только что проглотившая ложку гамбо, попыталась сдержать смешок, поперхнулась и закашлялась. У сестры Лоретты было такое плохое зрение, что без своих толстых очков она не смогла бы разглядеть стоящего перед ней слона.

– Я сделаю все возможное, чтобы не разлететься на куски из-за нее.

Сестра Верена нахмурилась и поспешила прочь, ее сопровождающая старалась не отставать, шаркая ногами.

Вернувшись в лазарет, Мириэль убрала подносы с обедом, пока большинство женщин дремали. Даже сестра Лоретта, сидевшая в углу за столом медсестер, позволила своим векам закрыться. Но когда Мириэль пришла забрать последний поднос, она обнаружила, что ее соседка по дому – Мэдж – не спит и лежит с недовольным лицом. Изъязвленный и инфицированный узелок на ноге привел ее в лазарет больше недели назад. Рана зажила, но у Мэдж продолжала подниматься температура.

– Ты специально пришла за моим подносом в последнюю очередь, – зашипела женщина, – чтобы мне пришлось подольше сидеть с этими грязными тарелками и вдыхать этот тошнотворный запах креветок и перца.

– Ты съела почти всю тарелку гамбо.

– Это не значит, что мне нравится запах.

Мириэль забрала поднос, сунула его в прорезь тележки с едой и покатила ее к двери. Кухонный персонал будет ворчать, если она не успеет приготовить посуду к их приходу.

Не успела она отойти от тележки, как зазвонил колокольчик Мэдж. Мириэль махнула на нее рукой, чтобы та не разбудила этим звуком весь лазарет. Но та продолжала трезвонить, пока Мириэль не прошла через всю комнату к ее кровати.

– Не нужно спешить, куколка. Я всего лишь страдаю, – скривилась Мэдж.

– Я только что была рядом с тобой. Что тебе опять нужно?

– Я уронила свою книгу.

Книга Мэдж лежала на полу рядом с кроватью.

– Мы с тобой обе знаем, что ты вполне способна наклониться, чтобы достать ее.

– Что, если я упаду с кровати? Я могу сломать руку.

Мириэль наклонилась и подняла книгу.

– Поверь мне, для этого ты должна упасть с гораздо большей высоты. – Она бросила книгу на колени Мэдж и повернулась, чтобы уйти. Не прошла и трех шагов, как колокольчик Мэдж зазвонил снова.

– Тс-с! Ты собираешься разбудить всю колонию. – Она выхватила колокольчик из рук Мэдж и положила его на дальнюю сторону тумбочки.

– Мне не нравится это чтиво. Принеси мне что-то другое из читального зала.

– Я не могу оставить сестру Лоретту одну.

– Еще как можешь. Кроме того, что еще от тебя сейчас требуется? Припудрить носик? Перекрасить губы? А знаешь, есть один плюс в моем пребывании здесь: мне не нужно ждать часами напролет, пока ты прихорашиваешься в ванной.

– Ну, уж простите, что мне не наплевать на то, как я выгляжу!

Мэдж фыркнула.

– Будто это имеет значение, когда ты здесь и ждешь смерти. Ты думаешь, что старуху с косой, когда она придет за тобой, будет чертовски волновать, как ты выглядишь?

– Я не собираюсь умирать здесь, – возразила Мириэль, чувствуя себя еще более уверенной от ощущения веса пузырька в кармане. – Кроме того, девушка чувствует себя лучше всего, когда выглядит лучше всех.

Еще один смешок.

– Кстати, тебе стоит попробовать. – Мириэль убрала прядь волос Мэдж за ухо. Они оказались мягче, чем она ожидала. Насыщенно-коричневые с серебристыми прожилками. – На самом деле у тебя довольно красивые волосы. Ты когда-нибудь думала о бобе[40]?

Мэдж отбросила ее руку.

– Это чушь!

– Я могла бы постричь тебя. Я десятки раз наблюдала, как это делает мой стилист.

– Я бы предпочла почитать плохую книгу.

– Как угодно.

Мириэль отвернулась, но не успела сделать и нескольких шагов, как услышала хриплый голос Мэдж.

– Думаю, немного подстричься не помешает.

Она наточила ножницы, взятые из шкафа с медикаментами, и порылась в шкафчиках и ящиках лазарета, пока не нашла гребень. Гребень от вшей, но должен подойти. На самом деле она никогда никому не стригла волосы. Даже своим детям. Это была забота няни. Однако она уверенным шагом направилась к постели Мэдж, чтобы женщина не передумала.

– Сядь прямо и не двигайся. Я сделаю так, что ты в мгновение ока будешь выглядеть, как миссис Касл[41].

Волосы Мэдж сначала пришлось распутывать. Они были такие всклокоченные и неаккуратные, что было ясно – их уже несколько дней никто не расчесывал ни щеткой, ни гребнем. Мириэль старалась быть нежной, начинала разглаживать их снизу, осторожно продвигаясь к корням.

– Их нужно вымыть, ничего не поделаешь, – заявила Мириэль и накинула полотенца на плечи Мэдж, прежде чем облить ее голову водой и намылить сальные корни.

К ее удивлению, Мэдж не жаловалась и не протестовала, а с довольным вздохом отдалась пальцам Мириэль. Смыв мыло и пригладив пряди, Мириэль схватила ножницы. Ее первые движения были достаточно робкими. Волосы Мэдж доходили до середины спины. Она вспомнила ощущение шока, которое испытала, увидев свои собственные длинные, красивые волосы, разметавшиеся по полу вокруг нее, когда она в первый раз коротко постриглась. Мириэль надеялась, что у Мэдж не было такой же глупой привязанности.

Поскольку сестра Лоретта и другие пациенты все еще дремали, Мириэль не торопилась. Щелчок здесь и там, затем шаг назад для оценки. Сначала бока были неровными, и, чтобы выровнять их, Мириэль пришлось подстричь волосы немного короче, чем она намеревалась. Но когда она закончила и отступила в последний раз, то просияла, довольная результатом.

– Тебе так идет!

Мэдж погладила и потеребила свои волосы, ее лицо сморщилось.

– Дай мне зеркало. Я хочу посмотреть.

Быстрый взгляд на спящих пациентов, и Мириэль побежала в свою комнату. Она схватила серебряное ручное зеркальце и, после недолгих колебаний, румяна и губную помаду.

Мэдж требовала зеркало немедленно, но Мириэль настояла на том, чтобы еще несколько раз провести расческой.

– Ты испортила мой шедевр своими пальцами!

Когда она вытащила косметику из кармана фартука, Мэдж пренебрежительно махнула рукой.

– Мне не нужно это дерьмо. На кого я должна произвести впечатление?

– Дело не в том, чтобы произвести на кого-то впечатление. Все дело в том, чтобы прекрасно себя чувствовать. А теперь не шевелись. – Она обмакнула два пальца в румяна, слегка поколебавшись, прежде чем размазать их по щекам Мэдж. Кожа женщины была плотной и неровной от узелков, которые изъязвились, а затем зажили.

Несколько пациенток на соседних кроватях проснулись – вероятно, из-за суеты, устроенной Мэдж. И Мириэль чувствовала, как они смотрят на ее пальцы, зависшие над лицом женщины.

Просто сделай уже это, сказала она себе, вспомнив, что у нее та же болезнь. И те же бактерии, которые изуродовали лицо Мэдж, живут и внутри нее. Она провела пальцами по одной скуле, затем по другой, растушевывая и опускаясь вниз. Двадцать один год Мэдж провела здесь взаперти. Она, наверное, никогда в жизни не пользовалась косметикой.

– Так, теперь немного помады.

Когда Мириэль закончила, она протянула Мэдж зеркало. Женщина подержала его в нескольких дюймах от своего лица, затем вытянула руку. Ее глаза оставались прищуренными, а губы поджатыми.

Может быть, Мириэль переборщила с макияжем. Может быть, ей следовало только слегка подровнять волосы Мэдж, а не делать короткую стрижку.

– Тебе не нравится?

Из глаза Мэдж выкатилась слеза, и Мириэль поспешила за носовым платком. Она всего лишь пыталась помочь! Может быть, Чарли был прав: она совершенно неспособна представить себе потребности кого-то другого, кроме своих собственных.

Когда она вернулась с носовым платком, Мэдж все еще держала зеркало перед лицом.

– Твои волосы отрастут в мгновение ока, вот увидишь. И я могу стереть румяна и помаду. – Мириэль промокнула уголок носового платка в стакане с водой. Но когда она протянула руку, чтобы стереть макияж, Мэдж отстранилась.

– Я выгляжу… я выгляжу, как кинозвезда. – Она повернулась к другим пациентам, которые теперь сидели на своих кроватях, вытаращив глаза. – Разве нет? – Мэдж не стала дожидаться их ответа, а снова посмотрела в зеркало. – Чертова кинозвезда!

Мириэль видела не один раз, как эта женщина ухмыляется или насмехается, но никогда раньше она по-настоящему не улыбалась. Мириэль тоже улыбнулась.

– Я хочу быть следующей! – воскликнула женщина через одну кровать.

– Нет, я! – вмешалась другая. – Я хочу выглядеть так же, как Теда Бара[42].

– Нет, тебе это не нужно, – возразила Мириэль. – У нее ужасно большой нос. И эго в придачу к этому. Но я посмотрю, что можно придумать.

Вторая половина дня прошла быстрее, чем когда-либо с момента ее приезда. Она не заметила, как изменился свет, когда солнце пересекло небо. Она не заметила ни тиканья настенных часов, ни боли в ногах. Она не заметила возвращения сестры Верены, пока резкое «гм-м» не прервало радостную болтовню женщин.

– Пресвятая Дева! Что здесь происходит?!

Мириэль замерла, ее пальцы запутались в волосах очередной пациентки, а запястья были в мыльной пене.

– Я ухожу всего на три часа, а вы превращаете лазарет в… парикмахерскую! – Она произнесла это с таким отвращением, словно говорила: «бордель». – Где сестра Лоретта?

Та тихонько похрапывала в углу.

– Иисус, Мария, Иосиф!

Мириэль вытерла руки о фартук, подавляя смех. Единственный раз, когда она слышала, как сестра Верена ругалась (во всяком случае, в монашеской версии ругательств), это означало неприятности.

– Я подумала, что это может поднять настроение женщинам. Свежая стрижка. Немного румян. Здесь все время так тоскливо и…

– Для вас нет ничего святого? Это больница. Женщины здесь… – Она сделала паузу, взглянув поверх Мириэль на женщин, сидящих на своих постелях, прежде чем произнести слово «умирают». Но все услышали его в наступившей тишине. И все веселье, которое распустилось в комнате, пока Мириэль порхала от кровати к кровати со своими ножницами и расческой, увяло. – Здешние женщины больны. Они нуждаются в отдыхе и лекарствах, а не в стрижках и румянах.

Мириэль вытерла руки о фартук, ее взгляд остановился на сестре Верене.

– Возможно, им нужно и то и другое.

– Именно потому, что вы так думаете, вам здесь не место. Это было ошибкой с самого начала.

– Сегодня я чувствую себя лучше, чем за всю неделю! – неожиданно заявила Мэдж.

– Я тоже, – подхватила другая пациентка, поглаживая свою новую стрижку.

Заговорила женщина, чья голова все еще была намылена:

– Вы не можете выгнать Полли. Она еще не закончила с моими волосами!

Пристальный взгляд сестры Верены перебегал с одной женщины на другую, суровое выражение ее лица смягчилось, превратившись в смиренное.

– Женщина чувствует себя прекрасно, когда выглядит прекрасно, – добавила Мэдж, и Мириэль не смогла удержаться от улыбки.

– О, хорошо, – сказала наконец сестра Верена. – Но вы не должны уклоняться от своих других обязанностей, чтобы играть в парикмахера.

– Да, сестра.

– И больше никакой помады. Я не позволю вам превращать мой лазарет в логово безнравственности. – Она потопала прочь, прежде чем Мириэль успела навлечь на себя новые неприятности, расспрашивая о сурьме или пудре для лица. Лучше удовлетвориться малой победой и держать помаду в кармане. Прямо рядом с йодидом.

Глава 22

Мириэль продолжала принимать таблетки йодида калия три дня подряд. Она спрятала несколько штук в карман и сумочку и глотала их вместе с маслом чаульмугры. К четвертому дню она была уверена, что пятно на ее шее сгладилось и стало менее красным. К пятому дню бледное пятно у большого пальца, из-за которого начался весь этот кошмар, почти исчезло.

Поэтому на шестой день, когда у нее начали чесаться ноги, она не обратила на это особого внимания, обвиняя жару и душный воздух Луизианы. Она, как обычно, приняла таблетки и взялась за дело. Все в лазарете, кто был достаточно здоров, чтобы сидеть, хотели, чтобы их ногти были отполированы, а волосы уложены. Сестра Верена была занята заточкой игл, опорожнением горшков и сменой повязок.

На следующий день, когда она стояла в рентгеновском кабинете, помогая готовить инъекции густого масла чаульмугры, ее ноги зачесались еще сильнее. В маленькой комнате было душно, электрический вентилятор, жужжащий в углу, не справлялся с летней жарой. Когда она наклонилась, чтобы почесать ноги, сквозь шелковые чулки почувствовала десятки крошечных бугорков. Кто-то в восемнадцатом доме, должно быть, оставил прошлой ночью сетчатую дверь открытой и запустил комаров.

Через некоторое время зуд превратился в ноющую боль. Очередь пациентов, ожидающих укола, казалось, никогда не закончится. Она переступала с ноги на ногу и наконец подтащила ящик, чтобы сесть, но пульсация в ногах только усилилась.

Она ждала окрика сестры Верены. «Вы не можете стоять спокойно? Вам обязательно сидеть?» Но вместо этого та спросила:

– С вами все в порядке, миссис Марвин? Возможно, вы хотели бы взять отгул на вторую половину дня?

Была ли это уловка? И что-нибудь обрушится на голову Мириэль позже?

– Нет, я в порядке. Вполне способна закончить свою смену.

Звонок к ужину прозвенел как раз в тот момент, когда Мириэль закончила упаковывать иглы, вату и пустые бутылки из-под масла чаульмугры.

– Я пошлю одного из мужчин отнести медикаменты обратно в лазарет, – сказала сестра Верена. – Идите есть.

Уловка или нет, но Мириэль кивнула. Однако у нее не было никакого аппетита, и вместо этого она направилась к себе в комнату. По дороге она остановилась в ванной, проглотила таблетку йодида, которую заранее положила в карман, запила ее несколькими глотками воды. Она плеснула водой на щеки, наслаждаясь ощущением прохлады на коже. Когда она закрыла кран и выпрямилась, то увидела в зеркале свое отражение. Лицо покраснело. Пятно на ее шее, еще вчера плоское и бледное, распухло и превратилось в ярко-красный фурункул.

Она поспешила в свою комнату и сорвала чулки. Крошечные фурункулы покрывали ее ноги. Она коснулась одного из них. Было горячо и больно. Мириэль вздрогнула и опустила юбку, чтобы скрыть это зрелище, в кои-то веки благодарная за нелепую длину униформы. Что с ней происходит? Какая-то аллергия? Жесткое моющее средство, которое они использовали в прачечной, всегда беспокоило ее. Или, может быть, это от мыла? У нее закончилось ее любимое мыло, привезенное из дома, и она была вынуждена пользоваться обычным больничным, в ожидании, пока Чарли не пришлет еще.

Мириэль переоделась из униформы в ночную рубашку, стараясь не смотреть на свои больные, шишковатые ноги. Незачем ждать Чарли. Завтра, прежде чем принимать душ, она купит другое мыло в столовой. Она легла на свою кровать, не накрываясь ни простыней, ни одеялом. Немного воздуха пойдет ее коже на пользу. Однако ей все равно было жарко. И она чувствовала усталость. Солнечный свет проникал сквозь тонкие шелковые занавески, которые она сшила из юбки, испорченной прачкой. Часы у ее кровати показывали семнадцать тридцать. Стоит просто немного вздремнуть. Сегодня в зале отдыха будет вечер кино, и она обещала Айрин прийти. Имеющийся проектор был настоящей реликвией и ломал каждый второй барабан. Фильмы, которые там показывали, были древними – трех-, четырех-, иногда десятилетней давности. И всегда не слишком хорошими, в отличие от тех, которые она смотрела в никелодеонах и водевильных залах, пока ее отец и бабушка думали, что она пьет чай в гостиной какой-нибудь светской подружки. «Вифлеемская звезда», «Айвенго», «Джен Эйр» – фильмы, которые заставили ее влюбиться в кино задолго до того, как она встретила Чарли.

Она заснула с мыслями об этих фильмах. Джейн и красивый мистер Рочестер. Три волхва на своих верблюдах следуют за сияющей звездой через пустыню. Но в ее снах образы постоянно трансформировались. Она была Эсмеральдой в «Горбуне собора Парижской Богоматери», отводящей глаза от уродливого Квазимодо. Затем, так же внезапно, она превращалась в горбуна, с изуродованной спиной и конечностями, с грубой и волосатой кожей, с лицом монстра. Именно на нее теперь старались не смотреть. Она была Носферату, Франкенштейном, мистером Хайдом. Вскоре всем стало недостаточно просто отворачиваться. Они тыкали пальцем и хихикали. Они ахали и хмурились. Те немногие, кто осмеливался подойти близко, пинали и щипали ее. Они схватили ее за плечо и встряхнули.

– Полли, – сказали они, и она шлепнула их.

– Детка, очнись.

Мириэль резко проснулась, ее кулаки замолотили по сильным рукам, которые держали ее за плечи.

– Убирайся!

– Это я, детка. Айрин.

Айрин? Айрин. Мириэль села и обхватила себя руками.

– Мне снились чудовищные сны.

– Это понятно. Я услышала тебя на другом конце дома.

– Я не могу пойти в кино сегодня вечером. Я не могу.

– Кино? Детка, ты пропустила сеанс. Стадо буйволов не смогло бы тебя разбудить. – Она сняла руки Мириэль со своей шеи. – Завтрак ты тоже пропустила.

– Сейчас утро?

Айрин кивнула.

Мириэль потерла виски. У нее раскалывалась голова. Костяшки ее задеревеневших пальцев болели. Она проспала всю ночь, но не чувствовала себя отдохнувшей. Утро означало, что сейчас пятница. Пятница означала…

– О, черт! Мы ведь не опоздали на нашу смену в аптеку, не так ли? Сестра Верена спустит с меня шкуру, когда узнает об этом. – Мириэль спустила ноги на пол, чтобы встать. Прилив крови заставил ее нарывы пульсировать. Этим утром они стали больше. Краснее. Из одного или двух сочилась бледная густая жидкость. Она поспешила прикрыть ноги ночной рубашкой, но Айрин уже все увидела. Она наклонилась и коснулась одного из нарывов. Мириэль поморщилась.

– Как долго они у тебя?

– Это просто реакция на мыло. – Говоря это, Мириэль уже понимала, что это ложь. Она видела сотни таких шишек и язвочек в перевязочной клинике.

Айрин встала и положила руку на лоб Мириэль.

– Ты вся горишь. Я отведу тебя в лазарет.

– Нет. Я не могу. Я в порядке. – Ее голос был тонким и дрожащим. Она попыталась встать, но боль в ногах была невыносимой, и она снова опустилась на матрас.

– Так, сиди смирно. Я прикачу инвалидное кресло.

Путь в лазарет никогда еще не казался таким долгим. На каждом изгибе и повороте дорожки они встречали кого-то, кто смотрел на Мириэль в инвалидном кресле так же, как прохожие на улице смотрели на Чарли, их глаза говорили: «Это он? Невероятно. Это не может быть он!» Когда Айрин везла ее мимо Бригады Кресел-качалок, они не просто пялились, они любопытствовали:

– Что случилось, миссис Марвин?

– Вы заболели?

В их голосах звучало волнение, как будто они получили сенсационную новость, которая обязательно попадет на первую полосу.

– Отвалите, старые пижоны, – бросила им Айрин через плечо.

Мириэль пожалела, что не может встать и наступить каждому на ногу. Или пнуть их между ног, чтобы они согнулись пополам и увидели разноцветные всполохи от боли. Что, если в следующий раз, когда она пройдет этим путем, у нее вообще не будет ступней или ног, которыми можно было бы пнуть? Что, если в эти ранки попадет инфекция и врачи решат ампутировать ей конечности?

– Ты можешь забрать мои туфли, когда они отрежут мои ноги, – сказала она Айрин, едва в поле зрения появился лазарет. Ее глаза были сухи, но в голосе слышались слезы. – Золотые, с атласными бантиками. И мои лодочки из крокодиловой кожи, которые тебе нравятся.

– О, брось! Никто не собирается ничего у тебя отрезать, а мои лапы все равно чертовски велики для твоей обуви.

При этих словах Мириэль действительно заплакала. Такие красивые туфли – и зря пропадут. Как и все прекрасные вещи из ее прошлой жизни.

В лазарете сестра Лоретта помогла Мириэль устроиться на одной из кроватей, а затем поспешила на поиски Дока Джека. Было странно лежать рядом с женщинами, за которыми она сама ухаживала всего два дня назад. У нее не было сил одеваться, но она накинула кимоно поверх ночной рубашки, прежде чем Айрин вернулась с инвалидным креслом. Теперь она плотно запахнула атласные лацканы и натянула грубое постельное белье до шеи, словно благодаря этому могла каким-то образом исчезнуть.

– Неприятный сюрприз видеть вас в лазарете без вашего рабочего фартука, миссис Марвин, – посетовал прибывший Док Джек. – Давайте посмотрим, в чем проблема. – Он сделал знак сестре Лоретте, которая стояла рядом с ним, и та вложила термометр в рот Мириэль. – Можно? – Он указал на одеяла, прикрывающие ее ноги. Мириэль кивнула, стараясь не сместить термометр из-под языка.

Она ожидала, что глаза врача расширятся и у него отвиснет челюсть, когда он увидит уродливую россыпь нарывов. Но его лицо оставалось спокойным. Он слегка надавил пальцем на некоторые участки, и Мириэль застонала через нос.

– Дюжина или около того поражений на обеих ногах в различных стадиях созревания. Эритема и жар на ощупь, – сказал он сестре Лоретте, которая записала все это в историю болезни.

Мириэль снова застонала.

– Не волнуйтесь, дорогая. Они довольно скоро исчезнут.

Сестра Лоретта вынула у нее изо рта термометр и, держа всего в нескольких дюймах от очков, сообщила:

– Один-ноль-два[43], доктор.

– Что со мной не так? – спросила Мириэль.

Док Джек пододвинул табурет.

– Думаю, у вас то, что мы называем реакцией проказы. Что-то усугубило болезнь.

– Я умру?

– Нет, это маловероятно. Иногда реакция может спровоцировать острый нефрит, который в свою очередь может стать причиной почечной недостаточности и смерти, но мы будем внимательно следить за вашим состоянием здесь, в лазарете. – Он похлопал ее по колену, как будто то, что он сказал, должно было как-то успокоить. – Иногда пациенты слепнут, если развивается иридоциклит, но это только в том случае, если болезнь не лечится.

– Почему это случилось?

– Возможно несколько причин. Неправильное питание, интеркуррентные заболевания – такие, как брюшной тиф или грипп, беременность, чрезмерный стресс. Все, что снижает сопротивляемость вашего организма к болезни.

Мириэль нахмурилась. С тех пор как она вышла из тюрьмы, она заботилась о том, чтобы хорошо питаться и высыпаться. И она определенно не была беременна. Она даже не могла вспомнить, когда они с Чарли в последний раз занимались любовью. Мысли о нем добавили новый виток боли. Когда она очнулась от вызванного морфием сумеречного сна после родов, он был рядом с ней. Когда она пришла в себя после несчастного случая, он сжимал ее в своих объятиях. Теперь она была одна.

– А мои ноги? Эти ужасные фурункулы действительно исчезнут? – У нее не было сил плакать, но ее голос дрожал, как у испуганного ребенка.

– Несколько дней или неделя, и я совершенно уверен, что так и будет. – Док Джек, должно быть, прочел панику на ее лице, поэтому наклонился ближе и снова похлопал ее по колену. – Не волнуйтесь. Кстати, есть лепрологи, которые считают подобную реакцию хорошим знаком и уверены, что пациентам после нее становится лучше. Некоторые даже назначают йодид калия, чтобы вызвать ее.

Сердце Мириэль забилось в своем собственном ритме.

– Йодид?

Док Джек кивнул.

– Вы когда-нибудь прописываете это?

– Мы экспериментировали с этим препаратом несколько лет назад, но я так и не убедился в его действенности. Видите ли, возможные побочные эффекты такой реакции слишком серьезны. И пациенты не всегда поправляются после этого.

Несмотря на боль в костяшках пальцев, ладони Мириэль, лежащие на простынях, сжались в кулаки.

– Означает ли это, что мой следующий кожный тест может быть положительным?

Док Джек встал и посмотрел на нее с тем сочувствующим выражением, которое она видела у него, когда он собирался сообщить пациентам плохие новости.

– Боюсь, что так.

Все тело Мириэль похолодело. Совсем недавно она получила первый отрицательный тест. Потребовалось серьезное усилие, чтобы кивать, пока Док Джек продолжал говорить. Жанна знала об опасности йодида! Мириэль поставила бы на это свой последний доллар. Как глупо она поступила, доверившись этой девчонке! Разум Мириэль все еще был затуманен, и усталость опять подкрадывалась к ней. Как только Док Джек ушел, она погрузилась в сон, и ей вновь приснились монстры.

Глава 23

В течение следующей недели Мириэль оставалась в лазарете, борясь с болью в суставах, прорывающимися фурункулами, периодической лихорадкой и, прежде всего, со скукой. Было странно лежать в постели, пока сестры и санитары суетились вокруг нее. Она поймала себя на том, что всякий раз колеблется, прежде чем потянуться к колокольчику, не решаясь попросить еще воды или свежих простыней. Был ли это страх услышать упрек за еще один вызов? Смущение из-за того, что у нее нет сил самой выполнять простые действия? Мириэль не могла понять, в чем дело. Но она сидела с потрескавшимися губами на пропитанных потом простынях до тех пор, пока были силы это выносить. Чаще всего сестры и санитары были добры и быстро откликались, и Мириэль сожалела о том, что много раз, подходя к постели пациентов, вела себя резко.

Теперь она в полной мере осознала, как медленно текут минуты, когда четыре белые стены и не слишком хорошо набитый матрас составляют весь твой мир. Случайное пение птиц через открытое окно, стук дождя по крыше, шаги и болтовня с дорожки – все это было как приятным развлечением, так и болезненным напоминанием о ее заключении. Только ежедневные визиты Айрин спасали от того, чтобы сойти с ума. Женщина болтала о разной ерунде – о сорняках в ее саду, о последнем каталоге Монтгомери Уорда, даже о вчерашнем ужине – однако на этот раз Мириэль была счастлива ее слушать.

Заглянул и Фрэнк, хотя, строго говоря, мужчинам не разрешалось входить в женский лазарет. Однажды днем, когда сестру Верену вызвали, а сестра Лоретта дремала в углу, он проскользнул внутрь, чтобы доставить письмо другой пациентке. Выходя, он пододвинул табурет и задержался у кровати Мириэль.

Фрэнк рассказал, что Hot Rocks согласились выступить на праздновании Четвертого июля, и доктор Росс разрешил танцы. Мириэль никогда не изображала из себя скромницу, но, пока он говорил, она натянула одеяло до подбородка, не желая демонстрировать ему уродливое красное пятно на своей шее. Ее волосы, скорее всего, тоже выглядели пугающе. Она попыталась незаметно (чтобы он ни в коем случае не подумал, что она прихорашивается для него!) пригладить непослушные пряди.

– Ну-у? – протянул он.

– Что – ну?

– Ты хоть раз об этом подумала?

Мириэль непонимающе потрясла головой. Несмотря на то, что он говорил отрывисто, в его голосе было приятное, почти убаюкивающее звучание.

– Подумала – о чем?

– Про «Охоту за сокровищами», для детей.

– О… – Она скрестила руки на груди и отвела взгляд. Жанна была не единственным ребенком в Карвилле, но Мириэль была не в настроении планировать что-то, что могло бы понравиться девчонке.

– Подумай обязательно, – проговорил он, вставая, чтобы уйти. – И обязательно выздоравливай. Тебе же предстоит судить лягушачьи бега, помнишь?

* * *

Несмотря на то, что посетители отвлекали ее от дурных мыслей, Мириэль кипела от негодования. Никогда в жизни она не встречала такой испорченной девчонки, как Жанна.

На восьмой день ее пребывания в лазарете температура наконец спала, и Док Джек разрешил ей уйти при двух условиях. Во-первых, она должна отдохнуть неделю, прежде чем вернуться на работу. Во-вторых, ей необходимо каждый день посещать лазарет для короткого осмотра и приема раствора Фаулера. Док Джек пообещал, что смесь мышьяка и бикарбоната калия поможет заживлению фурункулов на ее ногах – и это произошло. Осталось только несколько точечных шрамов и шишек. Но лекарство нужно было тщательно дозировать, чтобы избежать отравления.

«А если бы Жанна предложила принять это вместо йодида?» – подумала она, возвращаясь к восемнадцатому дому. Мириэль была бы уже мертва. Утреннее солнце жгло ей глаза. Буйство красок и звуков вокруг почти невозможно было воспринимать. Мириэль поступила ужасно глупо, послушав девочку и попытавшись заняться самолечением.

Она остановилась и прислонилась к перилам дорожки. Она поступила так только для того, чтобы поскорее вернуться к своим дочерям, к Чарли. Теперь, если ее следующий кожный тест окажется положительным, она пробудет здесь еще дольше.

Мириэль размышляла об этом всю оставшуюся дорогу до своего дома. Она размышляла, пока впервые принимала душ после того, как целую неделю во время болезни обливалась потом. Размышляла, пока одевалась. Айрин заглянула, когда Мириэль застегивала ремешки на туфлях, и спросила, не хочет ли она поиграть в рамми[44]. Мириэль покачала головой. Она была слишком зла и у нее не было сил разговаривать, ей слишком не терпелось найти Жанну.

Больше никаких сказок на ночь. Больше никаких пожиманий плечами в ответ на ее выходки. Она устроит девчонке взбучку и забудет о ней. Мириэль не ее мать. Ей нужно думать о собственных дочерях, как бы далеко они ни находились.

Застегнув туфли и приколов шляпку, Мириэль отправилась в путь. Она обыскала дом и прилегающие лужайки, зал отдыха и столовую. Жанна обожала козу и обезьян, которых держали в лаборатории для экспериментов. Мириэль заглянула и туда. Придя в читальный зал и обнаружив, что он пуст, она присела на одно из потертых кресел, чтобы немного отдохнуть. Она ослабла после недели, проведенной в постели. Церковные колокола пробили час – два длинных удара с колокольни Святого Сердца. Еще раньше она слышала, как звонили в обеих часовнях – одна за другой – чтобы призвать жителей на воскресную службу.

Мириэль встала и направилась к лужайке, укрывшейся в тени дубов в юго-восточном углу колонии. Церковь была не единственным занятием по воскресеньям. Именно в этот день приходили посетители, хотя допускались в течение всей недели.

Столы для пикника стояли под широкими дубовыми ветвями, облепленными мхом. Те немногие счастливчики, которых не перевезли через всю страну и чьи семьи не забыли о них, собрались здесь вместе со своими близкими. Однако Жанны среди них не было.

Мириэль на мгновение замерла, прислонившись к занозистому краю одного из столов. До сегодняшнего дня, по воскресеньям, она обходила эту тенистую лужайку. Не хотелось напоминания, что никто не приходит ее навестить. Теперь, стоя здесь, она не могла не представить Чарли в элегантном костюме и фетровой шляпе, расположившегося за одним из столиков. Они бы сидели так близко, что аромат его пряного лосьона после бритья смешался бы с ее духами. Эви играла бы на траве неподалеку, а Хелен ерзала на коленях у Мириэль. В промежутке между посасыванием большого пальца и веселым лепетом звучало бы слово «мама».

Мириэль обхватила себя руками и крепко сжала, чтобы унять отчаянное желание увидеть семью, и когда опустила их, они бессильно повисли по бокам. Такое было невозможно. Детям младше шестнадцати лет запрещено посещать колонию, и поездка через всю страну была бы невероятно сложной, даже если бы Чарли решил предпринять ее в одиночку.

Развернувшись, чтобы уйти, она заметила Жанну, которая сидела высоко на толстом суку, болтая ногами и жуя соломинку. Остывший было гнев снова вскипел в Мириэль, и она зашагала к дереву.

– Жанна, спускайся сию же минуту!

Та посмотрела вниз, удивление на ее лицо сменилось упрямством. Она покачала головой и снова перевела взгляд на столы для пикника.

– У тебя и так куча неприятностей, дорогуша. Не испытывай мое терпение.

Жанна продолжала болтать ногами. Она откусила кусочек соломинки, зажала его между зубами, затем выплюнула. Мириэль проследила глазами этот полет, непроизвольно сжав ладони в кулаки.

– Слезай сейчас же, или пожалеешь!

Она услышала, как Жанна хихикнула, и едва успела увернуться от еще одного огрызка заслюнявленной соломинки.

– Если ты не спустишься к тому времени, как я досчитаю до десяти… Что ж… я поднимусь за тобой. Раз, два, три…

Мириэль молилась, чтобы Жанна одумалась и спустилась вниз до того, как она закончит считать, но та не двигалась. Упрямая девчонка! Прежде чем подняться по бороздчатому стволу, Мириэль ухватилась за нижнюю ветку, проверяя, выдержит ли недавно зажившая рука вес ее тела.

Подошвы ее лакированных туфель скользили по коре. Она отпустила дерево и скинула их. Затем, бросив взгляд в сторону столов для пикника, сняла и чулки, отстегнув их от пояса. Босыми ногами было удобнее найти опору. Правда, любой, кто мельком посмотрел бы снизу, увидел бы ее нижнее белье. Она осторожно вскарабкалась на дерево, перемахивая по ветке за раз.

– Если я снова упаду и сломаю руку, клянусь, ты тоже будешь в гипсе, – пробормотала она, когда болотный мох запутался в ее волосах, а кора оцарапала ладони.

Добравшись до сука́, на котором сидела Жанна, Мириэль посмотрела вниз. Охваченная яростью, толкающей ее вверх, она не осознавала, насколько высоко забралась. Земля была по меньшей мере в пятнадцати футах ниже. Она закрыла глаза и обхватила ствол руками, пока приступ головокружения не прошел.

Жанна устроилась почти в десяти футах от ствола.

– У тебя есть еще один шанс спуститься, – крикнула Мириэль. – В противном случае я расскажу сестре Верене о твоей проделке, и ты лишишься радио на целый год.

Девочка показала Мириэль язык и скрестила руки на груди.

Мириэль топнула ногой и постаралась не вздрогнуть, когда ветка задрожала и закачалась.

– Тебе почти десять лет. Перестань вести себя как маленький ребенок!

На это Жанна только крепче скрестила руки на груди и отвела взгляд.

Мириэль снова посмотрела вниз, затем быстро подняла глаза. Кровь глухо стучала в висках. Ухватившись за ветку над головой, она растопырила пальцы ног и отошла от ствола. Она знала женщин, которые в кино сами исполняли свои трюки. Если они могли совершать такие дерзкие поступки, то и она сможет. Она сделала еще несколько шагов. Ветерок с реки развевал подол ее юбки. Муравей заполз ей на руку и спустился по ней, но она не осмелилась отпустить ветку, чтобы смахнуть его. Чем дальше она шла, тем больше раскачивался и стонал под ней сук. Страх упасть съедал ее гнев и браваду. Она была на полпути к Жанне, когда скулящий звук превратился в треск раскалывающейся кости. Мириэль замерла. Теперь ее сердцебиение стало оглушительным. Легкий ветерок хлестал по ее нервам. Она отступила на фут или около того назад к стволу, затем отпустила ветку над собой и медленно села, находясь на некотором расстоянии от девочки.

Какое-то время никто из них не произнес ни слова. Мириэль напряженно вслушивалась, не раздастся ли треск снова, но слышала только шелест листьев и свое неровное дыхание.

– Почему ты сказала мне про йодид калия, хотя знала, что от него станет хуже? – спросила она наконец.

Жанна пожала плечами, продолжая смотреть на снующих внизу жителей и их посетителей.

– Я могла бы ослепнуть. У меня могли отказать почки, и я бы умерла.

Жанна ничего не ответила.

– Ты хочешь моей смерти, да?

Мутно-голубые глаза Жанна остановились на Мириэль, затем она отвела взгляд, сложила руки на коленях и покачала головой.

– Ты что, опять онемела?

Она снова покачала головой.

– Тогда почему?! – Это прозвучало скорее как крик, нежели вопрос, и Жанна вздрогнула, схватившись за ветку, чтобы не упасть.

Мириэль вздохнула. Избыток адреналина, сначала от гнева, потом от страха, выбил ее из равновесия.

– Я не хотела, чтобы ты уезжала, – призналась девочка очень тихо, почти шепотом.

– О чем это ты? Я застряла здесь так же, как и ты.

– Когда-нибудь ты это сделаешь. Ты все время твердишь об этом. – Она вздернула подбородок, повысила голос и заговорила немного в нос: – «Обратно в Калифорнию… Когда я вернусь домой в Калифорнию…»

Несмотря на свой гнев, Мириэль усмехнулась, услышав, как Жанна передразнивает ее.

– Там мой дом. У меня две дочери младше тебя, и я ужасно по ним скучаю.

– Видишь? Ты уедешь. Они все так делают. – Жанна уставилась на толпу на лужайке, глаза наполнились слезами. Мириэль проследила за ее взглядом, вспомнив, что Фрэнк рассказывал ей об отце девочки. Как тот высадил ее у ворот Карвилла и никогда не навещал. Каково это, должно быть, наблюдать за другими пациентами, к которым приезжают их семьи, зная, что тебя бросили? Неудивительно, что Жанна так себя вела.

Мириэль придвинулась так близко, как только осмелилась, оставив между ними всего пару футов.

– Ты забираешься сюда каждое воскресенье?

– Не-а, обычно я там с mon père[45]. – Она дернула подбородком в сторону лужайки. – Он приезжает в гости почти каждое воскресенье. Наш дом находится всего в нескольких часах езды к югу через реку. Он мастерит лодки.

Мириэль так редко слышала голос Жанны, что никогда не замечала слабого каджунского акцента в ее речи.

– Тебе повезло, что у тебя бывают посетители, – сказала она, хотя знала, что Жанна лжет. – А что же твоя мама?

– Maman[46] умерла.

– Мне жаль. Моя мама тоже умерла, когда я была маленькой.

Прямо под ними бегали две чернокожие девочки на несколько лет младше Жанны, живущие в Карвилле. Они, хихикая и крича, носились вокруг столов и деревьев. Мужчина, который их навещал, играл с ними в пятнашки, а женщина наблюдала за ними, улыбаясь и обмахиваясь шляпой. У одной из девочек были бледные пятна на руках и ногах. Правая рука другой напоминала варежку из-за отсутствия большинства пальцев. В остальном они были похожи как две капли воды.

– Как только они найдут лекарство, мы все уедем и вернемся домой к нашим семьям, – проговорила Мириэль.

Жанна фыркнула.

Когда мужчина вспотел и схватился за бок, близнецы остановились, затем подскочили к женщине – вероятно, своей матери, – которая достала из сумочки два красных леденца на палочке. Девочки завизжали.

– На набережной в Лос-Анджелесе есть леденцы в два раза больше, – сказала Мириэль, увидев тоску в глазах Жанны. Продолжая сидеть, она стала медленно сдвигаться вдоль ветки, опасаясь еще одного трескучего звука, но ей хотелось быть ближе к девочке. Оказавшись на расстоянии руки, она потянулась к руке Жанна, однако та отстранилась.

– Я ненавижу леденцы на палочке.

– Да?! А у них столько разных вкусов! Вишневый, апельсиновый, лимонно-лаймовый, даже вкус колы. Я попросила мужа прислать немного для вечеринки Четвертого июля.

– Правда? – Лицо Жанны просветлело.

– И фейерверки тоже. Кроме того, будет музыка, танцы, и даже лягушачьи бега. Но ты должна прекратить свои выходки и делать уроки, иначе я скажу сестре Верене, чтобы она не разрешила тебе присутствовать.

Жанна скомкала остаток соломинки, которую жевала, и бросила на землю.

– Зачем мне красиво писать и складывать кучу цифр, если я просто застряну в Карвилле на всю свою жизнь?

– Ты обязательно выберешься! – заверила ее Мириэль, чувствуя, как к ней возвращается решимость. Ее задача заключалась не только в том, чтобы доказать неправоту сестры Верены и Чарли; задача состояла в том, чтобы остановить болезнь. Для всех.

Внизу, на тенистой лужайке, посетители уже прощались. Родители близнецов обняли их, а затем повели в лабиринт домов и дорожек колонии. Пожилая женщина поцеловала своего мужа. Мать – своего сына.

Мириэль снова инстинктивно потянулась к руке Жанны. К ее удивлению, та сжала ее ладонь.

– Когда-нибудь мы обе вернемся домой, – проговорила Мириэль. – Но сначала ты должна показать мне, как, черт возьми, мы сможем спуститься.

Глава 24

Неделя отдыха, которую Док Джек прописал Мириэль, прежде чем ей разрешили вернуться на работу, прошла медленнее, чем безалкогольный званый ужин. Хотя она сетовала на напряженные часы и мрачные картины, вонь мочи, масла чаульмугры и немытые ноги, которые неизбежно сопровождали ее в течение дня, она никогда не задумывалась о том, что она могла бы делать, чтобы заполнить время, если бы не работала. Меньше двух дней ушло на то, чтобы привести в порядок гардероб, почистить обувь, отполировать комод, подстричь волосы и сделать маникюр. Айрин уговорила помочь прополоть ей сад. Мэдж научила ее играть в покер с пенни-анте. Жанна приходила каждый вечер с книгой. Но все равно оставалось слишком много свободного времени для раздумий. О Чарли, Эви, Хелен и – неизбежно – о Феликсе.

Ее мысли, которые теперь невозможно было приглушить с помощью джина-рики или коктейля с шампанским, катились по спирали вниз, пока Айрин не врывалась в комнату с садовыми ножницами в руке или пока Жанна не звала ее из гостиной, чтобы она помогла ей с уроками.

На пятый день после того, как Мириэль выписалась из больницы и их разговора на дереве, Жанна прямо спросила:

– Почему ты всегда теребишь этот браслет?

– Он принадлежал моей матери.

– И ты носишь его с тех пор, как она умерла?

– Нет, я надела его… – Она не могла сказать Жанне, что надела его после несчастного случая, после того как сняла повязку, и красный шрам преследовал ее. – Я ношу его как напоминание о моем сыне.

– Можно мне его взять, когда ты умрешь?

Мириэль поморщилась, потом рассмеялась.

– Нет. Но вот что я тебе скажу: у меня есть ожерелье, которое ты можешь надеть на празднование Четвертого июля. Если будешь хорошо себя вести.

Этого было достаточно, чтобы Жанна снова обратила внимание на свои примеры по арифметике. Мириэль опять потянулась к браслету, но спохватилась и просто сложила руки вместе.

* * *

В последний день перед возвращением на работу Мириэль заглянула в столовую, чтобы дождаться доставки почты. Она отправила письмо Чарли с просьбой о конфетах и фейерверках для празднования Четвертого июля две недели назад. Конечно, она уже должна была получить ответ, если не коробку с гостинцами.

Она села за стойку и заказала колу. Фрэнк, держа стакан между ладонями, поставил его под носик аппарата с газировкой. Добавив несколько кубиков льда, он нажал на рычаг, и жидкость хлынула в стакан. За все месяцы, прошедшие с тех пор, как она приехала, он делал это для нее десятки раз, но ловкость, с которой он справлялся, несмотря на свои искалеченные руки, никогда не переставала удивлять ее.

Ворчание и крики доносились из дальнего конца соседнего зала отдыха, где толпились пациенты, играющие на деньги. Она потягивала колу и наблюдала за ними.

Дома она была лучшим игроком в маджонг среди своих друзей и уходила с их дневных игр с полным кошельком. Но те послеполуденные часы были более цивилизованными. Торт и чай – или мятный джулеп[47], если повезет, – и милые сплетни. Некоторые женщины курили. Конечно, не эти прогорклые Murads, которые продаются в столовой.

Сколько игр она пропустила за те месяцы, что ее не было? Какие сплетни ходили вокруг ее поспешного отъезда? Она представила, что они обсудили все возможные болезни бедной тети Мириэль, за которой та якобы ухаживала, – от чахотки до сифилиса.

Возможно, друзья Мириэль писали ей. Возможно, Чарли забыл переслать их письма. Они, конечно, беспокоились о ней. Или их обеды, вечеринки в саду и игры в маджонг продолжались так же весело, несмотря на ее отсутствие?

Она взглянула на настенные часы и сверила время со своими. Часы в столовой отставали на четыре минуты, а почтальон опаздывал на девять минут. Все остальное в Карвилле делалось с военной точностью – трижды в день звонили в столовую, раз в неделю днем звонили в прачечную, в десять часов начинался комендантский час. Почему для почты должно быть сделано исключение?

Она допила остатки кока-колы и покатала пустой стакан взад-вперед между ладонями. Фрэнк начал насвистывать, протирая стойку влажной тряпкой. Такая медленная, раскачивающаяся мелодия, с чистыми, серебристыми нотами. Она не узнала песню, но ощутила ее печаль до мозга костей. Она положила руки на столешницу и прислушалась. Фрэнк был выше большинства мужчин в Карвилле. Его темные волнистые волосы выглядели бы шикарно, если бы были приглажены и разделены пробором посередине или зачесаны назад в помпадур[48]. Либо он не был знаком с последними тенденциями моды, либо не задумывался над этим. Тем не менее, если бы не его руки и бугристая кожа на предплечьях, он вполне мог сойти за красавца.

Крики и смех игроков проявлялись и затихали за свистом Фрэнка точно так же, как болтовню толпы приглушал оркестр в кабаре в центре города. Когда они только начали встречаться, Чарли тоже насвистывал в перерывах между песнями, поэтому казалось, что музыка никогда не кончалась, и они продолжали танцевать, так что у других парней не было шанса вмешаться. Мириэль смеялась и позволяла себя вести, даже напевала с ним, если знала мелодию.

Теперь ее затрясло.

– Ты можешь перестать?

– М-м?

– Насвистывать.

Фрэнк повернулся к ней, его голубые глаза смотрели бесхитростно.

– Конечно. Извини, chère.

Но тишина оказалась еще хуже. Мириэль отодвинула свой стакан на дальнюю часть стойки.

– Фрэнк, я…

Прибытие почты прервало ее попытку извиниться.

– Привет, – сказал почтальон, кладя на прилавок толстую стопку писем, журналов и каталогов рядом с двумя упакованными в бумагу пакетами. Она схватила письма и просмотрела каждое в поисках своего имени, кидая чужие в беспорядочную кучу, чтобы Фрэнк мог их рассортировать. Чем меньше конвертов оставалось, тем сильнее ребра сжимали ей сердце. Дойдя до конца, она беспорядочно разложила наполовину разобранные письма по прилавку и просмотрела еще раз.

– Mais! – произнес Фрэнк. Она знала, что ему нравилось складывать их в аккуратные стопки в алфавитном порядке – буквы «А» на одном конце прилавка, буквы «Z» на другом, и все они обращены в одну сторону.

– Я закончу через секунду.

Однако для Мириэль Уэст ничего не было. Потом она вспомнила, что Чарли должен был использовать ее дурацкое имя в Карвилле. Она снова просмотрела корреспонденцию, играя с Фрэнком в перетягивание каната с последним письмом, пока не убедилась, что и для миссис Полин Марвин тоже ничего нет.

– Прости, – промямлила она, возвращая конверт, который теперь был загнут по краям и слегка порван. – Просто я жду… – Жар пробежал по ее коже из-под воротника платья и поднялся к щекам.

– Для меня это не ново, – ответил он.

Она помогла ему сложить и расправить письма, расстроенная молчанием Чарли. После того как журналы, конверты и каталоги были аккуратно разобраны, Мириэль помедлила у стойки.

– На самом деле ты здорово насвистываешь. Я просто сегодня не в духе, – призналась она.

– Хочешь поговорить об этом?

Мириэль покачала головой.

– Но я бы не возражала против другой мелодии.

Фрэнк улыбнулся и снова начал насвистывать, более быструю и веселую песню. От этих воздушных нот настроение Мириэль заметно улучшилось. Завтра от мужа придет письмо или посылка, и она посмеется над тем, какой безумной была сегодня.

Она прослушала эту песню и половину другой. Уже повернулась, чтобы уйти, однако ее взгляд привлекла обложка журнала. Она смахнула в сторону стопку писем, лежавших поверх него. Picture-Play. На нее смотрело знакомое молодое лицо. Вилма. У нее всегда получались прекрасные фотографии. Под основным заголовком – «У мисс Бэнки это есть. А у вас?» – следовало еще несколько. Последняя строчка, та, которая привлекла внимание Мириэль, гласила: «Жена ведущего актера Чарли Уэста отправлена в приют для душевнобольных».

Легкие Мириэль замерли на середине вдоха. Ее глаза во второй раз пробежались по каждому слову. В третий раз. Четвертый. Она схватила журнал, прижала лицо Вилмы Бэнки к своей груди и выбежала из столовой.

Глава 25

На следующий день Мириэль пришла в перевязочную клинику пораньше, надеясь, что суета, связанная с раскручиванием бинтов, сменой воды в тазиках и мытьем ног способна отвлечь ее от ужасных слов, которые она прочитала накануне. Если она не будет осторожна и внимательна, она может содрать у пациента кожу вместе с бинтами или разбередить заживающие раны. Конечности многих пациентов лишены чувствительности из-за болезни, поэтому они не смогут предупредить, что она причиняет им боль. Однажды, на второй день пребывания в клинике, она посмотрела вниз после того, как очистила ноги женщины от старой, превратившейся в корку мази, и обнаружила, что вода в тазу окровавлена от слишком усердного мытья.

Однако сегодня ей потребовалось больше, чем обычно, усилий, чтобы сосредоточиться. Она чувствовала себя на взводе и постоянно задыхалась, словно ее легкие не полностью расправились после вчерашних событий.

По мере того, как разгоралось утро, в клинике становилось жарко и многолюдно. В воздухе пахло бельем недельной давности, а униформа Мириэль липла к коже. Но в кои-то веки она спрятала свои тревоги за улыбкой и принялась за работу. Распутать повязку, вымыть ноги, принести еще мази из шкафа, еще бинтов, еще мыла. Пригнуться, встать, поспешить к бункеру.

Только после обеда суета в клинике замедлилась. Волосы Мириэль растрепались, а влажный фартук был запачкан остатками мази и кровью. Она прислонилась к стене перед открытым окном и откинула голову назад, надеясь глотнуть свежего воздуха и прохладного ветерка.

– Надеюсь, я пришел не слишком поздно, сеньора, – произнес чей-то голос.

Мириэль подняла голову. Улыбка, которую она вымучивала весь день, на этот раз появилась на ее лице без усилий.

– Конечно, нет, Гектор. Садитесь. Я принесу немного теплой воды.

Она сняла бинты и помогла ему опустить ноги в таз, чтобы они отмокли. Узелки, усыпавшие его ноги, словно горная гряда, теперь съежились, язвы покрылись коркой. Даже длинная рана, которую он получил в Аризоне, наконец-то срослась.

Ее следующий вдох дался легче, чем предыдущий. Каждый раз, пока она работала, через перевязочную проходило так много пациентов, что было трудно отличить одно заболевание от другого. Отсутствующие пальцы на ногах, кровоточащие очаги и инфицированные раны, которые так ужасали ее вначале, больше не заставляли ее вздрагивать или ронять челюсть. Одним становилось лучше, другим – хуже, и, несмотря на аккуратное разбинтовывание и нежное мытье, несмотря на все мази и лекарства, которые применяли сестры, Мириэль никогда не была уверена, что все это дает положительные результаты.

Однако у Гектора они были заметны. И Мириэль своими мелкими, монотонными заботами в этом помогла. Странное чувство овладело ею. Приятное и бодрящее.

– Твои ноги выглядят намного лучше.

– Si, – согласился он. – Каждый мой шаг причинял боль. Теперь я чувствую себя так, будто мог бы участвовать в гонке и победить.

Он посмотрел поверх ее головы в окно, и она заподозрила, что он думает о пустыне Юма и о том, что теперь смог бы противостоять тем бессердечным железнодорожникам. Тем не менее, какими бы здоровыми ни стали его ноги, у них все еще было бы преимущество в виде молодости или повозки. На что надеяться, если можно победить болезнь, но не ненависть и остракизм?

Приятное чувство исчезло так же быстро, как и появилось. Она вытерла глаза рукавом блузки, хотя несколько слезинок проскользнули мимо и упали в таз, вызвав рябь на поверхности воды, как дождь на озере.

– Эй! Что случилось, сеньора?

– Пустяки. – Она посмотрела на него и попыталась снова улыбнуться.

– Вы, должно быть, скучаете по своей семье. Расскажите мне о них. О своих девочках.

Мириэль поколебалась, затем выпрямилась и вытерла руки чистым уголком фартука.

– Эви семь лет, и она такая милая девочка! А Хелен в эту пятницу исполняется четырнадцать месяцев.

Она рассказала Гектору о любознательности Эви, о том, как каждый день, с тех пор как ей исполнилось два года, у нее возникали все новые вопросы. Ей нравились бабочки, дождевые черви и морские анемоны, которых они находили на берегу после прилива, так же сильно, как ее куклы. Она рассказала ему, что у Хелен карие глаза Чарли и что она начала смеяться и ползать раньше других ее детей.

– Полагаю, она так же рано произнесет первое слово, – сказала Мириэль. Однако скорее всего, не слово мама.

Она не рассказала Гектору о Феликсе. Или как много раз за месяцы, прошедшие после его смерти, она снимала Эви со своих колен и отправляла ее играть в детскую, или как, услышав плач Хелен, ждала, пока няня ее успокоит.

Гектор вздохнул, как ей показалось, думая о своих собственных детях. Детях, которые выросли, желая ему смерти.

– А ваш муж? – спросил он через мгновение. – Он, должно быть, скучает? Или нет?

Ее захлестнула новая волна слез. Окинув комнату затуманенным взглядом, дабы убедиться, что в пределах слышимости больше никого нет, она сказала:

– Эта чертова желтая пресса! Кто-то сказал этим сплетникам, что меня отправили в сумасшедший дом. Чарли, должно быть, ужасно смущен. И что он может возразить? Правда еще хуже.

Гектор вытащил из кармана носовой платок и протянул ей.

– Вы думаете, это может повредить его карьере?

– Вспомни о Роско Арбакле[49] или Мейбл Норманд[50]. После скандала их карьера уже не была прежней.

– Но мы говорим о безумии. Не об убийстве.

– В Голливуде это почти одно и то же. – Она промокнула глаза и высморкалась, слишком смущенная, чтобы признаться, что собственная репутация волновала ее не меньше, чем репутация Чарли. Независимо от того, как быстро ее вылечат или освободят, она никогда не сможет рассказать людям правду о том, где она была. Поэтому они будут считать ее сумасшедшей, шептаться, хихикать за ее спиной и показывать пальцем. Любимая светская львица Лос-Анджелеса, которая потеряла рассудок, была увезена в смирительной рубашке и – ах! – заключена в обитую войлоком камеру.

Ее друзья, если она вообще могла назвать их друзьями, будут держаться на расстоянии. Соседи в Хиллз дважды подумают, прежде чем приглашать их на вечеринки. Специалисты по рекламе в Paramount запретят ей посещать премьеры Чарли, чтобы разговоры о ее безумии не омрачили дебют картины.

Она сунула носовой платок Гектора в карман, пообещав вернуть его, как только постирает, и схватила полотенце, чтобы вытереть ему ноги. Медленно и осторожно промокая их, она пыталась возродить радость, которую испытывала раньше, видя, что его раны так хорошо затягиваются.

Когда она закончила, он положил руку ей на плечо и сжал.

– Lo siento[51], сеньора. Когда-нибудь это тоже останется позади. – Он посмотрел вниз на свои заживающие ноги. – Но помните: мы не сможем выжить без надежды.

Глава 26

На протяжении следующих нескольких дней Мириэль пыталась не забыть слова Гектора. Если он, человек, потерявший все из-за этой болезни, до сих пор способен надеяться, то и она сможет. Каждый день после своей смены в лазарете, клинике или аптеке она шла прямо в столовую, мысленно настраиваясь прочитать в письме Чарли про слухи о ее безумии. Станут ли они последней каплей? Будет ли он винить ее и в этом?

Что бы он ни сказал, какой бы ущерб ни причинила эта история, она загладит свою вину перед ним. И она каким-то образом восстановит свою репутацию. В эти лживые сплетни несложно поверить. После смерти Феликса она была такой грустной, такой безразличной… Легко предположить, что за этим последует нервный срыв. Когда она вернется из Карвилла, она без труда покажет, что осталась прежней: веселой и безмятежной. Мало-помалу история померкнет. Вместо нее обязательно разразится новый скандал с кем-то еще. Люди, возможно, и не забудут, но их интерес ослабеет.

По крайней мере, таким образом она собиралась убедить Чарли, когда прошло еще три дня без письма. После ужина она принесла свою коробку с канцелярскими принадлежностями в гостиную, сняла колпачок с ручки и приготовилась писать. Казалось совершенно архаичным, что в колонии не было телефона. Куда проще обсудить этот вопрос, позвонив Чарли, имея возможность определить степень катастрофы по его голосу. Она слышала, что аппарат находился в кабинете доктора Росса в большом доме. Но ей пришлось бы прокрасться мимо живой изгороди и проникнуть внутрь, попытайся она им воспользоваться. Вполне осуществимый вариант, если бы сестры не жили на втором этаже.

Стоило сестре Верене заметить за изгородью хотя бы пальцы ее ноги, и Мириэль могла бы считать, что ее работа в больнице закончена.

Ей было очень интересно, как живут сестры. Выглядят ли они также или снимают свои огромные шляпы и распускают волосы, как только поднимаются по лестнице? Проводят ли они свои свободные часы, стоя на коленях в молитве, или рисуют, вяжут, или даже играют в карты, как обычные женщины? Конечно, трудно представить сестру Верену за карточным столом, играющую в червы или рамми. И уж совершенно невозможно представить, как она затягивается сигаретой и повышает ставку в азартном покере.

Мириэль усмехнулась этим мыслям. Страница перед ней все еще была пуста. Она написала несколько строк, зачеркнула их, начала снова. Еще несколько строк, и ее ручка остановилась. Лучше просто взять новый лист. Она скомкала бумагу и отбросила ее в сторону. Ее ноги, все еще заживающие от нарывов и поражений, возникших после реакции на йодид, зудели, и она засунула их под стул, чтобы не чесаться, пока пишет.

Она только успела написать дату и «Дорогой Чарли», когда в комнату ворвалась Жанна. Девочка открыла шкафчик для пластинок, встроенный в основание фонографа, и просмотрела содержимое.

– Какие нам нужны? – У Жанны, казалось, было только два режима: беззвучный и громкий.

В гостиную вошла Айрин, одетая в платье-фартук в бело-зеленую клетку. Они вместе провели вторую половину дня в аптеке, но теперь подруга переделала прическу и накрасила губы.

– О, давай просто возьмем все.

Жанна начала вынимать пластинки из шкафа.

– Только осторожнее. – Айрин наклонилась, чтобы помочь ей, читая названия пластинок вслух, вытаскивая их вместе с комментариями типа «о да, это здорово» или «вот эта бодренькая».

Мириэль не могла писать из-за всего этого шума и ждала, рассчитывая, что они заберут пластинки и уйдут куда-нибудь, чтобы послушать их. Она услышала, как захлопнулась дверца шкафа и как хрустнули коленные суставы Айрин, когда та встала.

– Слушай, держу пари, миссис Марвин великолепно танцует, – проговорила Айрин, обращаясь к Жанне. – Почему бы тебе не попросить ее пойти с нами?

Мириэль развернулась на стуле к приблизившейся Жанне.

– Хочешь пойти? – спросила девочка.

– Куда вы собираетесь?

– Миссис Харди собирается выучить меня танцевать, для вечеринки.

– Научить меня, – поправила ее Айрин.

– Научить меня, – повторила Жанна, наклоняясь поближе к Мириэль. – Хотя она слишком старая, чтобы знать какие-нибудь танцы флэпперов[52]. А ты их знаешь?

Мириэль рассмеялась.

– Возможно, я танцевала чарльстон и шимми раз или два.

– Ух ты! Значит, ты пойдешь со мной?

– Я не могу. Мне нужно написать письмо.

Жанна нахмурилась.

– Ты все время пишешь эти чертовы письма!

– Не употребляй это слово, – возмутилась Айрин.

– А ты все время это говоришь.

– У взрослых есть такая привилегия. Больше сказать нечего. А теперь давай оставим миссис Марвин в покое.

Жанна поплелась из комнаты. Айрин последовала за ней, но, остановившись у дверного косяка, бросила через плечо:

– Мы будем на смотровой башне, если ты передумаешь.

Мириэль снова повернулась к письменному столу. Дело было не в том, что она все время писала письма, а в том, что она была настолько замедленной – чертовски замедленной, как сказала бы Жанна, – что казалось, будто она делает это постоянно. С дорожки донеслись голоса Айрин и Жанны, прерываемые взрывами смеха.

Сколько времени прошло с тех пор, как Мириэль танцевала в последний раз? С Рождества, предположила она. Обязательная вечеринка со всеми крупными шишками студии. Чарли взял с нее обещание, что она будет танцевать и улыбаться, а не просто хандрить в баре всю ночь. И она это сделала – двух песен было достаточно, чтобы соблюсти приличия, – и улыбалась тоже, но любой мог видеть, что это была приколотая улыбка, аксессуар, ничем не отличающийся от нитки жемчуга на ее шее или заколки для волос из перьев.

Но до этого, до смерти Феликса, она любила танцевать. Званые обеды, светские балы и кабаре в центре города. Ей нравилась музыка, смешанный запах пота и духов, порыв воздуха, овевающий ее кожу, когда она кружилась. Это был шанс очистить ее разум и существовать только в физическом мире. Здесь и сейчас.

Мириэль надела колпачок на ручку и положила лист бумаги – все еще чистый, за исключением даты и имени Чарли – обратно в коробку для канцелярских принадлежностей. Она была не в настроении выуживать из себя извинения за чье-то ядовитое перо. «Нестабильна в течение многих лет, – говорилось о ней в статье Picture-Play. – Настоящая голливудская трагедия». За последние дни она прочла статью дюжину раз. И каждый раз слова жалили по-новому. Унижение. Неужели она не сможет отвлечься от этого хотя бы на один вечер?

* * *

Смотровая башня представляла собой шаткое сооружение, стоявшее сразу за забором между протестантской часовней и живой изгородью. Мириэль никогда не взбиралась на эту штуку. Деревянная рама выглядела хлипкой и потрепанной. Она скрипела от малейшего дуновения ветерка. Ей говорили, что вид, открывающийся оттуда, стоил двух дюжин лестниц, и что только в прошлом году правительственный инспектор признал сооружение надежным. Мириэль, однако, была настроена скептически.

Заходящее оранжевое солнце висело над горизонтом, и воздух был похож на губку. Легкий ветерок трепал верхушки ближайших деревьев. Сверху доносились музыка и смех. Мириэль ухватилась за поручень и полезла наверх.

Вид превзошел все ожидания. Поднимаясь по последним ступенькам, она смогла увидеть всю колонию, раскинувшуюся перед ней – длинные параллельные дорожки и пристроенные дома, четырехугольники зеленых лужаек между ними, переплетение медицинских и хозяйственных зданий, широкие крыши столовой и зала отдыха. За аккуратно подстриженной живой изгородью виднелся большой дом с довоенным фасадом, а дальше – два ряда коттеджей для персонала. В дальнем конце колонии виднелись молочный амбар и силосы[53], а также кольцо ореховых деревьев, охранявших кладбище. Когда она вышла на площадку и посмотрела в противоположном направлении, увидела широкую гладкую поверхность Миссисипи, мерцающую в угасающем свете. Река окружала Карвилл с трех сторон, как извилистое тело змеи: крутая дамба, изрытая колеями дорога и изгибающийся вдоль нее проволочный забор.

Хотя она жила рядом несколько месяцев, это был ее первый взгляд на могучую реку. Игра меркнущего света на ее стеклянной поверхности напомнила Мириэль об океане. Но запахи и звуки вокруг были другими, и у нее сдавило грудь. Она забыла, как сильно скучала по соленому воздуху, крикам чаек, волнам с белыми шапками, набегающим на берег.

– Ты пришла! – воскликнула Жанна, вернув Мириэль обратно в Карвилл, прежде чем она смогла до конца вспомнить ощущение горячего песка под ногами.

Жанна и Айрин оказались не одиноки в своей авантюре. Малышки-близнецы тоже были там, танцевали под веселую песню с Фрэнком и мистером Ли, местным мастером на все руки. Они не обращали внимания на тряску, которую вызывал их топот по старому дереву. Жанна схватила Мириэль за руку и потащила к центру площадки.

Из чьего-то портативного граммофона заиграл фокстрот. Ногам Мириэль потребовалось всего мгновение, чтобы найти ритм. Она положила руку на плечо Жанны, но через секунду вспомнила, что должна танцевать за мужчину, и переместила ее на поясницу. Девочка знала всего несколько шагов и неуклюже подалась вперед, следуя за Мириэль. Она наступала на ноги и поворачивалась направо, когда следовало повернуться налево. Но улыбка на ее лице – широкая и довольная, как никогда раньше – стоила всех этих дерганий, выкрученных рук и потертой обуви.

Воздух здесь был ничуть не прохладнее, чем внизу, но случайный ветерок обдувал их, принося некоторое облегчение. Настил оказался более прочным, нежели поначалу представляла Мириэль, и когда заиграла следующая песня – квикстеп, она повернулась и поскакала, не беспокоясь, что ее ноги проломят древнее дерево. Она обучила Жанну основным шагам, а затем позволила ей просто следовать за собой, смеясь вместе с ней, когда их ноги переплетались. Затем были вальс, чарльстон, шимми и шэг. Они менялись партнерами, и Мириэль отплясывала с близнецами, мистером Ли, и даже игривый уанстеп с Айрин.

Хотя она запыхалась быстрее, чем до перенесенной «реакции проказы», и не танцевала эти па почти два года, Мириэль впервые с тех пор, как приехала в Карвилл, почувствовала себя абсолютно живой. Музыка гудела в ее теле от кончиков пальцев до кончиков ног. Ветерок щекотал ее покрытую капельками пота кожу.

После дюжины или более песен она отказалась от следующего танца, чтобы перевести дыхание. Перила высотой по пояс окружали площадку, по обе стороны которой располагались скамейки. Она села и откинулась назад. Солнце зашло, но его место заняла полная луна, бросающая яркий серебристый свет на реку и окружающие деревья.

Несколько пластинок стояли на фонографе вертикально. Более классические записи оркестра Мириэль определила, как принадлежащие Айрин. Остальное представляло собой пестрый ассортимент рэгтайма, джаза и кантри. Некоторые группы она узнала. Другие – Fiddlin’ John Carson или Skillet Lickers, были такими же чужими, как гамбо шеф-повара, когда она впервые увидела его на своей тарелке.

Фрэнк сел рядом с ней, и она протянула ему одну из пластинок.

– У меня есть смутное подозрение, что эта хонки-тонк[54] музыка принадлежит тебе.

Он взял пластинку и улыбнулся, глядя на нее.

– Не отбрасывай ее, пока не послушаешь.

– Фонограф тоже твой?

Фрэнк кивнул.

– Думаю, это место не похоже на те модные-премодные бальные залы, к которым ты привыкла, но ты не можешь не отметить превосходный вид.

Он был прав. Птица опустилась на реку, вызвав мерцающую рябь на поверхности. Обнаженные деревья и лоскутное одеяло сельскохозяйственных угодий раскинулись вдалеке, окрашенные лунным светом в оттенки глубокого синего и фиолетового. В воздухе пахло землей и листвой с легким намеком на жасмин.

– Хорошо быть подальше от Сестер, – сказал он.

– Они не одобряют танцы?! Какой сюрприз!

– Призыв дьявола – я полагаю, так выразилась бы сестра Верена.

Оба заулыбались. Песня закончилась, и Фрэнк поднял тонарм[55]. Он заменил джазовую пластинку на ту, которую протянула ему Мириэль. Играла живая смесь скрипки и стальной гитары[56], к которой вскоре присоединился грубый, чуть гнусавый голос. Текст песни – что-то про индейку, прячущуюся в соломе, – был абсурдным, но Мириэль не могла не постукивать каблуком в такт веселому ритму.

– Йу-ху-у! – крикнула Айрин и закружила одну из близнецов по палубе. Жанна и другая девочка взялись за руки с мистером Ли и завертелись в быстром танце собственной импровизации.

– Попробуем? – предложил Фрэнк, вставая и протягивая руку.

Нога Мириэль замерла. Она слишком долго смотрела на его сморщенные, скрюченные пальцы, прежде чем опомнилась и пробормотала какое-то оправдание, что все еще не отдышалась. Фрэнк пожал плечами и присоединился к мистеру Ли и девочкам. Но она заметила вспышку боли в его глазах, прежде чем он отвел взгляд.

Она развернулась и, сидя на скамейке спиной к топающим и улюлюкающим танцорам, смотрела через перила. Что с ней было не так? Работая в перевязочной клинике и лазарете, Мириэль лечила уродства гораздо более серьезные, чем у Фрэнка. Танец с ним не сделает ее еще более прокаженной, чем она уже есть. Да ведь у самой больной из близнецов руки были похожи на грубые рукавицы! А Мириэль без колебаний полностью обхватила пальцами ее покрытые шрамами, шишковатые ладони. Она, не задумываясь, отплясывала с этим ребенком.

Возможно, это было отголоском шока, испытанного ею в первый день пребывания в колонии, когда руки Фрэнка показались ей чем-то ужасным.

Он больше не приглашал ее. Мириэль была рада этому, все еще не уверенная, что сумеет заставить себя прикоснуться к нему. Но магия ночи исчезла. Тревожные мысли снова закрались в ее мозг.

Вскоре комары прогнали их с башни. Помада Айрин въелась в трещинки на ее губах и в уголки рта. Косы близнецов распустились. Щеки Жанны раскраснелись. Мистер Ли нес пластинки, а Фрэнк – граммофон. Они расстались на первой развилке дорожки – близнецы направились к одному из трех цветных домов; Фрэнк и мистер Ли – к небольшой группе отдельно стоящих коттеджей в дальнем конце колонии; она, Жанна и Айрин – к дому восемнадцать.

Фрэнк не смотрел на нее, когда они прощались, его взгляд скользнул мимо, как будто ее там не было. Она и раньше отказывала мужчинам в танце, хотя и с чуть большим изяществом, и вообще не беспокоилась по этому поводу. Но сегодняшний инцидент свербил внутри, пока они тащились домой по пустынной дорожке. Его пальцы, согнутые, точно когти. Его кожа, похожая на расплавленный воск. Его красивое лицо, ставшее серьезным, а затем уязвленным.

Ей хотелось, чтобы он не испортил вечер своими расспросами. Что, если она просто была слишком взвинчена или просто не любила деревенские мелодии? И то и другое могло быть правдой. Но Мириэль знала, что самолюбие и страх взяли над ней верх. Фрэнк тоже это знал.

* * *

22 июня 1926 года

Дорогая Мириэль,

Ты поймешь задержку с ответом, когда услышишь мои замечательные новости! Я буду сниматься в полнометражном фильме, который выйдет следующей весной. Это семь полноценных бобин пленки. И он наверняка будет иметь большой финансовый успех. Мистер Шульберг[57] сначала не хотел брать меня на эту роль, без сомнения, из-за провала «Человека с Кинг-стрит», но Сесил[58] убедил его. На площадке уже идет строительство декораций. Я буду играть с Глорией Торн. По студии ходят слухи, что она довольно вспыльчива и требовательна на съемочной площадке, но на вечеринках она такая куколка, что я не могу в это поверить. В любом случае, я рад, что ее имя связано с фильмом, поскольку это поможет обеспечить нам успех. Съемки должны начаться через три недели, и я был ужасно занят подготовкой.

Я напишу тебе снова, как только мы начнем производство, и сообщу последние новости. Ты не должна делиться ими со многими, потому что, полагаю, слухи могут просочиться даже из колонии прокаженных. Эви шлет тебе привет, и я думаю, что Хелен тоже бы это сделала, если бы умела говорить. Сейчас она уже ходит даже без помощи няни и скоро, думаю, побежит, ей так хочется не отставать от своей сестры.

Я надеюсь, что у тебя все хорошо и ты как следует отдыхаешь.

Твой муж,

Чарли.

P.S. Я не до конца понял твою просьбу о фейерверке. Для чего человеку в твоей ситуации могут понадобиться подобные вещи? Возможно, ты просто пошутила. Уверен, что людям, не полностью владеющим своими конечностями, рискованно управлять подобными огнеопасными штуками.

Глава 27

Письмо Чарли пришло за пять дней до празднования Четвертого июля. Она прочитала последнюю строчку и тупо уставилась на лист бумаги, прежде чем перечитать все снова. Шутка? Слишком рискованно для людей, не полностью владеющих своими конечностями? Каким он представлял себе Карвилл – местом для паралитиков и идиотов? Очевидно, он неправильно понял все, что она писала об этой болезни, о том, как крошечные микробы поражают нервы и могут сделать конечности людей нечувствительными к прикосновениям. Она не имела в виду, что это повлияло на человека целиком или что подобное случилось со всеми. И уж точно это не делало их неспособными чиркнуть спичкой, зажечь фитиль и отойти в сторону. Если бы Чарли мог видеть ежедневные подвиги здешних пациентов, которые, потеряв ноги, катаются на велосипеде, играют в бейсбол, используя только обрубки рук, выращивают цветочные сады, лишившись зрения, – он бы послал фейерверк в мгновение ока.

В его письме даже не упоминались игрушки, безделушки и леденцы на палочке, которые она просила прислать для детей. Неужели он думал, что это тоже шутка? Что интересного в «Охоте за сокровищами», если в конце не будет приза?

Ее единственным утешением было то, что он не упомянул скандальную статью в Picture-Play. Дата его письма – почти через две недели после выхода журнала – гарантировала, что он, по крайней мере, слышал об этом. Скорее всего, ему досаждали телефонные звонки и донимали репортеры. «Это правда? – наверное, кричали они, окружив его машину, когда он выезжал со стоянки. – Ваша жена действительно сошла с ума? Лишилась рассудка? Обезумела?» По крайней мере, это, похоже, не повредило его репутации в студии.

Возможно, по доброте душевной он не упомянул об этой истории. Возможно, он решил, что она не знает. По его мнению, Карвилл, должно быть, пустынное и унылое место, населенное теми, кто еще не умер, но достаточно близок к могиле, чтобы чувствовать запах свежевырытой земли.

Это было не таким уж несправедливым предположением. Поначалу она и сама считала это место унылым и удручающим. И многие жители до сих пор так думали. Вечеринка Четвертого июля должна была помочь это изменить. И теперь у них не будет фейерверка, чтобы отпраздновать вместе с остальной страной. У них не будет даже леденцов на палочке.

Пальцы Мириэль сжались, смяв края письма. Она обещала фейерверк! Что подумают о ней другие жители? И как будет разочарована Жанна и остальные дети, когда, дойдя до конца маршрута «Охоты за сокровищами», они не обнаружат никаких сокровищ! Если бы Мириэль находилась дома, она направилась бы со своим водителем в лучшие кондитерские в центре города и вернулась с огромным разнообразием сладких палочек, пирожков с ирисками, леденцов, кокосовых конфет, фруктового желе и chocolate kisses[59]. Они бы остановились у пирса, чтобы купить леденцы на любой вкус. Единственное, что имелось здесь в распоряжении у Мириэль, – это захудалая столовая. И тем не менее, нужно было действовать.

Не потрудившись разгладить края, она засунула письмо Чарли обратно в конверт и схватила сумочку. Внутри зазвенели два доллара и пять центов. Едва ли хватит на фуршет. Возможно, Фрэнк позволит ей взять остальное в кредит – не то чтобы ей доставит удовольствие просить или даже видеть его, но выбора не было. Ситуация с деньгами сводила ее с ума. До приезда в Карвилл она вообще не задумывалась о том, сколько стоят вещи. Но сейчас Мириэль не могла просто зайти в банк или вытащить несколько купюр из бумажника Чарли.

Выходя из дома, она слышала, как в гостиной Жанна играет со своими бревнами Lincoln. Ей нравилось строить высокие башни исключительно для того, чтобы опрокинуть их ударом теннисного мяча. Не раз Мириэль спотыкалась о них, разбросанных повсюду, но это было все же лучше, чем находить зубную пасту в своих тапочках или слизняков в карманах. Со времени их беседы на дубе поведение Жанны значительно улучшилось. Она разговаривала, читала и ходила в школу. Время от времени отдергивая занавеску в ванной, Мириэль обнаруживала там головастиков. Мэдж, раздавая карты в покере, с удивлением понимала, что все пятьдесят две карты в ее колоде были пиками. Айрин открывала крышку своего граммофона, и оттуда выпрыгивало семейство кузнечиков. Но, возможно, благодаря этим безобидные выходкам, в доме было оживленно, хотя и немного беспорядочно.

Однако из-за Чарли Мириэль не могла выполнить свою часть сделки. Она протопала по дорожке прямо в столовую. В зале отдыха по радио звучала народная танцевальная музыка, напоминая Мириэль о смотровой башне. В течение недели после того вечера она избегала Фрэнка, насколько это возможно, в такой крошечной колонии. Она подозревала, что он тоже обходил ее стороной. Фрэнк оторвал взгляд от кассового аппарата, когда она вошла в столовую, но не улыбнулся. Несколько жителей сидели за стойкой, потягивая содовую и листая газеты или болтая с соседями. Она надеялась, что они достаточно занимают его внимание, чтобы он не прислушивался к музыке и не вспоминал о той ночи.

Вдоль дальней стены столовой тянулись полки, где Фрэнк хранил консервы, сигареты, дешевые косметические товары и конфеты. Все остальное, что жители хотели купить, приходилось заказывать по каталогам по почте, и на доставку уходили недели. Товары на полках варьировались. В одну неделю это была кукуруза со сливками и суп Campbell, в другую – свинина с фасолью. Camel, а следом Murad. Батончики «О Генри!», а на следующей неделе – хрустящий арахис. Но сегодня полки оказались почти пусты.

Мириэль заглянула за оставшиеся банки со шпинатом и тюбики зубной пасты Colgate, обнаружив только четыре батончика Hershey и коробку Cracker Jacks[60]. Может быть, запасы на этой неделе еще не были выставлены?

– Где все сладости? – спросила она Фрэнка. Она хотела произнести это беззаботно, но странная нервозность образовалась у нее в животе, и слова прозвучали как обвинение.

– Товар на этой неделе еще не доставили.

– Когда же он будет?

Фрэнк пожал плечами.

– Должен был прийти еще вчера.

– До четвертого успеет?

– Трудно сказать. Может, вообще не придет. Такое уже случалось.

– Ты шутишь! – Повышенный тон Мириэль привлек несколько косых взглядов. – С каким перевозчиком вы работаете?

– С тем, кто готов иметь дело с прокаженными.

Она передала батончики Hershey и Cracker Jacks, чтобы Фрэнк пробил. Приобретя это, она могла рассчитывать, что каждому ребенку достанется пара квадратиков шоколада и несколько штук попкорна, но она купит еще завтра, когда придет товар. Если придет.

– Что с подсказками к поиску сокровищ? – спросил он ее, нажимая костяшкой указательного пальца на клавиши кассового аппарата.

– Все хорошо. – Подсказки сейчас волновали ее меньше всего. Она должна сказать Фрэнку, что ее муж не прислал никаких конфет. И никакого фейерверка. Но она не могла заставить себя произнести эти слова. Еще нет.

* * *

Три дня спустя, во второй половине дня второго июля, Мириэль и Айрин закончили свою смену в аптеке и направились в столовую, чтобы встретиться с Фрэнком и несколькими другими жителями по поводу вечеринки.

– Ты была ужасно тихой сегодня, детка, – проговорила Айрин, пока они шли. – Ты хорошо себя чувствуешь?

Мириэль кивнула. Весь день они разбавляли дезинфицирующее средство, и его резкий запах пропитал ее униформу. Она хотела вернуться в свою комнату и переодеться, но если бы она это сделала, то, скорее всего, потеряла бы самообладание и пропустила встречу. Товары для столовой все еще не прибыли, и все, что Мириэль могла предъявить взамен своих грандиозных планов на вечеринку, – это дюжина глупых подсказок для поиска сокровищ, четыре шоколадных батончика и одна коробка попкорна.

Смесь разочарования и смущения бурлила в ней весь день, перерастая в нечто вроде страха. Она лишь притронулась к своему обеду, и сестре Беатрис пришлось трижды напомнить ей о правильном соотношении воды и лизола. Теперь она шла с поникшими плечами, едва волоча ноги.

Добравшись до столовой, Айрин заказала им по кока-коле, и они вместе с остальными принялись ждать за дальним столиком, пока Фрэнк не закончит с клиентами у стойки. Hot Rocks будут рады поиграть, сообщил Фрэнк, когда присоединился к ним. Мистер Ли и несколько других жителей соорудили простую эстраду из обрезков древесины, взятой в деревообрабатывающей мастерской. Норма и ее соседи по дому покрасили несколько ярдов старой ткани, чтобы сделать занавес для сцены. Чтобы у них было место для танцев, Гектор собирался утром в день вечеринки подстричь газон до короткой щетины. Айрин встретилась с шеф-поваром, и они вместе наметили блюда для застолья: барбекю, бобы и торт.

Все взгляды обратились к Мириэль. У нее пересохло во рту, и она сделала большой глоток колы. Пузырьки заплясали в ее пустом желудке.

– Я спланировала «Охоту за сокровищами», – сумела выдавить она и рассказала им о предполагаемом маршруте, начиная с дубов и заканчивая Союзной часовней с остановками по пути у клетки для обезьян, в чайном саду, у смотровой башни, у зернохранилища, теннисных кортов, электростанции и на участке дорожки между домом тринадцать и кулинарной лавкой, называемой «Прогулка за свиной отбивной». В каждом пункте она спрячет подсказку, ведущую детей к следующей цели.

– А в конце? – поинтересовалась Норма.

Мириэль сделала еще один глоток газировки.

– Я… мой муж не смог… – Она опустила взгляд, чувствуя себя еще глупее из-за слез, угрожающе наворачивающихся на глаза. – У меня нет ничего, кроме четырех батончиков и коробки крекеров.

– Хоть что-то, – произнес мистер Ли.

– Этого недостаточно. Не то, что я обещала. И… – Она глубоко вздохнула и подняла глаза. – Никаких фейерверков.

Никто не выглядел удивленным. Вместо этого они смотрели на нее с сочувствием, словно с самого начала знали, что так и будет, но у них не хватило духу сказать ей об этом. Все, кроме Фрэнка. Выражение его лица было мрачным и непроницаемым.

– Я кое-кого порасспрашиваю, – предложила Айрин, сжимая руку Мириэль. – Уверена, что смогу раздобыть еще немного конфет и безделушек.

– Я тоже, – присоединилась Норма.

Мистер Ли теребил пальцами поля своей кепки. Его круглое лицо было похоже на чернослив, кожа изборождена морщинами и утолщена бляшками. До приезда в Карвилл он управлял процветающим мебельным магазином в Сан-Франциско. Когда у него обнаружили болезнь, рассказал он Мириэль, его заперли в товарном вагоне без еды и воды и несколько дней мотали взад и вперед между границами округа, прежде чем эта больница наконец согласилась принять его.

– Может быть, я смогу придумать что-нибудь вроде фейерверка, – сказал он.

– Не вляпайся в неприятности, как в прошлом году, – предостерег Фрэнк.

– Нет-нет, – ответил мистер Ли с намеком на улыбку.

Мириэль не представляла, как, будучи запертым внутри колонии, всего за два дня удастся соорудить нечто похожее на фейерверк. Но если кто-то и мог это сделать, то только мистер Ли.

– Спасибо, – выдохнула она, ее голос стал немного тверже. – Я боялась, что вы примете меня за идиотку, обещающую так много всего и в результате пришедшую… с… с пустыми руками.

– Ты не первая, кого разочаровывает внешний мир, детка, – сказала Айрин.

– У моего мужа сейчас очень много забот. Вот и все. Он только что получил новый… – Мириэль остановилась, прежде чем выпалить слово «контракт». Только Гектор знал, кем был ее муж и чем он занимался. Лучше пусть так и остается. – Новую работу. В любом случае, спасибо за понимание.

Фрэнк откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

– А что насчет лягушачьих бегов?

– Разве я не буду просто стоять на финишной прямой и определять победителя – ту лягушку, которая доберется туда первой?

– Гонки – это серьезное дело.

– Уверена, что смогу судить глупые старые лягушачьи гонки, – огрызнулась она.

– А что насчет самих лягушек-быков? – не унимался Фрэнк. – Сколько ты раздобыла? Они большие? Очень большие, я надеюсь. И, кстати, они должны быть одного размера.

Мириэль дернула воротник блузки. Она не помнила разговора о том, что именно она должна искать лягушек.

– Я… э-э-э…

– У тебя ведь они уже есть, не так ли? – уточнил Фрэнк.

– Эм… нет.

Фрэнк покачал головой.

– Mais, какой стыд. Дети будут жутко огорчены.

– Но я…

Ему действительно следовало предупредить Мириэль, что это ее обязанность. Она не каждый день устраивала лягушачьи бега. Она смотрела на остатки газировки в своем стакане. Крошечные пузырьки волновали поверхность колы. Она отодвинула стакан, забыв про жажду.

– Откуда мне было знать, что я должна достать лягушек?

– Ты думала, они просто волшебным образом появятся? – съязвил Фрэнк.

Она посмотрела на Айрин в поисках поддержки, но та лишь пожала плечами.

– Ладно, – проговорил Фрэнк после неловко долгого молчания. – Отправимся завтра вечером.

– Куда?

– Куда же еще? На болото.

Глава 28

– Ты собираешься пойти в таком виде? – поинтересовалась Айрин на следующую ночь.

Мириэль надела свободное теннисное платье с поясом на бедрах.

– Разве это недостаточно спортивно?

– Горожане. – Айрин покачала головой и протянула пару зеленых галош. – Хотя бы это возьми.

Мириэль натянула их поверх туфель-лодочек и поспешила к выходу. Фрэнк стоял, прислонившись к стволу орехового дерева сразу за кольцом домов на дальнем краю колонии, ожидая ее. Через плечо он перекинул пустой мешок из-под муки. Неодобрительно оглядев ее платье, он включил фонарик, закрепленный у него на голове.

– Пошли.

Они побрели через коровье пастбище к лесу. Ее ступни елозили взад и вперед в слишком больших галошах Айрин. Грязь и коровий навоз прилипали к подошвам. Не раз нога выскакивала из обуви, и Мириэль размахивала руками для равновесия, пока ей не удавалось засунуть ступню обратно внутрь, и с усилием отрывала увязшие галоши от земли.

Фрэнк шел на шаг впереди нее. Ночь была черной, как оникс, и ей пришлось почти бежать, чтобы оставаться рядом с лужицей света, отбрасываемой его налобным фонариком. Они обогнули переплетение деревьев, отмечавших край леса. Пахло болотистой почвой и гниющей древесиной. Мотыльки сновали в луче, исходящем от фонарика Фрэнка, и исчезали из него. Высоко на одном из ближайших деревьев хрустнула ветка.

– Просто опоссум, – успокоил Фрэнк, вероятно, в ответ на ее испуганный вдох.

Сверху донесся еще один щелчок.

– Откуда ты знаешь? Что, если это пантера, преследующая нас? Или аллигатор.

Он остановился и развернулся так резко, что Мириэль чуть не налетела на него. Луч ослепил ее. Мужчина выключил фонарик, и их окутала тьма. Мириэль тут же подумала, что слепящий свет предпочтительней.

– Во-первых, аллигаторы не лазают по деревьям, – заявил Фрэнк. – И в этих краях не водятся пантеры. Прислушайся.

Он замолчал, и Мириэль поняла, что он предлагает послушать звуки. Однако поначалу ей показалось, что кругом тишина. Как же она скучала по шуму городских автомобильных моторов, велосипедным гудкам и полицейским свисткам! А еще она скучала по иллюминации. Даже в безлунную ночь Лос-Анджелес светился слабым, но всепроникающим желтым оттенком от коллективного мерцания уличных фонарей и автомобильных фар.

Но вскоре ее ухо уловило стрекотание сверчков. Уханье совы. Плеск воды вдалеке. Услышав шелест листьев, она подняла глаза. Ее глаза привыкли к полумраку, и она увидела бледное брюшко опоссума, бегущего по ветке дерева.

– Видишь?

Она кивнула.

Они стояли всего в нескольких дюймах друг от друга. Его запах – мыло, сандаловое дерево и цинковая мазь – смешивался с древесным запахом леса.

– Ты вырос в таком же месте, как это?

– Ага. Прекрасно, правда?

Это было небольшое преувеличение. Но в жужжании, уханье и шелесте листьев действительно было что-то успокаивающее, почти музыкальное.

– Значит, нам не о чем беспокоиться?

Он отвернулся от нее и снова включил свой фонарик.

– Я этого не говорил, но из-за опоссума – точно нет.

Она последовала за ним, стараясь не отставать, насколько позволяли неудобные галоши. Невдалеке линия деревьев изгибалась, открывая пространство однородной темноты. Упавший туда луч выхватил поверхность болота, покрытую лилиями и ряской.

Фрэнк подвел ее к плоскодонной лодке, привязанной к ближайшему дереву. Они столкнули ее на воду, и он забрался на борт. Мириэль колебалась. Вода плескалась о ее галоши. Она бросила тоскливый взгляд через плечо. Колония была всего лишь несколькими точечками света на расстоянии. Когда она повернулась обратно к лодке, Фрэнк протянул ей руку.

– Давай же.

Что-то шлепнулось в воду на дальней стороне озера.

– Не уверена, что смогу это сделать.

– Ты должна. – Она не взяла его за руку, и он сказал: – Подумай о Жанне и других детях.

Мириэль глубоко вздохнула и схватила протянутую ладонь. Его кожа была сухой и бугристой; она чувствовала его скрюченные пальцы под своими. Она отпустила его в тот же миг, как оказалась на борту, невольно вытерев руку о юбку, прежде чем осознала, что делает.

– Извини… Я… Это не… – Она остановила себя, прежде чем ляпнуть то, что усугубило бы обиду, и села.

– Ты не первая. – Он сел напротив нее и протянул ей налобный фонарик. – Наблюдай за поверхностью воды. Когда увидишь пару глаз, направленных на тебя, протягивай руку и хватай.

– Что?! Я?!

– Я должен грести.

– Но откуда мне знать, что это будет лягушка-бык?

Он слабо улыбнулся и пожал плечами.

– Аллигатор будет слишком тяжелым, чтобы вытащить его из воды.

Она свирепо посмотрела на него, но надела фонарик, затянув ремни так, чтобы он плотно прилегал ко лбу.

– Это последний раз, когда я вызываюсь добровольцем на дурацкое мероприятие вашего клуба поддержки.

– Ш-ш-ш. Ты распугаешь лягушек.

Сжав весла ладонями, он греб по периметру озера медленными, плавными движениями. Среди мягкого плеска воды она услышала странный вибрирующий шум – похожий на шум пропеллера самолета, но гораздо тише, – возникающий и исчезающий среди ряски.

– Что это? – прошептала она.

– Призыв лягушек-быков к спариванию. Что-то в этом году процесс затянулся. – Он провел веслом по воде. – Не спускай глаз с воды. Они должны быть где-то близко.

– Я смотрю.

– Есть что-нибудь?

– Нет. – И тут она их увидела, два глаза-бусинки прямо над поверхностью воды. Мириэль заколебалась, скорчив гримасу, затем быстро протянула руку и схватила это. Огромная скользкая лягушка-бык задергалась у нее в руке. Она раздувала щеки и извивалась. Длинные ноги брыкались и плескались, пока она вытаскивала ее из воды.

– Забери это!

Фрэнк сунул весло под мышку и открыл мешок.

– Вот. Бросай сюда.

Мириэль с облегчением отпустила лягушку, и та свалилась на дно мешка. Она снова квакнула и выпучила глаза. Темная кожа оказалась скользкой и пятнистой. Существо подпрыгнуло, и Мириэль отшатнулась назад, чуть не упав со своего места, но Фрэнк затянул отверстие, прежде чем лягушка смогла выскочить.

– Неплохо, – произнес Фрэнк, перестав хихикать. – В ней по меньшей мере восемь дюймов.

– Сколько еще нам нужно? – уточнила Мириэль, вытирая грязь и слизь с руки.

– Дюжины или около того должно быть достаточно.

Дюжины?! В колонии даже нет такого количества детей. Жизнерадостный голос Фрэнка вызвал у нее желание придушить его. Легко смеяться, когда ты не хватаешь в мутной воде пару стеклянных глаз!

Следующая лягушка вырвалась из ее рук прежде, чем она успела бросить ее в мешок. Ту, что была после, Фрэнк счел слишком маленькой и заставил выкинуть обратно. К четвертой попытке она научилась замечать их сверкающие глаза и удерживать их скользкие тельца.

Выловив десятую, она тут же заметила еще одну и протянула к ней руку. Прежде чем ее ладонь коснулась воды, Фрэнк дернул Мириэль назад. Две ноздри возникли над водой по одной линии с глазами. Под поверхностью она разглядела длинное, тонкое туловище аллигатора.

– Просто крошечный парнишка, – заверил ее Фрэнк. – Самое большее – мог укусить. – Но тут же переплыл на другую сторону, позволил лодке дрейфовать в болотных зарослях, и двух последних лягушек поймал сам.

Они вернулись к берегу с полным мешком. Каким бы маленьким ни был аллигатор, Мириэль была рада, что их охота закончилась. Ее спина болела от того, что она постоянно наклонялась над водой, а кожа зудела от десятка комариных укусов. Фрэнк, который был в брюках и предусмотрительно надел рубашку с длинным рукавом, казалось, не спешил.

Едва нос лодки уперся в илистый берег, Мириэль вскочила и тут же осознала свою ошибку, ощутив качку. Она раскинула руки в тщетной попытке сохранить равновесие, однако лишь усилила колебания. Фрэнк потянулся к ней, но было слишком поздно, и она свалилась в грязное болото.

Несмотря на небольшую глубину и не слишком холодную воду, Мириэль испытала шок. Ее руки и зад быстро коснулись дна, погрузившись в грязь. Острая боль пронзила недавно сломанную руку, пальцы покалывало. Она села, ее голова торчала над поверхностью. Фонарик свисал с ее уха и уже не светил. Склизкие водяные водоросли запутались в ее мокрых волосах. Она кашлянула и прижала руку к груди. Не сломана, поняла она, но чертовски болит.

Фрэнк спрыгнул с лодки и помог ей подняться на ноги. Ее теннисное платье, мокрое и грязное, прилипло к телу. Ночной воздух, более прохладный, чем когда они отправлялись в путь, заставил ее вздрогнуть. Затем что-то хлопнуло ее по бедру. Мириэль взвизгнула и задрала юбку, обнаружив рыбку, застрявшую в ремешке ее пояса. Фрэнк расхохотался, глядя, как она вытаскивает ее.

– Это не смешно! – Она протопала к берегу и вылила воду из своих галош.

– Нет, нет… Конечно… Это просто… – И не удержавшись, он снова расхохотался, снимая кувшинку с ее спины. – По крайней мере, лягушки не вывалились.

Мириэль фыркнула и направилась к колонии, оставив лодку и улов в его распоряжении.

Глава 29

Четвертого июля дети были в восторге от «Охоты за сокровищами». Жанна возглавила ватагу, и они обошли колонию, ровно через сорок минут появившись у старенького «форда» преподобного Филипса, припаркованного перед Союзной часовней. Они высыпали содержимое коробки на гравийную дорожку. Шарики, ленты и игрушки ручной работы, собранные Нормой и Айрин, вывалились вместе с конфетами, купленными Мириэль. Дети зааплодировали и разделили добычу. Казалось, никто, кроме Мириэль, не заметил отсутствия леденцов.

Лягушачьи бега имели меньший успех. Они состоялись на поле бейсбольного стадиона. Каждый ребенок выбрал лягушку, и все выстроились за третьей базой. Но вместо того, чтобы упорядоченно прыгать вниз по определенной линии к основной базе, лягушки прыгали в разные стороны. Две оказались на горке подающего. Третья на скамейке запасных, четвертая за пределами поля. Лягушка одной из близняшек не стала прыгать вообще. Наконец мальчику по имени Саймон удалось загнать свою на основную базу, и Мириэль объявила его победителем. Зрители на боковой линии, которые делали между собой ставки, ворчали, но дети смеялись и собирали своих лягушек для матча-реванша под дубами, где шеф-повар готовил барбекю.

После ужина появились Hot Rocks со своими инструментами, и заиграла музыка. Мириэль сидела за одним из столов для пикника, окружавших недавно подстриженную лужайку, наблюдая за танцующими. Это был не Джелли Ролл Мортон[61] в Апексе, но группа играла намного лучше, чем она ожидала. Они начали с вальса, и несколько пожилых жителей закружились по лужайке. Поскольку в колонии было гораздо больше мужчин, чем женщин, дамы, любящие танцевать, никогда не оставались без партнера.

Фрэнк подошел и сел рядом с ней. Сегодня вечером он нанес помаду на свои волнистые волосы в не очень успешной попытке пригладить их. Его шея покраснела от раздражения после бритья.

– Как чудесно, просто чудесно сегодня повеселились дети. Могу ли я рассчитывать на тебя в гонках индеек на День благодарения?

– Ни за что.

Он рассмеялся.

– По правде говоря, я не думал, что ты отправишься со мной на болото. И уж точно не станешь ловить лягушек.

– Считаешь, если я женщина, то боюсь немного запачкаться грязью?

– Ты не обычная женщина, Полли.

– Верно. Я наглая девчонка из большого города, которая, возможно, ничего не смыслит в ловле лягушек.

– Насколько я помню, еще ты приняла опоссума за пантеру.

Она хлопнула его по плечу и повернулась лицом к лужайке. Группа сыграла заключительные ноты уанстепа, а затем начала джигу. Жанна и близнецы поспешили на танцпол.

– А еще ты чуть не перевернула лодку, – продолжил Фрэнк.

– Это была твоя вина.

– Моя вина?!

– Ты должен был предупредить меня, чтобы я не вставала так быстро.

– С чего бы мне догадаться, что ты собираешься сделать что-то настолько глупое?

– С того, что я наглая городская девчонка!

Фрэнк засмеялся, и Мириэль тоже.

Их смех сменился неловким молчанием, когда подошел Гектор.

– Ты собираешься танцевать с сеньорой Марвин или будешь бесконечно ездить ей по ушам? – спросил он Фрэнка.

Фрэнк прочистил горло. Его глаза внезапно испуганно посмотрели на нее.

– Я просто слишком хороший собеседник.

Мириэль пожалела о том моменте на смотровой площадке, когда отклонила его предложение потанцевать. Она вела себя хуже, чем дебютантка.

– Ну что ж, сеньора, – сказал Гектор, – окажите мне честь.

Мириэль приняла его руку и последовала за ним на лужайку. Они станцевали фокстрот, а затем «Техасский Томми тустеп»[62]. Гектор не обладал изяществом Чарли, зато хотя бы знал основные шаги. Этого было достаточно, чтобы заставить ее на несколько песен забыть, кто они и где находятся.

– Замечательная вечеринка, не так ли? – спросил он, когда началась новая песня. – Я не ожидал, что снова смогу танцевать. Особенно с красивой женщиной.

Рука Мириэль порхнула с его плеча к повреждению на ее шее. Оно снова уменьшилось до размеров десятицентовика и лишь слегка припухло. Но это было первое, что она замечала всякий раз, когда смотрела в зеркало.

– Это так мило с твоей стороны, Гектор!

Он вернул ее руку себе на плечо и улыбнулся той доброй улыбкой, которая напомнила ей об отце. Она должна была признать, даже если не произнесла этого вслух, что это была хорошая вечеринка.

К концу песни улыбка на лице Гектора сменилась почти гримасой.

– У тебя снова болят ноги?

Он покачал головой.

– Ничего страшного, сеньора. Я старик, мы быстро устаем.

– Почему бы тебе не присесть? А я принесу тебе немного лимонада.

– Спасибо, нет. Думаю, что вернусь в свою комнату и лягу. – Он поцеловал ей руку величественным старомодным жестом и зашаркал к домам, потирая поясницу.

Она посмотрела ему вслед, затем повернулась обратно к лужайке, полной танцующих. Группа заиграла еще одну быструю мелодию. Сестра Верена, нахмурившись, стояла поодаль. Несколько других Сестер стояли рядом с ней, широко раскрыв глаза. Очевидно, в монастыре их не учили танцевать шэг.

Все остальные были в восторге от песни, хотя большинство пожилых жителей отошли к столам для пикника, где наблюдали за танцполом, постукивая в такт ногами. Айрин танцевала с парнем из тридцатого дома, который был на несколько лет ее моложе. Она подмигнула Мириэль, когда они пронеслись мимо. Фрэнк скакал с блондинкой по имени Хэтти, которая работала в лаборатории. Он оказался хорошим танцором, вопреки предположениям Мириэль.

На середине песни Жанна схватила ее за руку и потащила в гущу движущихся тел. Они прыгали, пинались, делали выпады и поворачивались, выполняя основные шаги, которым Мириэль учила девочку, и смеялись, когда путались.

К тому времени, как песня закончилась, платье Мириэль прилипло к ее коже. Жанна помчалась танцевать под следующую мелодию с близняшкой. Мириэль подошла к краю лужайки и прислонилась к широкому стволу одного из дубов, чтобы перевести дыхание. Укол вины шевельнулся у нее в груди. Не из-за танцев. Чарли бы не возражал. Из-за смеха. Из-за того, что наслаждалась этой простой вечеринкой без него и девочек.

Раздался грохот, за которым последовал хлопающий звук. Затем над небольшой поляной между дубами и забором из колючей проволоки полыхнуло небо. Жанна и другие дети завизжали. Мистер Ли присел на корточки на поляне рядом с дымящимся цилиндром. Вспышка спички и еще один взрыв. Ночь вновь засияла россыпью сверкающих искр.

Поведет ли Чарли девочек сегодня вечером на пирс Оушен-парка посмотреть фейерверк, как они делали все прошлые годы? Ему следовало бы не забыть вату для ушей Хелен, иначе она заплачет от шума. И не позволять Эви ходить босиком по пирсу, иначе она занозит ступни.

Сердце Мириэль болело из-за того, что их не было рядом. Она сидела на обнаженном корне, подтянув колени к груди, наблюдая, как в небе расцвел последний фейерверк, прежде чем сотрудники колонии конфисковали взрывчатку мистера Ли.

Глава 30

Карвилл гудел от разговоров о вечеринке Четвертого июля спустя еще несколько дней. Hot Rocks теперь стали местными знаменитостями и уже пообещали сыграть на День благодарения и Рождество. Даже лягушачьи бега были расценены как успешные. В колонии стали больше улыбаться. Приветствовать друг друга на дорожках. Меньше людей жаловались, ожидая очереди на инъекцию чаульмугры. Возможно, Фрэнк был прав. Возможно, не только их тела нуждались в исцелении, но и их души.

Через полторы недели, когда Мириэль в перевязочной клинике снимала повязки с руки пациента, тот спросил:

– Это же вы достали лягушек-быков для детей, не так ли?

– Для гонки? Да, я.

– Это правда, что, когда вы их ловили, вам пришлось отбиваться от аллигаторов?

Мириэль не смогла удержаться от улыбки. Сплетни распространялись в Карвилле так же, как и везде. И в кои-то веки это было приятно, потому что тебя восхваляли, а не злословили.

– Кажется, мы и впрямь наткнулись на одного или двух аллигаторов.

Нижняя полоска марли засохла и намертво прилипла к коже мужчины. Мириэль смочила ее водой и начала аккуратно, поочередно с каждого уголка, сдвигать ее.

– Вам следовало бы начать бизнес по продаже лягушек, чтобы люди могли поджарить их на своих электроплитках. Это наверняка будет вкуснее всего, что готовит шеф-повар из курицы.

– Буду иметь в виду, – улыбнулась она, хотя знала, что скорее наденет хлопчатобумажные чулки, чем вернется на то болото.

В конце дня, когда Мириэль собрала в мешки дневной мусор – обрывки марли, пустые тюбики с мазью, грязные повязки – и вынесла их наружу, чтобы отнести на мусоросжигательный завод, она вдруг поняла, что Гектор не приходил на перевязку. На прошлой неделе раны и узелки на его ногах заживали хорошо. Может быть, теперь они затянулись полностью?

Но в тот вечер за ужином Мириэль не увидела его и в столовой. Наверное, ест в своей комнате после долгого рабочего дня, успокоила она себя. Она сидела рядом с Айрин за привычным столиком и слушала, как ее соседи по дому рассказывают о бегуне по прозвищу Летающий Финн и о каком-то мировом рекорде, который он только что побил. Это была значимая новость, которую передавали по радио. Но даже если спортсмен действительно красивее Валентино, как настаивала Айрин, его сколь бы то ни было быстрый рывок – тема, мало интересовавшая Мириэль. Однако она рассмеялась, когда Мэдж предложила Айрин сделать его мужем номер три.

Жанне, казалось, тоже не было дела до спортсмена. Пока женщины разговаривали, она соорудила на своей тарелке башню из картофельного салата с водопадом гороха, низвергающимся с одной стороны. Если бы это сделала Эви, Мириэль потребовала бы, чтобы дочь не играла со своей едой. Но что в этом плохого? Мириэль выудила помидор черри из остатков своего салата и пристроила его на вершине башни. Они обе захихикали, хотя Мириэль одновременно почувствовала укол сожаления. Ей, как матери, следовало бы больше играть с дочкой и меньше ругаться. Когда она вернется домой, обязательно позволит больше шалостей, даже за обеденным столом. Будь проклята Миссис Пост и ее книга по этикету!

Закончив есть, они собрали грязную посуду и бросили подносы на стойку. Мэдж предложила сыграть в бридж на заднем дворике, как только солнце сядет и болотистый воздух остынет. Мириэль согласилась, что Жанна будет в ее команде, если пообещает просидеть всю игру, не жалуясь, что ей скучно. Выходя, Мириэль взглянула на доску объявлений, висящую на стене рядом с дверью.

Расписание богослужений в обеих часовнях было прикреплено к доске вместе с написанными от руки рекламными объявлениями обо всем – от запчастей для велосипедов до стрижек. В углу был список из лазарета – реестр имен, обновляемый всякий раз, когда пациент поступал или выписывался.

Мириэль застыла, вызвав ворчание жителей, толпящихся позади. Имя Гектора оказалось в списке.

Вместо того чтобы направиться к себе домой, она поспешила по дорожке к мужскому лазарету. Существовали самые разные причины, по которым пациент попадал туда. Некоторые из них были пугающе серьезными, такими как пневмония, заражение крови или поражение гортани, когда узелки заполняли дыхательное горло, и пациент медленно задыхался, если не удавалось сделать трахеотомию. Но остальные не были смертельными, напомнила себе Мириэль. Легкая реакция, переутомление, воспаление глаз.

За исключением особых обстоятельств, женщинам не разрешалось находиться в мужском лазарете. К счастью, единственной дежурной медсестрой оказалась добродушная сестра Лоретта.

– Миссис Марвин, почему вы здесь? Ваша смена?

– Завтра, – ответила она. – И в женском лазарете.

– Да, верно. – Она взяла Мириэль за руку и погладила ее. Ее покрытая возрастными пятнами кожа всегда была мягкой и прохладной. – Эти долгие летние дни так сбивают меня с толку.

– Я пришла спросить о Гекторе.

– Боюсь, нефрит.

– Насколько серьезно?

– Еще слишком рано говорит о чем-то, дорогуша.

– Могу я его увидеть?

Сестра Лоретта огляделась, словно желая убедиться, что сестры Верены там нет, затем кивнула.

– Пятнадцатая кровать. Просто быстрый визит, учти.

Мириэль прошла по центральному проходу комнаты мимо нескольких кроватей, прежде чем увидела Гектора. Верхний свет уже был выключен, но сумеречный свет проникал через открытые окна.

Мужчина спал. Мириэль пододвинула табурет и села, однако не стала его будить. С момента их отъезда из Калифорнии прошло пять месяцев. Как она боялась его и всех остальных в том товарном вагоне! Как мало она знала об этой болезни!

Она подоткнула одеяло ему под плечи и убедилась, что стакан, стоящий на тумбочке, наполнен водой. Его лицо выглядело опухшим, закрытые глаза были похожи на набитые подушки, вдавленные в глазницы. Нехороший знак. Подобные отеки случались, когда почки не работали и организм не мог избавиться от жидкости, так учила ее сестра Верена. Но Мириэль видела, как женщинам с такими отеками внезапно становилось лучше, их судна, сухие минуту назад, в следующее мгновение могли быть переполнены.

Прежде чем уйти, она наклонилась и осторожно коснулась губами его щеки. Несколько дней, и с ним все будет в порядке. Док Джек лечит его. И сестра Верена. Как бы сильно Мириэль ни недолюбливала эту женщину, ее навыки медсестры не имели себе равных. Даже сестра Лоретта, которая сейчас сидела и вязала за столом медсестер, проявляла к Гектору величайшую заботу и любовь. Мириэль не стоит беспокоиться. Или так она пыталась успокоить себя.

Глава 31

В течение следующих двух недель Мириэль занималась своими обычными делами – работала в клинике, играла в карты с Мэдж и Айрин, читала на ночь Жанне – и старалась не беспокоиться о Гекторе. Порой, когда она пробиралась в лазарет, чтобы навестить его, замечала, что он выглядит лучше. Сидя в постели, потягивает бульон или читает газету. В другие дни он был сонным, растерянным, его ноги и ступни так распухали, что под одеялами казались стволами деревьев.

День выплаты жалованья наступил в начале августа. За прошедшие месяцы она усвоила, что этот момент в Карвилле сам по себе является праздником. Коменданты каждого дома распределяли деньги, собирая подписи на аккуратных бланках сестры Верены, выдавая причитающиеся каждому работнику от десяти до сорока долларов. Возможно, это была обременительная задача – отследить всех в списке, но слухи распространялись быстро, и жители сами выстраивались в очередь, находя своих комендантов.

После этого все бросались в столовую и зал отдыха. Толпа собиралась в дальнем углу зала, где играли в кости и карты. В результате там стоял шум – приветствия, проклятия и споры, которые, как правило, заканчивались кулачными боями. В столовой запасы исчезали с полок так быстро, насколько Фрэнк успевал их заполнять. Аппарат с газировкой высыхал, а ящик со льдом пустел.

У стерилизатора накапливалась корреспонденция, пяти- и десятидолларовые купюры, аккуратно сложенные и вложенные между страниц писем тех жителей, чьи семьи снаружи все еще зависели от них. Мириэль слышала, что некоторые семьи не принимали деньги. Другие пропитывали их двухлористой ртутью, как только они приходили, а затем вешали сушиться на бельевую веревку. Она подозревала, что те, кто в крайней нужде, не теряли времени даром и отдавали долги домовладельцу или продавцу бакалейной лавки немедленно.

В первый раз, когда она получила свою зарплату – тридцать долларов минус пятнадцать за потраченную впустую мазь в аптеке и испорченную униформу, – это действительно было поводом для празднования. То была ничтожная сумма, учитывая, что в Калифорнии у нее было в десять раз больше средств только на карманные расходы. Но те деньги она получала просто так. Сначала от отца, потом от Чарли. Эти – она заработала сама. Монеты почему-то казались тяжелее, а купюры – более хрустящими. Каждый раз, когда она покупала газировку или листала каталог, отмечая закладками товары для покупок, она чувствовала себя… способной. Способной добиваться поставленных перед собой целей.

Но сегодня Мириэль не хотелось праздновать. Ни за тридцать долларов, ни за триста. Она обошла толпу женщин, окруживших Айрин, и села на ступеньки ближайшего крыльца. Хотя еще не было десяти часов, августовский воздух был горячим и липким, и она обмахивалась веером из пальмовых листьев.

– Извини за ожидание, детка, – сказала Айрин несколько минут спустя, кряхтя и морщась, когда села рядом с ней. – Эти старые кости уже не те, что были раньше.

– Я никуда не спешу.

Она протянула Мириэль ее тридцать долларов, и Мириэль вписала свое имя в бланке. Первые несколько раз, когда она подписывалась, ей приходилось вычеркивать настоящее имя, переправляя его на Полин Марвин. Теперь ей почти не нужно было об этом задумываться.

– Что ты собираешься делать теперь, когда ты богатая женщина? – Айрин легонько толкнула Мириэль локтем. – О, подожди, ты же всегда была богата.

Мириэль пожала плечами.

– В последнее время ты действительно хандришь. Почему бы тебе не отправиться в столовую и не выбрать себе что-нибудь приятное из каталога Сирса и Робака?

– А под приятным ты подразумеваешь дешевое и простецкое?

Айрин улыбнулась.

– Так-то лучше, детка. Уже больше похоже на твое обычное высокомерие.

Мириэль выдавила мимолетный смешок.

– Ты иди, а я тебя догоню, – сказала Айрин. – Я должна вернуть эти бумаги сестре Верене, пока у нее не случился припадок.

Они встали и разошлись на полпути. Мириэль не спешила идти в столовую. Она обмахивалась веером на ходу, черпая все, что могла, в цветах и пении птиц за ограждениями. Конечно, было жарко, зато лужайки, деревья и сады окрашивали колонию в яркий летний зеленый цвет. Калифорнийские древесные пальмы и бледный эвкалипт не шли ни в какое сравнение.

Дорожка привела ее к двенадцатому дому. Как всегда, несколько мужчин бездельничали на крыльце в креслах-качалках, их вытянутые ноги торчали на дорожке, как препятствия на ипподроме. Она знала, что лучше не подслушивать их сплетни, но до ее ушей долетело имя Гектора, за которым последовало слово «чумазый».

Мириэль остановилась.

– Что ты только что сказал?

– Чего? – проворчал один из стариков.

– Гектор в лазарете, а вы, ленивые задницы, сидите здесь и называете его чумазым?

Мужчина фыркнул.

– Я же говорил, что она неравнодушна к латиносам.

Ногти Мириэль впились в ее ладони. Не то чтобы она не слышала таких слов раньше – она и сама произносила их раз или два. Но то было раньше. Неужели ужасная болезнь и клеймо отверженных ничему их не научили?

– Вы могли бы задуматься, что, раз уж все мы здесь прокаженные, стоит попытаться найти в своих старых иссохших сердцах желание быть немного добрее.

Мужчины вздрогнули при слове «прокаженный». Она переступила через их вытянутые ноги и продолжила путь.

– Ему здесь нечего делать, – крикнул ей вслед один из мужчин. – Это место для американцев.

Мириэль не обернулась. Сообщение о том, что Гектор родился в Калифорнии, не изменило бы их мнения. Вместо этого она подняла руку и вытянула средний палец – так, как это делают пьяные мужчины в клубах.

Только завернув за угол, Мириэль опустила руку – сестра Верена была как раз за поворотом и шла в ее направлении.

– Боже мой, миссис Марвин, что вы делаете?

– Просто… э-э… разминаю руку. У меня была судорога.

– А ваш палец?

– Судорога.

Сестра Верена остановилась. Большие крылья шляпы отбрасывали тень на ее лицо, но Мириэль удалось разглядеть кислое неодобрение в ее глазах.

– Проследите, чтобы его снова не свело судорогой. Это больница, миссис Марвин. Не салун в глухом переулке.

– Я сделаю все, что в моих силах.

– Почему так получается, что сил вам постоянно недостает?

Челюсть Мириэль сжалась, тем не менее она придержала язык и позволила сестре Верене пройти, снова быстро вытянув палец ей вслед.

Войдя в столовую, она обнаружила там пульсирующую толпу посетителей. На полках осталось только несколько банок сардин и пара кусков мыла для бритья. Все четыре столика были заняты людьми, потягивающими кока-колу и листающими недавно купленные бульварные газетенки. Мириэль села на последний свободный табурет в дальнем конце стойки.

– Извини, Полли. У меня закончилась газировка, – сказал Фрэнк, складывая пустые стаканы в раковину.

– Все в порядке. Я просто хотела взглянуть на каталог Сирса и Робака.

Он взял журнал с полки под прилавком и налил ей стакан воды.

– Лагниаппе для нашего чемпиона по охоте на лягушек.

– Лагниаппе?

– Приятное дополнение к покупке.

– Стакан воды? Это твое представление о приятном дополнении?

– Здесь не «Ритц», chère. – Он подмигнул и вернулся к мытью стаканов.

Мириэль открыла толстый каталог. Она скучала по кремам и тоникам, которые когда-то заказывала из Парижа. Холодный крем, отбеливающий крем, крем под пудру, крем для бровей; тальковая пудра и туалетная вода; духи и жидкость для завивки волос. Более дешевые версии этих продуктов продавались в каталоге, но они не были такими же на ощупь и пахли иначе.

Она вытащила из кармана свое жалованье. Что из ее прежней жизни можно было бы купить на него? Баночку крема? Несколько кусочков мыла с ароматом лаванды? Она закрыла каталог Сирса и Робака и отодвинула его в сторону. Ни изысканные духи, ни дешевая подделка не заставили бы ее почувствовать себя лучше. Она тут страдала о средстве для ванны, когда семья Гектора, возможно, не будет есть в этом месяце. И кто знает, сколько пройдет времени, прежде чем он поправится настолько, чтобы снова работать.

– Куда их можно кинуть? – спросила она Фрэнка. В клубе поддержки имелась старая кофейная банка, которую он использовал для сбора пожертвований. Иногда деньги шли на практические нужды, такие как замена батареек для радио или новую сетку для теннисного корта. Иногда – слепым жителям или на то, чтобы помочь починить чью-то инвалидную коляску. Она не знала, собирались ли когда-нибудь средства для отправки чьей-нибудь семье, но это казалось столь же достойным делом.

Фрэнк закончил вытирать стакан, поставил его рядом с аппаратом с газировкой и посмотрел на нее.

– Гектор уже две недели в лазарете, – сказала она. – Но снаружи у него есть семья, которую он содержит. Может быть, мы могли бы выставить банку для него. Для его семьи.

Фрэнк тихо присвистнул.

– Если бы я не знал тебя лучше, я бы сказал, что это звучит как альтруизм.

– О, фу-у-у. Просто… мы, калифорнийцы, должны держаться вместе.

– Обычно клуб принимает решение по таким вопросам сообща.

– Если ты будешь ждать, люди спустят всю зарплату, и у них не останется никаких денег.

Он кивнул – медленно, задумчиво, затем достал банку из-под прилавка.

– Предположим, мы могли бы сделать исключение.

Мириэль допила воду и бросила свои тридцать долларов в банку. Она как раз собиралась уходить, когда зазвонили церковные колокола. Все ее тело напряглось. Этот звук скрутил ее желудок сильнее, чем ужасные таблетки чаульмугры. Колокола в часовне Союза и Святом Сердце звонили один раз в час от рассвета до заката. Они звонили на мессу и воскресную службу. Порой они звонили так, как сейчас: несколько медленных ударов посреди утра, и это был похоронный звон.

Глава 32

Два дня спустя Мириэль прошаркала к последнему ряду скамеек в часовне Святого Сердца. Ладан защипал ей глаза, или она просто попыталась убедить себя в этом, когда они начали слезиться. Священник был одет в белую альбу и вышитую столу поверх черной сутаны. Гроб Гектора, очень скромный из неполированного дерева, стоял на подставке перед помостом.

Что заставило ее прийти сюда? Если бы она уже не втиснулась в середину скамьи, где по одну сторону сидели Жанна и Мэдж, а по другую – Айрин, Мириэль сбежала бы. Как бы то ни было, она никак не могла унять участившееся дыхание.

Она попыталась сосредоточиться на мелочах. Витражное стекло. Мерцающее пламя свечи. Звучание тростникового органа, на котором играла сестра Кэтрин. Остальные сестры и несколько сотрудников заняли ряд скамей, отделенных от тех, которые занимали обитатели колонии. Никого из семьи Гектора не было. Хотя, конечно, их уведомили. Но даже будь у них деньги на дорогу, они бы не успели. Тело Гектора можно было бы отправить обратно в Калифорнию, если бы его семья смогла позволить себе такие расходы, включая стоимость запечатанного металлического гроба.

Почти все в часовне выстроились в очередь за вином и облатками, в то время как Мириэль, Айрин и другие протестанты остались сидеть. Сестры и персонал прикладывались к одной чаше, а пациенты к другой. Даже в божьем доме болезнь разделила их.

После службы священник возглавил процессию от часовни до кладбища, расположенного на дальней стороне колонии. Шесть санитаров, одетых в черные куртки и белые брюки, несли гроб. Следом шли сестры, а за ними несколько десятков жителей.

Мириэль и ее соседи по дому плелись в самом конце. Ей требовалось сознательное усилие, чтобы передвигать ноги. Влажный воздух и жужжание насекомых, заболоченная почва и обилие зелени не имели значения. С каждым шагом ей приходилось напоминать себе, где она находится и, что это не его похороны.

Кладбище располагалось за аккуратным рядом ореховых деревьев. Десятки приземистых белых надгробий виднелись среди травы. Как бы это ни было иррационально, Мириэль избегала читать простые надписи на камнях, опасаясь увидеть там имя Феликса.

Священник окропил святой водой землю, где гроб должен был быть предан земле. Двое местных жителей ждали неподалеку в тени ореховых деревьев с лопатами в руках. После последнего благословения священника Мириэль и остальные откланялись. Услышав звук лопат, ударяющихся о землю, она замедлилась и, не успев сделать и нескольких шагов за пределы кладбища, согнулась пополам и задохнулась.

* * *

Позже тем же вечером Мириэль направилась в жилище Фрэнка, расположенное за проходами и домиками для пациентов, в хижину, которую он построил сам. Это была одна из полудюжины отдельно стоящих построек, которые вместе назывались Коттеджная роща. С помощью мистера Ли и Айрин Фрэнк организовал небольшой поминальный ужин и собрал кое-что для семьи Гектора.

Звучал фонограф, и изнутри доносился запах жареной рыбы. Мириэль не ела весь день – разумный выбор, учитывая то, как ее желудок вывернулся наизнанку на кладбище. Теперь он урчал, но она не обращала на это внимания. В любом случае она пришла не для того, чтобы поесть.

Мистер Хэтч, Мэдж и еще несколько человек сидели на широком крыльце коттеджа. Внутри у плиты стоял Фрэнк, переворачивая рыбу, пока Айрин за столом нарезала арбуз. Хижина выглядела опрятной для холостяка – с кроватью, диваном и разномастной столовой мебелью.

– О, Полли, хорошо, что ты пришла, – проговорила Айрин, вытирая руки о яркий фартук, повязанный поверх ее черного платья. – Как раз к ужину.

– Я не останусь. Я просто пришла отдать кое-что.

На маленьком столике рядом с диваном громоздились самые разные вещи. Мириэль положила золотую брошь рядом с пакетами пуговиц, шапками ручной вязки, упаковками семян, банкой меда и небольшим конвертом с купюрами, адресованным семье Гектора.

– Конечно, ты останешься, – возразила Айрин, прежде чем Мириэль смогла улизнуть. – Достань жестяные тарелки из шкафа и поставь их рядом с зеленью.

У Мириэль не было сил спорить. Она вынула посуду как раз в тот момент, когда Фрэнк крикнул тем, кто был на крыльце.

– Еда готова.

Когда она повернулась, чтобы уйти, Айрин встала между ней и дверью, держа в руках тарелку, полную еды.

– Ешь.

– Не думаю, что смогу.

Айрин все равно сунула ей тарелку и выпроводила ее на крыльцо. Мириэль сидела на ступеньках и смотрела на лужайку. Она некоторое время рассеянно ковыряла еду вилкой, прежде чем наконец попробовала кусочек. Рыба оказалась слоистой и хорошо приправленной. Она подождала реакции своего желудка, не решаясь откусить еще ломтик. Но, не ощутив спазма, она подцепила немного зелени.

Она почти все доела, когда мистер Хэтч примостился рядом с ней. После их разговора в чайном саду несколько месяцев назад она видела его пару раз на дорожках или стоящим в очереди в столовой, но лишь едва кивала в ответ на его приветствие.

– Твоей предполагаемой дыры в заборе не было, когда я отправилась ее искать.

Его зубы впились в арбуз, он жевал, выплевывая семечки на крыльцо. Сок стекал по его подбородку.

– Они заделывают ее время от времени.

– Я сломала руку, пытаясь перелезть.

– Слышал об этом. – Он откусил еще кусок, продолжая говорить с набитым ртом. – Надо было быть осторожнее.

От его одежды пахло плесенью и потом. Под его неровными ногтями виднелись полумесяцы грязи. Теперь Мириэль знала от Айрин, что мистер Хэтч был в некотором роде знаменитостью в колонии. Непревзойденный мятежник, на которого всегда можно было положиться, чтобы поднять шум, когда высокопоставленные мерзавцы устанавливали новые правила или внедряли программы, которые никому не нравились. Многие жители почитали его. Другие считали его фанатиком и своекорыстным эксгибиционистом.

Мириэль не определилась со своим отношением к мистеру Хэтчу, но она не хотела, чтобы ее туфли из телячьей кожи стали жертвой арбузных семечек, вылетающих у него изо рта.

– Ты можешь выплевывать куда-нибудь в другую сторону?

Он очень медленно прожевал следующий кусочек арбуза, затем грязными пальцами вынул семечки изо рта и бросил их одно за другим на лужайку.

– Так лучше?

– Незначительно.

Он рассмеялся.

– Ты мне нравишься, Полли. Большинство женщин задрали бы носы и ушли. Ты такая же, как я. Мы не боимся говорить все как есть.

Мириэль не была уверена, что это такой уж комплимент.

– В следующий раз, когда захочешь сбежать, найди меня, и мы улизнем вместе, – предложил он.

– В притон?! Нет, спасибо.

– Как тебе будет угодно. – Он ткнул большим пальцем в сторону ее тарелки. – Ты будешь это доедать?

– Забирай.

Айрин подошла с чаем, когда мистер Хэтч доел рыбу. Все столпились на крыльце. Мириэль и мистер Хэтч встали и присоединились к ним.

– За Гектора, – сказал Фрэнк, поднимая свой бокал.

– За Гектора.

Мириэль и остальные выпили свой чай.

Пусть креветки и гамбо остаются в Луизиане, но чай она заберет с собой в Калифорнию. Мириэль допила бокал и пошла в дом за добавкой. Айрин стояла у раковины, размешивая сахар в кувшине. Фрэнк вошел следом за ней, сел на диван и стал перебирать свою коробку с пластинками.

– Ты казалась сегодня очень потрясенной, – проговорила Айрин.

– Я… Прошло много времени с тех пор, как я была на похоронах в последний раз.

– Лучше привыкай к этому, детка. – Айрин снова наполнила бокал Мириэль. – Такое здесь будет случаться часто.

– Не говори, что это может быть просто. – сказал Фрэнк, не поднимая глаз.

– Пусть так. – Айрин обняла Мириэль за талию и сжала. – Когда я потеряла своего первого мужа на войне в Испании, я…

– Война в Испании? – прервал ее Фрэнк. – Насколько я помню, ты рассказывала, что это была война между штатами.

Айрин отпустила талию Мириэль и бросила в него кухонное полотенце.

– Ты прекрасно знаешь, что я не настолько стара! – Они оба рассмеялись. Мириэль попыталась присоединиться к ним, но поняла, что вот-вот расплачется.

– Я убила своего сына.

Фрэнк и Айрин замерли.

– Он утонул… В плавательном бассейне.

Айрин пододвинула стул и заставила Мириэль сесть.

– Детка, это не значит, что ты убила его.

– Я должна была присмотреть за ним. Он был хорошим пловцом, и я подумала, что няня… – Она помотала головой и обхватила себя руками.

– Все равно – не считай это своей виной. – Айрин присела на корточки и протянула ей носовой платок. Но даже при том, что голос Мириэль дрожал, ее глаза были сухими. Тем не менее, она взяла носовой платок и обернула его вокруг ладони, как жгут.

Фрэнк прочистил горло.

– Как его звали, твоего мальчика?

Мириэль повернулась к дивану, на котором тот сидел. Она почти забыла о его присутствии, но почему-то была рада, что теперь он знает эту правду.

– Феликс Джеремайя Уэст. Ему было семь с половиной лет.

Стало легче произнести его имя, признать его среди тех, кого они оплакивали. Она развязала носовой платок и вернула его Айрин. Кончики ее пальцев покалывало от прилива крови.

Айрин хлопнула Мириэль по колену и встала.

– Детка, ты не можешь двигаться дальше и жить полной жизнью, когда все это нависает над твоей головой.

– Аминь, – произнес Фрэнк.

– У тебя здесь есть какая-нибудь контрабанда? – спросила его Айрин.

Он указал подбородком в сторону шкафа. Айрин пошарила по полкам и вытащила банку из самого дальнего угла. Коричневая жидкость заплескалась внутри. Она налила немного в чай Мириэль.

– Такие дни, как этот, требуют чего-то большего. – Айрин протянула банку Фрэнку, но тот покачал головой. Она добавила немного в свой стакан и убрала ее обратно в шкаф. – Давай присоединимся к остальным снаружи, там прохладнее.

Мириэль позволила отвести себя обратно на крыльцо. Дрянное пойло испортило чай, и она отставила его в сторону, опасаясь некогда знакомого оцепенения, которое обещало спиртное.

– С его семьей все будет в порядке, – говорил мистер Хэтч мистеру Ли и Мэдж, когда Мириэль придвинулась к ним. – Теперь, без него, им станет лучше.

Она вздрогнула от его слов. Но, судя по рассказу Гектора о том, чего стоила семье его болезнь, мистер Хэтч был прав.

– Черт возьми, всем нашим семьям было бы лучше, если бы мы умерли! – продолжил он. – Эта болезнь… она метит нас. Следует за нами, куда бы мы ни пошли. Единожды прокаженный всегда остается прокаженным. Единственный выход, который есть у наших семей, – это жить без нас.

– Полная чушь! – возмутилась Айрин.

– Док Джек говорит, что, как только болезнь остановлена, она не заразна, – слабо возразила Мириэль.

Мистер Хэтч посмотрел ей прямо в глаза.

– Если ты думаешь, что тем, кто снаружи, на это не наплевать, то ты и вполовину не так умна, как я думал.

– Довольно, Сэмюэль!

Мириэль не слышала, как Фрэнк вышел на улицу, и вздрогнула от резкости в его тоне.

– Этот день посвящен Гектору, – начала Айрин, затем похлопала Мириэль по плечу, – и всем тем, кого мы потеряли. И это вовсе не повод для того, чтобы ты еще больше надрывал глотку.

Мистер Хэтч сплюнул и потопал прочь.

Остальные немного посидели в тишине, влажный воздух сгустился над ними. Потом Айрин снова заговорила:

– Я помню, как однажды Гектор пришел в аптеку за капсулами чаульмугры, но когда он…

Мириэль уставилась поверх лужайки на лес вдалеке. Солнце оранжевым пятном висело над верхушками деревьев. Она пыталась слушать рассказы о Гекторе, но слышала, только слова, недавно произнесенные мистером Хэтчем. Единственный выход, который есть у наших семей, – это жить без нас.

Глава 33

– Хм-м. У нас почти закончились иглы и шприцы, миссис Марвин.

Мириэль отвернулась от окна и поймала строгий взгляд сестры Верены.

– Что?

– Иглы и шприцы.

– Ой! – Она покачала головой, глядя на полупустой стол с медикаментами. – Действительно.

Кастрюля с кипящей водой, которую они использовали для стерилизации оборудования, зашипела у нее за спиной. Рядом на стойке лежало полотенце, куда Мириэль положила сушиться уже обработанные предметы. Поддерживать необходимое количество медикаментов и инструментов было достаточно сложной задачей, требующей постоянного внимания и соблюдения сроков. Если запасы неожиданно заканчивались, сестра Верена выражала недовольство, а пациенты, стоявшие в очереди за уколами чаульмугры, принимались ворчать.

За последние месяцы Мириэль научилась справляться с необходимым темпом, убирала отработанные инструменты в сторону; восполняла недостаток чего-либо на столе, как только остывала последняя партия; выуживала острые иглы и тонкие стеклянные шприцы из воды, раскладывала их на полотенце для просушки; кипятила использованные, чтобы избавиться от остатков липкого масла и крови.

Но сегодня, похоже, ей никак не удавалось собраться с мыслями и сосредоточиться. Она поспешила в дальний конец комнаты и собрала принадлежности с полотенца. Все они оказались прохладными на ощупь и, вероятно, высохли несколько минут назад.

– Держите, – сказала Мириэль, раскладывая простерилизованные инструменты на столе и беря поднос с использованными.

Она ожидала, что в ответ сестра Верена вздохнет или сердито посмотрит на нее. Однако выражение лица женщины оставалось невозмутимым, когда она произнесла:

– Моя дорогая, вы не можете позволить смерти мистера Санчеса настолько опечалить вас и довести до отчаяния. Вы должны верить, что сейчас он в объятиях Господа, свободный от боли и страданий.

– Вы имеете в виду: свободный от этой болезни?

Сестра Верена кивнула.

– Значит, смерть – наша единственная надежда?

– Вам не следует бояться смерти, миссис Марвин.

Мириэль коснулась своего серебряного браслета. Она не боялась смерти, во всяком случае, раньше. Но сейчас она хотела жить.

– И, конечно, нет, – продолжила сестра. – Я не верю, что смерть – единственная надежда. Она обвела рукой помещение – большие бутылки с маслом чаульмугры, рентгеновское оборудование, отодвинутое в сторону, ширма, за которым сидел Док Джек, готовый сделать инъекцию следующему пациенту. – В конце концов, именно поэтому мы здесь. Бог помогает тем, кто помогает себе сам.

– Так сказано в Библии?

Губы сестры Верены дрогнули в подобии улыбки.

– Нет. Кажется, Бенджамином Франклином.

Мириэль почти улыбнулась в ответ и вернулась к работе. Она не понимала, почему смерть Гектора так сильно повлияла на нее. Словно раньше он был связующим звеном с ее прежней жизнью, с ее жизнью в Калифорнии, а теперь эта связь оборвалась. Ей удалось сохранить достаточный запас чистых игл и шприцев, пока тянулось утро, но ее вымученная улыбка исчезла безвозвратно.

Когда в очереди на инъекцию осталась всего дюжина пациентов, появился Фрэнк. Пока внимание сестры Верены было сосредоточено на приготовлении необходимой ему дозы масла, он наклонился через стол с медикаментами и прошептал Мириэль:

– В субботу вечером поторопись с ужином, а затем встретимся под дубами. Ровно в пять тридцать.

Какого дьявола?! Прежде чем она успела ответить, он приложил скрюченный палец к губам и исчез за ширмой.

* * *

Весь следующий день Мириэль размышляла над загадочными словами Фрэнка.

– Он ведь знает, что я замужем, верно? – уточнила она у Айрин, когда они сортировали таблетки в аптеке. Возможно, его намерения были далеко не романтическими, однако, если бы кто-нибудь увидел их наедине под дубами, Бригада Кресел-качалок несколько дней распускала бы грязные сплетни.

– Трудно не заметить это блестящее золотое кольцо на твоем пальце.

– Может быть, мне не стоит с ним встречаться.

– Послушай, детка, в своей жизни я знала много мужчин. Большинство из них болваны. Но Фрэнк хороший парень. Просто пойди. Это того стоит.

Очевидно, Айрин знала больше, чем рассказывала.

– Пожалуйста, скажи, что мне не придется опять одалживать твои галоши.

Айрин улыбнулась.

– Не в этот раз, детка.

На следующий вечер, несмотря на свои сомнения, Мириэль улизнула сразу после ужина. Дойдя до лужайки под дубами, она никого не обнаружила. Малиновки распевали на ветвях, а вечерний ветерок трепал испанский мох. Она уже начала поворачивать назад, когда услышала тихий свист.

Мириэль посмотрела в направлении звука и увидела за толстым стволом одного из деревьев Фрэнка, отчаянно машущего ей рукой. Она подошла к нему как раз в тот момент, когда в поле зрения появился сторож Дойл.

– Ш-ш-ш, – сказал Фрэнк, притянув ее к себе, чтобы она присела рядом. Его волосы, гладкие и аккуратно причесанные, блестели под шляпой в золотистом солнечном свете. От него пахло сандаловым деревом и мылом для бритья. Они выглядывали из-за ствола, пока сторож Дойл шагал вдоль забора. Когда он добрался до дальнего угла и направился на запад, к домам, Фрэнк прошептал:

– Пошли.

Прежде чем Мириэль успела спросить, куда они направляются, он бросился к забору. Она мгновение поколебалась, затем последовала за ним, пытаясь не отставать, ее каблуки утопали в мягкой земле. К тому времени, как она добралась до забора, Фрэнк уже обрезал кусачками, которые вынул из кармана, несколько нитей проволоки у основания ограды. Он отодвинул отрезанную секцию, словно это была крышка от банки сардин, и жестом предложил ей пролезть.

– Я не могу сбежать. Доктор Росс предупредил, что, если я попробую еще раз, получу еще один месяц тюрьмы.

– Это только на одну ночь, – заверил Фрэнк. – Мы вернемся прежде, чем кто-нибудь поймет, что нас нет.

После минутной заминки она согнулась и вылезла наружу. Фрэнк последовал за ней, затем осторожно прикрыл дыру в заборе. Не наклоняясь и не осматривая каждое звено, сторож Дойл никогда не обнаружит, что металлические нити перерезаны. Они прокрались к дорожной обочине и подождали в овраге, пока в облаке пыли в нескольких ярдах впереди не остановился грузовик модели «Т» и просигналил один раз.

– Подожди здесь. – Держа руки в карманах, Фрэнк подошел к водителю и что-то сказал, водитель кивнул. Фрэнк передал ему сложенную купюру. Наблюдая за своим попутчиком, Мириэль заметила, что он одет элегантнее, чем обычно. На нем был отличный костюм из серой камвольной шерсти и широкополая шляпа-дерби[63]. Он выглядел не как сбежавший прокаженный, а как веселый городской парень. Но, разумеется, водитель знал с кем имеет дело. Тем не менее он взял деньги и мотнул головой в сторону кузова. Фрэнк помахал ей рукой и помог подняться. Тонкий слой соломы покрывал дно кузова. Грузовик рванул с места, прежде чем она успела дважды подумать, садиться или нет.

Модель «Т» неуклюже пробиралась по колеям и выбоинам. Мириэль болтало, как лед в шейкере для коктейлей. В воздухе навязчиво пахло пылью. Но, находясь вдали от Карвилла, она вдруг ощутила странную легкость, почти головокружение.

– Куда мы направляемся? – крикнула она, перекрывая грохот грузовика.

– В Новый Орлеан.

Глава 34

Они добрались до города почти к десяти вечера. Улицы в отдаленных кварталах были пусты, окна богато отделанных домов темны. Но, очутившись в центре Нового Орлеана, они увидели грохочущие автомобили, трамваи и повозки, запряженные лошадьми. На тротуарах толпились люди.

– Я и забыла, как выглядит цивилизация, – прошептала Мириэль. Дело было не только в том, как все выглядело. Дело было в звуке гудящих клаксонов, звенящих дверных колокольчиков на входе в магазины и воплей уличных торговцев. В запахе бензина, ресторанов и мусорных баков. И она жадно впитывала все это.

Водитель высадил их на углу улицы, которую Фрэнк называл Vieux Carré[64]. Местные здания, выглядевшие по-заграничному, обветшали, их оштукатуренный сайдинг потрескался, а крыши покрылись мхом. Стоя на тротуаре, пока мимо с грохотом проносились родстеры и туристические автомобили, Мириэль внезапно почувствовала себя голой. Что если кто-то поймет, что они прокаженные? Она слышала от других пациентов истории о беглецах, возвращающихся в Карвилл в кандалах или под дулом пистолета. Горожане швырялись камнями и мусором, чтобы прогнать их.

Кожа Мириэль натянулась. Продавец фруктов на другой стороне улицы то и дело поглядывал в их сторону, пока упаковывал свою тележку. Троица женщин, шепчущаяся в ожидании трамвая, несомненно, говорила о ней. Электрический уличный фонарь, гудевший над головой, светил ярко, словно прожектор. Она потеребила бусы, надеясь, что они достаточно хорошо скрывают повреждение на шее, и оно не привлечет внимания.

Их автомобиль умчался, прежде чем Мириэль успела предложить Фрэнку забыть о своих планах – какими бы они ни были – и вернуться в Карвилл. Какой-то мужчина вышел из соседнего здания и направился прямо к ним. Паника скрутила ее изнутри. Он догадался! Наверняка!

Фрэнк, однако, казался спокойным. Его рубашка и куртка прикрывали повреждения на предплечьях, а деформированные пальцы были спрятаны в карманах.

– Готова, chère?

Мужчина неминуемо приближался к ним. Мириэль схватила Фрэнка за предплечье.

– Этот человек, я думаю, он… – Как раз в эту минуту, немного не дойдя до них, мужчина свернул в переулок, не обращая ни на кого внимания. Он расстегнул штаны и помочился на кирпичную стену.

– О! – Мириэль поспешно отвела взгляд, надеясь, что ее щеки не настолько красные, насколько горячие.

– Здесь никому нет до нас дела, – успокоил ее Фрэнк.

Она ослабила хватку на его руке.

– Ты собираешься рассказать мне, какое сумасбродство затеял?

– Не волнуйся. Наша миссия полностью выполнима. Пошли.

Она не смогла удержаться от улыбки. До сих пор в этом вечере не было ничего особенного, но тень, преследовавшая ее с похорон Гектора, не успела забраться в кузов грузовика, чтобы последовать за ней. Это стоило всех шалостей, которые планировал Фрэнк.

Он повел ее через город к железнодорожному вокзалу. Даже в столь поздний час большой вестибюль был переполнен путешественниками. С высокого потолка свисали электрические маятниковые светильники. Ряды деревянных скамеек заполняли комнату. Когда они направились в дальний угол зала, к противоположной от билетных касс стороне, наряду с французской и английской речью, она услышала что-то похожее на итальянскую и немецкую.

Фрэнк остановился у телефонных будок. Он взглянул на большие часы, висящие на стене над ними.

– В Калифорнии всего восемь тридцать. Как думаешь, твоя семья еще не спит?

Мириэль мгновение тупо смотрела на него. Шум вокруг внезапно стих, и ее сердце забилось в ритме рэгтайма. Она вдруг поняла, что не взяла с собой ни кошелек, ни вечернюю сумочку, и у нее нет денег для звонка, но Фрэнк уже сунул ей в руку маленький мешочек с четвертаками.

– Вперед! Я буду ждать тебя здесь.

Она закрылась в одной из кабинок. Телефон той же модели, что и любой старый общественный телефон, показался ей чужеродным. Она покачала головой, глубоко вздохнула и сняла трубку. Когда оператор спросила номер, Мириэль ответила не задумываясь. Она засунула дюжину четвертаков в автомат и стала ждать, прислушиваясь к тишине на линии. Затем в наушнике зазвучал знакомый голос дворецкого.

– Алло?

Горло Мириэль перехватил спазм.

– Алло?

Она придвинулась ближе к трубке.

– Здравствуйте, это миссис Мар… миссис Уэст. Я бы хотела поговорить с мужем.

После долгой паузы дворецкий переспросил:

– Миссис Уэст?

– Да, миссис Мириэль Ли Уэст. Не могли бы вы соединить меня с Чарли и привести детей, если они не спят.

Еще одна пауза.

– Э-э… да… минутку, миссис Уэст.

Линия молчала бесконечно долго, прежде чем в наушнике зазвучал другой голос.

– А теперь послушайте, я не знаю, что вы имеете в виду под…

– Чарли, это я.

– Мириэль?! Как ты… где ты…

– В Новом Орлеане. Я просто ускользнула, чтобы позвонить.

– Ускользнула? – Его голос показался ей необычным, тон был резким и высоким.

– Как там девочки? Могу я поговорить с ними?

– Поговорить с ними?.. Да, да, конечно. – Она услышала, как он прикрыл трубку, позвал няню, затем вернулся к разговору. – Как… э-э… как ты себя чувствуешь?

– Отлично. Здорово. Свежа, как майское утро, – ответила она, но не смогла удержаться, чтобы не сунуть пальцы под ожерелье и не прикоснуться к своему пятну. – Как твой новый фильм?

– Отлично! – воскликнул Чарли. – Сесил потрясающий! Вся постановка делается в отличном стиле.

– А как тебе работается с мисс Торн? Она действительно такая грубая, как все говорят?

– Глория?! Нет, она была совершенно… Минутку, Эви подошла.

«Совершенно что?» – подумала Мириэль, пока Чарли передавал телефон.

– Мама!

Мириэль не была готова к той острой боли, которую причинил ей сладкий голос дочери. На глаза навернулись слезы, но она очень старалась говорить спокойно.

– Эви, дорогая. Как я рада слышать тебя! Ты слушалась папу и няню, пока меня не было?

– Да, слушалась, честное слово, мама. Когда ты вернешься домой?

– Скоро, любовь моя.

– Через сколько?

– Через несколько месяцев.

– Мама, некоторые мальчики на дне рождения Китти говорили, что ты сошла с ума, как июньский жук, и никогда не вернешься домой.

Сердце Мириэль сжалось.

– Ты их не слушай. Я присматриваю за своей больной тетей, и как только ей станет лучше, я приеду обратно.

– Они дергали меня за косы, мама, и твердили, что сумасшествие у меня в крови, и я тоже скоро заражусь им!

Мириэль скрючилась у телефона. Слезы капали с ее подбородка на воротник платья.

– О, дорогая, это неправда. Это просто злые мальчишки.

– Я надеюсь, что твоей тете скоро станет лучше.

– Я тоже. А теперь расскажи мне поподробнее о вечеринке Китти. У нее был торт и свечи?

– Да, огромный торт и…

Вмешался оператор.

– Еще доллар, чтобы продолжить ваш звонок.

Мириэль завозилась с мешочком, ее ладони вспотели и дрожали. Ей удалось сунуть три четвертака в прорезь для монет, но последний упал вниз. Она наклонилась, нащупывая его на пыльном полу, прижимая трубку к уху.

– Пожалуйста, добавьте больше…

– Минутку! – крикнула она в трубку. Когда она нашла четвертак и вставила его, вернулась Эви, рассказывающая о вечеринке.

Вскоре после этого Мириэль услышала приглушенный голос на заднем плане. Эви фыркнула в трубку.

– Папа говорит, что я должна уступить очередь Хелен, хотя она еще ребенок и не умеет говорить. Пока, мама!

– Я люблю тебя, Эви! – Мириэль наклонилась так близко, что рожок почти впился в ее лицо. – Ты слышишь меня? Я люблю тебя.

Единственным ответом были помехи. Она ждала, прижав трубку к уху. Послышался воркующий звук, следом тихое лопотание.

– Хелен?! Хелен, это твоя мама.

– Скажи: «Привет, мама», – твердила няня на заднем плане. Хелен издала еще несколько неразборчивых звуков.

– Моя сладкая малышка… – Всхлип сорвался с губ Мириэль. – Я скоро вернусь домой. Я думаю о тебе каждый день и…

В дверь телефонной будки постучали.

– Вы там собираетесь заканчивать? – спросил незнакомый голос.

– Она закончит, когда закончит, – отчеканил Фрэнк.

– Я не собираюсь всю ночь стоять в очереди!

Мириэль наклонилась ближе к телефону и прикрыла ладонью другое ухо.

– Хелен, милая, ты еще здесь?

– Это снова я, – произнес Чарли. Теперь он больше походил на самого себя, спокойный и уверенный. Как будто кошмара последних месяцев и не было. Как будто он позвонил из студии, чтобы сообщить, что вернется поздно и чтобы она не ждала его к ужину. – Этот инцидент, о котором говорила Эви… эти гадкие мальчишки… в общем, не верь…

– Я видела статью в Picture-Play, Чарли.

На другом конце провода стало тихо. Ее глаза снова наполнились слезами.

– Но люди в это не верят, правда? Наши друзья. Ты сказал им, что это неправда? Что это всего лишь отвратительные слухи?

– Прости, Мириэль, я совсем не собирался… Я просто хотел, чтобы эти мерзавцы отцепились от меня.

– Так, значит, ты сам сказал это репортерам?!

– Они преследовали меня днем и ночью.

– Чарли, теперь весь город думает, что я сумасшедшая!

– Я должен был им что-то сказать, – оправдывался он, а затем пробормотал: –Это по крайней мере лучше, чем правда.

Мириэль вздрогнула.

– Все не так плохо, дорогая. Поверь! – продолжил Чарли. – Половина Голливуда побывала у мозгоправа.

– Посещать психотерапевта и сидеть взаперти в приюте для душевнобольных – это далеко не одно и то же.

– Как долго я еще мог продолжать рассказывать, что ты уехала ухаживать за каким-то больным родственником? Кроме того, эта новость не стала такой уж неожиданностью. Принимая во внимание то, как ты вела себя с тех пор, как…

– И как я должна была себя вести?! – крикнула она в трубку. – Как ты?! Как будто все расчудесно и мой сын не утонул?!

Чарли не ответил. Прежде чем она успела извиниться, снова вмешался оператор.

– Пожалуйста, добавьте еще один доллар, чтобы продолжить разговор.

Мириэль потрясла мешочек Фрэнка. Ничего. Она попыталась нащупать карманы на платье, куда могла бы положить мелочь, но запоздало вспомнила, что на нем нет карманов. Она пошарила в отверстии для возврата монеток, однако там тоже было пусто.

– Пожалуйста, соедините меня снова, всего на тридцать секунд.

– Извините, я не могу этого сделать, – отрезал оператор.

– Я не разговаривала со своей семьей уже несколько месяцев. Я просто хочу сказать…

– До свидания. – Последовал щелкающий звук, и связь оборвалась.

Она уронила трубку, которая теперь раскачивалась на своем шнуре взад и вперед, точно маятник. Мириэль прислонилась головой к телефонной будке и заплакала.

Некоторое время спустя – полминуты, полчаса, она не была уверена – в дверь снова постучали. На этот раз мягко и осторожно. Она вытерла глаза и вышла на улицу.

Фрэнк протянул ей свой носовой платок, когда следующий по очереди мужчина протиснулся мимо них в телефонную будку.

– Извини, мне казалось, что тебе захочется пообщаться со своей семьей.

Мириэль высморкалась, громко, не по-женски. Она чувствовала себя уставшей, опустошенной, но, посмотрев на настенные часы, обнаружила, что с тех пор, как они прибыли на станцию, прошло всего пятнадцать минут.

– У нас есть еще несколько часов, прежде чем вернется наш водитель, – сказал Фрэнк. – Думаю, тебе не помешает выпить.

– О да, парень, это я могу.

– Пошли.

Глава 36

Они спустились по одной из улиц, затем направились вверх по другой. Пересекли широкий бульвар, посередине усаженный деревьями, и попали в более убогую часть города, в ту, где водитель высадил их.

Фрэнк не стал выспрашивать, что произошло во время ее телефонного разговора, словно было совершенно естественно, что рядом идет шмыгающая носом женщина с солеными от слез щеками и покрасневшими глазами. Его деликатное молчание дало ей время собраться с мыслями. И восстановить стены, необходимые для выживания в Карвилле. Теперь ей нужно было отвлечься.

– Как часто ты ускользаешь и приезжаешь сюда?

– Нечасто. Поначалу выбирался гораздо больше. Тогда я был зол, и мне было приятно показать миру средний палец.

Мириэль почувствовала, как внутри нее зарождается смех. Она не могла представить, чтобы он делал такой жест.

– Когда это прошло? Гнев, я имею в виду.

Фрэнк пожал плечами. Он был на целую голову выше ее, поля шляпы заслоняли его лицо от света фонарей.

– Иногда я все еще его ощущаю.

– Значит, это маска? Мистер Беспечный Счастливчик.

Он снял головной убор и провел рукой по волосам, растрепав приглаженные пряди. Теперь она могла видеть выражение его лица: брови, сдвинутые на переносице и сосредоточенный взгляд.

– Нет. И это тоже я.

Мириэль нахмурилась.

– Вот что я ненавижу больше всего. Как эта… – Она понизила голос, хотя в пределах слышимости никого не было. – …эта болезнь расщепляет тебя на двух людей. Не будь ее, ты был бы просто… собой.

– Нельзя позволить ей так расколоть тебя, иначе сойдешь с ума. Поверь мне. Кроме того, даже если… – Он сделал паузу и сверкнул своей искренней улыбкой. – Даже когда ты вернешься домой, ты уже не будешь тем человеком, каким была раньше. Тут нет двух путей. С болезнью или без нее, жизнь не так уж чертовски длинна. С таким же успехом можно извлечь из этой ситуации максимум пользы или хотя бы попытаться. Где бы ты ни был.

– Ты говоришь, как коммивояжер.

Он смущенно улыбнулся.

– Сестра Верена дала мне этот совет. В самом начале. Когда для меня не существовало ничего, кроме гнева.

Их шаги эхом отдавались в ночи, пока Мириэль обдумывала его слова. Из ночных ресторанов, мимо которых они проходили, доносились ароматы специй. Она не могла представить его таким обозленным. И она, конечно, не могла представить сестру Верену, дающую такой добрый, мудрый совет.

– Не может быть, чтобы сестра Верена сказала «чертовски».

Он рассмеялся.

– Мне захотелось добавить немного красок ее словам.

Они свернули в переулок и остановились перед неказистой дверью, по бокам которой виднелись ржавые мусорные баки и заплесневелые ящики. Фрэнк оглянулся через плечо, затем постучал четыре раза.

В переулке пахло мочой и гниющим салатом. За осыпающейся со стен штукатуркой виднелась кирпичная кладка. Мириэль не была новичком в проникновениях через черный ход, но большинство заведений, которые они с Чарли часто посещали, могли похвастаться более приятными входами.

По прошествии почти минуты дверь открылась ровно настолько, чтобы мужчина с плоским лицом смог высунуть голову.

– Чего надо? – спросил он по-английски с сильным акцентом.

– Un jeu de billiard c’est tout[65], – произнес Фрэнк.

Мириэль проследила за взглядом мужчины вниз. Фрэнк держал сложенную купюру между двух своих уродливых пальцев. Мужчина нахмурился, и сердце Мириэль дрогнуло. Он переводил взгляд с нее на Фрэнка прищуренными глазами-бусинками.

– Un jeu de billiard, – повторил он, фыркнув, забрал деньги и впустил их.

Они последовали за ним по короткому коридору в тускло освещенную прокуренную комнату. Вдоль одной стены тянулся бар, окаймленный разномастными табуретками. Бильярдный стол располагался в другой стороне комнаты, напротив небольшой танцплощадки, окруженной столиками. На возвышении в дальнем конце играл оркестр. Несколько пар кружили на танцполе.

С потолка свисали простые лампочки, увенчанные жестяными абажурами. Стены были оклеены плакатами, потемневшими от дыма и загибающимися по краям. Ничего похожего на хрустальные люстры и обитые бархатом клубы, к которым привыкла Мириэль. Музыка тоже была другой. Более грубой. Смех участников вечеринки менее сдержанным.

Что бы Чарли подумал об этом месте? Показался ли ему их телефонный разговор таким же напряженным, как и ей? Сколько времени им потребуется, чтобы снова идти в ногу, когда она вернется?

Она последовала за Фрэнком в бар, обрадованная тем, что он не выбрал столик у танцпола. Он сел на ближайший к стене табурет и заказал им обоим выпивку. Мириэль примостилась рядом.

– Salut, – сказал он после того, как бармен поставил перед ними два хайбола.

Ликер был не таким крепким, как домашняя бражка Фрэнка. Но здоровенный глоток обжигал сильнее, чем джин или шампанское, которые она любила пить дома. Она оперлась локтями о стойку бара и обхватила стакан руками. Отхлебнув еще, она опять услышала голос Эви. Воркование Хелен. Молчание Чарли в конце разговора. Слезы снова навернулись ей на глаза.

Как он смеет распространять о ней такую ложь! Если бы она была свободна, то села бы на первый поезд до дома и закончила бы высказывать ему свое мнение. Она сделала еще один глоток. Когда яркая жидкость растеклась по ее языку и спустилась в горло, ей пришло в голову, что она на самом деле свободна. Здесь не было никакого забора из колючей проволоки. Никакого методичного подсчета голов. Никакого сторожа.

– Я… э-э… я собираюсь освежить макияж. – Это было глупо, учитывая, что у нее ничего с собой не было. Но Фрэнк кивнул, возможно, решив, что под бретелькой ее лифчика спрятана пуховка с пудрой.

Уборная оказалась крошечной, грязной комнатой с потрескавшейся эмалированной раковиной и стенами, оклеенными газетной бумагой. Мириэль плеснула водой в лицо, чтобы решиться на побег. Она не была уверена, что вспомнит, как вернуться на вокзал и не слишком понимала, как без всяких денег ей удастся заказать билет. Но она разберется с этими вещами по ходу дела. А когда вернется домой, все увидят, что она совершенно вменяема, и оставят их дочерей в покое. Чарли мог бы иначе разрешить ситуацию с этими надоедливыми репортерами. Ну, не совсем прямо, а чуть изворачиваясь, придумывая другую отговорку, не выставляя ее сумасшедшей. Или прокаженной.

Она не стала трогать висевшее здесь грязное полотенце, вытерла лицо подолом юбки и потянулась к двери. Кровь глухо стучала в ушах. Ее конечности покалывало от возбуждения и легкого страха. Ей нужно только выглянуть из-за угла, чтобы убедиться, что Фрэнк не смотрит, а затем…

Фрэнк. Несомненно, он будет беспокоиться о ней и начнет искать. Не успеет уехать обратно в Карвилл. А когда вернется, проведет месяц или больше в этой кишащей мышами тюрьме. И все потому, что пытался ей помочь. И Айрин. Если доктор Росс пронюхает, что Айрин знает о вылазке, у нее тоже могут быть неприятности.

Ладонь Мириэль замерла над дверной ручкой. Нет, она не могла сбежать. Не сегодня. Не в тот момент, когда ее друзья могут пострадать из-за этого. К тому же ей было хорошо известно, что в Голливуде не интересуются долго одним и тем же скандалом. Она поправила платье и проглотила подступившую к горлу печаль.

Группа сделала перерыв между выступлениями, поэтому, когда Мириэль вернулась, в клубе было тише. Голоса возникали и затихали. Смех. Случайное ворчание или крик. Музыканты стояли у сцены, курили и потягивали напитки. Танцоры заполнили бар. Мириэль осторожно пробиралась обратно на свое место. Она так привыкла к Карвиллу с его бесконечными дорожками и широкими открытыми лужайками, что толпа потных тел заставляла ее нервничать.

Приблизившись к Фрэнку, она увидела группу молодых людей, направлявшихся к нему.

– Что за урод у нас здесь? – пробурчал один из них.

Мириэль протиснулась сквозь них и села рядом с Фрэнком. Глаза мужчин были стеклянными, дыхание тяжелым от алкоголя.

– Простите? – произнесла она.

– Не ты, куколка. – Мужчина дернул подбородком в направлении Фрэнка. – Он.

Скрюченные руки Фрэнка сжимали стакан. Волна страха пробежала по телу Мириэль, заставив ее задрожать. Ее конечности похолодели, а сердце забилось быстрее.

Фрэнк поднял хайбол, сделал большой глоток, затем поставил свой напиток. Он отвернулся от бара и сел лицом к этой группе.

– Полагаю, ты имеешь в виду мои руки?

– Чертовски верно, именно их я и имею в виду.

Воздух стал тяжелым и наэлектризованным, в то время как шум толпы отошел на задний план.

– Вот что я тебе скажу, – начал Фрэнк, и его ровный голос удивил Мириэль, она с любопытством уставилась на него. Он сидел с прямой спиной и расправленными плечами. Казался бы грозным, если бы не его скрюченные пальцы. – Я расскажу две истории о том, почему мои руки выглядят так. Ты должен будешь выбрать, что является ложью, а что правдой.

Мужчины переглянулись друг с другом. Наконец один из них, с кривым носом и тонкими, похожими на червячки губами, тот, что заговорил первым, просипел:

– Ну, выкладывай.

– Еще в октябре – не-а – ноябре восемнадцатого года мы с моим подразделением отсиживались на правом фланге где-то в глубине Франции. Нас было две дюжины. Остальных отправили на главную линию. Дождь шел несколько дней, смывая дерьмо и грязь в нашу траншею. Тела, которые мы похоронили на участке поля позади нас, наполняли воздух запахом гнили. Лучше, чем удушающий газ, говорил мой приятель. Я не был так уверен. – Фрэнк описывал бесконечные ряды колючей проволоки. Безлистные, отравленные деревья. Спорадические хлопки выстрелов. У них кончилось растительное масло, и они не осмелились покинуть свой окоп, чтобы нарубить дров, поэтому ели свой паек холодным.

Беспокойное топтание пьяных парней стихло. Они слушали с широко раскрытыми глазами и отвисшими челюстями. Они были слишком молодыми, чтобы участвовать в Великой войне, но достаточно взрослыми, чтобы помнить постные вторники, заголовки газет и плакаты с храбрыми солдатами.

– Один из моих приятелей, настоящий красавчик, дурачился, делая небольшую пародию на кайзера Вилли, когда случайно выдернул чеку из своей гранаты. – Парни придвинулись так близко к их столику, что она могла слышать их резкое прерывистое дыхание. – Говорят, что в такие моменты время замедляется, и будь я проклят, если это неправда, – продолжил Фрэнк. – Мой приятель… он выбросил гранату. Она покатилась по грязи и остановилась прямо у моих ботинок.

– И что ты сделал? – пролепетал один из них.

– Что я мог сделать? Она взорвалась бы и угробила нас всех, если бы я оставил ее там. Поэтому я поднял гранату. У тебя есть всего добрых пять секунд до того, как они взрываются, и я решил, что у меня осталась по крайней мере одна или две. Я швырнул ее, как бейсбольный мяч, через мешки, в сторону вражеской линии. – Он поднял свои грубые, искалеченные руки. – Она взорвалась сразу после того, как я ее отпустил.

– Она не убила тебя?! – задохнулся кривоносый, хотя ответ был очевиден и сидел перед ним.

– Мне повезло. Чертовски повезло. Часть дождевой воды, должно быть, попала внутрь, когда она катилась по грязи. Приглушила взрыв. Однако этого звука было достаточно, чтобы напугать немцев. Они выскочили из своих окопов прямо под прицел наших артиллеристов. Бой длился меньше часа. По крайней мере так мне сказали. Я очнулся на следующий день в полевом госпитале в бинтах до подмышек и ничего не мог вспомнить, только звук – бах!

Мириэль ахнула, когда он произнес последнее слово.

– Ничего себе! – воскликнул один из молодых людей, а затем, после паузы, поинтересовался: – А вторая история?

Фрэнк пожал плечами и снова взял свой стакан.

– Я прокаженный.

Изумление на лицах парней сменилось замешательством. Затем Кривой Нос рассмеялся. Остальные тоже. Глубокий, хриплый смех, заполнивший тяжелую тишину. Они похлопали Фрэнка по спине и крикнули бармену, чтобы тот принес еще порцию выпивки для героя войны и его девушки.

Они задали Фрэнку еще несколько вопросов о войне, прежде чем отправиться в другое заведение, подпольно подающее алкоголь.

– Герой войны, да? – спросила Мириэль, когда они ушли.

– Не все сказанное было ложью, – улыбнулся Фрэнк. – Но именно я был тем глупцом, который развлекался с гранатой. Пяти дней в грязной траншее достаточно, чтобы перестать соображать. Я выбросил ее, как только понял, что натворил, так что никто не пострадал. И будь я проклят, если это не спугнуло немцев и они не повылазили из своих нор. Это единственная причина, по которой меня не отдали под трибунал.

Он рассмеялся.

– С чего ты решил, что те люди поверят именно в эту историю?

Его глаза потемнели, и он сделал еще глоток.

– Хорошую ложь всегда легче переварить, чем правду.

Мириэль посмотрела на свой стакан. Почти весь лед растаял. Так же, как и ее гнев. Правильно это или неправильно, но слух, который распустил Чарли, был именно таким: люди легко его проглотили. Правда никогда не станет удобоваримой.

Она повернулась к Фрэнку и подняла свой хайбол.

– Тогда за ложь!

Он чокнулся своим стаканом с ее, и они выпили.

Музыка заиграла снова, джазовый ритм разлился по ее телу, как горячий пунш в холодный день. Рядом с ней Фрэнк в такт постукивал ногой.

– Ты… э-э… хочешь потанцевать? – спросила она.

Судя по тому, как его нога дрогнула, ее слова удивили их обоих. Его взгляд скользнул по сплетению танцующих тел, затем вернулся к ней. Он протянул руку.

Мириэль внутренне собралась, не давая нервам снова подвести ее.

Сначала она никак не могла отделаться от ощущения его неровной кожи и скрюченных пальцев. Когда на танцполе он повел ее влево, она двинулась вправо и споткнулась на простых шагах. Другая его рука лежала на ее талии словно бугристый камень. Песня без паузы перешла в следующую, и после нескольких раскачивающих тактов она почувствовала, что расслабляется. Ее рука удобно устроилась в его ладони. Она старалась не сжимать пальцы слишком сильно, но в остальном вскоре забыла о неловкости. Он был хорошим танцором – почти таким же, как Чарли, – и она не могла не представить, каким популярным он, вероятно, был в военные годы. Красивые голубые глаза, темные волнистые волосы, аккуратно отглаженная униформа… Должно быть, француженки падали в обморок.

До того момента, как нагрянула болезнь.

Она прогнала эту мысль из головы, пока та не испортила момент. И вскоре все, кроме музыки, покачивания их тел и топота ног, исчезло. Они протанцевали еще две песни, прежде чем пришло время уходить. И на эти несколько минут она была не прокаженной Полли и не матерью-кукушкой Мириэль. Она была само движение.

Глава 36

Два дня спустя Мириэль сидела на краю больничной койки, ожидая возвращения Дока Джека с результатами кожного теста. Каждый месяц, пока ее стекла находились под объективом микроскопа, время тянулось невыносимо медленно. Теперь, после Нового Орлеана, решимость избавиться от болезни стала такой острой, что она чувствовала ее вкус на языке.

Она пыталась почитать журнал, пока ждала, но слова плясали на странице. Наконец она встала и начала сворачивать бинты за задней стойкой, хотя у нее был выходной.

Вернувшись, Док Джек пододвинул к ней табурет. Мириэль отложила кусок марли, с которым возилась, и попыталась прочесть выражение его лица. Оно колебалось где-то между серьезным и зловещим. Мириэль нащупала свой табурет и села, пока ее ноги не стали ватными.

– Все плохо? Положительный? Может быть, стоит проверить еще раз?

– Ваш тест был отрицательными.

Три подряд! Воздух наполнил ее легкие, и напряжение в мышцах ослабло.

– Слава Богу!

– На самом деле ситуация весьма примечательная. В прошлом месяце после вашего реактивного эпизода, я был удивлен вашим отрицательным тестом и беспокоился, что бактерии все равно восстановятся через какое-то время. Но, похоже, этого не произошло.

– Значит ли это, что я чиста?

– Это, безусловно, многообещающе.

– Тогда почему такое серьезное лицо?

– Мы все еще многого не знаем о том, как распространяется болезнь. Возможно, лихорадка, которую вы перенесли во время той реакции, помогла уничтожить многие бациллы в вашем организме. Но то, что осталось, все еще может размножаться и распространяться.

Мириэль подалась вперед на своем стуле.

– Тогда почему бы не вызвать еще одну реакцию? Я могла бы принять больше таблеток йодида и…

– Больше таблеток?!

– Э-э… я имею в виду несколько таблеток. Я могла бы попробовать впервые принять несколько таблеток йода. Вы сказали, что они могут вызвать реакцию.

Выражение его лица – это отеческое неодобрение – было уже нетрудно прочесть.

– Оставьте назначение лекарств врачам, миссис Марвин.

– Да, конечно.

– Йодид калия был испробован в прошлом с неутешительными результатами. Но я по секрету скажу вам, что новый экспериментальный способ уже одобрен. Мы просто ждем прибытия оборудования.

– Новый препарат?!

– Я больше ничего не могу сказать, но будьте начеку и ждите момента, когда понадобятся добровольцы. Думаю, вы станете главным кандидатом.

* * *

Мириэль хранила тайну предстоящего испытания нового средства в течение всего дня. Вечером она присоединилась в зале отдыха к своим соседям по дому и остальным жильцам для просмотра фильма. Клуб поддержки устраивал это еженедельное мероприятие и обслуживал проектор – громоздкое приспособление, громко жужжащее во время работы.

В первые месяцы пребывания в Карвилле Мириэль редко посещала показы. Новое было здесь относительным термином, это касалось и фильмов, большинство из которых были двух- и трехбобинными, снятыми десять лет назад. Разношерстная обстановка зала отдыха тоже не располагала. Неровные ряды кресел-качалок, стульев с прямой спинкой, табуретов и инвалидных колясок, теснившихся перед экраном, не могли сравниться с кессонным потолком, мерцающей люстрой и обитыми бархатом сиденьями Million Dollar Theater[66].

Но по мере того, как тянулись долгие липкие летние ночи, Мириэль сдалась. Если игнорировать фальшивый аккомпанемент и тараканов, которые убегали обратно в свои укромные уголки всякий раз, когда для смены бобины зажигался свет, это было бы все равно что снова оказаться дома. Почти.

Сегодня вечером демонстрировали «Юдифь из Бетулии». Казалось странным видеть людей, с которыми она знакома лично – Генри, Бланш, сестер Гиш – на экране здесь, в Карвилле. Дома она никогда так себя не чувствовала. Слава богу, не крутили ни один из фильмов Чарли. Несмотря на то что она все еще немного злилась на него, ей было бы тяжело смотреть на мужа как на незнакомца, появлявшегося на экране в оттенках серого.

Во время второй смены бобин она проскользнула в заднюю часть зала, где Фрэнк продавал шоколадные батончики и жареный арахис. Она купила «Бэби Рут»[67], отломив половину для Айрин, когда та неторопливо подошла к ним.

– Док Джек сказал мне, что скоро они будут испытывать новое лекарство, – прошептала она Айрин и Фрэнку, когда очередь у киоска с конфетами рассосалась.

– Какого рода лекарство? – уточнила Айрин.

– Он не сказал. Но я подписываюсь.

– Не возлагай слишком больших надежд, chère.

– Док Джек, кажется, настроен очень оптимистично. Сказал, что я буду главным кандидатом.

Фрэнк покачал головой. Их разговор прервался, когда еще один житель решил купить кулек арахиса. Когда он ушел, Фрэнк повернулся к ним.

– Я торчу тут уже семь лет. Айрин, а ты? Скоро пять? – Та кивнула. – За время моего пребывания здесь они экспериментировали с десятками вещей – вакцинами, кислородной терапией, змеиным ядом, плазмой крови, сывороткой теленка. Два или три раза я был частью эксперимента.

– И? – спросила Мириэль.

– И я все еще здесь. Практически как и все остальные, кто позволял врачам тыкать и осматривать себя, сколько тем заблагорассудится.

– Но если никто не вызовется добровольно, мы никогда не найдем лекарство.

– О, вызовутся. И их будут десятки. Тебе повезет, если тебя выберут из большого числа нетерпеливых энтузиастов. – Свет погас, и завертелась новая бобина. Фрэнк понизил голос: – Скорее всего, вы все будете разочарованы.

– Это не очень оптимистичный настрой. – Она повернулась к Айрин, которая пожала плечами.

– Фрэнк просто не хочет видеть, как рушатся твои надежды, детка.

– Значит, ты тоже не собираешься в этом участвовать?

– До моего диплома осталось пять отрицательных тестов. Так близко, что я почти чувствую запах сладкого техасского воздуха. Я не стану делать ничего такого, что может все испортить.

– Сладкого? – картинно удивился Фрэнк. – Простите мой французский, но я слышал, что там пахнет коровьим дерьмом.

Они смеялись, даже Мириэль, пока кто-то из задних рядов не шикнул на них. Прокравшись с Айрин обратно на свое место, Мириэль обнаружила, что сосредоточиться на просмотре фильма невозможно. Фрэнк может не беспокоиться. Она не для того упустила свой шанс сбежать, когда они находились в Новом Орлеане, чтобы, вернувшись, сидеть сложа руки.

* * *

Неделю спустя в женский лазарет доставили новое оборудование. Сестра Верена приказала поставить его в дальнем конце комнаты, а затем ушла, чтобы проследить за установкой двух таких же шкафов в мужском лазарете. Мириэль закончила записывать частоту пульса и температуру у нового пациента, поступившего с пневмонией, затем прокралась, чтобы осмотреть хитроумное устройство. Оно было похоже на огромный гроб, поднятый на уровень стола на четырех узких ножках. Блестящие металлические скобы скрепляли его по боковым швам. В одном его конце было отверстие в форме столовой тарелки с узкой полкой прямо под ним. Горизонтальные двери размером с хлебницу были встроены по длинной стороне. Открыв одну из них, она обнаружила пустое пространство с тонким матрасом. Обойдя аппарат кругом, Мириэль поняла, что он, должно быть, предназначен для того, чтобы человек мог лежать внутри, высунув голову из отверстия. Два датчика располагались сверху, напоминая выпученные глаза. Встав на цыпочки, Мириэль определила, что один измеряет температуру, а другой влажность. Она отступила назад и осмотрела хитроумное устройство издалека, прежде чем вернуться к своим обязанностям. Зловещая машина, конечно. Наполовину гроб, наполовину монстр. Но удивительно современная и, возможно, действительно ключ к поиску лекарства.

Глава 37

На следующий день к доске объявлений в столовой была приколота листовка. Требуются добровольцы для испытания метода лечения высокой температурой. Мириэль сразу же записалась.

Предположения об испытании гудели в обеденном зале и за его пределами. Г-н Ли прочитал в недавнем номере медицинского журнала об успехе терапии лихорадкой у больных сифилисом. Другие тоже видели подобные статьи в газете. Скептики и ворчуны говорили, что добровольцев с равной вероятностью или испекут заживо, или вылечат. Но это не помешало другим шестидесяти пациентам дописать свои имена рядом с именем Мириэль.

Во время своей следующей смены в лазарете Мириэль помогала сестре Верене осматривать и опрашивать каждую из женщин-добровольцев. Для этой цели была приобретена новая книга записей. Напротив имени каждой женщины, раздевшейся за ширмой, Мириэль записывала номер пациента, возраст, семейное положение, место рождения и любую семейную историю болезни. Затем сестра Верена диктовала Мириэль свое заключение.

– Активный запущенный случай смешанного типа, преобладающая узелковая форма, – говорила она. Или: – Ранний случай проказы нервного типа. – Затем она переходила к описанию локализации и особенностей заболевания женщины: – Бледное пятно на левой ягодице. Красноватые пятна, разбросанные по всему телу. Диффузное утолщение кожи на лице. Отдельные узелки, разбросанные по рукам и ногам. Анестезия[68] стоп и кистей.

Мириэль все записывала, время от времени отрываясь от страницы, чтобы оценить выражение лица сестры Верены. Из десятков добровольцев они приняли только двенадцать. Мириэль надеялась, что легкий хмурый взгляд, или улыбка, или подергивание глаза могут выдать критерии, которые искали врачи. Но лицо сестры Верены будто бы было высечено из камня.

Когда они закончили, Мириэль сама разделась для осмотра.

– Могу ли я положиться на то, что вы добросовестно запишете свои результаты? – уточнила сестра Верена.

– Конечно.

Было странно видеть себя, сведенную к цифрам на бумаге и описанию болезни. Когда сестра Верена добралась до пятна – вернее «красного узелкового пятна» – на ее шее, ручка Мириэль дрогнула.

– Есть какие-то проблемы? – уточнила сестра Верена.

Мириэль провела пальцем по отвратительному пятну, которое словно издевалось над ней каждый раз, когда она смотрелась в зеркало. Другие женщины, чья болезнь была гораздо более выраженной, чем у нее, выдержали процедуру осмотра в надежде быть отобранными для участия в испытании. Она тоже сможет. И Мириэль просто чуть потрясла ручку, дабы убедить сестру Верену, что проблема в чернилах, и продолжила писать.

В конце сестра Верена задала ей те же вопросы, что и остальным.

– Вы боитесь небольших замкнутых пространств?

Мириэль покачала головой.

– Страдаете ли вы истерией или другими нервными или психическими заболеваниями?

Мириэль потрогала свой браслет. Ее врач спрашивал то же самое после несчастного случая.

– Нет, – сказала она.

* * *

Три дня Мириэль ждала сообщения о том, кого выбрали для участия в эксперименте. Во время своей смены в лазарете, раздавая лекарства или считая пульс пациентов, она с тоской смотрела на аппарат. Каждый раз, когда сестра Верена называла ее по имени, ее сердце подскакивало к горлу, в предвкушении новостей. Оно снова падало, когда ее просто просили заточить иголки или снять грязные простыни с кровати.

Наконец перед ужином в пятницу на доске объявлений появился список. С номерами пациентов вместо имен. Мириэль протиснулась сквозь небольшую толпу, облепившую листовку, как стая кур. Они почти заблокировали главную дверь и голодных посетителей, пытающихся войти внутрь. В первое мгновение она не увидела своего номера. В отчаянии снова перечитала список. И он оказался там – вторым снизу. Пациента 367 включили в исследование.

* * *

В первый день, явившись на экспериментальное лечение, Мириэль не могла отделаться от дурных мыслей. Она приблизилась к аппарату, напоминающему горизонтальный шкаф, стоящий в углу лазарета, осторожными, мягкими шагами.

– Не нужно бояться, миссис Марвин, – подбодрил Док Джек, помахав ей.

Однако это был не страх, а какое-то тяжелое предчувствие.

– Вы хорошо чувствовали себя сегодня утром? – спросил он, когда сестра Лоретта сунула градусник под язык Мириэль.

Она кивнула.

– Нет боли в животе, кашля или необычной усталости?

Она покачала головой. Ее внутренности свело судорогой, и в животе немного заурчало, но это были просто нервы. И масло чаульмугры, которое она приняла за завтраком.

– Отлично. – Док Джек сделал несколько пометок в записной книжке, в то время как сестра Лоретта измеряла ей пульс и кровяное давление. Значения были немного выше, чем обычно, но все еще в пределах нормы. Ее температура, также нормальная, была записана вместе с другими жизненно важными показателями.

– Мы называем этот процесс гипертермией, – объяснил Док Джек, указывая на аппарат. – Вы будете лежать внутри в течение пяти часов, пока температура и влажность повышаются. Это, в свою очередь, повысит вашу собственную температуру, надеюсь, уничтожив некоторые бактерии в вашем организме. Сестра Лоретта будет с вами на протяжении всей процедуры, поить вас для предотвращения обезвоживания и следить за жизненно важными показателями. Вам все понятно?

Даже без термометра во рту Мириэль обнаружила, что не в состоянии говорить, и просто кивнула в ответ.

Сестра Лоретта протянула ей больничный халат.

– Все сняла, дорогуша? Даже свой корсет?

Прошли годы с тех пор, как Мириэль носила корсет, но она не потрудилась сказать об этом и молча разделась за ширмой. Больничный халат был подшит так, что оказался чуть выше колен. Несомненно, в этом была какая-то медицинская необходимость, но Мириэль не удержалась от улыбки. Была необходимость или нет, однако сестру Верену это точно не радовало.

Выйдя из-за ширмы, она обнаружила, что крышку уже подняли, обнажив дно. Ее улыбка исчезла. Теперь это приспособление напоминало не гроб, а широко разинутый рот. Док Джек похлопал по матрасу.

– Забирайтесь наверх, и мы начнем.

Мириэль колебалась, большая часть ее хотела ускользнуть обратно за ширму. Это ради дочерей, напомнила она себе, глубоко вдохнула и подошла к аппарату. Матрас оказался немногим мягче жесткой циновки. Она вскарабкалась наверх и вытянула ноги. Затем легла на спину, чуть подвинулась, пока ее голова не оказалась на подушке в дальнем конце устройства.

Док Джек опустил крышку, защелкнув ее по бокам с громким звуком. Снаружи оставалась только ее голова, торчащая через маленькое отверстие, которое еще больше уменьшилось, когда сестра Лоретта обернула полотенце вокруг ее шеи, чтобы предотвратить доступ воздуха извне.

У нее не было клаустрофобии, она не обманула сестру Верену и сейчас сама себе напомнила об этом. Но когда машина ожила, сердце Мириэль попыталось вырваться из грудной клетки. Теплый воздух покалывал ее обнаженную кожу.

– Все в порядке, дорогуша, – сказала сестра Лоретта, поглаживая виски Мириэль своими мягкими пальцами. – Просто дыши спокойно и медленно.

Сестра Лоретта была не самой опытной из медсестер. Мириэль казалось, что та не видит дальше своего носа даже в очках с толстыми стеклами. Она ходила шаркающей походкой и постоянно дремала на работе. Но из всех работников, с которыми Мириэль пришлось иметь дело, сестра Лоретта была самой доброй, и Мириэль была рада ее присутствию.

Постепенно влажный воздух, циркулирующий в аппарате, становился все горячее. Пот стекал по щекам Мириэль. Сестра Лоретта включила вентилятор, установленный в изголовье. Прохладный ветерок, овевавший лицо, был приятной, но мимолетной передышкой от нарастающей внутри жары.

– Насколько высокой должна быть температура? – поинтересовалась она.

– Около ста пятидесяти градусов[69].

– Мы уже близко? – Воздух внутри казался более горячим, чем за все это лето. А лето в Луизиане куда жарче, чем в Лос-Анджелесе.

– О нет, не совсем, – сказала сестра Лоретта, вставая на цыпочки и вытягивая шею, чтобы прочитать показания датчика на верхней части аппарата. – Осталось еще около сорока градусов.

Мириэль закрыла глаза и попыталась дышать медленно, как советовала сестра Лоретта. Загудел вентилятор. Устройство зажужжало. Температура еще повысилась.

Каждые несколько минут сестра Лоретта вытирала лоб Мириэль салфеткой, смоченной в ледяной воде. Она поднесла к ее губам соломинку, и Мириэль проглотила соленую, тепловатую жидкость, предназначенную для предотвращения обезвоживания.

Через несколько часов сестра Лоретта снова измерила температуру.

– Сто пять градусов. Как раз то, к чему мы стремились. – Она пощупала шею Мириэль, чтобы сосчитать ее пульс. – Немного учащен, но этого следовало ожидать.

– Вы измерите еще раз в конце? – уточнила Мириэль хриплым и низким голосом.

– Раз в час, если только тебе не станет плохо.

Значит, прошел только один час! Мириэль почувствовала приступ паники. Уже было жарче и дольше, чем она могла вынести. Матрас под ней казался твердым, как камень. Капли конденсата стекали с внутренней поверхности крышки аппарата, обжигая ее кожу.

Она заставила себя думать об Эви и Хелен. Они вместе целый день на пляже. Эви гонялась за чайками и собирала ракушки. Хелен, пошатываясь, стояла на песке, держа Мириэль за руку. Чарли развалился под зонтиком и, улыбаясь, махал им рукой. Они держались подальше от воды, наслаждаясь только шумом волн и случайными прикосновениями морской пены у самой кромки прибоя. Когда пришло время обеда, она расстелила одеяло под тенью зонтика, и они принялись за бутерброды и печенье.

Феликс тоже был там, ел, сидя рядом с ней, его верхняя губа покраснела от фруктового пунша. Мириэль поцеловала его в лоб, и он не скорчил гримасу и не вытер место поцелуя, как недавно вошло у него в привычку. Она повернулась к Хелен и отломила для нее кусочек бутерброда, стараясь, чтобы он был не слишком большим. У девочки уже прорезались передние зубы, и она легко справлялась с едой.

Когда Мириэль обернулась, Феликса уже не было. Она повернула голову в сторону океана как раз в тот момент, когда где-то рядом раздался крик.

– Кто-то тонет!

Мириэль вскочила на ноги и бросилась к воде. Ее ноги увязли в горячем песке. Пока она бежала, прибой откатывался все дальше и дальше. Голова Феликса качнулась, а руки мелькнули над поверхностью воды. Затем накатила волна, и он исчез.

Мириэль, вздрогнув, открыла глаза. Над головой висела лампа с металлическим абажуром. Она захлебнулась рыданием.

– Все в порядке, дорогуша. Осталось всего несколько часов.

* * *

Когда пять часов истекли, Док Джек вернулся и выключил устройство. Мириэль ощущала вялость и тошноту. Она провела ночь в лазарете, хотя ее температура и другие жизненно важные показатели быстро пришли в норму. Когда на следующее утро Док Джек спросил о ее состоянии, Мириэль солгала, заявив, что чувствует себя прекрасно. Физически она была в порядке, хотя все еще немного слаба. Ее разум, однако, оставался затуманенным.

– Тогда мы проведем еще один сеанс на следующей неделе, – сообщил док Джек. – Обязательно отдохните.

Мириэль кивнула. На одну процедуру меньше. Осталось семь.

7 октября 1926 года

Дорогая Мириэль!

Ты ведь уже не злишься из-за той статьи в Picture-Play, не так ли? В твоих письмах об этом ни слова, так что я надеюсь, ты меня простила. Все равно все почти забыли об этом из-за смерти Рудольфа[70].

Работа над новым фильмом, как всегда, изнурительна. Иногда я нахожусь на площадке до полуночи, и меня ждут на следующее утро ровно в шесть. Так что ты должна простить мой запоздалый ответ. Если бы не Сесил и Глория, чья работа просто гениальна, и другие замечательные люди на съемочной площадке, которые трудятся так же усердно, я бы дважды подумал об участии в этом сумасшедшем предприятии.

С Эви и Хелен все в порядке. Не прошло и двух месяцев в школе, а Эви уже лучшая в классе. Ее учительница действительно упоминала о склонности к нервозности. Что-то насчет выдергивания ресниц. Но я уверен, что она слишком остро реагирует из-за твоей предполагаемой болезни, безумия, царящего в семьях, и всего остального. Глория говорит, что такие привычки вполне нормальны для маленьких девочек. Она сама вырвала несколько ресниц в детстве, и посмотри, как она хороша.

Хелен сейчас произносит много слов – «папа», «Эви» (хотя это звучит как Эби), «чашка», «яблоко», «кролик» и, конечно же, «нет». Няня пыталась научить ее говорить «мама», указывая на твою фотографию на стене. Однако, похоже, это не сработало. Теперь Хелен называет «мамой» каждую фотографию, которую видит, независимо от того, кто там изображен. На прошлой неделе Глория и еще несколько человек из студии зашли выпить. Когда няня привела девочек в гостиную пожелать спокойной ночи, Хелен указала на тот скучный старый портрет твоего дедушки и сказала: «мама». Мы все от души посмеялись над этим.

Я напишу снова, когда появится время. Девочки шлют свою любовь.

Искренне твой,

Чарли

P.S. Как твое здоровье? Этот шкаф для лечения лихорадкой, который ты описала, напоминает мне нечто из романа Жюля Верна.

Глава 38

– Поторопись, копуша, – крикнула Жанна с вершины наблюдательной башни.

Мириэль остановилась на крутой лестнице на полпути вверх, чтобы перевести дыхание. Четыре дня назад, после третьего сеанса терапии, с ней все было нормально. Несмотря на головную боль, судороги, тошноту и герпес. Все это было ожидаемо и прошло на следующий день. Теперь она просто ощущала усталость, гораздо большую, чем в начале испытания.

– Иду, – ответила она, хватаясь за поручень. – Ты видишь что-нибудь?

– Нет… Да! Только кончик одного из них. Поторопись, иначе ты все пропустишь.

Каждый шаг требовал усилий, но Мириэль добралась до вершины как раз в тот момент, когда большой буксир с кормовым колесом запыхтел, двигаясь вверх по Миссисипи. Жанна вскочила на скамейку, и замахала руками.

– Осторожнее, Жанна. Держись одной рукой за перила.

Девочка не слушала, поэтому Мириэль схватила ее сзади за платье, чтобы страховать. На прошлой неделе одному из мальчиков удалось заставить проходящий корабль просигналить. И с тех пор Жанна сходила с ума от идеи повторить это.

– Эй! – крикнула она, все еще размахивая руками, как автомобильными «дворниками».

Буксир исчез из виду без единого звука.

– О, черт возьми! – Девочка спрыгнула со скамейки, и Мириэль отпустила ее платье. – Как ты думаешь, какой он вблизи?

– Корабль? Не знаю. Вонючий. – Мириэль села и обмахнулась рукой. Было не так жарко, как в начале октября, когда душный воздух был немногим прохладнее, чем в аппарате, и комары, казалось, тысячами вылуплялись каждую ночь в застоявшихся лужах дождевой воды. Но все равно гораздо жарче, чем поздней осенью дома, в Калифорнии.

– Думаю, что когда-нибудь стану капитаном корабля, – проговорила Жанна, ложась прямо на площадке и глядя в небо. – Или, возможно, у меня будет собственная лодка для ловли креветок. У моего отца есть брат в заливе Кот-Бланш, у которого своя лодка. Говорит, он только и делает, что целыми днями разъезжает по окрестностям и ест креветок прямо из сети. Креветкам и морю наплевать на заразу.

– Это действительно звучит мило, – согласилась Мириэль. Не креветки, конечно, это звучало особенно вонюче, а иметь возможность находится там, где болезнь не имела значения. – Мне можно будет когда-нибудь подняться на борт?

– Думаю, да. Но ты должна будешь внести свою лепту. Таскать сети и тому подобное.

– Есть, слушаюсь, капитан.

Жанна улыбнулась, не отрывая взгляда от неба. Она указала на выпуклое облако.

– Смотри, похоже на рака.

Эви тоже любила разглядывать облака. Она находила морских коньков, замки и рожки с мороженым там, где Мириэль видела только белые пятна. Какое-то время Жанна и Эви существовали для нее отдельно друга от друга. Они были непохожи почти во всем – возраст, характер, внешность. Но внезапно она с удивлением обнаружила нечто общее. Жест, выражение лица, невинная привычка смотреть в небо. У Мириэль перехватило дыхание. Ее сердце забилось чуть настойчивее.

Она спустилась со скамейки и легла рядом с девочкой. Не обращая внимания на грязь, ветки и пятна мха, покрывающие доски. Не обращая внимания на свое изящное шифоновое платье. Не обращая внимания на горький привкус упущенных шансов с ее собственной дочерью, находящейся за сотни миль отсюда.

– Которое из них?

Жанна снова махнула рукой, и Мириэль увидела это – тонкие усики и выпученные глаза. Она показала на другое облако.

– А что насчет того?

– Это улитка в цилиндре.

– А это?

– Шоколадное печенье, откушенное с краю.

Мириэль засмеялась и указала на другое, длинное тонкое облако, которое загибалось вверх на конце. Жанна на мгновение задумалась, затем нахмурилась.

– Это нога, которую только что отрезали мистеру Макарони.

Мириэль вздрогнула. Они молча наблюдали, как облако плыло по небу, растягиваясь и исчезая.

Жанна повернулась на бок лицом к Мириэль.

– Что случилось с его ногой?

– Видимо, он заразился, – пожала плечами Мириэль.

– Нет, я имею в виду после. Куда они ее дели?

Мириэль не знала, но подозревала, что ее отправили на мусоросжигательный завод.

– Думаю, они сожгли ее.

– Вместе с остальным мусором?

Что она могла ответить на это?

Жанна снова перевернулась на спину.

– Если я потеряю ногу или руку, я хочу похоронить их и отметить это место надгробием.

– Ты ничего не потеряешь, – возразила Мириэль. Но это были пустые слова. Жанна уже так много потеряла! Семью. Детство. Дом. Кто мог утверждать, что она не потеряет руку или ногу до того, как болезнь покончит с ней?

– Благодаря тому лечению, которое они тебе проводят? – спросила девочка.

– Возможно. – Улыбка вернулась на лицо Жанны, прежде чем Мириэль смогла смягчить то, что она сказала: – Или мы найдем какое-нибудь другое лекарство.

На ступеньках послышались шаги, и доски настила задрожали. Мириэль села – слишком резко. Небо и окружающие верхушки деревьев покрылись рябью, словно находились под водой. Фрэнк и двое мальчишек из колонии выскочили на площадку. Мириэль не помнила имени старшего мальчика. Но младшего, Тоби, она узнала. Ему еще не исполнилось шести лет, и он был самым младшим в колонии. Мальчишки запрыгнули на скамейку и оглядели реку.

– Ты видела какие-нибудь корабли? – поинтересовался Тоби.

Жанна поднялась и присоединилась к ним на скамейке.

– Да, огромный буксир.

– Почему ты не заставила его посигналить? – спросил мальчик постарше.

– Ты думаешь, я не пыталась, глупый? – Она стукнула его по плечу. Он был младше Жанны, но не настолько, чтобы показать, будто удар причинил боль.

– Может быть, им не нравятся девчонки.

Тоби кивнул:

– Ага.

– Прекратите! – вмешался Фрэнк.

Все они, казалось, раскачивались вместе с верхушками деревьев. Мириэль закрыла глаза.

– Ты в порядке?

Она узнала голос Фрэнка, почувствовала его скрюченные пальцы на своем плече и открыла глаза. Мир снова затих.

– Все хорошо, спасибо.

– Нужна помощь подняться?

Она покачала головой, перекатилась на колени и сделала глубокий вдох, прежде чем встать. Ее ноги, похоже, были не в состоянии удерживать ее вес, поэтому она, пошатываясь, подошла к скамейке и села. Док Джек предупреждал, что она может чувствовать усталость и головокружение. Может быть, все из-за ненавистных бацилл, умирающих внутри нее.

Мимо прошел еще один корабль. Все трое детей замахали руками и закричали. Когда он исчез из поля зрения без единого приветственного сигнала, они сникли и отвернулись.

– Держу пари, Донни соврал, – заявил старший мальчик.

– Точно, – согласилась Жанна, поднимая хрупкий лист, упавший на скамейку, и сминая его в ладони. – Он никак не мог заставить корабль прогудеть.

Тоби свесил ноги и посмотрел вниз.

– Думаешь, это потому, что они знают о нашей болезни?

– Дело не в этом, – возразил Фрэнк. – У них на корабле много забот. Котлы, двигатель и буксир. Не говоря уже о речном tataille.

– Нет никакого речного монстра, – запротестовала Жанна.

Выражение лица Фрэнка стало серьезным.

– Есть. Он двоюродный брат Ругару[71]. Рыщет по Миссисипи от Виксбурга до самого Нового Орлеана. Все серьезные лодочники знают о нем.

– Я никогда его не видел, – засомневался старший мальчик.

– Ты не увидишь его, пока он сам этого не захочет. И к тому времени обычно бывает уже слишком поздно. – Фрэнк поднял руки. – Один взмах его когтей может расколоть лодку надвое.

Ноги Тоби перестали болтаться.

– Правда?!

Фрэнк кивнул.

– Но, находясь здесь, тебе не стоит его бояться. Он никогда не выходит на сушу.

– А как насчет болот? – поинтересовался мальчик постарше.

– Нет, он оставляет их Ругару и аллигаторам. – Фрэнк перевел взгляд на Мириэль и подмигнул. – И опоссумам.

Она ухмыльнулась и отвернулась, чтобы посмотреть на реку. Вода волновалась там, где прошел буксир, и солнечный свет отражался от ее поверхности. Речные камыши трепетали. Белая цапля взлетела с берега. Несмотря на теплый, неподвижный воздух, по ее коже пробежал холодок.

– Ты хочешь помочь нам копать червей, Жанна? – спросил Тоби. – Фрэнк берет нас завтра на рыбалку.

– Только если я смогу пойти с вами, – откликнулась Жанна.

Мириэль отвернулась от реки и увидела, что мальчик смутился.

– Не знаю… – Он взглянул на Фрэнка. – Девочки умеют ловить рыбу?

– Конечно, умеем, глупый, – затараторила Жанна, прежде чем Фрэнк успел ответить. – Давай вниз наперегонки!

Жанна бросилась к лестнице. Мальчики побежали за ней, их ноги грохотали по древесному настилу.

– Ну-у? – протянула Мириэль, когда шум стих.

Фрэнк подошел и сел рядом с ней.

– Что – ну?

– Девочки умеют ловить рыбу?

Он почесал подбородок в притворном раздумье.

– Если охота на лягушек – показатель, то я бы сказал, что умеют.

– Рада, что тем самым мне удалось отстоять права своего пола.

– С чего ты взяла, что я имел в виду тебя? Насколько я помню, ты чуть не опрокинула лодку.

Она засмеялась, но с трудом перевела дыхание: казалось, будто ее легкие тоже устали.

– Как продвигается лечение лихорадкой? – спросил он через мгновение.

– Супер.

– На самом деле?

Они избегали обсуждать ход эксперимента с тех пор, как у них состоялся разговор на кинопоказе, и по голосу Фрэнка было ясно, что его скептицизм не ослабел. Мириэль отвернулась; пока длилось молчание, ее взгляд скользил по обветшалой скамье и перилам.

– Что это? – Она провела пальцами по насечкам на дереве, заметив похожие отметины и выемки дальше вдоль скамейки и вверх и вниз на перилах. S.M. & A.H., гласила гравировка под кончиками ее пальцев. – Это инициалы?

Фрэнк кивнул.

– Инициалы влюбленных?

Он снова кивнул. Края букв были гладкими и немного стертыми.

– Как давно они были вырезаны?

– Трудно сказать. Башня существует с незапамятных времен, еще с тех пор, когда это был не морской госпиталь, а просто Луизианский приют для прокаженных.

– Но я думала, что тогда мужчин и женщин держали отдельно.

– Так и было. Но ты удивишься, узнав, насколько изворотливыми могут быть люди, когда они влюблены.

Он сказал это так, словно считал, будто она не знала, что значит быть влюбленной. Отцу и бабушке Мириэль была ненавистна мысль о том, что она собирается встречаться с актером. В течение нескольких месяцев ей и Чарли приходилось придумывать способы ускользнуть от пристального взгляда ее компаньонки, чтобы увидеться. Она вспомнила, как от одного его вида у нее учащался пульс. Как его прикосновение наэлектризовывало ее кожу. Как его поцелуй уносил все мысли и сомнения из ее головы.

– Может быть, это инициалы близких людей, оставшихся дома, – предположила она.

– Подозреваю, что имеются и такие.

– Здесь есть твои инициалы? – Она огляделась вокруг. – Уверена, ты разбил не одно сердце. – Она сказала это чуть насмешливо, но Фрэнк не усмехнулся и не улыбнулся. Вместо этого он сцепил руки между коленями – нет, не сцепил, а прижал их ладонь к ладони – и посмотрел вниз. Поэтому она добавила, – Я не хотела лезть не в свое дело.

– Все в порядке. Когда-то у меня действительно была девушка. До того, как я приехал в Карвилл. Мы вместе ходили в школу. Во время войны она писала мне каждую неделю. Мы собирались пожениться, как только я вернусь и смогу накопить достаточно, чтобы купить дом и немного земли. – Он сделал паузу.

Мириэль скрестила руки на груди. Вечернее закатное солнце освещало их, но она все еще чувствовала озноб.

– Эта девушка, она передумала? Нашла другого кавалера?

Это была не такая уж необычная история. Парень отправляется на войну, а вернувшись домой, обнаруживает, что девушка не дождалась его. Бывало и наоборот. Мириэль знала о многих отношениях, которые разрушились из-за войны, и считала, ей повезло, что Чарли был зачислен в резерв и уехал всего на три месяца на сборы в Вашингтон.

– О, она действительно передумала. Но не из-за другого парня. К тому времени, как я вернулся, у меня уже были проблемы, признаки болезни. Я подумал, что это от отравляющего газа, и решил, что со временем все пройдет. Как бы то ни было, она сказала, что для нее не имеет значения, что это, но мне следует обратиться к врачу. У нас был друг семьи – врач в Новом Орлеане. Он и поставил мне диагноз. У меня на тот момент была еще ранняя стадия, и он собирался тайно лечить меня. Я рассказал это своей девушке, и следующее, что я помню, – шериф у моей двери, который говорит, что мне лучше отправиться в Карвилл, иначе он сам повезет меня туда. В наручниках. – Фрэнк вздохнул, затем расправил плечи. – Могло быть и хуже.

– Хуже?!

– Шериф держал все в секрете. Никто в городе не узнал об этом. Избавил мою семью от позора.

– Откуда ты знаешь, что это твоя девчонка тебя заложила?

– Шериф был ее отцом.

– О… Вот почему он сохранил все в тайне.

Фрэнк кивнул.

– Весь город знал, что мы влюблены друг в друга. Люди подумали бы, что она тоже заразилась.

– Она когда-нибудь писала? Может, пыталась объяснить?

– Ни слова.

– Мне жаль.

Он пожал плечами, но она поняла по его остекленевшим глазам, что это все еще ранило его.

– Я не виню ее за то, что она не хотела выходить замуж за прокаженного. Но по крайней мере она могла бы попрощаться… Без обид, но после этого я не очень доверяю женщинам.

– Мы же не все такие.

Он печально улыбнулся.

– Уверен, что ты тоже разбила парочку сердец.

Она хотела сказать, что это неправда, но остановила себя. До Чарли она встречалась с несколькими парнями, которые могли бы обвинить ее в этом. Казалось, с тех пор прошла целая жизнь. Нет, вернее сказать, это попросту была другая жизнь. Она потерла бледное пятнышко под большим пальцем. Что та глупая, беззаботная девочка подумала бы о женщине, которой она стала?

Мириэль затрясло, и ее зубы начали стучать. Звонок к ужину был не за горами, но у нее не было ни малейшего аппетита. Возможно, ей стоит лечь пораньше. Когда она поднялась на ноги, башня снова закачалась, как будто внезапно пропала одна из ее опор.

– Полли, ты в порядке? – спросил Фрэнк. Его голос звучал где-то далеко.

– Все хорошо, – услышала она свой собственный голос и сделала шаг. Ее ноги отяжелели, колени стали мягкими, как пудинг с ирисками от шеф-повара. Площадка накренилась, внезапно поднявшись, чтобы очутиться перед ее лицом. Она услышала громкий удар, а затем погрузилась в темноту.

Глава 39

Мириэль очнулась, завернутая в колючее хлопчатобумажное одеяло. Лизол и мазь душили воздух. Лазарет. Под одеялом ее больничный халат прилипал к потной коже. Голова пульсировала, а тело болело. Она попыталась сесть, но головокружение заставило ее голову плюхнуться на подушку.

– Вот так, вот так, дорогуша. Не пытайся сесть, – бормотал кто-то. Сквозь затуманенный взор Мириэль смогла разглядеть шляпу с крыльями и белое верхнее платье, которые носили сестры. Сестра Верена? Нет, голос этой женщины был слишком нежным. Она села рядом с Мириэль и провела влажной салфеткой по ее лбу.

– Сестра Лоретта?

– Я здесь, дорогуша.

Что случилось? Как долго она спала? Она должна была завтра взять Жанну и мальчиков на рыбалку. Или сегодня. Или вчера. Или, может быть, Фрэнк забрал их. Он знал о рыбалке гораздо больше, чем она.

Прежде чем Мириэль нашла ответ на один из этих вопросов, она опять погрузилась в забытье. Проснувшись еще раз через какое-то время, он почувствовала себя лучше. Голова прояснилось, ей удалось приподняться на локтях, и мир вокруг нее не закружился. Сумеречный свет освещал побеленные здания и замшелые деревья, видневшиеся через окна лазарета. Еще несколько пациентов занимали узкие кровати с металлическими каркасами вокруг. Одна женщина ворочалась и стонала во сне. Вторая лежала совершенно неподвижно, неровное колыхание ее груди было единственным признаком того, что она жива. По другую сторону от нее сидела слепая пациентка – Агата, кажется, так ее звали, – за которой Мириэль ухаживала много раз. Бинты покрывали руки Агаты, точно варежки. Вероятно, ее раны снова изъязвились. Или, может быть, хирург оперировал ее пальцы в попытке предотвратить расплавление кости. Какой бы ни была степень ее болезни, ни она, ни повязки не мешали ловким движениям вязальных спиц женщины. Розовое одеяло, которое она начала, когда Мириэль видела ее в последний раз, теперь было почти закончено.

Медленными, напряженными движениями Мириэль прислонила подушку к изголовью кровати и села. Во рту у нее было сухо и липко. Пятно под ее большим пальцем стало красным и вспухло. Новое повреждение появилось на предплечье другой руки. Было ли это из-за лечения лихорадкой? Больше никто из участников испытания не заболел. Во всяком случае, их симптомы обнадеживали.

Возможно, ей просто нужно было больше отдыхать между сеансами. Сестра Верена сократила ее работу в лазарете до одного дня в неделю, а также отменила ее дежурства в клинике. Мириэль могла бы перестать помогать в перевязочной. Это всегда была ее наименее любимая смена. Запах потных ног. Липкость мази. Но потом она вспомнила Гектора. Что его ноги пошли на поправку, даже когда отказали почки. Он снова смог танцевать, в последний раз перед смертью. Это было немного, но оно чего-то стоило. И Мириэль своим участием сделала это возможным.

– Что со мной? – промычала она, держа во рту термометр, когда сестра Лоретта пришла проверить ее температуру.

– Держи рот на замке, дорогуша. – Она пощупала запястье Мириэль, ее мягкие пальцы проникли под браслет. Если она и заметила выступающий шрам, то на ее обветренном лице это никак не отразилось.

– Док Джек беспокоился, что это может быть связано с экспериментальным лечением, – продолжила она наконец, пощупав пульс Мириэль. – Но потом он сделал несколько анализов крови и убедился, что это не так.

Мириэль выдохнула с таким облегчением, что термометр чуть не выпал у нее изо рта. Значит, еще оставалась надежда, что терапия подействует. Оставалась надежда на излечение.

– Нечасто мы видим малярию в такое позднее время года, – проговорила сестра.

– Малярия?!

Сестра Лоретта постучала по нижней части подбородка Мириэль.

– Закрой рот. Еще несколько доз хинина, и ты будешь как новенькая.

Она улыбнулась, подождала еще несколько секунд, а затем наконец вынула градусник. Пошарив в кармане в поисках очков с толстыми стеклами, она подняла термометр и осмотрела серебристую линию.

– Твоя температура уже спала.

– Но я все еще могу участвовать в испытании, верно?

– Не беспокойся об этом сейчас, дорогуша. Док Джек все решит, когда ты поправишься.

Хинин вызывал у Мириэль странные, яркие сны. Она занималась любовью с Чарли только для того, чтобы потом сожрать его, как самка паука – «черная вдова». Она строила на пляже замки из песка с Феликсом, а потом смотрела, как прилив утаскивает его и замки в бурлящее море. Она танцевала с Фрэнком на вершине смотровой башни под печальные звуки панихиды.

Каждый день после школы приходила Жанна, чтобы навестить ее. Она забиралась на узкую скрипучую кровать и рассказывала Мириэль об опоссуме, которого они видели под домом, о малиновом креме, приготовленном шеф-поваром на обед, о двух новых пациентах, прибывших из Нью-Йорка, одна из которых, по утверждению Жанны, выглядела точь-в-точь как кинозвезда Клара Боу.

Айрин заходила каждый вечер после ужина, чтобы рассказать Мириэль о тех новостях, которые Жанна упускала из виду. Мэдж снова обыграла всех в покер. Мистер Ли заменил тупую иглу на фонографе, и тот снова заиграл нормально.

Мириэль с нетерпением ждала их визитов, которые отвлекали ее от однообразных дней в лазарете. Она спала, ела бульон с тостами, теплую курицу с рисом и слушала щелканье вязальных спиц Агаты. Если бы они не приходили, Мириэль ничего не оставалось бы, кроме как зациклиться на новом поражении на предплечье и беспокоиться о других, которые она пока не могла увидеть.

Поскольку ее организм боролся с малярией, у него было меньше сил для защиты от проказы, объяснил ей Док Джек. Она представила себе крошечных палочкообразных монстров, размножающихся внутри нее. Это заставляло ее чесаться и извиваться, ей хотелось вывернуть кожу наизнанку, чтобы начисто вытереть внутреннюю сторону. Чем дольше она лежала на бугристой больничной койке, тем хуже становились эти видения, пока однажды ей не показалось, что каждая клеточка ее тела заражена. Поэтому она была рада засыпать, какими бы тревожными ни были ее сны.

На четвертый день ее пребывания в лазарете Док Джек придвинул табуретку к ее кровати. Хинин сотворил волшебство, и она чувствовала себя почти так же хорошо, как и до того злополучного дня на смотровой башне. Она надеялась, что сегодня он разрешит ей пройти еще один сеанс экспериментального лечения, чтобы она не пропустила целую неделю. Но когда она спросила об этом, он отвел свои серые глаза.

– Я проконсультировался с несколькими другими врачами, и, боюсь, вы не сможете вернуться к испытанию.

– Никогда? – с трудом выдавила она.

– Если мы проведем еще одно весной, вы можете снова стать добровольцем.

– Но я чувствую себя прекрасно.

– Малярия нарушила чистоту эксперимента. – Док Джек, должно быть, уловил ее замешательство, потому что добавил: – Мы не смогли бы сказать точно, эксперимент или малярия повлияли на вашу болезнь.

– Но я… – Ее голос дрогнул. Она делала все, что они требовали. Отдыхала. Хорошо ела. Вовремя являлась на процедуры и терпела лютую жару в аппарате. Она не хотела ждать следующего раунда испытаний. Это означало еще несколько месяцев вдали от семьи. Еще больше пропущенных праздников, дней рождения и воскресных пикников на пляже.

– Вы все еще можете быть вовлечены в экспериментальный процесс, – сказал он. – Поскольку он вам знаком не понаслышке, и у вас есть опыт работы в лазарете, сестра Верена согласилась с тем, что вы могли бы наблюдать за пациентками во время их лечения и помогать нам вести записи.

Он улыбнулся, словно это предложение было способно ее успокоить. Она вовсе не хотела просто наблюдать, как другим становится лучше; она хотела, чтобы лучше стало ей.

– Хорошая новость в том, что сегодня вы достаточно здоровы, чтобы выписаться. Однако вам придется еще три дня продолжать принимать хинин и заходить каждое утро после завтрака для короткого осмотра.

Он похлопал ее по руке и встал, задержавшись у кровати, пока она не заставила себя кивнуть и фальшиво улыбнуться. Рядом с ней стучали вязальные спицы Агаты. Мириэль легла на кровать, заткнула уши подушкой и заплакала.

Глава 40

Вернувшись в дом восемнадцать, Мириэль сняла шифоновое платье, которое было на ней тем днем на смотровой башне. Несколько пятен крови заляпали воротник, когда она потеряла сознание и ударилась головой о деревянный настил. Короткая прогулка от лазарета утомила ее, поэтому она немного посидела на кровати, прежде чем пойти в ванную, чтобы принять душ.

Ее соседи по дому ушли ужинать, поэтому Мириэль не торопилась, наслаждаясь прикосновением воды к коже и смывая нежной пеной высохший пот со своего тела. Если бы только вода могла смыть и ее болезнь!

Она вытерлась полотенцем и протерла запотевшее зеркало в ванной. Женщина в отражении выглядела бледной и постаревшей, с кожей цвета застывшей куриной подливки. Когда это вокруг ее губ образовались морщины, а под глазами – мешки? Когда ее грудь обвисла, а волосы стали жесткими? Тонкие полоски швов пересекали лоб в том месте, где она ударилась головой о смотровую площадку. Несомненно, все это смотрелось пугающе.

Мириэль подняла подбородок и увидела, что рана на шее выросла до четверти дюйма. Она хлопнула ладонью по этому месту и зажмурила глаза, чтобы сдержать подступающие слезы.

Что подумает о ней Чарли, когда она вернется домой? Узнает ли он ее вообще? Она вспомнила, как он не решался прикоснуться к ней, когда они прощались в больнице. Он стоял всего в двух футах от нее, но никогда не был настолько далек.

Мириэль открыла глаза и вернулась в свою комнату, чтобы одеться. Линия воротника лодочкой и близко не подходила к тому, чтобы прикрыть повреждение на шее. Она порылась в своем гардеробе, швыряя за спину слипы, чулки и пояса в поисках шарфа.

Наконец, в самой глубине она нашла шелковый с принтом и несколько раз обмотала его вокруг шеи. Ее рука задержалась на ключице, прошлась по ложбинке внизу, затем спустилась к ложбинке меж грудей. Она легла на кровать прямо на груду нижнего белья, выброшенного из шкафа.

В последний раз, когда они с Чарли занимались любовью – за три, может быть, за четыре месяца до ее диагноза, – это было наспех. До этого, через три дня после смерти Феликса, они сошлись в вихре горя и отчаяния, вполне насытившись друг другом, но став еще более расколотыми. Однако в далеком прошлом они делали это со страстью и нежностью одновременно.

Чего бы она только не отдала, чтобы вернуть эти ощущения! Чтобы сейчас не собственные пальцы, а его рука скользила по ее коже. Она провела ладонью ниже, под подолом платья, по внутренней стороне бедра. Закрыла глаза и подумала о мягкости его губ, о щекотании его небритой щеки, о запахе его одеколона.

Женщина в зеркале вторглась в ее сознание. Унылые мокрые волосы и тусклый цвет лица. Огромное красное пятно на шее. Рука Мириэль остановилась, не дойдя до лона. Образ Чарли поник и поблек. Она уткнулась лицом в матрас и завыла.

Только когда ее голос стал хриплым, а горло заболело, Мириэль поднялась с кровати. Она не стала убирать разбросанное повсюду нижнее белье и направилась в столовую. Газировка и – если повезет – письмо взбодрят ее.

* * *

Когда она вошла в столовую, за стойкой никого не было, но два столика оказались заняты. Половина женщин из ее дома столпилась вокруг одного из них, включая Жанну и Айрин. Мистер Ли, его сосед по дому Билли и женщина, которую Мириэль раньше не видела, сидели с ними. Фрэнк стоял рядом, рассказывая какую-то забавную историю.

Там не было места, чтобы втиснуть еще один стул. Но Мириэль и не нуждалась в компании. Она схватила с полки «Чарльстон Чу»[72] и села за пустую стойку спиной к присутствующим. Позади нее смеялись над рассказом Фрэнка. Мириэль подумывала оставить на прилавке пять центов и вернуться в свою комнату, но ей хотелось узнать, пришло ли для нее письмо. Она оглянулась через плечо, надеясь, что Фрэнк поторопится со своим выступлением.

Ее взгляд остановился на незнакомке. Она была моложе Мириэль по меньшей мере на десять лет. Ее рыжевато-золотистые волосы волнами спадали чуть ниже ушей в том же стиле au courant, который когда-то носила Мириэль. Ее большие подведенные глаза мерцали в свете лампы, висевшей над ними. Когда она смеялась, ее накрашенные красной помадой губы приоткрывались, обнажая маленькие ровные зубы. Жанна была права. Эта новенькая была похожа на снимок Клары Боу[73] на «Кодаке».

Мириэль отвернулась и принялась за свой шоколадный батончик. Нуга в шоколаде больше не казалась аппетитной, но она была благодарна за то, что ей есть на чем скрежетать зубами. Даже смех девушки звучал довольно мило.

Растерев в порошок несколько кусочков нуги, Мириэль потянулась через прилавок и нажала на звонок рядом с кассовым аппаратом. Никто никогда им не пользовался, потому что его неприятный резкий звук мгновенно пресекал радостную болтовню, как косой. Разве только если Фрэнк возился у дальнего шкафа. Мириэль отдернула руку, сожалея о том, что устроила шум.

– Привет, Полли, – сказал Фрэнк, подходя к ней вместо того, чтобы зайти за прилавок. – Извини, я не видел, как ты вошла.

– Привет. Для меня есть какие-нибудь письма?

– Сейчас проверю, – ответил он, но не пошевелился. – Приятно видеть, что ты чувствуешь себя лучше.

– Спасибо, – выдавила Мириэль. Она не могла объяснить свое негодование и едва сдерживала себя, чтобы не дать ему в челюсть и не уйти.

– Я пытался проникнуть в лазарет, чтобы повидаться с тобой, но ты же знаешь, как сестра Верена относится к появлению мужчины в женском отделении.

Она не засмеялась.

Либо Фрэнк не заметил ее раздражения, либо у него не было чувства самосохранения, потому что он подошел ближе и понизил голос:

– И извини, что я не поймал тебя до того, как ты упала. Я не ожидал, что ты вот так рухнешь в обморок. – Он провел указательным пальцем по линии швов на ее лбу. От щекотки, вызванной его шершавой кожей, у нее по спине пробежала приятная дрожь. Ее гнев утих. Их взгляды встретились и тут же словно отпрянули.

Она отстранилась как раз в тот момент, когда позади них раздался стук стульев и топот шагов.

– Скоро увидимся, Фрэнк, – сказал Билли.

Фрэнк кивнул.

Айрин подошла и заключила Мириэль в медвежьи объятия, сжав ее еще крепче, когда та напряглась.

– Я не знала, что они отпустили тебя, детка. Ты пойдешь с нами жарить сосиски?

– И зефир! – подхватила Жанна.

Вся толпа собралась вокруг нее и Фрэнка.

– Нет, – отрезала Мириэль, а затем с опозданием добавила: – Спасибо.

Айрин отпустила ее, еще раз прижав к себе напоследок.

– Как тебе будет угодно.

Мириэль смотрела, как они уходят: Жанна сжимала коробку с зефиром, Билли и мистер Ли галантно пропускали двойника Клары Боу в дверь, не обращая внимания на Айрин и других женщин, которые следовали за ними.

– Она хорошенькая, – проговорила Мириэль, когда все ушли.

– Кто?

– Новенькая.

– А, Роза. Да. Она и парень постарше только что приехали из Нью-Йорка.

Мириэль взглянула на дверной проем. Смех уходящей компании все еще доносился до них. Достаточно скоро у Розы закончится подводка для глаз. Жесткое мыло из прачечной испортит ее одежду. Ее волосы отрастут, и рядом не будет парикмахера из большого города, чтобы постричь их обратно в симпатичный маленький боб. Достаточно скоро болезнь отметит и ее.

Мириэль отложила наполовину съеденный шоколадный батончик, ее желудок заурчал. Как она могла думать о таких ужасных вещах? Как она могла пожелать их девушке, которой, вероятно, было так же грустно и страшно, как и ей в первое время?

Она снова повернулась к Фрэнку.

– Почта.

– О, точно, давай-ка я проверю. – Он зашел за прилавок и вытащил коробку из-под обуви, полную писем. – Как бы то ни было, – сказал он, пока пролистывал невостребованную почту, не поднимая глаз, – я думаю, что ты тоже хорошенькая.

Так много мужчин говорили это Мириэль на протяжении многих лет, что комплимент был подобен изношенному пятицентовику, и вполовину не такому блестящему, как когда-то. Но он застал Мириэль врасплох. Она ослабила узел своего шарфа и только смогла выдохнуть:

– О…

После минутного молчания он достал письмо.

– Вот, держи. Миссис Полин Марвин.

Их пальцы соприкоснулись, когда Фрэнк протянул конверт. Мириэль отпрянула назад, затем сказала слишком бодро:

– Спасибо.

Фрэнк прочистил горло. Он сунул коробку из-под обуви под прилавок и схватил тряпку.

– Я… э-э… скоро закрываюсь, но ты можешь остаться, пока я не закончу.

Он ушел, чтобы вытереть столы, а Мириэль распечатала письмо, сгорая от нетерпения, не в силах ждать, пока вернется в свою комнату. Внутри было сложено два листка. На первом – их дом, нарисованный мелками. Мириэль разгладила бумагу, пробежав пальцами по восковым краскам. Эви запечатлела фонтан на подъездной дорожке, парадную галерею, даже растения в терракотовых горшках, обрамляющие вход с двойной дверью. Из окон второго этажа выглядывали лица. В одном из них улыбающийся Чарли, в шляпе-канотье. Хелен в другом, украшенная соской и единственным завитком волос. Их персидский кот – Монсеньор. Сама Эви с прямой красной линией губ и синим пятном – вероятно слеза? – под одним из ее глаз. Остальные окна были пусты.

Мириэль уставилась на картину, желая, чтобы там каким-то образом появилось и ее лицо. Но она присутствовала незримо – внизу, там, где Эви написала карандашом: «Я скучаю по тебе, мама».

– Я тоже скучаю по тебе, – прошептала Мириэль, прежде чем аккуратно отложить рисунок в сторону и прочитать письмо Чарли. Там было всего несколько строк, явно нацарапанных в спешке. У Хелен снова резались зубки, и она была беспокойна. Эви должна была сыграть роль в школьном рождественском спектакле. Производство новой картины заканчивалось. Глория пригласила его и девочек провести каникулы в своем поместье в Швейцарии. Просто подарок судьбы, чтобы на некоторое время отвлечься от всех этих сплетен.

Руки Мириэль дрожали, когда она сложила письмо и сунула его в сумочку. Позади нее раздался шорох метлы Фрэнка. Потрескивание радио из зала отдыха. Неровный стук ее сердца. Почти пустой стакан стоял в нескольких футах от нее, на прилавке. Мириэль соскочила со стула и схватила его. Он оказался прохладным. На дне оставалось шипящей газировки на полглотка. Она стиснула его крепче. «Поместье Глории в Швейцарии. Просто подарок судьбы, не так ли?» Мириэль швырнула стакан в оштукатуренную стену за стойкой. Он разлетелся вдребезги, осколки осыпались на стойку и пол.

– Merde![74] – воскликнул Фрэнк, ныряя под стол. Он украдкой оглядел комнату, затем тряхнул головой и встал. – Черт, извини, я подумал… – Он пересек комнату, подошел к Мириэль и уставился на беспорядок за стойкой. – Что случилось?

– Мой муж проводит отпуск в Швейцарии.

Фрэнк посмотрел на нее сверху вниз, его зрачки расширились, а брови сошлись на переносице, он, казалось, находился в замешательстве. Его кожа, чуть более бледная, чем раньше, блестела от пота. Контузия, догадалась Мириэль.

– Извини за… э-э… шум. И беспорядок. Я швырнула стакан в стену.

Еще несколько секунд он смотрел на нее так, словно она говорила по-китайски. Затем расхохотался – громким, безудержным смехом, от которого из его глаз брызнули слезы.

Мириэль нахмурилась. То, что ее муж проводил время с красивой женщиной в Европе, вряд ли было забавным. Но смех Фрэнка оказался заразительным. Он заставил ее расслабиться. Он щекотал ей диафрагму, пока она тоже не засмеялась, и тоже до слез.

– По моей жизни, которая стала такой абсурдной, можно снять комедию, – сказала Мириэль, когда ей снова удалось заговорить. Смех притупил ее гнев, оставив эмоциональную опустошенность.

– Мой любимый жанр, – сказал он.

И ее тоже. Хотя, возможно, уже и нет.

Фрэнк принес метлу и принялся подметать, она тем временем убирала стойку. Осколки стекла звякнули и зазвенели, когда они выбросили их в мусорное ведро. В остальном в столовой было тихо. Радио в зале отдыха было убавлено до шепота. Дорожки снаружи пустовали.

– Ты порезалась, – заметил Фрэнк, и Мириэль посмотрела на свою руку. Тонкая струйка крови стекала с ее ладони.

Он прижал к ранке чистую влажную ткань. Она не болела, не пульсировала и даже не саднила.

– Ты должна завтра попросить сестру Верену взглянуть на это. – Ему не нужно было объяснять, что так все и начинается – порез, царапина или ожог, безболезненный и забытый или вообще не замеченный, впоследствии ставший очагом инфекции и обнаруженный слишком поздно, когда палец руки или ноги, ступню или ладонь уже не спасти.

– Я так и сделаю.

Он продолжал прижимал ткань даже после того, как кровотечение прекратилось. Она уставилась на его скрюченную, грубую руку. Каково было бы чувствовать его пальцы на своей коже? Не на ладони. На других частях ее тела, тех, которые все еще ощущают прикосновения.

– Ты действительно думаешь, что я хорошенькая?

Давление его пальцев ослабло, но он не отстранился.

– Да.

– Такая же красивая, как Роза?

Его глаза сузились, но он кивнул.

Она прикусила нижнюю губу.

– Но у Розы такая стильная стрижка и глаза кинозвезды…

Борьба между выдержкой и желанием отразилась на лице Фрэнка. Борьба, которую она не должна поощрять. Когда он заговорил снова, его голос звучал хрипло:

– Мне больше нравятся брюнетки.

Мириэль застенчиво улыбнулась и отступила назад, ожидая, что он последует за ней. Он так и сделал. Она отступила еще на шаг. И еще на один. Фрэнк повторил ее движения, сохраняя небольшое расстояние между ними, пока она не оказалась прижатой к стойке. Сладкий, приторный аромат от аппарата с газировкой смешивался с ароматом сандалового дерева и мази. Окровавленная ткань выскользнула у нее из руки.

Он наклонился и прошептал ей на ухо.

– Ты уверена, что хочешь этого?

Его дыхание щекотало ей шею. Дрожь пробежала по ее рукам. Она кивнула.

Губы Фрэнка переместились от ее уха к ее губам.

Мириэль пошевелилась. Осколок стекла хрустнул под каблуком ее туфли, и этот звук привел ее в чувство. Картинка вокруг стала четкой – яркий верхний свет, полки с консервированным супом, сигаретами и шоколадными батончиками, потертый пол и мышеловка в углу. Что она делает?!

Она увернулась от поцелуя Фрэнка и убежала.

Глава 41

– Вы ознакомились с первоначальным медицинским осмотром миссис Роско? – уточнила сестра Верена.

Мириэль кивнула, сжимая в руках книгу для записей.

– И? Что вы видите?

Она одарила Лулу застенчивой улыбкой и подошла ближе. Мириэль саму достаточно часто изучали и осматривали, поэтому она отлично понимала, насколько незащищенной и уязвимой должна чувствовать себя эта женщина. Ширма отбрасывала длинные тени на ее ноги, и Мириэль стало неловко, что пришлось просить пациентку поворачиваться, подобно заводной игрушке, чтобы ей было лучше видно. Узелки на ногах Лулы, при первичном осмотре описанные как изъязвленные и мокнущие, теперь покрылись струпьями и были лишь незначительно бледнее ее темной кожи.

– Ее ноги выглядят лучше, – констатировала Мириэль.

Сестра Верена сдвинула брови.

– Очаги поражения покрыты струпьями и больше не кажутся инфицированными.

– Хорошо. Запишите это.

Мириэль все зафиксировала, стараясь удержать журнал на ладони.

– Что еще? – продолжала сестра Верена.

Больше ничего не бросалось в глаза, но Мириэль принялась осматривать снова. Она плохо знала Лулу. Не потому, что поверила во всю эту чушь в фильме мистера Гриффита[75]. На самом деле, Карвилл не был похож на остальной Юг. Дети – белые, черные, азиаты, мексиканцы – все вместе ходили в школу. Любой желающий мог свободно сидеть в столовой и пить содовую. На вечерах кино никого не сажали в последний ряд.

Но проживания в разных, изолированных домах было достаточно, чтобы общение большинства сводилось к приветствию при случайной встрече.

– Я не вижу других изменений.

– Ознакомьтесь с первоначальными выводами.

Мириэль вернулась к началу записей, бросив на Лулу извиняющийся взгляд. Снаружи шел дождь, и холодный воздух проникал в лазарет. Кожа Лулы покрылась мурашками.

– Вслух?

Сестра Верена кивнула.

– Диффузное утолщение кожи на лбу, щеках и задней части шеи. Волосы на бровях и руках отсутствуют. Изъязвленные и мокнущие узелки, разбросанные по обеим ногам. Микотические инфекции ногтей и…

– Остановитесь, – прервала ее сестра Верена и повернулась к Луле. – Пожалуйста, вытяните руки, миссис Роско.

Когда пациентка сделала это, Мириэль увидела кончики ее ногтей – утолщенные и обесцвеченные, у основания пластины те росли здоровыми.

– Внимательный осмотр – самая важная часть правильной оценки, миссис Марвин. – Сестра Верена протянула Луле одеяло, чтобы та накинула его поверх больничной сорочки, пока не начнется сеанс в экспериментальном аппарате. – Спасибо за ваше терпение, миссис Роско. Ваши результаты на данный момент весьма обнадеживают.

Мириэль добавила в историю болезни Лулы избавление от микотической инфекции ногтей, стараясь не завидовать ее прогрессу. Если они видели такие позитивные изменения снаружи, то что делала терапия лихорадкой внутри? Происходило ли очищение от микробов Mycobacterium leprae? Неужели, до приступа малярии, болезнь Мириэль начала отступать, а затем, через несколько недель, незаметно вернулась?

Лула была не единственной пациенткой из числа испытуемых, у которых наблюдалось улучшение состояния. Когда об этом станет известно, список добровольцев для следующего раунда испытаний удвоится. Утроится. По всей вероятности, Мириэль снова будет отодвинута на второй план, и продолжит просто записывать результаты осмотров и измерять жизненно важные показатели, наблюдать, как другие поправляются и уходят домой, пока ее болезнь продолжается.

Прибыл Док Джек и подготовил аппарат. Мириэль помогла Луле устроиться на матрасе. Как только женщина заняла правильное положение и высунула голову в отверстие, Мириэль со щелчком опустила крышку, крепящую боковые стороны к основанию. Она вспомнила, как этот звук заставлял ее сердце учащенно биться, каким тесным и неудобным казалось пространство вокруг нее. Жар, ожоги, тошнота. Тем не менее, она бы с радостью поменялась местами с Лулой и забралась внутрь.

Машина включилась с жужжанием. Док Джек понаблюдал за приборами и, как только температура и влажность внутри начали повышаться, ушел. Сестра Верена задержалась еще немного.

– Убедитесь, что не происходит обезвоживания, – наставляла она Мириэль. – Проверяйте ее жизненные показатели каждый час и немедленно сообщайте мне о любых ненормальных результатах.

Мириэль только кивнула, боясь заговорить и не сдержать дерзкий тон. После четырех недель помощи в эксперименте она не нуждалась в таких напоминаниях. Она наблюдала, как сестра Верена пересекла комнату и села за стол медсестер. Гигантские шляпы сестер, подчеркивающие малейшее движение головы, представляли собой отвлекающее, а иногда и ошеломляющее зрелище. Особенно у сестры Лоретты, чья шея казалась ослабленной пружиной, а шляпа – воздушным змеем, подхваченным порывистым ветром. Но головной убор сестры Верены никогда не качался, не шуршал и не съезжал набок. Когда она шла, двигались только ее ноги. Когда она говорила – только ее губы. Когда она сидела, то вполне могла сойти за статую. Каким-то образом, однако, ее глаза замечали все происходящее.

Занимаясь своей работой, Мириэль старалась не обращать внимания на эти глаза. Она наполнила маленькую миску ледяной водой и приготовила несколько полотенец для рук, чтобы промокнуть лоб Лулы, когда та начнет потеть. Мириэль смешала в кувшине физиологический раствор и воду и налила немного в стакан с соломинкой, уговаривая Лулу делать глоток каждые несколько минут. Она следила за стрелками, когда те двигались внутри датчиков – вверх, вверх, вверх, – пока они не зависли в заданных точках. Но в основном она сидела, наблюдала и ждала.

Примерно в середине сеанса Лула пожаловалась на судороги. Мириэль позвала сестру Верену, которая набрала дозу глюконата кальция в один шприц и четверть грана[76] морфия в другой. Она открыла боковую дверцу шкафчика ровно настолько, чтобы сделать укол. Мириэль, стоявшая рядом, почувствовала волну горячего, липкого воздуха.

– У нас закончился глюконат кальция, – сказала сестра Верена, сделав инъекцию. – Мне придется сходить в аптеку, чтобы взять еще. Сестра Хуанита должна скоро прибыть на свою смену. Я надеюсь, вы сможете справиться одна в такой короткий промежуток времени?

– С нами все будет в порядке.

Сестра Верена фыркнула. Или, возможно, это был смех. Мириэль не могла сказать с уверенностью. Она снова уселась на свое место.

– Поговори со мной, Полли, ладно? – попросила Лула мягким и сонным голосом.

Мириэль придвинула свой стул поближе. Крошечные завитки у линии роста волос Лулы трепетали от вентилятора.

– О чем ты хотела поболтать?

Та слегка покачала головой.

– О чем угодно.

– Хорошо, дай подумать… – Мириэль окунула полотенце в миску с ледяной водой, провела им по лбу и вискам Лулы, оттягивая время, пока раздумывала, что рассказать. – В «Парамаунте» через несколько месяцев выходит новый фильм. Говорят, что расходов на него не жалели.

С тех пор как умер Гектор, Мириэль ни с кем и словом не обмолвилась о фильме. Слишком опасно. Слишком легко кто-нибудь может установить связь. Но говорить об этом было приятно, будто слова, слишком долго жившие взаперти внутри нее, вырвались на свободу. Кроме того, из-за морфия Лула ничего не вспомнит.

– Он называется «Моя лучшая девушка». В главной роли Чарли Уэст. И еще Глория Торн…

– История любви?

– Нет, вовсе нет. Комедия.

– Может быть, и то и другое.

– Ну, здесь не так. Речь идет о человеке, который… – Мириэль сделала паузу. Несмотря на все разговоры Чарли о фильме – съемочной площадке, бюджете, других актерах – он так и не сказал ей, о чем на самом деле эта история. – Речь идет о человеке, который хочет присоединиться к цирку… – Мириэль придумывала сюжет на ходу. Клоуны, слоны и канатоходцы. Стареющий управляющий, красивый укротитель львов, жалкая бородатая леди – ее, конечно же, играет мисс Торн. Лула, казалось, не возражала против всей этой бессмыслицы. Вскоре ее глаза закрылись, дыхание стало медленным и ровным, как у спящей.

Снаружи дождь продолжал барабанить по крыше и стекать по оконным стеклам. Мириэль наклонилась ближе к аппарату, положив локоть на полку между подушкой Лулы и полупустым кувшином с соленой водой. Комедия. Разве не так она описывала Фрэнку свою жизнь? Они почти не разговаривали после того вечера в столовой несколько недель назад, когда он попытался поцеловать ее. Ужасно самоуверенный поступок, учитывая, что она была замужем. Мириэль была права, что избегала его. И вместе с тем она скучала по его обществу. Его смеху. Тому, как он смешил ее. И, если быть честной с самой собой, разве она не спровоцировала его?

Ее локоть соскользнул и ударился о шкаф. Недостаточно сильно, чтобы ранить или разбудить Лулу. Однако, выпрямляясь, она задела кувшин, и сбросила его. Тот разбился вдребезги. Соленая вода и осколки стекла покрывали пол. Мириэль резко повернула голову в сторону стола в дальнем конце лазарета, но, к счастью, ни сестры Верены, ни сестры Хуаниты там не было.

– Я сейчас вернусь, – прошептала она Луле, которая все еще спала, несмотря на грохот от падения кувшина.

Мириэль поспешила наружу, спустилась по короткой лестнице в небольшой сарай, где они хранили швабру и чистящие средства. Дождь намочил ее униформу, и грязь хлюпала под ее ботинками. В отсутствии солнечного света Мириэль потребовалось какое-то время водить рукой в темноте, чтобы найти свисающий шнур освещения. Когда лампочка загорелась, несколько тараканов и большая мышь поспешили в укромные углы. Она сунула ручную метлу и совок под мышку, схватила швабру и ведро.

На обратном пути она поскользнулась и рухнула в грязную лужу. Быстро вскочила на ноги и поспешила обратно в лазарет. Теперь ей придется не только убрать беспорядок, но и найти способ сменить форму до возвращения сестры Верены.

Оказавшись внутри, Мириэль бросила чистящие средства и схватила полотенце из шкафа для белья. Когда она вытирала униформу, ее внимание привлекло дребезжание в другом конце комнаты. Она уронила полотенце и побежала к аппарату. Все остальные пациенты в лазарете сидели на кроватях, уставившись на грохочущую машину. Была ли там повреждена прокладка или какой-то механизм внутри? Неужели причина в воде, которую она пролила?

Подойдя ближе, Мириэль поняла, что дрожит вовсе не аппарат гипертермии. Это трясло Лулу.

– Лула! Лула! – закричала она, но женщина не ответила. Она закатила глаза, были видны только белки. Пена капала у нее изо рта, а голова металась по подушке. Что-то глухо ударилось о стенки. Дрожащая нога? Бьющаяся в конвульсиях рука?

Мириэль поспешила к стене, снова чуть не поскользнувшись на мокром полу, и выдернула вилку из розетки. Жужжание прекратилось. Она бросилась назад, отперла боковые стенки и резко подняла крышку. Поток горячего воздуха ударил ей в лицо. Она забралась на матрас, изо всех сил стараясь удержать дергающиеся конечности Лулы, до тех пор, пока та наконец не успокоилась.

Глава 42

Мириэль окунула щетку в ведро с мыльной водой и провела ею по полу. После судорожного припадка Лулы в аппарате гипертермии ей больше не разрешали участвовать в испытаниях. Лула оправилась, и Док Джек заверил, что в произошедшем не было вины Мириэль, но все это не имело значения для сестры Верены, которая теперь поручала ей самые ничтожные задачи. В течение последних трех недель, когда Мириэль не опорожняла судна, не подстригала пациентам ногти на ногах и не мыла полы, стоя на четвереньках, она вручную копировала «Принципы и методы ухода за больными». Это последнее задание, как подозревала Мириэль, было скорее наказанием, чем необходимостью, поскольку казалось маловероятным, что сестра Верена позволит ей когда-нибудь измерить пациентам температуру, не говоря уже о том, чтобы помочь в какой-либо медицинской процедуре. Почему она просто не уволила ее, Мириэль не понимала.

И почему она сама не уволилась? Каждый день Мириэль думала об этом. Прежде она убеждала себя, что все, что она делает, помогает в поисках лекарства. Но мытье полов? Никогда в своей жизни она не делала подобную работу.

Голос Фрэнка в дверях лазарета заставил ее поднять глаза. Он протянул сестре Лоретте коробку, заполненную гирляндами и лентами.

– Клуб поддержки раздобыл немного украшений. Я подумал, что это может поднять настроение пациентам.

– О, какая прекрасная идея! – закивала сестра Лоретта. – Мы с миссис Марвин развесим их прямо сейчас.

Прежде чем Мириэль смогла отвести взгляд и притвориться, что работает и ничего не слышит, глаза Фрэнка нашли ее. Он обычно улыбался при встрече. Приветственно махал. Придумывал какую-нибудь глупую шутку, чтобы она тоже улыбнулась. Теперь – ничего. Он попрощался с сестрой Лореттой и ушел, даже не взглянув в сторону Мириэль.

Остаток смены она провела, помогая развешивать по стенам елочные гирлянды и привязывать рождественские ленты к каждой кровати. Они украсили стол медсестер нитками попкорна[77] и повесили венок на дверь.

Клуб был прав. Украшения действительно поднимали настроение пациентам. Глядя на эту блестящую мишуру, они больше улыбались и меньше звонили в свои колокольчики. Несколько женщин даже начали мурлыкать рождественские мелодии.

Мириэль заставила себя улыбнуться и даже напевала про себя, но с таким же успехом она могла бы продолжать мыть пол, несмотря на всю ту радость, которую испытывала. Девочкой она любила Рождество. И будучи молодой мамой тоже. Но смерть Феликса омрачила и прошлое Рождество и предыдущее. Неважно, что в большой комнате мерцала двадцатифутовая ель. Неважно, что под ней громоздился десяток подарков в яркой упаковке. Даже смех Эви и восторженные визги Хелен не проникали в темноту. Теперь, когда Мириэль наконец вышла за пределы этого мрака, дочери были за сотни миль от нее.

Когда Мириэль после смены возвращалась в восемнадцатый дом, ее перехватила Айрин. Подруга обняла ее за талию.

– Сегодня день красных букв[78], детка!

– Хм, – был единственный ответ, который смогла придумать Мириэль.

– Ты не собираешься спросить, почему?

Мириэль подавила вздох.

– Почему?

– Я тебе покажу.

Когда они добрались до восемнадцатого дома, в воздухе повеяло странным ароматом. Возможно, Айрин наконец-то отучила Жанну разбрасывать свои грязные носки. Она повела Мириэль в гостиную.

– Та-да!

На боковом столике стоял огромный букет – красные розы и амариллисы, жемчужно-белые лилии и веточки зелени.

Мириэль не могла удержаться, чтобы не протянуть руку и не прикоснуться к одному из лепестков, чтобы почувствовать, настоящий ли он.

– Как тебе удалось заказать сюда свежие цветы?

– Это нечто, правда? Мой сын присылает их каждый год. Решила поставить здесь, чтобы все могли насладиться.

Мириэль наклонилась и понюхала одну из лилий. Ее аромат смешивался с ароматом роз, создавая благоухание, которое напомнило Мириэль о великолепном мраморном фойе в доме ее детства. Независимо от времени года ее бабушка держала вазу со срезанными цветами на лакированном столике, стоящем в самом центре.

Мириэль выпрямилась и тряхнула головой, как будто могла каким-то образом избавиться от запаха, а вместе с ним от воспоминаний. Однако они нахлынули с новой силой. Удивительно яркий букет роз, который Чарли прислал после их первого свидания. Бутоньерки с лилиями, которые она надевала на крестины всех троих детей. Цветы, которыми был завален маленький гроб Феликса.

Она отступила и снова попыталась улыбнуться.

– Они прекрасны, Айрин! Какой у тебя заботливый мальчик!

– Он не слишком умный и не слишком красивый, но он хорошо относится к своей маме.

Мириэль направилась к двери. Она хотела снять свою колючую униформу перед ужином. Может быть, немного вздремнуть. Забыть о цветах. Заглушить воспоминания. И тот факт, что Чарли не был таким заботливым.

– Эй! Это еще не все мои хорошие новости, – продолжила Айрин, прежде чем Мириэль смогла уйти. – Я получила результаты…

– Что это за запах? – пробурчала Мэдж, прошаркав в комнату. Она хмуро уставилась на букет. – Не люблю цветы. Никогда не любила. Пустая трата денег, если хотите знать мое мнение. – Но, несмотря на свое ворчание, она села на край дивана, поближе к цветам. – Как твой сын может позволить себе такие модные цветы каждый год, Айрин? Он занимается контрабандой или чем-то в этом роде?

Прозвенел звонок к ужину, и еще несколько их соседей по дому столпились в гостиной, завороженные большим букетом. Каждое «ох», «ах» и «о боже, как красиво» раздражало Мириэль до такой степени, что в какой-то момент ей захотелось схватить вазу и выбросить ее в окно. Айрин так и не успела закончить рассказывать Мириэль другие хорошие новости, разговор перетек в обсуждение предстоящего праздника. Отправятся ли они в лес, чтобы срубить дерево? Куда делись украшения, которые они сделали в прошлом году? Сообщил ли шеф-повар, что он готовит на рождественский ужин?

Их веселая болтовня раздражала Мириэль все больше. Маленькое веретенообразное деревце из леса. Замшелые украшения ручной работы. Рождественский ужин, разогретый на электрическом нагревателе, поданный на дешевых эмалированных тарелках. Жалкий букет цветов. Как все это могло компенсировать то, что они были вдали от своих семей, заперты и забыты?

Когда ее соседи по дому вышли из гостиной и направились на ужин, продолжая болтать, Мириэль повернула к своей комнате. Айрин крикнула ей вслед из коридора:

– Ты придешь на ужин?

– Я не голодна.

– Уверена?

Мириэль кивнула.

– Я принесу тебе кое-что. Нехорошо ложиться спать на пустой желудок.

Она открыла свою дверь и нажала на выключатель. Айрин оказалась у ее комнаты прежде, чем Мириэль успела ее закрыть.

– Со всеми этими восторгами я не успела рассказать тебе о своей замечательной новости.

Мириэль не пошевелилась и не пригласила Айрин войти. Все мелкие раздражения дня слились в пульсирующую боль в основании ее черепа.

– Я не в настроении для…

– Мой десятый кожный тест. Он был отрицательным! Получила результаты только сегодня утром.

Каждое ее слово было похоже на зазубренную ложку, вычерпывающую кусочек внутренностей Мириэль. Десять тестов. У Мириэль было только семь, а никакого лекарства не было и в помине.

Ярко накрашенная улыбка Айрин дрогнула.

– Десять подряд, понимаешь?! Осталось всего два, детка, и я свободная птица!

После небольшой паузы Мириэль удалось оторвать язык от нижней челюсти.

– Отлично. – Она начала закрывать дверь, но Айрин протянула руку.

– Отлично? Это все, что ты можешь сказать?

– Да, отлично. Что ты хочешь, чтобы я сделала? Станцевала? Иди расскажи другим дамам, если хочешь, чтобы они вопили с тобой на весь дом.

– Что с тобой? Ты стала невозможной занудой с тех пор, как тебя убрали из эксперимента.

– Я ненавижу это место и всех, кто в нем находится! Вот что со мной не так. Цветы и рождественские украшения не меняют того факта, что мы прокаженные. Собственно, как и твои десять чертовых тестов.

Губы Айрин поползли вниз. Она отступила назад, и Мириэль захлопнула дверь.

Глава 43

Через пять дней после ссоры Мириэль прислушивалась у своей двери к болтовне соседей по дому и торопливым шагам. Неизменный распорядок Карвилла позволял легко избегать Айрин, хотя ее комната находилась всего через две двери. Когда Мириэль не работала в перевязочной или лазарете, она сидела в своей комнате. Она опаздывала на каждый прием пищи, приходя как раз в тот момент, когда Айрин и остальные ее соседи по дому уходили.

Сегодня вечером они собирались в зал отдыха, чтобы посмотреть какой-нибудь старый фильм, который клубу поддержки удалось раздобыть на этой неделе.

– Не забудьте свои подушки, девочки, – крикнула Айрин. В тот день в клинике делали инъекции, и места уколов, вероятно, все еще болели. Без подушки скамейки и стулья в зале отдыха только усугубили бы боль. Еще одна причина, по которой Мириэль была рада остаться дома.

Входная дверь со скрипом открылась. Мириэль почувствовала порыв холодного воздуха на пальцах ног. Крики: «Подождите!», «Кто-нибудь видел мой шарф?» и «Могу я потратить пять центов на конфеты?» – стихли, когда дверь захлопнулась.

Тишина! Та самая, которую так ждала Мириэль. Она выскользнула из своей комнаты, плотно запахнув шелковое кимоно, чтобы защититься от холодного воздуха. Весь день она мечтала о ванне, мысленно представляя пар и пузырьки, чтобы прогнать скуку от кипячения игл и отрывания ватных квадратиков. Она повернула кран так сильно, как только могла, но из него потекла едва теплая вода.

– Сукины дети! – сказала она вслух, выключая воду и возвращаясь в свою комнату. Должно быть, кто-то ошпарился. Это могло произойти достаточно легко, когда вы потеряли чувствительность. И всякий раз, когда случалось подобное, начальство в большом доме приказывало снизить температуру воды еще на несколько градусов.

Мириэль убрала свои банные принадлежности – она не собиралась тратить остатки своей хорошей пены на теплую воду – и накинула атласную ночную рубашку. Что теперь? Было слишком рано для сна. Она могла почитать. Отполировать ногти. Разложить пасьянс. Что она делала, когда только приехала сюда? Все эти часы в одиночестве… Не только в тюрьме, но и после. Когда она думала, что Айрин, ее соседи по дому и все в Карвилле были просто кучкой обычных зануд.

Она села на кровать и заняла руки пилочкой для ногтей. Тишина теперь казалась удушающей. Она действительно должна извиниться перед Айрин. Захлопнуть дверь перед носом у подруги было чересчур. Мириэль не понимала, откуда взялся весь этот глупый гнев. Проблема была в том, что он все еще кипел внутри нее. Каждый раз, когда она проходила мимо гостиной и улавливала аромат цветов. Каждый раз, когда она слышала смех Айрин. Каждый раз, когда она приходила домой, а на фонографе играла рождественская музыка или на стенах появлялись новые украшения. Конечно, Айрин была счастлива. У нее есть сын, который присылает цветы, и ей оставалось пройти всего два теста, прежде чем она снова сможет его увидеть. Мириэль предстояло сдать в два раза больше анализов, а муж отдыхал в проклятых швейцарских Альпах.

На самом деле, извиняться должна была Айрин. За то, что подняла весь этот шум, зная, как тоскует Мириэль. Она вела себя совершенно вызывающе. И вся эта музыка – «Jingle Bells», «Silent Night», «The Little Drummer Boy» – она должна знать, что эти мелодии заставляют Мириэль нервничать.

Мириэль посмотрела на свои руки. Она подпилила ногти до мяса. Ее колени были усыпаны белой пылью. Она смахнула ее и бросила пилку на стол рядом с расческой. Если она услышит «Adeste Fideles»[79] еще раз, она разломит пластинку пополам. Даже сейчас слова гимна крутились у нее в голове.

Однако сидеть в тишине оказалось невыносимо. Ей просто нужна другая мелодия. Что-то, что не напоминало бы о рождественских вечеринках, поцелуях под омелой и детском смехе. Она встала и пошла в гостиную. То, что они с Айрин не разговаривали, не означало, что Мириэль не могла пользоваться фонографом подруги.

Она присела на корточки и открыла шкаф, в котором Айрин хранила свои пластинки, в поисках чего-нибудь джазового и яркого. Сначала ей попались праздничные альбомы. Мириэль продолжила перебирать стопку. Коричневато-золотистая этикетка привлекла ее внимание. Она вытащила пластинку. Gid Tanner & His Skillet Lickers[80]. Одна из записей Фрэнка? Должно быть, они с Айрин перепутали пластинки в ту ночь, когда все танцевали на палубе смотровой башни. Она вынула ее из картонного футляра и поставила на проигрыватель. Из динамиков зазвучало попурри, исполняемое скрипкой и гитарой. Она ожидала, что веселая мелодия поднимет ей настроение. Вместо этого ее ребра сильнее сжались вокруг легких. Слушая, невозможно было не думать о Фрэнке. Она подняла иглу и нащупала упаковку пластинки.

В тишине послышалось сопение. Мириэль вздрогнула, чуть не выронив диск. Обернувшись на звук, увидела потертый кончик оксфордов Жанны, выглядывающий из-за дивана. Интересно она здесь все это время?

– Жанна?

Еще один всхлип.

Мириэль обошла диван и обнаружила девочку, сидящую на потертом коврике, подтянувшую колени к груди. Она стащила одну из роз из букета Айрин. Вокруг валялись красные лепестки.

– Почему ты не в кино?

Жанна вытерла нос рукавом кардигана и пожала плечами.

– А ты почему?

Все оправдания Мириэль казались слишком глупыми, чтобы произносить их вслух, поэтому она не ответила. Вместо этого она села, прислонившись к спинке дивана.

– Скажи мне, в чем дело, лютик.

Когда она говорила это Эви, та всегда улыбалась. Но губы Жанны так и остались надутыми.

– Миссис Харди выгнала меня и сказала, что до конца года мне больше не разрешат ходить на показы.

– Что ты натворила?

– Я только сказала Тоби, что никакого Санты не существует. Он начал плакать, как ребенок, и я получила нагоняй от миссис Харди.

Мириэль ожидала услышать обычное: Жанна подсунула таракана кому-нибудь под рубашку или бросила арахис в экран во время смены барабанов. История с Санта-Клаусом застала женщину врасплох.

– Это не так. Конечно же, он существует.

Ее поспешный ответ, казалось, не убедил девочку, чей взгляд был прикован к розе в маленькой ладошке. Жанна постучала пальцем по одному из шипов, сначала тихонько, потом достаточно сильно, чтобы пошла кровь. Мириэль выхватила из ее рук стебель и положила на пол.

Жанна пососала палец, а затем спросила:

– Если Санта настоящий, почему он никогда не приезжает в Карвилл?

Мириэль колебалась в поисках ответа. Может быть, ей следует сказать правду. В конце концов, девочке уже исполнилось десять лет. В какой-то момент все узнаю́т, что Санта ненастоящий.

– Это из-за нашей болезни? – уточнила Жанна, прежде чем Мириэль успела придумать ответ.

– Нет, Санта-Клаусу на такие вещи наплевать.

– Тогда как же так вышло?

Мириэль подняла один из лепестков розы. Он казался легким и мягким, лежа в ее ладони, как лоскут тонкого шелка. Она не могла заставить себя сказать, что Жанна права и что Санта-Клауса не существует. За свою короткую жизнь девочка уже столкнулась с достаточно суровой правдой. К чему добавлять еще одну?

– Он, вероятно, не знает, что ты здесь. Что вообще есть такая колония. Понимаешь, это место сложно найти.

– Я думала, он должен знать все.

– Большинство вещей. Но не все. Ты написала ему письмо, чтобы сообщить, где ты?

Жанна покачала головой.

– Что ж, неудивительно, что он не пришел. – Она встала и подняла Жанну на ноги. – Я принесу бумагу и конверт.

Вооружившись всеми необходимыми принадлежностями, Жанна несколько минут сидела за письменным столом в гостиной, покусывая кончик ручки в перерывах между строчками. Мириэль краем глаза наблюдала за ней с дивана, листая журнал и притворяясь, что читает. Она чувствовала себя глупо из-за прежнего раздражения. Что такое теплая вода в ванне по сравнению с тем, чтобы быть сиротой на Рождество?

– Как пишется «подарки»? – спросила Жанна, ее пальцы были испачканы чернилами.

Когда Мириэль произнесла это слово вслух, то в полной мере осознала, что поставила перед собой невыполнимую задачу. До Рождества оставалось всего три недели. Как она достанет подарки для Жанны за такое короткое время? А как насчет других детей? Здесь, в Карвилле, их почти дюжина. Санта не мог принести подарки только одному из них.

* * *

На следующее утро Мириэль пошла с Жанной в столовую, чтобы отправить письмо Санте.

– Ты забыла марки, – сказал Фрэнк, взглянув на конверт, который Жанна положила на прилавок, пока пробивал банку печеных бобов для другого посетителя.

– Миссис Марвин сказала, что мне не нужна марка, если я отправляю его на Северный полюс.

Фрэнк протянул покупателю сдачу, затем взял письмо. На конверте девочка написала «Мистер Клаус, Первая Главная улица, Северный полюс». Глаза Фрэнка встретились с глазами Мириэль впервые за несколько недель. Она и забыла, какими поразительно голубыми и проницательными они были. Он повернулся к Жанне.

– Она права. Санта забирает все свои письма наложенным платежом. Я прослежу чтобы оно немедленно попало в стерилизатор и было отправлено сегодня.

Жанна улыбнулась так широко, что Мириэль увидела дырку от отсутствующего зуба, который она потеряла на прошлой неделе.

– А теперь отправляйся в школу, – потребовала Мириэль. Жанна убежала, и она едва успела крикнуть ей вслед: – Обязательно извинись сегодня перед Тоби.

Она скользнула на один из табуретов у стойки и сказала Фрэнку:

– У меня тоже есть письмо.

Она не знала, когда Чарли и девочки едут в Швейцарию. Возможно, они уже уехали. Две недели назад она отправила Чарли открытку и письмо, чтобы он взял их с собой в поездку и прочитал дочерям рождественским утром. Возможно, ее там не будет лично, но Мириэль хотела, чтобы Эви и Хелен знали, что она думает о них и в то утро, и каждое утро, и посылает им воздушные поцелуи через Атлантику.

Ее сегодняшнее письмо состояло из нескольких коротких предложений и было адресовано только Чарли. Она описала ситуацию с детьми в Карвилле и попросила его прислать подарки и угощения. Она не очень надеялась, что письмо дойдет до него вовремя. И даже если это произойдет, есть вероятность, что он полностью проигнорирует ее просьбу, как тогда с фейерверком. Но Мириэль должна была попытаться.

Она протянула конверт Фрэнку, чувствуя, как ее шею сзади покалывает от жара. Оно было адресовано Ч.У. в секретный почтовый ящик, которым они пользовались в Лос-Анджелесе, но Фрэнк, вероятно, догадывался, что оно для ее мужа. Он взял письмо согнутыми большим и указательным пальцами, бросил его в коробку с остальной исходящей почтой, даже не взглянув.

– Спасибо, – промямлила Мириэль. Она встала, затем снова села, теребя свое ожерелье и пытаясь придумать, что бы еще сказать. До Чарли она целовалась с несколькими мужчинами, были и те, которым она не позволила себя поцеловать. В то время это получалось легко. Смех. Шутливый шлепок по плечу. Игривый протест – мол, джентльмен не должен быть таким самоуверенным. И вот уже неловкий почти-поцелуй забыт.

С Фрэнком все оказалось иначе. Даже такие надежные средства, как время и молчание, не подействовали.

– Ты хочешь чего-нибудь еще? – поинтересовался он.

– Нет… э-э… да. – Она отпустила ожерелье и сложила дрожащие руки на прилавке. – Не слишком поздно размещать заказы в каталогах?

– Зависит от обстоятельств. Ты хочешь получить заказ до Рождества?

Она кивнула.

– Слишком поздно. Если бы на неделю пораньше… – Он схватил пустой стакан с дальнего конца стойки, понес его между ладоней к раковине и кинул в пенистую воду, небрежно бросив через плечо: – В следующем году повезет больше.

Мириэль подождала мгновение, наблюдая, как он протирает стакан полотенцем для посуды. Только она решила, что он закончил, как он поднес стакан к свету и снова начал тереть, как будто чистил его для самого президента Кулиджа. В свое время она похожим образом игнорировала достаточно людей, чтобы знать, что он будет продолжать тереть, пока она не уйдет. Но дело было не в их отношениях, и будь она проклята, если уйдет, не получив его помощи.

Она не стала утруждать себя обходом прилавка, а вместо этого взобралась на него и перелезла. Все прошло не так изящно, как она себе представляла – в конце концов, она не гимнастка, – но столовая была пуста, а игроки в соседнем зале отдыха находились слишком далеко, чтобы разглядеть ее подвязки и сорочку с оборками. Фрэнк обернулся как раз в тот момент, когда она спрыгнула вниз и поправляла юбку.

– Посетителям столовой не разрешается стоять за стойкой, – заметил он.

– В прошлый раз ты, кажется, не возражал.

Его челюсть сжалась, и Мириэль пожалела, что вспомнила об этом.

– Слушай, дело не в том… Мне нужна твоя помощь в покупке рождественских подарков для детей.

– Сестры вяжут им свитера каждый год, а церковь Сент-Луиса в Новом Орлеане присылает молитвенники.

– Это то, чего ты хотел в детстве? Старомодный свитер и молитвенник?

– Я не рос таким богатым и модным, как ты. Мы были рады получить что угодно. – Он повернулся к раковине и взял еще один стакан. – Кроме того, клуб всегда запаковывает для них шоколадный батончик.

Мириэль подошла ближе. Она скучала по его запаху – слегка древесному, с нотками лосьона после бритья и мази.

– Фрэнк, пожалуйста, я знаю, ты думаешь, что я не более чем высокомерная эгоистка. Черт, может быть, так оно и есть. Но я пытаюсь сделать что-то хорошее. Я хочу, чтобы у Жанны и остальных детей было хотя бы одно прекрасное Рождество. Счастливое Рождество, когда они будут чувствовать себя такими же, как все остальные мальчики и девочки, и им не придется думать о болезни.

– Не понимаю, чем я могу помочь.

Она протянула руку и коснулась его руки, ее пальцы задержались на обнаженной коже под закатанным рукавом рубашки, пока он не поставил стакан.

– Да, ты высокомерная эгоистка, – согласился он. – Но это чертовски хорошая идея.

– Значит, ты мне поможешь?

Он повернулся и посмотрел на нее. Искры, мерцающие в его глазах в момент их последней встречи, исчезли.

– До Рождества осталось три недели. Я не представляю, что мы можем сделать.

– В Новом Орлеане или Батон-Руже должно быть какое-нибудь благотворительное общество, куда мы могли бы написать.

– Мы уже пробовали это раньше, chère.

Chère. Мириэль хотелось, чтобы ей не нравилось, когда он так ее называет. Хотелось не скучать по его запаху. Хотелось, чтобы какая-то маленькая частичка ее не сожалела о несостоявшемся поцелуе. Эта дружба была опасной. Могла причинить вред им обоим. Она поняла, что все еще стоит рядом с ним, достаточно близко, чтобы слышать его тихое дыхание и видеть крошечные царапины под подбородком от утреннего бритья.

Она сделала шаг назад, напоминая себе о предстоящей задаче.

– Ну, единственное, что можно сказать об эгоистах, это то, что мы достаточно самоуверенны, чтобы попробовать еще раз.

Глава 44

Мириэль отправила письма в Общество помощи прокаженным, Общество расширения Католической церкви, Ассоциацию страховщиков, Лигу защиты детей и даже Фонд Рокфеллера с просьбой прислать любые игрушки, какие только смогут.

И принялась ждать. Письмам потребуется время, чтобы дойти, нужно будет выделить средства, купить и отправить подарки. Если ее конверт останется лежать на заваленном письмами столе и его так и не вскроют в течение нескольких дней или совет директоров будет спорить о том, сколько денег можно потратить, игрушки не прибудут к Рождеству.

Жанна несколько раз спрашивала, считает ли Мириэль, что Санта получил ее письмо. Каждый раз Мириэль уверяла девочку, что так оно и есть.

Через полторы недели она начала ежедневно заходить в столовую после работы. Она чувствовала легкость, почти головокружение от предвкушения.

На лицах окружающих ее людей отражалась та же надежда. Жители, которых она никогда раньше не видела на почте, толпились у стойки. Некоторые уходили возбужденные, сжимая в руках посылку или письмо. Другие, как Мириэль, выходили из столовой с пустыми руками, утешая себя, что завтра что-нибудь произойдет.

По мере приближения Рождества ее настроение становилось все мрачнее. Она задерживалась в перевязочной, пополняя запасы, или оставалась в аптеке, дважды пересчитывая таблетки, чтобы не застать толпу в столовой. Она была не единственной, чья надежда угасала. И когда она видела эти тоскливые лица, ее разочарование удваивалось. Не говоря уже обо всех тех жителях, которые даже не удосужились зайти за почтой. Которые и так знали, что им совершенно нечего ждать.

Праздничные песни, звучащие по радио, стоящая в столовой ель, украшенная лентами и шариками, реклама в журналах с фотографиями толстого Санты с вишневым носом напоминали им – не только ей, осознала Мириэль, – о далеком доме.

* * *

В канун Рождества Мириэль надела свою унылую униформу и после завтрака отправилась в аптеку. Работа, которая раньше была ее любимой, после ссоры с Айрин стала тоскливой и нудной. Они часами находились бок о бок, смешивая мазь, наполняя капсулы или разливая дезинфицирующее средство по бутылкам – и не говоря друг другу ни слова.

Мириэль скучала по бесконечной болтовне Айрин. Ее грубому чувству юмора. Ее откровенным советам. Оглядываясь назад, она находила их размолвку глупой. Прекрасные цветы в гостиной начали вянуть и, в конце концов, засохли. Вместо пышного аромата от них исходил стойкий гнилостный запах. Она подозревала, что Айрин хранит их из чистого упрямства. Чтобы напомнить Мириэль об их ссоре. Напомнить, что у Айрин есть человек, который заботится о ней, вспоминает о ней на Рождество, а у Мириэль – нет.

И это было правдой. От Чарли давно ничего не приходило. От обществ, ассоциаций и фондов, в которые она писала, тоже никакого ответа. Оставалась единственная надежда, что сегодня прибудет хоть что-нибудь – посылка с конфетами и безделушками, упаковка йо-йо или шахматные доски. Однако она сознавала, что шанс невелик.

– Вы обе выглядите слишком мрачно для кануна Рождества, – заметила сестра Беатрис женщинам, ведя их к длинному рабочему столу в центре аптеки, где ждала мешанина банок и бутылок.

Айрин фыркнула. Мириэль промолчала. Их задачей на этот день было подсчитать, измерить и провести инвентаризацию запасов лекарств, чтобы сестра Беатрис и врачи могли рассчитать, что им нужно заказать на будущий год. Мириэль начала с огромной бутылки аспирина, высыпав ее содержимое на рабочий стол и бросая таблетки обратно в пузырек одну за другой. С чего бы Айрин быть такой мрачной? Сын прислал ей цветы, черт возьми! А Мириэль завтра придется сказать Жанне, что Санты не существует. Или выдумать какую-нибудь ложь о том, что ее письмо, должно быть, сгорело в стерилизаторе по пути к почтальону. В любом случае, Жанна будет убита горем. Гораздо более разочарована, чем если бы Мириэль сразу сказала ей правду.

Она бросила сорок седьмую таблетку в банку с такой силой, что та раскололась надвое. Мириэль нахмурилась и выудила кусочки, корректируя свои подсчеты. Что же она за мать, если так необдуманно испортила Рождество? Хорошая мать знала бы, что нельзя давать ребенку обещания, даже неявные, которые она не может сдержать. Может быть, ее дочерям и впрямь лучше провести каникулы в Швейцарии без нее.

Треск, треск, треск – звук падающих в банку таблеток действовал Мириэль на нервы. Неужели Айрин обязательно считать так громко? Женщина нарочно пытается делать это быстрее, чем она? Мириэль ускорилась. Айрин бросила на нее косой взгляд и тоже заторопилась. Они работали в таком бешеном темпе несколько минут. Вскоре Мириэль вообще перестала считать, а просто как можно быстрее бросала таблетки в свою баночку. Айрин завинтила крышку, что-то нацарапала в своей бухгалтерской книге и перевернула другую емкость. Мириэль сделала то же самое. Таблетки подскочили и рассыпались.

– Держись у своего конца стола, ладно? – нахмурилась Айрин.

– Ты отхватила себе половину, а потом еще немного.

Айрин покачала головой.

– Ты всегда думаешь, что тебе причитается больше, чем ты заслуживаешь.

Мириэль смахнула горку таблеток, лежащих перед Айрин, отправив их в полет по поверхности стола. Айрин ответила тем же и тоже разворотила стопку Мириэль. Таблетки теперь валялись повсюду. Мириэль пристально посмотрела на нее, затем наклонилась, чтобы поднять упавшее на пол.

– Боже мой, дамы! – воскликнула сестра Беатрис, подходя ближе. – Вы должны быть осторожны. Если вы перепутаете препараты, это может быть невероятно опасно!

Мириэль встала, протирая таблетки, поднятые с пола, своим фартуком.

– Да, сестра.

Айрин кивнула. Сотни маленьких белых кругляшей валялись повсюду. Только при ближайшем рассмотрении, по едва заметной бороздке посередине, Мириэль смогла отличить свои. Они молча приступили к сортировке.

– Доза аспирина никого не убьет, – пробурчала Мириэль себе под нос.

– И мой каломель тоже. Хорошая чистка кишечника никому не повредит.

Мириэль не могла удержаться от ухмылки, представив, как кто-то глотает слабительное вместо аспирина.

– Это действительно может принести пользу тем старым пижонам в Бригаде Кресел-качалок.

Айрин хихикнула.

– Или сторожу Дойлу.

– Или сестре Верене.

Хихиканье Айрин переросло в полноценный хохот. Глаза Мириэль наполнились слезами. От смеха? От внезапного ослабления напряжения между ними? Мириэль не знала, и ей было все равно. Она перестала притворяться, что косится на таблетки, и позволила себе рассмеяться.

– Миссис Марвин!

У Мириэль перехватило горло, как только она услышала голос сестры Верены. Ее смех захлебнулся. Что-то в сестре казалось не совсем правильным. Ее поза была не просто напряженной, а скорее суровой. Она смотрела мимо груды таблеток.

– Мне нужна ваша немедленная помощь.

– В чем?

Пристальный взгляд сестры Верены метнулся к Айрин.

– Я объясню по дороге.

Беспокойство поселилось в груди Мириэль. В какие неприятности она попала на этот раз? Она развязала фартук и бросила на Айрин извиняющийся взгляд за то, что оставляет ее сортировать сотни таблеток в одиночку.

Выйдя на дорожку, Мириэль прибавила шаг, чтобы поспеть за несущейся вперед сестрой Вереной. Она почувствовала укол облегчения, когда они повернули в противоположную сторону от тюрьмы, хотя Мириэль все еще не могла понять, что она сделала, чтобы так расстроить сестру Верену.

– Куда мы направляемся?

– Мне нужно, чтобы вы помогли с одним пациентом в операционной.

Мириэль споткнулась, затем бросилась вслед.

– Но я никогда раньше не помогала с операцией.

– С Божьей милостью нам не нужно будет оперировать.

– Тогда зачем…

– Это деликатный вопрос, миссис Марвин.

Когда несколько мгновений спустя они прибыли в операционную, Мириэль поняла, что сестра Верена имела в виду под деликатностью. Елена, одна из молодых обитательниц колонии, сидела, сгорбившись, на стальном столе в центре комнаты, обхватив руками огромный живот. Прожектор и зеркала, расположенные под углом наверху, создали вокруг нее ослепительный сноп света. Женщина резко втягивала воздух и морщилась. На ее лбу блестели капельки пота. Ее дискомфорт длился меньше минуты, затем лицо и напряженные мышцы расслабились.

– Боже мой, она беременна, – пролепетала Мириэль.

– Не произносите имя Господа всуе, миссис Марвин. – Сестра Верена протянула ей длинный халат. – Наденьте это и вымойте руки в мойке.

– Но я… Почему я?!

– Обычно в таких случаях помогает сестра Хуанита, но она больна гриппом. Сестра Лоретта скоро присоединится к нам, но я… хотела бы, чтобы здесь был кто-то с более серьезными навыками. Кроме того, у вас есть опыт.

Мириэль разинула рот. Роды и помощь в родах – это две совершенно разные вещи!

– А как насчет Дока Джека?

– Мы позвоним ему в конце. Или раньше, если ребенок не перевернется.

Сестра Верена подтолкнула ее локтем, и Мириэль, спотыкаясь, подошла к раковине. Она ничего не знала о том, как принимать роды. И уж тем более в случае с тазовым предлежанием. Все три раза, пока она рожала своих детей, Мириэль находилась в сумеречном сне, вызванном морфием, и почти ничего не помнила.

Вымыв руки и надев халат, она помогла переодеться Елене. Та одарила ее застенчивой улыбкой и сказала что-то по-гречески, что Мириэль приняла за «спасибо». До следующих схваток прошло несколько минут. Когда они начались снова, Мириэль подняла руку и откинула волосы, упавшие Елене на лицо. В темных глазах женщины был скорее страх, чем боль.

Схватки быстро прошли. Сестра Верена попросила Елену лечь и послушала сердцебиение ребенка с помощью специального стетоскопа, который она прижала к животу женщины. Затем она попыталась нащупать контур головы и конечностей ребенка. Наблюдая за выражением ее поджатых губ, Мириэль поняла, что ребенок все еще не перевернулся.

– Расширение всего три сантиметра, – сказала сестра. – Времени еще достаточно.

Мириэль повернула рычаг под столом, приподняв голову Елены, чтобы та могла сидеть прямо в более удобном положении. Как Мириэль не заметила беременную женщину, разгуливающую по колонии? Как она не услышала шепота об этом, когда проходила мимо Бригады Кресел-качалок?

Она припомнила, когда в последний раз видела Елену. Это было в середине сентября на пикнике, устроенном Мексиканским клубом. Чили кон карне[81] и фрихолес[82], пиньята[83] для детей, горящий порошок пиретрума, чтобы отпугнуть комаров. Она так живо запомнила тот день из-за отсутствия Гектора. В ее воспоминаниях Елена сидела за столом со своими соседями по дому. Она не показалась ей беременной. Может быть, немного полновата, но все выглядели так в бесформенных платьях, которые им выдавали.

Вручив Елене подушку и одеяло, Мириэль пересекла комнату, где сестра Верена раскладывала на подносе принадлежности для операции.

– Как давно вы узнали, что она беременна?

Сестра положила ножницы, аккуратно выровняв их рядом с иглой для наложения швов и ниткой, прежде чем ответить:

– Два с половиной месяца.

– Где она находилась с тех пор, как вы узнали?

– В доме тридцать восемь.

Мириэль нахмурилась. Это был дом, где запирали душевнобольных пациентов.

– Мы не могли позволить ей находиться среди вас, – продолжила сестра Верена, – выставляя напоказ свою безнравственность.

– А что же отец?

– В тюрьме.

– Может быть, они влюблены! Если бы пациентам разрешалось вступать в брак, в этом не было бы ничего аморального.

– Я пригласила вас сюда не для того, чтобы обсуждать мораль, миссис Марвин. – Сестра Верена кинула пару щипцов на столик с подносом с такой силой, что задребезжали другие инструменты. – А теперь, пожалуйста, проследите, чтобы мисс Ремис берегла силы. Следите за ее схватками и предупредите меня, когда они станут более регулярными.

Мириэль нахмурилась еще сильнее, но голос сестры Верены – резкий и странно пронзительный – давал понять, что не стоит продолжать этот разговор. В течение нескольких часов она оставалась рядом с Еленой, растирая ее опухшие ноги и уговаривая ее отдохнуть между схватками. Свет, пробивающийся между планками оконных жалюзи, ослабел и исчез. Прозвенел звонок к ужину. Схватки Елены неуклонно становились все длиннее и чаще.

Когда сестра Верена снова осмотрела ее, плод все еще не перевернулся. Она проинструктировала Мириэль, как пройтись с Еленой по операционной в надежде, что гравитация поможет это сделать.

Казалось, они часами наматывают круги по операционной, останавливаясь всякий раз, когда начинались схватки. Мириэль помнила это состояние, вспышку боли, такую острую и внезапную, что перехватывает дыхание, и позволяла Елене сжимать ей руку, хотя казалось, что та может сломать ей пальцы. Она задавала вопросы, пока они ходили, чтобы отвлечь женщину и успокоить ее. Когда она приехала в Америку? Где она жила до Карвилла? Были ли у нее сестры? Братья? Какое имя она выбрала для ребенка? Елена отвечала на ломаном английском, ее слабый голос выдавал растущую усталость.

В полночь колокола церкви Святого Сердца возвестили о начале мессы. Сестра Верена снова осмотрела Елену. Расширение шесть сантиметров. Никаких изменений в положении плода. Док Джек прибыл некоторое время спустя в шерстяном костюме-тройке, который, как предположила Мириэль, он надел в церковь. Он снял пиджак и закатал рукава, прежде чем вымыть руки и осмотреть Елену. Затем он и сестра Верена посовещались в углу. Мириэль могла слышать только обрывки разговора – все еще предлежание ягодиц… больше времени… кесарево сечение – но беспокойство в их голосах было бесспорным.

– С ребенком все в порядке? – заволновалась Елена.

У Мириэль сжалось в груди. Она кивнула – это казалось наименьшей ложью – и сказала:

– Просто отдохни сейчас.

По мере того как тянулась ночь, Мириэль спала короткими урывками, просыпаясь вместе с Еленой каждый раз, когда начинались схватки. Она вытирала пот, стекавший по ее лицу, и уговаривала женщину выпить сока, разбавленного водой.

В дальнем конце комнаты сестра Лоретта приготовила импровизированную люльку из чего-то, напоминающего металлический ящик. Сначала она вытерла его сильно пахнущим дезинфицирующим средством, затем протерла еще раз, прежде чем застелить свежими одеялами. После этого она задремала.

Не спала только сестра Верена. Когда Мириэль закрывала глаза, она слышала, как та возится с инструментами, лежащими на столике, или расхаживает по дорожке прямо за дверью.

В какой-то момент схватки, казалось, замедлились. Или, возможно, женщина просто слишком устала, чтобы делать что-то большее, чем вздрагивать и стонать. Затем, внезапно, она приподнялась и закричала.

Мириэль, сидевшая на жестком табурете, положив голову на шаткий столик у кровати Елены, вскочила на ноги. Сестра Лоретта очнулась от сна посреди храпа. Сестра Верена, бормочущая молитву, уронила четки и поспешила к ней.

– Ой-ии! – выла Елена.

Сестра Верена приподняла подол больничного халата Елены и ахнула. Ее лицо посерело. Она замерла на несколько ударов сердца. Мириэль сосчитала глухие стуки, отзывающиеся ее ушах, среди странной тишины. Один, два, три, четыре.

Сестра Верена выпрямилась. Когда она заговорила, ее голос звучал спокойно и твердо.

– Сестра Лоретта, сходите за доктором Яхимовски. Скажите ему, что роды мисс Ремис протекают быстро и что ребенок пошел ножками.

Сестра Лоретта кивнула и поспешила прочь.

– Миссис Марвин, опустите изголовье кровати, пока мисс Ремис не ляжет ровно, затем помогите ей согнуть и раздвинуть ноги.

Мириэль сделала, как было велено, повернув кровать в нужное положение, в то время как сестра Верена попросила Елену не тужиться, пока не прибудет Док Джек. Женщина застонала и скорчилась во время очередной схватки. Когда появилась небольшая передышка, Мириэль помогла ей забраться на край стола и согнуть ноги. Она раздвинула колени Елены и совершила ошибку, посмотрев вниз. Скользкая ножка торчала там, где должна была быть головка ребенка. Испражнения, кровь и родовая жидкость испачкали простыню. Мириэль почувствовала холод и покраснела одновременно. Она попятилась назад, стукнувшись о свой табурет.

– С вами все в порядке, миссис Марвин? – спросила сестра Верена, но ее голос звучал как будто издалека. Столы и светильники стали расплывчатыми.

Резкий шлепок по ее щеке вернул комнату в фокус.

– Миссис Марвин, если вы не в состоянии это делать, вы должны уйти. Я не могу заниматься двумя людьми одновременно.

Мириэль тряхнула головой. Ее кожа все еще была покрыта испариной, но ноги уже не дрожали.

– Нет, я могу помогать.

Она обогнула стол с инструментами и схватила стопку чистых полотенец, не отрывая взгляда от пола. Сестра Верена снова взяла стетоскоп.

– Сердцебиение ребенка замедляется. Мы не можем ждать доктора. Елена, ты должна начать тужиться во время следующей схватки. Ты меня понимаешь? Тужься.

Елена кивнула, в ее глазах опять сверкнул страх.

– Миссис Марвин, надавите ей на живот. – Она взяла ладони Мириэль и положила их на живот Елены. – Сильно и непрерывно на протяжении всей схватки.

– Что вы собираетесь делать?

– Вытащить ребенка.

Сестра Верена схватила скальпель со столика с подносом. Мириэль отвернулась как раз в тот момент, когда она начала резать, расширяя родовой канал. Несколько мгновений спустя живот Елены напрягся под ее руками.

– Тужься! – скомандовала сестра Верена.

Елена выдохнула и напрягла мышцы. Мириэль надавила, сначала осторожно, затем, видя, как сестра борется со скользкой конечностью ребенка, изо всех сил. Попка и плечи ребенка выскользнули как раз в тот момент, когда схватки Елены ослабли. Одна рука свисала свободно. Другая осталась застрявшей в родовом канале вместе с головкой ребенка. Елена откинулась на стол. Ее кожа была бледной и мокрой от пота. Ее ноги дрожали.

– Тебе нужно поднажать сильнее со следующей схваткой, – сказала сестра Верена, вытирая окровавленные руки о халат. – Мы должны вытащить голову.

Мириэль не совсем понимала, с кем она разговаривает – с ней или с Еленой. Ее руки казались сделанными из пудинга, а не из костей и мышц. Но когда живот Елены снова сжался, Мириэль надавила изо всех сил. Елена выла и тужилась. Сестра Верена вытягивала ребенка.

Одна нога Елены соскользнула со стола. Ее тело обмякло.

– Хватит, – произнесла она диким, умоляющим голосом.

Сестра Верена посмотрела на нее.

– Если ты не будешь продолжать тужиться, твой ребенок умрет. Ты же этого не хочешь?

Елена отчаянно замотала головой.

– Тогда тужься.

Мириэль поправила ногу Елены, вернув ее обратно на стол, затем снова надавила ей на живот. Елена издала нечеловеческий вопль, и стала тужиться изо всех сил.

Наконец голова и ручка выскользнули наружу, и громкий крик ребенка заполнил комнату. Гримаса Елены превратилась в улыбку, ее конечности ослабли. Слезы потекли из ее глаз.

– Это мальчик, – проговорила Мириэль, убирая мокрые от пота волосы со лба женщины. – Он чудный. Розовый, пухленький и… прекрасный.

Сестра Верена вытерла ребенка полотенцем и прочистила ему нос и рот. Она перерезала пуповину и надела ребенку на голову вязаную шапочку. Он перестал плакать, хотя его глаза оставались зажмуренными. Его ручки были сжаты в крошечные кулачки рядом с лицом. Если не считать темных волосиков на голове, он был похож на детей Мириэль. Особенно на Феликса.

Док Джек прибыл как раз в тот момент, когда сестра Верена заворачивала ребенка в чистое полотенце. Он послушал сердце и легкие ребенка и сообщил, что тот абсолютно здоров.

– Могу я подержать его? – спросила Елена, но сестра Верена уже уносила младенца к дальнему столу, где сестра Лоретта приготовила люльку.

Док Джек надел халат поверх своей одежды – фланелевой пижамной рубашки, заправленной в мятые брюки. Он пододвинул табурет к краю стола.

– Согните ноги снова, моя дорогая, чтобы я мог выделить послед и зашить вас.

Но Елена не двигалась. Теперь она плакала еще яростнее.

– Я просто хочу подержать его, всего на минутку, пожалуйста!

– Мне жаль. Вы знаете, что это невозможно, – сказал Док Джек. – Это для его же блага.

– Почему она не может подержать… – Мириэль замолчала. Она совсем забыла об их болезни! Она направилась в дальний конец комнаты, где находилась сестра Верена с ребенком. Конечно, минута или две в объятиях матери не повредят.

Сестра Верена повернулась и вытянула руку.

– Стойте на месте!

– Но это ее сын. Ее сын, ради Бога!

– Извините, миссис Марвин. С этим ничего не поделаешь. – Голос сестры был низким и хриплым. – Пожалуйста, идите и помогите доктору.

Мириэль замерла на месте. В операционной царил беспорядок из промокших полотенец, разбросанных медикаментов и инструментов. Прожектор над Еленой заливал ее желтым светом. В зеркалах над головой отражалась лужа родильной жидкости с оттенком крови, образовавшаяся у подножия стола, на котором она лежала. Ребенок забеспокоился. Елена продолжала плакать.

Мириэль была слишком измучена, чтобы сдерживать свой гнев. Он выплескивался из нее, оставляя вместо себя обжигающую пустоту. Она вернулась к операционному столу и последовала инструкциям Дока Джека. Она не могла смотреть Елене в глаза, пока массировала ее опустившийся живот, смывала влагу с кожи, меняла испачканную больничную рубашку.

Когда пришла сестра Лоретта, чтобы забрать ребенка, Мириэль была не в силах взглянуть в ее сторону. Она не хотела чувствовать себя еще большей соучастницей этого ужаса, чем уже чувствовала.

Глава 45

Мириэль вышла из операционной уже утром, небо словно в насмешку было глубокого синего цвета. Она слышала голоса в столовой, но не могла представить, что сможет что-нибудь съесть. Возможно, если примет душ и поспит… хотя и это было сомнительно. Где-то среди домов играл патефон одного из жильцов. «Adeste Fideles». Мириэль, с трудом передвигавшая ноги, резко остановилась.

Наступило Рождество. Неужели Жанна уже проснулась и обнаружила, что Санта-Клаус снова забыл про нее? Мириэль не могла вынести разочарования в глазах девочки. Сегодня она уже видела такое горе, что этого хватит ей на всю жизнь.

Мириэль изменила курс, следуя за музыкой. На этот раз она действительно разобьет пластинку, независимо от того, кому та принадлежит. Все это ложь! Каждая песня, каждый виток ленты и каждая нить попкорна, призванные убедить всех этих людей, что их жизнь не была жалкой и безнадежной.

Каблуки ее туфель громко стучали по дорожке. Ее семья не думала о ней сегодня. Не скучала по ней. Они строили снежные замки и ели раклет[84]. Чарли, вероятно, забыл письмо, которое она написала для девочек, оставил его на боковом столике вместе с запасными запонками, которые собирался упаковать.

Она лгала себе, когда верила в обратное, но теперь Мириэль покончит с обманом. Жизнь в Карвилле – бессмысленна. Она услышала, как «Adeste Fideles» закончилась. Однако другая рождественская песня, такая же фальшивая и лживая, звучала теперь с противоположной стороны.

Все ее тело болело, а веки слипались, но Мириэль была полна решимости прекратить эти звуки. Она завернула за угол и прислушалась. Теперь песня казалась далекой и уносилась в другом направлении. Она развернулась, но сделала всего несколько шагов, прежде чем зазвучала еще одна песня. И еще одна. Это выглядело так, как если бы в колонии внезапно включились все фонографы и радио.

Она заткнула уши и, рыдая, опустилась на землю. Ее трясло. Прохладный зимний воздух покалывал кожу. Отняв ладонь от уха, чтобы вытереть нос, она услышала сквозь музыку свое имя. Она вытерла глаза рукавом и покосилась на дорожку.

– Миссис Марвин! – кричала Жанна, мчась к ней. – Иди посмотри, иди посмотри!

Мириэль вскочила, встревоженная настойчивостью в голосе девочки. Что-то случилось с Айрин? С Фрэнком? С одним из их соседей по дому?

Но когда Жанна подбежала ближе, Мириэль увидела в ее глазах восторг. Девочка схватила Мириэль за руку и потащила ее в столовую.

– Санта нашел нас, как ты и говорила! И он привез мне, Тоби и всем детям подарки! Иди посмотри!

В столовой жители столпились вокруг рождественской елки, наблюдая, как ребятишки открывают свои подарки. Оборванные ленты и скомканная оберточная бумага валялись на полу. Жанна показала Мириэль доставшуюся ей серебряную губную гармошку и розово-голубой леденец, подозрительно похожий на те, что продавались на пирсе Оушен-парка. Каждая из близнецов получила куклу, которая умела закрывать глаза, леденец на палочке и детский чайный сервиз для совместных чаепитий. У других были пони-палки, игрушечные поезда и наборы домино. Леденцовые палочки и арахисовый зефир. Домино, свистульки и сладости были повсюду. Тоби продемонстрировал своего нового плюшевого мишку и пострелял по мишеням в игре «The Crows in the Corn».

Мириэль отступила назад, наблюдая этот счастливый хаос, и поискала глазами Фрэнка. Он улыбнулся ей, стоя с противоположной стороны наряженной елки. Мириэль улыбнулась в ответ. Она была почти уверена, что это Чарли прислал конфеты и некоторые подарки. К какому-то Рождеству они купили ту же самую глупую игру с мишенями для Феликса. И по меньшей мере, одна из организаций, в которую она написала, скорее всего тоже прислала игрушки. Позже будет достаточно времени, чтобы выяснить, кто именно. Теперь все, чего она хотела, это помыться и поспать.

Добравшись до восемнадцатого дома, она уловила звуки фонографа Айрин. Не его ли она услышала, выйдя из операционной? Это не имеет значения, решила Мириэль. У нее пропало желание разбивать пластинку и заставлять музыку умолкнуть.

Айрин сидела на диване в гостиной. Ваза с цветами исчезла. Мириэль застыла в дверях. Неужели только вчера они вместе смеялись в аптеке? Казалось, прошли годы.

– Что случилось с твоими цветами?

Айрин подняла глаза.

– Они завяли.

– Они были прекрасны, пока стояли.

Айрин пожала плечами. Мириэль медленно вошла в комнату.

– Мне жаль, что я… Мне жаль, что я сказала тебе те слова. Я прошу прощения за все. Я просто… – Она потянулась к шее, но у нее не было ни бус, ни ожерелья, за которые можно было уцепиться. – Завидовала.

Айрин покачала головой и похлопала по потертой диванной подушке рядом с собой. Мириэль села.

– Тут нечему завидовать, детка. Я сама купила эти цветы.

– Я думала, что твой сын…

– Он хороший, но ты же знаешь, каковы мужчины. Болваны, по большей части. Он теперь занятой человек и забывает о своей старой маме. К тому же ему нужно думать о собственных детях. – Она покрутила на пальце кольцо с ярким рубином. – Поэтому я покупаю их сама и делаю вид, что они от него.

Мириэль сжала ее руку.

– Я уверена, что он любит тебя и был бы ужасно рад узнать, что ты получила цветы, даже несмотря на то, что этот болван не догадался купить их сам.

Айрин усмехнулась.

– Так чем же сестра Верена заставила тебя заниматься все это время?

Мириэль посмотрела на свои руки. Небольшое пятно крови запачкало рукав ее рубашки. Она открыла рот, но вместо слов вырвалось рыдание. Айрин притянула ее к себе. И она плакала на плече подруги, пока играла рождественская музыка.

5 Января, 1927 г.

Дорогая Мириэль,

Надеюсь, посылка прибыла как раз к Рождеству. Эви была рада помогать мне с выбором подарков. Мы отлично проводим время в Швейцарии. Как раз то, что нам было нужно, чтобы отдохнуть от Лос-Анджелеса и всей его суеты. Девочкам нравится снег. Я купил Эви пару коньков, и она проводит весь день на озере рядом с шале. Не волнуйся, лед довольно твердый. Иногда она тянет Хелен за собой на санках. Ты бы умерла, услышав их смех. Глория очень дружелюбна и прекрасно принимает нас. Жаль, что мы нужны в студии сразу после праздников.

Твой муж,

Чарли

P.S. Я прочитал девочкам твое письмо на Рождество. Без тебя этот день показался совсем другим.

Глава 46

После Нового года елку из столовой вынесли на мусоросжигательный завод. Украшения были сняты и убраны в коробку до следующего года. Рождественские пластинки спрятаны под кроватями или в глубине шкафов. Суета, которую Мириэль ненавидела, исчезла. Однако колония без всего этого показалась ей голой.

Вездесущий белый цвет снова стал бросаться в глаза. Казенная белая краска на зданиях, дорожках, водонапорной башне и скамейках. Белые надгробия. Белые халаты и униформа, которые постоянно отбеливают, чтобы удалить пятна пота и крови. Казалось, даже небо участвовало в заговоре, целыми днями закутанное в белые облака.

Когда Фрэнк упомянул о Марди Гра и о плане, который придумал клуб поддержки для развлечений и маскарада, она поддразнила его, сказав, что они в Карвилле живут от праздника до праздника.

– Что ты будешь делать, если отменят Пасху или День благодарения? – спросила она. Было туманное воскресное утро, и они столкнулись друг с другом на лужайке между часовнями.

– Mais, у нас все еще есть День Деревьев, День памяти Конфедерации, День Флага и День перемирия, – ответил он, подмигивая ей.

Наблюдая вокруг абсолютно бесцветную и унылую картину, она поняла, почему он это делал. То было бегством от скуки их повседневности и ужасов их болезни. Это давало обитателям колонии пищу для разговоров в перевязочной клинике, когда она разматывала бинты и мыла им ноги. Разговоров о чем-то, кроме их мокнущих язв и узловатой кожи. Это давало женщинам в лазарете то, чего они ждали с нетерпением, когда их дни были заполнены только болью и лекарствами.

Но Мириэль не хотела развлекаться.

– Я жду того дня, когда мне вручат диплом и объявят, что я здорова.

Он снял шляпу и провел скрюченными пальцами по волосам. Туманный воздух подчеркивал их волнистость и блеск.

– Конечно, мы все живем ради этого дня. Ты просто возлагаешь большие надежды на то, что это произойдет скоро.

– Лечение гипертермией – вот мой билет. Я своими глазами видела, что это помогает. – Неважно, что у Лулы случился судорожный припадок. – Когда они начнут следующее испытание, я буду первой, кто зарегистрируется. Вот увидишь. – Он кивнул, явно не желая начинать их старый спор. Но Мириэль не могла остановиться: – Я отказываюсь жить так, как ты, выживая за счет попыток отвлечь свое внимание, потому что ты слишком боишься надеяться.

Она пожалела о своих словах, как только произнесла их, и ждала от него дерзкого ответа. Но он спокойно произнес:

– Я понимаю.

– Я не имела в виду… – Она умолкла. Почему так чертовски трудно сказать «прости»? Они остались на лужайке одни, других жителей, толпящихся вокруг после церкви, разогнал холодный воздух и гнетущие облака. Или прозвенел звонок на обед, а она была слишком погружена в свои мысли, чтобы услышать его? Она не рассказала ему о Елене и ее ребенке. Даже Айрин не знала. И он никак не мог понять причину вновь охватившего ее отчаяния. – Я просто не вижу смысла пытаться наладить жизнь здесь, когда моя жизнь ждет меня снаружи.

– Тогда тебе повезло. Так не у всех.

– У тебя так. Я вижу письма и посылки, которые приходят от твоей семьи. Я вижу тебя с ними под дубами каждый месяц, когда они приезжают в гости.

– Я не могу думать только о себе.

– Это несправедливо. У меня две маленькие девочки. Я думаю о них.

Они вместе подошли к пандусу, ведущему к крытой дорожке. Дождя не было, но туман осел на крыше и капал с карниза. Фрэнк отступил в сторону, позволяя ей первой подняться по пандусу, хотя там было достаточно места, чтобы подняться бок о бок. Она ждала его наверху.

– Кроме того, – продолжила она, – лекарство принесет пользу нам всем.

– А как насчет отвращения, которое люди испытывают при слове «прокаженный»? Ты собираешься найти лекарство и от этого?

«Никому не обязательно знать», – чуть не сказала она. Но лекарство не вылечит руки Фрэнка. И не вернет слепым зрение. А людям с ампутированными конечностями – ноги. Она потерла ранку на шее. Если бы она не исчезла, ее можно было бы выдать за сыпь или ожог. И другие ее повреждения тоже. Многим пациентам не так повезло.

– У тебя есть твоя военная история, – проговорила она.

Глядя на свои руки, Фрэнк сжимал и разжимал скрюченные пальцы.

– Да, полагаю, есть.

Она встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. То был не романтический поцелуй. Ее губы едва задержались на его коже. Но она хотела, чтобы он знал, что не все в мире смотрят на него с отвращением.

Между бровями Фрэнка образовалась морщинка, словно он был озадачен. Может быть, даже немного встревожен, как бывает у маленького мальчика, когда какой-нибудь неряшливый старый родственник целует его в щеку. Мириэль засмеялась и ушла, бросив через плечо:

– Тебе лучше быть осторожнее. Я собираюсь помочь им найти это лекарство, и тогда у тебя будет стая девчонок, выстраивающихся в очередь, чтобы поцеловать тебя.

* * *

На следующий день Мириэль отправилась навестить сестру Верену в маленький кабинет, который та занимала между мужскими лазаретами. Если Мириэль собиралась выполнить свое обещание и найти лекарство, ей нужно было обязательно принять участие в следующем испытании. Известие о конвульсиях Лулы, преувеличенных в пересказе Бригады Кресел-качалок, заставило некоторых жителей насторожиться. Но многие пациенты, подобные ей, все еще были в таком отчаянии, что обязательно вызовутся добровольно.

Подойдя к кабинету, она заколебалась, вытирая ладони о юбку, прежде чем постучать. С той мучительной ночи в операционной она старалась избегать сестру Верену – практически невыполнимая задача, учитывая, что та все еще руководила ее работой в лазарете и клиниках. В те дни, когда их встречи были неизбежны, Мириэль почти все время молчала, просто кивая в ответ на приказы и не высказывая своих обычных замечаний, вроде того, что им не мешало бы купить радио для лазарета или попробовать воду с ароматом лаванды в перевязочной клинике. Каждый раз, когда Мириэль смотрела на нее, она думала о ребенке. Было легче работать не поднимая глаз, чем вытирать слезы рукавом.

– Входите, – пригласила сестра Верена, когда Мириэль наконец собралась с духом и постучала. Женщина сидела за своим аккуратным столом и что-то записывала в гроссбух. Из-за ее большой шляпы комната казалась меньше, чем была на самом деле, и Мириэль удивлялась, как той удается двигать головой, не сбивая книги с полки позади нее или распятие со стены. – Ах, миссис Марвин, я подозревала, что вы придете. Присаживайтесь.

Мириэль закрыла дверь и села.

– Я здесь не для того, чтобы обсуждать, что вы сделали с Еленой и ее ребенком.

– Нет?! – Сестра откинулась назад и сложила руки домиком. Ногти у нее были короткие и тупые, подпиленные по форме пальцев.

– Нет.

– Очень хорошо. Чем я могу вам помочь?

По дороге сюда Мириэль обдумывала то, что она хотела сказать о лечении гипертермией и новом испытании. Но прежде чем она успела все это произнести, ее взгляд зацепился за керамическую статуэтку Девы Марии с раскинутыми руками, стоявшую на книжной полке позади сестры Верены. Она никогда не понимала одержимости папистов Марией, но в это Рождество Мириэль увидела Богоматерь в новом свете. Мария тоже была матерью, которая потеряла своего сына. Все еще глядя на статуэтку, она спросила:

– Куда вы отдали ребенка?

– Ребенка Елены?

– Нет, Грейс Кулидж[85].

Сестра Верена нахмурилась.

– Мы отвезли его в приют Святого Сердца в Новом Орлеане.

– Туда отправляют всех детей?

– Если поблизости нет члена семьи, желающего забрать ребенка, да.

Мириэль перевела взгляд со статуэтки Марии на свои сцепленные руки.

– Как вы можете так хладнокровно говорить о чем-то настолько ужасном?

– Что бы вы хотели, чтобы мы сделали? Оставили ребенка здесь, рискуя, что он заразится?

– Вы могли бы хотя бы позволить Елене подержать его. Попрощаться.

– Это только усложнило бы ей жизнь.

Мириэль пристально посмотрела на сестру Верену.

– Вы этого не можете знать! Вы ничего не знаете о том, каково быть матерью. Часть тебя умирает, когда…

Она отвела взгляд, стараясь сдержать слезы.

Когда они вытащили Феликса из бассейна, она вылезла за ним и схватила его, прижимая его мокрое, обмякшее тело к своей груди. Только доктор смог оторвать ее руки. Так много раз с тех пор она сожалела о том, что отпустила, сожалела о том неизбежном переходе от «до» к «после», в котором она никогда больше не обнимет его!

– Я знаю… – Сестра Верена умолкла. Краем глаза Мириэль увидела, как сложенные домиком руки женщины превратились в тугой комок одна поверх другой, костяшки пальцев побелели. Она глубоко вздохнула и продолжила: – Я знаю, что это тяжело для вас. У Бога есть планы на этого ребенка, и они не связаны с этим местом. И я думаю, вы бы тоже этого не хотели. И Елена поймет это со временем.

– Лучше бы я никогда не входила в эту операционную.

– Той ночью вы отлично проявили себя. Ребенок мог бы умереть, если бы не ваша помощь.

Мириэль об этом не думала. Она чувствовала себя больной из-за той роли, которую сыграла, словно помогая ребенку появиться на свет, она стала соучастницей того, что его отняли. После минутного замешательства она проговорила:

– Это не заставляет меня чувствовать себя менее ужасно.

– Нет, – согласилась сестра, вытягивая руку и поправляя чернильную промокашку на своем столе. – Полагаю, что нет. Боюсь, жизнь не такая уж чистоплотная штука.

Мириэль снова взглянула на Деву Марию, не в состоянии понять, чувствует ли она себя лучше от схожести их судеб. Она встала и направилась к двери.

– А ваш второй вопрос, миссис Марвин?

– О, да. – Она тряхнула головой и обернулась. – Аппарат для гипертермии. Когда начнутся новые испытания?

Сестра Верена сдвинула брови.

– Я бы хотела снова стать волонтером.

– Я боюсь…

– По крайней мере, позвольте мне помогать. Док Джек сказал, что я не виновата в конвульсиях Лулы, и я обещаю никого не оставлять без присмотра. Даже на мгновение.

– Мы не будем проводить еще одно испытание терапии лихорадкой. Не в ближайшее время.

Мириэль снова села, придвинувшись так близко к столу сестры, что уперлась в него коленями.

– Но вы должны. Результаты были такими многообещающими! Лула была единственной, у кого возникли осложнения. И, может быть, в этом была моя вина. Если бы я наблюдала получше и заметила первый признак…

– Это была не ваша вина, миссис Марвин, и ее проблемы были не единственным осложнением.

– Были и другие?

Сестра Верена колебалась.

– Слабый пульс, гипотензия, крайнее истощение, шок, нефрит.

– Я все равно готова.

– Дело не только в осложнениях. Прошло шесть недель с тех пор, как закончились испытания, и мы не видим никаких положительных результатов.

– Это неправда!

– Не нужно впадать в истерику по этому поводу, миссис Марвин.

Мириэль заставила себя откинуться на спинку стула и понизила голос:

– Вы поручили мне записывать данные обследования женщин, помните? Их состояние улучшалось. Не появлялось никаких инфекций.

– Больше никаких вторичных инфекций. Но у восьми из двенадцати пациентов первичная инфекция, то есть проказа, обострилась.

– Обострилась?

– Да.

– Но…

– Было бы неразумно, не говоря уже о неэтичности, подвергать терапии больше пациентов.

Мириэль сделала несколько быстрых вдохов. Такое ощущение, что из комнаты выкачали весь кислород. Она ухватилась за край стола, как за спасательный плот.

– Может быть, нам просто нужно попробовать другие настройки. Меньше тепла и больше влажности. Или наоборот.

– Боюсь, что нет.

Мириэль уставилась в пол, все еще пытаясь отдышаться.

– Если это все, миссис Марвин, мне действительно нужно вернуться к работе.

Мириэль встала, все еще опираясь на стол, чтобы собраться с силами, пока не убедилась в устойчивости своих ног.

– Как насчет другого испытания? Разве врачи больше ничем не занимаются?

– Они всегда изучают варианты. Но больше ничего на данный момент не выглядит многообещающим.

– И что теперь?

Она бросила на Мириэль скорбный взгляд.

– Мы продолжим делать то, что делаем, и будем верить в Божью милость, что когда-нибудь он даст лекарство.

«Когда-нибудь» не могло наступить достаточно скоро.

Глава 47

Айрин сжала руку Мириэль в пятый раз за последние несколько минут. Если она продолжит в том же духе, то к тому времени, когда появится Док Джек с ее результатами, у Мириэль образуется синяк.

– Тебе не нужно ждать со мной, детка.

– Может, хватит об этом? Я же сказала, что все равно буду с тобой.

Женщина снова стиснула ее руку.

– Спасибо.

Мириэль посмотрела вниз, на пол лазарета. У стены к сосновым доскам прилипла засохшая грязь в форме ступни. Тот, кто отвечал за мытье полов, пропустил это место. С учетом недавних дождей, Мириэль была рада, что ей больше не нужно этим заниматься. Ей также больше не нужно было вручную копировать строки из скучного старого учебника. Но даже в свой выходной Мириэль не могла не заметить пятно на полу, стаканы, которые нужно наполнить, и бинты, которые необходимо свернуть.

– Что первое ты собираешься сделать, когда выйдешь отсюда? – поинтересовалась Мириэль.

– Тс-с! Не сглазь.

– Извини. – Мириэль чуть отодвинулась. Второй раз за эту неделю она сидит на неудобной кровати и ждет. К тому времени, когда пришли ее собственные результаты, ее желудок вывернулся наизнанку. У нее было всего девять отрицательных кожных тестов. Ощущения Айрин, должно быть, в десять раз хуже. Она пожалела, что не захватила с собой игральные карты Мэдж или журнал, чтобы отвлечься. – Хорошо, тогда что последнее ты делала? До твоего диагноза.

Айрин сняла очки и протерла их своей шалью в сине-зеленую клетку.

– Доила коров, полагаю. Кормила цыплят.

– Ты не помнишь свой последний день на свободе?

– Это было больше пяти лет назад, детка. Но я действительно помню доктора. Ему не терпелось выпроводить меня из своего кабинета. Будто я была гранатой, которая вот-вот взорвется и распространит на него свою болезнь. А как было у тебя?

– Я делала прическу для вечеринки и обожглась утюжком. Я не хотела идти. Ни на вечеринку, ни в больницу. – Она потрогала свой браслет. – Мой муж решил, что я обожглась нарочно или что я была слишком пьяна, чтобы заметить жар утюга. Полагаю, у него были причины так думать.

Утро того дня, до ожога и приезда доктора Кэрролла, было словно в тумане. Ей хотелось бы вспомнить, как она играла с Эви или держала на руках Хелен, хотя бы звук их смеха из детской, но не смогла.

– Знаю, чего я точно не собираюсь делать, когда вернусь домой: больше не надевать эти чертовы хлопчатобумажные чулки. Обедать только потому, что я слышу звонок. Выключать музыку, потому что явился сторож Дойл и кричит, что сейчас комендантский час.

Мириэль рассмеялась.

– Или стоять в очереди за мылом.

– Или читать журналы годичной давности.

– Или смотреть старые фильмы.

– Или торопиться в ванной, потому что кто-то еще ждет.

– Или таскать с собой подушку, поскольку у тебя слишком болит зад, чтобы сидеть без нее.

– Или портить свой обед этими ужасными таблетками.

– Или проигрывать Мэдж в покер.

Их смех стих.

– Или танцевать на смотровой башне.

– Или пить сладкий чай на крыльце у Фрэнка.

Айрин снова взяла ее за руку и сжала.

– Ты же знаешь, что я не забуду вас всех, детка.

Мириэль кивнула. Впрочем, ее друзья в Калифорнии сказали бы то же самое. Она не скучала ни по ним, ни по их мелким заботам и банальным разговорам. Но она будет скучать по Айрин. Ужасно. Как будто часть ее самой уходила вместе с этой женщиной.

– Может быть, когда-нибудь я смогу привезти своих дочерей в Техас погостить. Они никогда не видели настоящей фермы.

– Это было бы здорово. – Айрин теребила свободную нитку на покрывале. – Не думаю, что ты хотела бы, чтобы кто-то вроде меня якшался с тобой и твоими модными друзьями в Калифорнии.

– Не сходи с ума, я бы хотела, чтобы ты навестила меня.

– Они подумают, что я всего лишь старая деревенщина.

Мириэль взяла ее за другую руку.

– Меня не волнует, что они подумают.

Дверь лазарета открылась, и вошел док Джек. Айрин вцепилась в руки Мириэль, как в бутылку джина накануне сухого закона. Она сделала глубокий вдох и не ослабила хватку.

Док Джек огляделся и захватил табурет, прежде чем направиться к ним.

– О Боже, он собирается сесть! – простонала Айрин. – Это не может быть хорошим знаком.

– Мы с сестрой Кэтрин только что в лаборатории внимательно изучили ваши стекла, миссис Харди, – начал он, садясь и разворачивая ее карту у себя на коленях.

– И? – выдавила Айрин.

Врач похлопал себя по карманам в поисках очков и не нашел их.

– И… – Он пролистал несколько страниц в карте, прежде чем закрыть ее и посмотреть Айрин прямо в глаза. – И ваши тесты отрицательные. Ни одной бациллы в поле зрения! Поздравляю, вас выписывают!

Айрин не пошевелилась. Просто хлопала глазами. Затем громко всхлипнула и заключила Мириэль в объятия.

– Я еду домой, детка! Возвращаюсь к сыну и внукам. Я еду домой!

Мириэль обняла ее в ответ так крепко, что у нее задрожали руки.

– Потребуется несколько дней, чтобы оформить ваши документы и… – продолжал Док Джек, но Мириэль слушала его вполуха.

Айрин, казалось, вообще не слушала. Она отпустила Мириэль, вытерла глаза краем шали и бормотала, уже не обращая внимания на доктора:

– У меня так много дел! Мне нужно написать сыну, собрать вещи и найти кого-нибудь, кто присмотрел бы за моим садом и…

– Это все может подождать, – перебила Мириэль. – Пойдем, расскажем девочкам.

– Ты думаешь, они будут рады за меня?

Мириэль улыбнулась.

– Я уверена в этом.

Пока Айрин в лазарете обнимала Дока Джека и сестер, Мириэль выскользнула и вытащила из сумочки желтый тканевый квадратик. Стоя сразу за поворотом дорожки и глядя на север, Мириэль могла видеть заднее крыльцо восемнадцатого дома. Как и планировалось, Жанна сидела на верхней ступеньке. Однако вместо того, чтобы смотреть в сторону Мириэль, она играла на губной гармошке. Мириэль помахала желтой тканью высоко над головой, надеясь, что это привлечет внимание девочки.

– Что ты делаешь? – удивилась Айрин.

Мириэль в последний раз взмахнула тканью, прежде чем запихнуть ее обратно в сумочку.

– Просто прихлопнула муху. – Она обхватила рукой Айрин. – Пойдем, расскажем всем хорошие новости.

Айрин, которая всегда ходила очень быстро, практически побежала обратно к их дому, таща за собой Мириэль. Добравшись туда, женщина остановилась прямо в дверях и крикнула:

– Дамы, сегодня день выплаты жалованья! – Она подмигнула Мириэль: – Это заставит их выскочить из своих комнат.

Они ждали в холле, но никто из их соседей по дому не появился. Было необычно тихо для этого времени дня. Айрин зашагала по коридору, стучась во все двери. Никто не ответил. Айрин обернулась, возбуждение исчезло с ее лица.

– Где все? Они же знают, какой у меня сегодня важный день.

– Может быть, они отправились в столовую. Уже почти время почты.

– Что, все?!

Неподалеку послышалось приглушенное хихиканье, но Айрин, похоже, не услышала. Ее плечи поникли. Мириэль поспешила к ней и повела в гостиную.

– Почему бы нам не подождать их здесь?

Айрин нахмурилась, но позволила себя увести. Они открыли дверь в темную комнату. Когда Мириэль нажала на выключатель, послышался хор радостных возгласов.

Айрин отскочила назад. Она моргнула, разинув рот, и принялась вертеть головой, глядя то на Мириэль, то на толпу, заполнившую комнату.

– Поздравляю! – крикнул кто-то.

– Наконец-то ты сделала это, – сказала Мэдж.

Жанна вскочила с того места, где сидела на корточках, и обняла Айрин, чуть не сбив ту с ног.

С потолка свисали ленты. Стену украшал баннер: «Поздравляем, Айрин!» Фрэнк запел «For She’s a Jolly Good Fellow»[86], и все, включая Мириэль, присоединились к нему.

Айрин сияла, вытирая слезы на глазах. Когда песня закончилась, она повернулась к Мириэль.

– Ты это устроила?

– Мне кое-кто помог.

– Я была на наблюдательном пункте, – затараторила Жанна.

– Наблюдательный пункт? – не поняла Айрин.

– На случай, если твой тест окажется неудачным.

Мириэль вытащила из сумочки желтую ткань вместе с зеленой.

– Желтый цвет означал, что вечеринка состоится. Зеленый – что нужно немедленно снять украшения и убраться восвояси.

Айрин улыбнулась и покачала головой.

– Значит, прихлопнула муху?!

Фрэнк протянул круглые стаканы с самодельной выпивкой.

– Полли спросила, могу ли я раздобыть немного шампанского. Я сказал – конечно, если она не возражает против шампанского без пузырьков и с большим количеством формальдегида.

Все засмеялись.

– Даже девушки с такой заразой могут надеяться, – сказала Мириэль, вызвав еще больший смех.

– Поэтому мы остановились на старом добром кукурузном сиропе. – Он держал свой стакан высоко в руках. Все остальные подняли свои, а Жанна – бутылку кока-колы. – Все самое лучшее для нашей подруги Айрин. За счастливый исход!

– За счастливый исход, – повторили они эхом.

Мириэль сделала глоток и поморщилась. Кто-то поставил пластинку на фонограф, заиграла джазовая мелодия, перекрывая их болтовню. Айрин села на диван. Все столпились вокруг.

– Что ты собираешься сделать в первую очередь, как только выберешься из этой дыры? – поинтересовалась Мэдж. На этот раз Айрин ответила не колеблясь.

Мириэль отступила назад и прислонилась к дверному косяку. Она сделала еще один глоток напитка, затем отставила его в сторону. Что-то сжигало ее изнутри, может, алкоголь или, может быть, горе? Оно не мешало ей радоваться за Айрин. Каким-то образом эти два чувства сосуществовали.

Фрэнк поймал ее взгляд с другого конца комнаты. Его неизменная улыбка приободрила ее, и она вернулась в гостиную, чтобы присоединиться к празднованию.

Глава 48

Во время своих дежурств в лазарете Мириэль старалась не смотреть на аппарат для лечения гипертермией, который теперь отключили и задвинули в угол. Она подумывала о том, чтобы украсть со склада биту и разбить машину вдребезги. Это могло бы поднять ей настроение. Кроме того, это развлекло бы женщин, скучающих на больничных койках. Но тогда она бы до конца своих дней переписывала учебники – конечно, если бы сестра Верена сразу не уволила ее.

Сегодня она добралась до своего маникюрного набора, придавала форму и полировала женские ногти в перерывах между другими делами. Она успевала закончить с одной рукой, пока под языком пациентки находился градусник. Сестра Верена, скорее всего, позже отругает ее за то, что она развращает женщин и подвергает опасности их души. Но, несомненно, их улыбки чего-то стоили. Эти женщины, чья гортань сужена от поражений, у кого в носу разрушаются хрящи, теряющие зрение – заслуживали небольшого легкомысленного развлечения. Бог и сестра Верена могли обвинять ее сколько угодно. Кроме того, как бы она ни хорохорилась перед Фрэнком, Мириэль тоже нужно было отвлечься.

– Вот, блестит, прямо как новенький автомобиль, – проговорила она, когда закончила с ногтями последней женщины. Она сунула прозрачный лак обратно в карман вместе с пилкой, жидкостью для удаления кутикулы и пузырьком белого лака, который она наносила на внутреннюю сторону ногтей, чтобы отбелить кончики.

Женщина подняла руки, сморщенные от старости и покрытые шрамами от болезни.

– Люди действительно сейчас это делают?

– Конечно. – Мириэль протянула свои собственные руки для демонстрации. Прошлой ночью Жанна хотела поиграть в косметолога, и ногти Мириэль, ставшие жертвой этой игры, выглядели не очень ровно подпиленными и не до конца отполированными. Рядом с бледным пятном у основания большого пальца появилось еще одно – покрасневшее и вспухшее по краям. Она списала это на стресс, вызванный отъездом Айрин, неудачной экспериментальной терапией и практически полным отсутствем писем от Чарли. – Неважно, что думают парни. Мы делаем это для себя. Красивые ногти – первый шаг к тому, чтобы почувствовать себя во всеоружии.

Женщина хмыкнула и пожала плечами.

– Тебе что – не нравится?

– Конечно, нравится. А теперь, может, еще немного помады?

Мириэль рассмеялась.

– Я почти уверена, что из-за этого меня уволят.

В другом конце комнаты раздался звон колокольчика, Мириэль встала и направилась туда. Когда она оглянулась, женщина все еще рассматривала свои руки, нюхала и даже облизывала один из ногтей. Мириэль улыбнулась и вернулась к работе.

Но когда в конце дня она вешала фартук, аппарат для гипертермии снова завладел ее вниманием. Как долго ей придется ждать, пока они найдут лекарство? Сколько еще дней рождения своих детей она пропустит? Сколько первых дней в школе? Хелен даже не узнает ее, когда она вернется. Эви, возможно, будет помнить ее только как страдающую депрессией алкоголичку. Мириэль прислонилась к стене. Маникюрные принадлежности в ее кармане врезались в бедро, но ей было все равно. Даже когда она почувствовала, что тюбик с лаком для ногтей лопнул. Ей так много нужно исправить! Так много потраченного впустую времени нужно отыграть. Но что, если препарат так и не найдут, и у нее не будет шанса?

Ее самая большая надежда сейчас – получить двенадцать отрицательных кожных тестов. Осталось всего три, и она будет свободна, как Айрин. Не беспокоясь о риске рецидива или о людях, которых она покинет. Она подошла к аппарату и резко пнула его. Машина даже не дернулась, а вот носок ее туфли оказалась ободранным, и палец на ноге заболел.

* * *

В тот вечер в зале отдыха Мириэль неохотно присоединилась к своим соседям по дому для просмотра фильма. Еще одно развлечение для их жалкой жизни. Она не могла понять, почему Айрин до сих пор не умчалась домой. Подруга говорила что-то насчет необходимости дать сыну и его жене время привести в порядок ферму. Мольбы Жанны о том, чтобы она осталась на Марди Гра, тоже, возможно, имели к этому какое-то отношение. Мириэль была рада каждому дополнительному дню с Айрин, но это только усиливало печаль из-за неизбежного отъезда подруги.

Во время первой смены барабанов она купила батончик «Hershey’s» для себя и Жанны.

– Останься здесь после шоу, – прошептал ей Фрэнк, когда она протянула ему десять центов. – У меня кое-что есть, хочу тебе показать.

– И что же?

Свет потускнел, и проектор снова ожил. На экране замелькали черно-белые изображения. Аккомпаниатор взял диссонирующий аккорд, затем нашел свое место в музыке.

– Это сюрприз, – прошептал Фрэнк, подмигивая ей.

Мириэль вернулась на свое место и провела остаток вечера, гадая, что еще затеял Фрэнк. Хотелось надеяться, ничего такого, что касалось бы шатких лодок и лягушек-быков.

В середине кадра, после третьей смены барабана, на экране появилась Клара Боу в расшитом бисером очень открытом платье. Этот фильм был поновее. Мириэль вспомнила, что всего несколько лет назад читала о нем рецензию в «Таймс». «Есть около пяти актрис, появление которых на экране вызывает у меня настоящий трепет, – писал рецензент, – и Клара в этом списке».

Мириэль вынуждена была согласиться. Даже тараканы в этом зале застыли, когда Роберт Эгню заключил мисс Боу в объятья и поцеловал.

Мириэль бывала на съемочной площадке вместе с Чарли и знала все приемы освещения и ракурсы съемки, необходимые для подобного кадра. И все же она страстно желала, чтобы ее поцеловали именно так. Даже без подсветки и аккомпанемента это было бы волшебно. Ее мысли вернулись к Фрэнку. Она представила их вместе в пустом зале, где освещенный экран отбрасывает мягкое свечение. В ее видении, когда он попытался поцеловать ее, она не убежала, а встретила его губы с ненасытным желанием. Его руки сомкнулись вокруг нее, притягивая Мириэль так близко, что она едва могла дышать. Но она не думала ни о чем, только о поцелуе. Ее рука скользнула вверх от поясницы к выпуклости лопаток и вдоль шеи, теребя его взъерошенные волосы, когда его губы коснулись ее шеи.

Зажегся яркий верхний свет, и видение исчезло, как будто кто-то за сценой крикнул: «Снято!»

– Ты в порядке, детка? – спросила Айрин. – Ты вся раскраснелась.

– Все хорошо. Просто здесь слишком тепло.

– Это точно. Тут только две температуры: чертовски жарко и чертовски холодно. Прогулка обратно должна тебя освежить.

Айрин встала, но Мириэль осталась сидеть.

– Ты идешь?

– Нет, я… – Она колебалась. – Фрэнк попросил меня задержаться после сеанса.

Айрин криво ухмыльнулась.

– Может, мне оставить тебе мои мятные леденцы?

– Ничего такого, – сказала Мириэль, радуясь, что ее голос звучит ровно и убедительно. – Он, наверное, просто хочет, чтобы я помогла расставить стулья.

Вместе они разбудили Жанну, которая заснула на середине картины, и девочка с Айрин вышли вслед за другими жителями. Мириэль принялась собирать разбросанные обертки от конфет и бутылки из-под газировки, дабы никто больше не обратил внимания на то, что она осталась. Последнее, что ей было нужно, так это чтобы у Бригады Кресел-качалок появился повод для сплетен.

– Ты же не пытаешься заставить меня помочь с празднованием Марди Гра, не так ли? – поинтересовалась она у Фрэнка, как только все ушли.

– Нет. – Улыбка тронула уголки его губ, когда он закончил упаковывать свою тележку с конфетами. Желудок Мириэль сжался. Если бы все было так просто. Так невинно.

– Итак… могу я помочь тебе со стульями?

– Еще нет. – Он вкатил тележку в столовую и вернулся с плоской квадратной коробкой. Она смотрела, как он вынимает из проектора последнюю бобину с фильмом Клары Боу.

– Как тебе удалось заполучить такой свежий фильм?

– У меня все еще осталось немного связей снаружи. Как он тебе?

Мириэль пожала плечами, хотя ее щеки снова залило жаром.

– Это было не так уж плохо.

– Думаю, этот тебе понравится еще больше. – Он открыл коробку и вытащил еще одну катушку с пленкой. – Это комедия. Подумал, что она может тебя подбодрить, когда Айрин уедет и все такое.

– Ты заказал фильм специально для меня?

Его едва заметная улыбка стала шире.

– Назови это ранним подарком на Марди Гра.

– Вы не дарите подарки на Марди Гра.

– Думаю, в этом преимущество быть запертым здесь. Рядом нет никого, кто мог бы давать нам указания.

Мириэль сглотнула и посмотрела, как он вставил конец пленки в проектор, в очередной раз удивившись тому, насколько ловкими были его руки, несмотря на их уродство.

Он выключил свет и сел рядом с ней. Она старалась не возвращаться мыслями к поцелую, который разыгрался у нее в голове чуть раньше. Его запах донесся до нее, пробиваясь сквозь затяжной сигаретный дым. Почему, несмотря на то, что он пользовался тем же мылом и лосьоном после бритья, что и почти все остальные в Карвилле, его кожа так хорошо пахла? На экране вспыхнул свет, и она обрадовалась возможности отвлечься. Слава богу, он выбрал комедию.

Название фильма высветилось большими черными буквами. Сердце Мириэль замерло. «Опасные занятия Полин». Первая сцена открылась навязчивой банальностью – легкомысленная Полин играла в теннис в поместье своего дедушки. Мириэль попыталась встать, но мышцы ее ног словно замерзли. Чарли появился на экране мгновение спустя, его красивое лицо было по-мальчишески круглым, как и тогда, в момент их встречи. Остатки плитки шоколада, которой она поделилась с Жанной, медленно подступили к ее горлу с привкусом желчи и жжения.

– Мне нужно идти, – выдавила она, сначала шепотом, потом достаточно громко, почти срываясь на крик. – Я должна уйти! – Ее ноги рывком вернулись к жизни, и она вскочила.

Фрэнк протянул руку, его скрюченные пальцы коснулись ее запястья.

– Разве не поэтому ты выбрала свое имя? Я не имел в виду… Я думал, тебе понравится.

Мириэль не смогла ответить, только всхлипнула и выбежала из комнаты.

Глава 49

Мириэль пролежала без сна всю ночь. Она не могла объяснить, почему так испугалась, увидев Чарли на экране. Это было, как если бы она находилась на вечеринке – маленьком, интимном мероприятии – и тут появился незваный гость, все испортивший. Но кто этот гость – Фрэнк или Чарли, она до конца не осознала.

Пытаясь разобраться в этом, Мириэль почувствовала себя так, словно раздваивается, своего рода доктор Джекилл и мистер Хайд, живущие двумя разными жизнями. Удастся ли ей связать эти жизни воедино, когда испытание ее болезнью закончится? Они совершенно непохожи – ее жизнь до и ее жизнь после. Она, конечно, не вернется к своему состоянию, предшествующему диагнозу. Чарли ненавидел ту женщину, и – если быть честной с самой собой – Мириэль тоже. Но вместе с тем она не сможет стать таким же беззаботным человеком, каким была до смерти Феликса. Время и фортуна убили ту женщину. В данный момент у Мириэль оставалась только она нынешняя. Возможно, именно поэтому черно-белое изображение Чарли на экране так расстроило ее. Показалось, что они опять стали чужими.

– Что тебя гложет? – спросила Айрин через несколько дней после вечера в кино. Они сидели на полу в гостиной, сгибая старые вешалки для одежды, придавая им форму крыльев. Для парада Марди Гра Жанна и несколько других детей соорудили платформу в форме улья из обрезков досок и старых деталей инвалидных колясок. Мириэль и Айрин согласились помочь с пчелиными костюмами.

– Ты… совсем не беспокоишься о возвращении домой? – спросила Мириэль.

– О чем тут беспокоиться?

– Не знаю, вдруг тебе будет трудно вернуться в свою старую шкуру?

– Детка, я та же женщина, какой была, когда уходила. Волосы немного поседели. Сиськи немного обвисли. Но в остальном я не изменилась.

Мириэль боролась с вешалкой, пытаясь согнуть ее во что-то похожее на крыло. Как Айрин могла смотреть всему в лицо с такой уверенностью? Возможно, она чувствовала бы себя по-другому, если бы, когда ее сослали, ее сын еще не был взрослым. Или если бы она все еще была в браке со вторым мужем. Или, возможно, она просто была более сильной женщиной.

Мириэль протянула крыло в проволочном каркасе. Неплохо, учитывая, что она никогда раньше не делала ничего более сложного, чем джин-рики. Возможно, ей следовало бы быть более откровенной с Чарли в своих письмах. Она написала ему только этим утром, желая поделиться хорошими новостями о досрочном освобождении Айрин. Но ее ручка остановилась после обычного потока вопросов о работе и девочках.

Хотя она и упоминала об Айрин в нескольких предыдущих письмах, она сомневалась, что Чарли вспомнит, кто это такая. Нужно ли ей сейчас тратить время на объяснения, что Айрин ее подруга? Ее лучшая подруга в колонии, если быть честной. Лучшая подруга из всех, какие у нее когда-либо были. Ручка повисла над страницей, с ее кончика капали чернила, пока Мириэль не скомкала лист и не начала все сначала. Нравится ей это или нет, но с момента ее приезда в Карвилл жизнь, увлекая ее за собой, пошла своим чередом. Где-то на этом пути Чарли остался позади. Кажущиеся несущественными детали и события, которые она упустила в своих письмах, накладывались одно на другое, формируя ее здешнюю жизнь. И у нее никогда не было времени вернуться к этому и что-то объяснить. Поэтому для Чарли Айрин – это просто имя коменданта дома, где она обитает, Жанна – просто шумная девчонка, Фрэнк – просто раздражающий человек с отвратительными руками-когтями. Гектор, Мэдж, мистер Ли, близнецы – они даже не существовали в его представлении о ее мире.

Мириэль отложила проволочное крыло и принялась за другое. Жанна вошла вприпрыжку, бросила свои школьные учебники на диван и скинула туфли.

– Как ты справился с тестом по правописанию? – поинтересовалась Мириэль, хотя могла догадаться по ее оранжевым губам. Фрэнк держал за прилавком коробку сладких палочек для детей, которые получали высокие оценки за тест.

Девочка ухмыльнулась, сверкнув еще одной дыркой на месте молочного зуба.

– Я все слова написала правильно. Кроме одного.

– Какого?

– Мангуст.

– Мы сто раз повторяли его вчера вечером.

– Да, знаю. – Она посмотрела вниз и пнула край ковра.

Мириэль приподнялась на колени и игриво дернула Жанну за одну из косичек.

– Все равно это лучше, чем когда-либо в детстве получалось у меня.

– Правда?!

– Правда, – ответила Мириэль. – Я горжусь тобой.

– Тогда можно мне шоколадку, чтобы отпраздновать?

– Я почти уверена, что на сегодня с тебя хватит сладостей.

Жанна взмолилась Айрин.

– Пожалуйста.

– Ладно, иди, возьми пять центов из моей сумочки.

Жанна поспешила прочь.

– Только одну! Я узнаю, если ты возьмешь вторую, маленькая негодница. – Айрин повернулась к Мириэль и сверкнула извиняющейся улыбкой. – У меня не будет больше времени баловать ее.

– Если она сегодня вечером будет стоять на ушах, это твоя вина.

– Спасибо! – крикнула Жанна, выскакивая из дома. Мгновение спустя она вернулась и бросила им письмо. – Забыла отдать тебе это.

Конверт приземлился между ними лицевой стороной вниз. Внутри у Мириэль все сжалось. Она надеялась получить письмо от Чарли в течение нескольких недель, но теперь не решалась поднять его, как будто он каким-то образом прочитал ее мысли – ее мысли о поцелуе с Фрэнком – и написал, чтобы пристыдить ее. Но это было нелепо. Он находился за сотни миль отсюда. Кроме того, пара случайных мыслей о губах другого мужчины не сделали ее обманщицей и шлюхой.

Она взяла конверт и начала открывать его, прежде чем поняла, что он адресован Айрин.

– Это для тебя.

– Класс! – воскликнула Айрин, хватая письмо и надевая свои очки. – Это от моего сына. Держу пари, что фермерский дом наконец-то готов. – Она прижала конверт к груди и встала. – Ты не против сама закончить с крыльями?

Сердце Мириэль сжалось от зависти.

– Дети будут не очень рады, если они окажутся совсем кривобокими. – Она выдавила из себя улыбку. – Иди, читай свое письмо.

Глава 50

Рассвет на Марди Гра выдался сырым и холодным. Но плохая погода не ослабила возбуждения в колонии. Даже Мириэль почувствовала, как ее охватило веселье. Перед парадом она помогла Жанне и другим детям надеть костюмы. Как только все крылья были выпрямлены, жала и усики надежно закреплены, дети поспешили со своей платформой присоединиться к другим участникам парада, в то время как Мириэль и ее соседи по дому столпились на крыльце, ожидая процессии.

Она услышала шум еще до того, как толпа появилась в поле зрения – трубы, барабаны и трещотки. Велосипедные гудки и топот ног. Невнятное бормотание нот, отчетливо напоминавшее губную гармошку Жанны.

Затем из-за угла чуть ниже по дорожке вывернул возглавляющий шествие. Несколько жителей с украшенными ленточками велосипедами и инвалидными колясками ехали в первых рядах процессии, в которой буйствовали зеленый, золотой и фиолетовый цвета. Музыканты следовали за ними, возвещая о мешанине импровизированных платформ.

Мириэль и ее соседи по дому приветствовали их, когда они проходили мимо. Мексиканский клуб соорудил платформу в виде пиньяты из пестро раскрашенного папье-маше и ржавой тачки. Затем появился пиратский корабль, построенный шестнадцатым домом, с белыми парусами и флагом с «Веселым Роджером». Всего было восемь платформ и по меньшей мере две дюжины жителей, которые маршировали со своими инструментами и велосипедами. Возможно, Мириэль была необъективна, однако ей больше всего понравился улей и дети в костюмах пчел с кривыми крыльями.

После того как последняя платформа исчезла из виду, Мириэль и ее соседи по дому поспешили внутрь, чтобы переодеться для вечеринки.

Она привезла с собой из Калифорнии четыре вечерних платья. На самом деле четыре оказалось слишком много. Теперь, глядя на них, она попыталась вспомнить, о чем думала, когда просила Чарли упаковать их. Она, конечно, не предполагала этого – парада, музыки и вечеринки. Ветхое и вонючее – вот что думала она тогда об этом месте.

Она выбрала мятно-зеленое платье из шелкового жоржета, расшитое бисером. У него был облегающий лиф и V-образный вырез, задрапированный шелком телесного цвета. Зубчатый пояс свисал на уровне бедер поверх прямой юбки.

Надевая платье, она уловила запах нафталиновых шариков. Но кроме него еще кое-что. Она поднесла воротник к носу. Духи. Сигарный дым. Дом.

Возможно, она все-таки не готова пойти на танцы. Она начала было раздеваться, и тут в дверях появилась Айрин.

– У-у-у-у, – сказала она, – какая миленькая вещица.

Мириэль провела руками по мерцающему шелку.

– Это слишком для сегодняшнего вечера, я просто собиралась…

– Нет, оставь именно его. Ты прекрасно выглядишь. – Айрин вошла в комнату и расправила шов платья. – Вот так.

– Ты тоже прекрасно выглядишь, – ответила Мириэль, восхищаясь платьем Айрин из голубого шифона. – Где ты его взяла?

– В каталоге Сирса и Робака. Тебе нравится? Оно стоило мне половины месячной зарплаты. Я купила его, чтобы надеть в тот день, когда поеду домой, но… – Ее голос сорвался, а глаза в свете лампы над головой показались остекленевшими. – Ну, в любом случае это, наверное, слишком модно для грязного железнодорожного вокзала Форт-Уэрта.

Мириэль взяла ее за плечи и оглядела платье с головы до ног.

– Чепуха. Надень поверх свой шикарный шелковый жакет, и оно идеально подойдет для ношения каждый день. Да, твой сын с трудом тебя узнает, ты будешь такой красивой. – Слезы навернулись на глаза Айрин. – Я не хотела сказать, что обычно ты некрасивая, только то, что…

– Я знаю, детка.

Мириэль притянула ее к себе и обняла. Последние три дня, с момента их разговора в гостиной, Айрин казалась сама не своя. Может быть, беспокойство Мириэль о том, что она не впишется в общество, в прежнюю жизнь, оказалось заразительно.

– Неважно, как ты выглядишь. Твой сын будет так рад увидеть, как ты сходишь с поезда, что не заметит, во что ты одета. И твои внуки тоже. Все будет так, словно ты никогда не уходила.

Айрин напряглась и отстранилась. Она вытерла глаза и высморкалась носовым платком, который вытащила из лифчика.

– И когда я выберусь из этого проклятого места, – продолжала Мириэль, – ты привезешь всю семью в Лос-Анджелес, как мы и договаривались.

Айрин кивнула, затем снова заключила Мириэль в сокрушительные объятия.

– Я люблю тебя, детка. Ты слышишь? Никогда не забывай об этом.

– Я тоже тебя люблю.

Айрин теребила свое кольцо с рубином, пока оно не соскользнуло с пальца.

– Это тебе.

– Я не могу его принять!

– Конечно, можешь. В любом случае оно больше подходит искушенной жительнице большого города, чем такой деревенской бабе, как я.

– Айрин, ты сумасшедшая! Твой муж подарил тебе это кольцо…

– А я дарю его тебе. – Она взяла руку Мириэль и надела ей кольцо. – Вот. Маленькое напоминание обо мне.

– Кажется, это ты собираешься уехать и забыть о нас.

– Ты тоже скоро выйдешь отсюда, детка.

Мириэль вытянула руку. Рубин сверкал в свете лампы. Может быть, кольцо было не таким дорогим, как она думала. Впрочем, даже в этом случае она не могла его принять. Оно, вероятно, стоило больше, чем все остальное имущество Айрин. Но Мириэль наденет его сегодня вечером, чтобы ублажить подругу.

– Оно прекрасно.

– Можешь поставить на это. А теперь пошли, или мы пропустим все веселье.

* * *

К тому времени, как Мириэль и Айрин добрались до зала отдыха, Hot Rocks уже вышли на сцену, и танцоры заполнили зал. Одни были одеты в костюмы, сделанные собственноручно – пираты, шуты и ведьмы. Другие смастерили себе бумажные маски. Столы и стулья окружали танцпол, как в кабаре-клубе. На побеленных стенах висел серпантин, флаги и разноцветные флажки. Гирлянды из лент украшали потолок.

Айрин поцеловала ее в щеку, затем растворилась в толпе. Мириэль немного постояла в одиночестве, чувствуя себя слишком разодетой. Затем она заметила Фрэнка у лотков с сэндвичами и чаши для пунша. На нем был тот же элегантный костюм, что и в вечер их поездки в Новый Орлеан. Сейчас было самое подходящее время, чтобы извиниться, что сбежала от него во время фильма. Но прежде чем Мириэль смогла добраться до него, ее перехватил мистер Ли и пригласил на танец.

Она станцевала с ним под две песни, затем последовал фокстрот с Билли и уанстеп с мистером Хэтчем. Жанна и близнецы присоединились к ней в чарльстоне, а потом она перевела дыхание за куском торта, беседуя с Айрин. Они смеялись над сестрой Вереной, которая с кислым лицом стояла в углу с несколькими другими сестрами, и шутили, что она ждала полуночи, чтобы заставить музыкантов замолчать и вымазать лоб каждого пеплом[87].

Однако что-то в поведении Айрин все еще настораживало. Она не болтала без умолку, как обычно, и ее смех был тонким и отрывистым. Просто нервы, отмахнулась она, когда Мириэль спросила. Просто нервы.

Сделав еще несколько пируэтов на танцполе, Мириэль огляделась в поисках Фрэнка. Он не сидел ни за одним из столов и не зажигал среди танцоров. От угощения остались лишь крошки от торта да несколько заветренных бутербродов. Она дважды обошла комнату, затем спросила Айрин, не видела ли она его.

– Я думаю, он для чего-то пошел в свою хижину.

Мириэль решила отправиться за ним. Было бы легче разговаривать без такого шума. Снаружи дома были темными, а тротуары пустыми. В воздухе висел запах влажной земли. Енот пробежал по четырехугольной лужайке, где когда-то было старое кладбище. Она догнала Фрэнка в дальнем конце колонии как раз в тот момент, когда он сходил с дорожки. Он не обернулся, хотя, должно быть, услышал ее шаги.

– Эй! – позвала она.

Он остановился на нижней ступеньке и сказал через плечо:

– Привет!

Далекий звук музыки разносился по ночному воздуху, словно шепот.

– Сегодня была шикарная вечеринка.

– Ты проделала весь этот путь, чтобы сказать мне об этом? – произнес он темноте, которая окутала лужайку и близлежащие коттеджи.

– Нет. – Она спустилась на одну ступеньку, потом по другую, потирая голые руки от холода. – В тот вечер…

– Давай просто забудем об этом.

– Нет, было очень мило с твоей стороны сделать это для меня, и я… мне очень стыдно, что себя так повела. Просто… это было неожиданно и так сильно напомнило мне о доме… О моей прежней жизни.

Он обернулся. Тусклый свет с дорожки отбрасывал косые тени на его лицо.

– И это плохо?

– Не плохо, просто… раздражает.

Он сбросил пиджак, поднялся по двум разделявшим их ступенькам и накинул пиджак ей на плечи. Тот был теплым и пах им – мылом, сандаловым деревом и мазью. Воротник из камвольной шерсти щекотал ее шею так, словно это были его поцелуи, которые ей привиделись.

– Я не знаю, почему не могу держаться подальше от тебя, Полли, – заговорил он.

– Я не знаю, почему не позволяю тебе.

Он пристально посмотрел на нее с напряжением, подходящим для кинофильма. Она представила, как режиссер говорит: «Вот это взгляд! Давайте увеличим подсветку и приблизим».

Чарли когда-то тоже смотрел на нее с таким желанием, не так ли? Мириэль не смогла представить себе эту картинку. Даже форма и пестрый оттенок глаз мужа были размыты в ее сознании.

«А теперь, Фрэнк, наклонись и поцелуй ее», – сказал бы режиссер.

Мириэль затаила дыхание. Как по команде, Фрэнк подошел ближе. Как раз перед тем, как их губы встретились, на дорожке послышался шорох велосипедных шин и топот ног. Они быстро отстранились друг от друга и посмотрели в ту сторону, откуда доносился шум. Танцы, похоже, закончились, и последние из завсегдатаев вечеринок тащились к ним. Они курили, смеялись и потягивали пунш из чашек, которые стащили из зала отдыха. Некоторые направились к своим домам. Остальные, либо слишком пьяные, чтобы найти дорогу домой, либо намеревавшиеся веселиться всю ночь напролет, приблизились к Мириэль и Фрэнку. Билли и Роза были среди них.

– Фрэнк, – промямлил Билли. – Ты как раз тот парень, которого мы искали. Прокрути нам несколько пластинок на своем фонографе, хорошо?

Фрэнк взглянул на Мириэль, затем снова на небольшую толпу.

– Поздновато для этого, тебе не кажется?

– Еще даже не полночь, – возразил один из них. – Марди Гра еще не закончился.

– Я устал, – настаивал Фрэнк, пристально глядя на Билли. – Почему бы тебе не пойти и не поприставать к Айрин.

Но Билли явно был слишком пьян, чтобы уловить намек.

– Она решила лечь пораньше. – Он положил руку Фрэнку на плечо. – Давай, старина. Отказ не принимается.

Фрэнк вздохнул и посмотрел на Мириэль, в его красивых голубых глазах читалось извинение.

– Ты идешь?

Она хотела этого. Безумно. Танцевать с ним, пока все остальные не устанут и не разойдутся по домам, затем начать снова с того места, где они остановились, и наконец поцеловаться. Она вернула ему пиджак.

– Я лучше не буду.

Глава 51

На следующее утро Мириэль проспала завтрак и помчалась в лазарет, чтобы не опоздать на работу. За несколько недель до Марди Гра по колонии распространился грипп, и большинство больничных коек оказались заняты. Женщины интересовались вчерашним праздником, пока Мириэль проверяла их жизненные показатели и подносила таблетки. Она рассказывала о параде и вечеринке по меньшей мере дюжину раз, описывая платформы, музыку, костюмы и еду с мельчайшими подробностями, когда видела, как от этого загораются их глаза.

– Я надеюсь, что в следующем году они устроят еще одну вечеринку, – сказала одна из женщин. – Я сто лет не праздновала Марди Гра.

– Конечно, мы так и сделаем.

Только спустя время, раздавая женщинам завтрак, Мириэль поняла, насколько ошибочны были ее слова. В следующем году не будет никакого «мы». Она уедет отсюда домой к своей семье. Карвилл станет не чем иным, как воспоминанием.

Это должно было сделать ее счастливой. Это действительно делало ее счастливой. До тех пор, пока она не задумывалась о тех, кого оставит здесь. Жанна, Мэдж, мистер Ли, Фрэнк… Все те, кто никогда не сдаст двенадцать отрицательных тестов, чья единственная надежда – излечение.

Мириэль была так отвлечена этими мыслями, что споткнулась о ножку одной из кроватей. Ей удалось удержаться и не упасть, но молоко из кувшина, который она несла, выплеснулось на ее униформу.

Сестра Верена подняла глаза от стопки бумаг, которые она сортировала, и бросила на Мириэль кислый взгляд. Пятно пепла темнело у нее на лбу, напоминая Мириэль, что она, как и все остальные католики, сегодня постилась. Неудивительно, что она была такой раздраженной.

Мириэль вытерла пролитое на пол молоко, затем поспешила обратно в свою комнату, чтобы переодеться. Когда она пришла, дом оказался пуст: Жанна в школе или прогуливает уроки, а остальные ее соседи по дому в зале отдыха поглощены игрой в покер или джин. Они играли почти каждое утро перед обедом, и Мириэль не удивляло, что Великий пост их не остановил.

Однако, переодеваясь, Мириэль услышала тихий царапающий звук. Непохожий на тот, который возникал, когда мышь грызла плинтус. Он был непрерывный. Она выскользнула из комнаты в одной сорочке, пошла на звук и очутилась у двери Айрин.

Она, вероятно, в последнюю минуту собирает вещи для завтрашнего отъезда, решила Мириэль. Хотя это не совсем объясняло шум. Она дважды постучала в дверь. Когда подруга не ответила, она вошла без спроса.

Свет был выключен, тяжелые шторы занавешены. Комнату наполнял резкий запах дезинфицирующего средства. Откуда-то изнутри доносился тот самый скребущий звук.

– Айрин?

Ответа не последовало. Мириэль нащупала вдоль стены окно и отдернула занавески. Айрин лежала на кровати, отвернувшись от нее.

– Вставай, соня. Уже почти одиннадцать.

Комната Айрин была опрятнее, чем Мириэль когда-либо видела, но ничего из ее одежды или безделушек не было упаковано в сундук. Из множества фотографий в рамках, висевших у нее на стене, только одна была вынута. Она лежала лицевой стороной вверх на ее тумбочке рядом с очками и вскрытым письмом.

– Как ты вообще собираешься успеть на свой завтрашний поезд? Я же предлагала помочь тебе собрать вещи.

В ответ снова раздался только ровный скребущий звук. Мириэль оглядела маленькую комнату в поисках источника шума. Айрин притащила свой фонограф из гостиной и втиснула его в дальний угол. На проигрывателе крутилась пластинка, игла скрежетала по этикетке.

– Айрин, ты собираешься испортить свою машину? – Она пересекла комнату и подняла тонарм. – Не говоря уж о пластинке.

Пластинка была поцарапана, а этикетка порвана. Мириэль сняла ее с проигрывателя и повернулась к кровати.

– Вставай! Нам лучше начинать собираться, если ты не хочешь пропустить свой…

Мириэль уронила пластинку, которая разбилась об пол вдребезги.

– Айрин!

Лицо Айрин застыло в гримасе, ее глаза были неподвижными и тусклыми. Пена застыла коркой вокруг ее открытого рта. Язык был пепельно-белым и распух вдвое по сравнению с нормальным размером. В спешке, чтобы добраться до своей подруги, Мириэль пнула пустую бутылку. Она перекатилась на бок и остановилась под фонографом. Взгляд Мириэль зацепился за этикетку: «Лизол».

– Айрин! О, Боже. Айрин! – Она опустилась рядом с кроватью и потрясла женщину. Конечности Айрин были холодными и окоченевшими. Она хлопнула Айрин по щеке в надежде, что подруга вздрогнет, вздохнет или дернет веком. Ничего.

Мириэль отскочила от кровати и закричала.

* * *

Два дня спустя Айрин похоронили под недавно распустившимися пеканами на кладбище на окраине колонии. Мириэль не отрываясь смотрела на маленькие белые надгробия, усеявшие двор, на которых были выгравированы только имя, идентификационный номер пациента и дата смерти. Камень Гектора и кучка других были яркими и стояли прямо. Остальные были испещрены мхом и занесены землей. Мириэль стало тошно при мысли о том, что теперь Айрин среди них, особенно когда она осознала, что на камне будет выгравировано придуманное имя. Мириэль даже не знала настоящего имени подруги. Теперь она никогда его не узнает.

В официальном отчете причиной смерти была названа сердечная недостаточность. Мириэль держала пустую бутылочку из-под лизола при себе. Смерть Айрин не должна была стать пищей для пересудов Бригады Кресел-качалок. Кроме того, ее сердце действительно было разбито из-за письма, которое Мириэль нашла у кровати. Оно было от ее сына, где он прямо писал, что не хочет, чтобы она возвращалась домой, сколько бы отрицательных анализов у нее ни было. Как сказал мистер Хэтч, однажды прокаженный всегда остается прокаженным.

Возвращаясь с кладбища, Мириэль чувствовала себя опустошенной и оцепеневшей. Как мог сын Айрин быть таким жестоким? Высокий забор с колючей проволокой поблескивал вдалеке. Впервые казалось, что он не только удерживает их внутри, но и защищает от всего зла снаружи.

Небольшая группа собралась в коттедже Фрэнка, как и после похорон Гектора, но Мириэль не сумела заставить себя присутствовать. Она не могла бы слушать там фонограф без того, чтобы снова не слышать тот царапающий звук. Было достаточно уже того, что, куда бы она ни пошла, она не могла избавиться от ощущения, будто чувствует запах смерти, который теперь был накрепко связан с запахом лизола. И она не могла закрыть глаза без того, чтобы вновь не увидеть Айрин, неподвижно лежащую на кровати.

Мириэль просто села с Жанной на ступеньках заднего крыльца дома восемнадцать, наблюдая, как дневной свет покидает небо. Девочка прислонилась к плечу Мириэль и заиграла на губной гармошке. Она воспринимала инструмент как нечто само собой разумеющееся и практиковалась каждый день с Рождества. Но эту мелодию – медленную и задумчивую – Мириэль раньше не слышала. Ноты опутали ее сердце, как колючие кусты ежевики.

Она обдумывала каждое слово, сказанное Айрин на Марди Гра. Платье. Кольцо. Конечно, к тому времени женщина уже приняла решение.

Мириэль не могла даже думать о слове «самоубийство» без того, чтобы его тяжесть не угрожала раздавить ее. Она обняла Жанну и прислушалась к ее игре. Сколько смертей повидал бедный ребенок? Сколько еще их случится на ее пути?

В ту ночь, после того как все легли спать, тишина дома стала угнетать Мириэль. Ее пульс участился. Она дышала все быстрее и быстрее, но воздуха все равно не хватало. Она накинула кимоно и заглянула в комнату Жанны один, два, три раза, просто чтобы убедиться, что с девочкой все хорошо. Она включила обе лампы в гостиной и попыталась почитать журнал. Слова были не более понятны, чем китайские иероглифы.

Тихий стук во входную дверь заставил ее подскочить, и она просидела целую минуту, пытаясь собраться с мыслями, прежде чем встать и открыть ее. Фрэнк стоял на дорожке, все еще одетый в костюм, в котором был на похоронах. За два дня, прошедшие после смерти Айрин, она забыла, как близко они стояли на ступеньках в ночь Марди Гра. Забыла, как ей хотелось поцеловать его. Забыла все, кроме того, как двигаться и дышать.

– Полли, возможно, тебе не нужна компания, но…

– Мириэль. Мое настоящее имя Мириэль.

– Мириэль.

Ее имя никогда еще не звучало так успокаивающе. Она бросилась к нему и зарыдала у него на груди. Его руки обняли ее. Она не поняла, как долго они так стояли в дверях или как ему удалось увести ее обратно в гостиную, не выпуская из объятий. Он прижимал ее к себе, и они плакали вместе. Рыдания Мириэль были громкими и безудержными, по лицу Фрэнка медленно текли скупые слезы. Какое облегчение, что не нужно объяснять свою печаль, гнев и страх. Он тоже все это чувствовал.

Все еще плача, Мириэль нашла губами его губы. Самозабвенно поцеловала его. Крепко, а затем нежно, и снова крепко. Он опустился на диван и притянул ее к себе, покрывая поцелуями ее шею. Она запустила руки в его волосы.

Его скрюченные пальцы скользнули под ее ночную рубашку, лаская кожу. Она вздрогнула от его прикосновения. Его пальцы задержались на ее бедре, чуть выше колена, но дальше не пошли. Они целовались до тех пор, пока ее губы не онемели, словно так они могли вытянуть печаль, которую эта болезнь привнесла в их жизнь. Затем она положила голову ему на грудь и заснула под ровный звук его дыхания.

Глава 52

Мириэль проснулась в своей постели, лишь смутно помня, как Фрэнк нес ее туда перед уходом. Утро ярко сияло за окном. Она прикрыла глаза от света. Печаль из-за смерти Айрин все еще терзала ее, но паника прошлой ночи прошла. Перекатившись на бок, она столкнулась лицом к лицу с фотографией в рамке на прикроватной тумбочке. Чарли. Она мысленно повторяла его имя снова и снова, надеясь пробудить в себе нечто большее, чем вялую амбивалентность. Фрэнк спас ее прошлой ночью. Не тем, что сделал. Одного его присутствия было достаточно. Когда-нибудь она сможет поделиться своим горем с Чарли. Но он ни за что не поймет Карвилл и ту трагедию, которую она пережила здесь.

Она сбросила с себя одеяла и села. Сегодня она должна была отправиться в лазарет для десятого соскабливания кожи. В любое другое утро она бы поспешила принять душ и одеться, горя желанием закончить тест и услышать, как Док Джек объявит, что результаты отрицательные. Сегодня даже это не могло оживить ее движения.

Сестра Верена встретила вошедшую Мириэль с обычным выражением лица с поджатыми губами.

– Вы опоздали.

– Извините, я была… э-э… Я проспала. – Слабая улыбка появилась на ее губах. Сестра Верена упала бы в обморок, если бы узнала, что Мириэль заснула в объятиях Фрэнка.

– Доктора Яхимовски вызвали помочь с операцией.

– Я подожду. – Она прошла туда, где сестра Лоретта сворачивала бинты, и села рядом, чтобы помочь, хотя у нее был выходной. Пожилая женщина дружелюбно болтала с ней, пока сестра Верена ухаживала за прикованными к постели пациентами, подозрительно поглядывая на Мириэль с другого конца комнаты.

Док Джек прибыл через тридцать минут, отметив во время осмотра, как хорошо она выглядит. Повреждение на ее шее исчезло, а остальные оставались бледными и плоскими.

– Что бы вы ни делали, продолжайте в том же духе, – сказал он, перенося образцы с кожи у ее большого пальца на последнее стекло. – Если повезет, вы выберетесь отсюда всего через пару месяцев.

Звонок на обед прозвенел, когда она одевалась после обследования. Она решила дождаться результатов в столовой, а не в лазарете. Шеф-повар подавал сэндвичи с куриным салатом, яблочным пюре и зеленью. Она схватила тарелку и села за пустой столик в другом конце зала. Прохладный ветерок врывался в открытые окна, неся с собой слабое обещание весны. Пение птиц смешивалось с болтовней местных жителей. Вскоре ее соседи по дому уже сидели вокруг нее. Их разговор застопорился, повисло долгое молчание, пока Жанна не стала называть ее нежившейся в постели лежебокой из-за того, что Мириэль пропустила завтрак. Они все засмеялись, хотя невозможно было не заметить отсутствие фыркающего смеха Айрин.

Вернувшись в лазарет, Мириэль услышала, как Док Джек за смотровой ширмой разговаривает с другим пациентом. Она пошла к столу, где сестра Лоретта все еще сворачивала бинты, и взяла длинную полоску марли. На этот раз, пока они работали, пожилая женщина молчала, стараясь не встречаться с ней взглядом.

Несколько минут спустя Док Джек и сестра Верена вышли из-за ширмы. Улыбка сползла с его лица, когда он увидел ее. Он что-то пробормотал сестре, прежде чем направиться к раковине, чтобы вымыть руки.

Сестра Верена направилась к ней, выражение ее лица было лишено обычной самоуверенности. Желудок Мириэль сжался.

– Присаживайтесь вон там, миссис Марвин, – предложила она, указывая на пустую больничную койку, стоявшую чуть дальше остальных.

– Что-то не так? Почему Док Джек не может поговорить со мной здесь?

Сестра Лоретта забрала частично свернутый бинт из рук Мириэль.

– Иди, дорогуша. Я закончу.

Мириэль пошла к кровати, но не села. Она смотрела, как Док Джек вытирает руки. Как идет к сестре Верене, стоявшей у стола в дальнем углу комнаты с медицинской картой из манильской бумаги под мышкой. Как они вместе направляются к ней. Пациент 367, гласила надпись на карте. Это напомнило Мириэль о надгробии Айрин, о том, как в конце концов все они просто превратятся в число.

– Пожалуйста, сядьте, миссис Марвин, – произнес Док Джек необычно мрачным голосом.

– Я не хочу сидеть.

Он опустил взгляд и вытер ладони о свой лабораторный халат. Когда он опять посмотрел на нее, в его серых глазах вновь появилась твердость, которую она видела в них тем утром, но ни капли веселья.

– Сегодня мы выявили несколько бацилл в соскобах вашей кожи.

Ноги Мириэль внезапно стали ватными.

– Что вы имеете в виду?

– Ваш тест был положительным.

Положительным?! Такое невозможно. Она отшатнулась назад, нащупав тонкий матрас как раз в тот момент, когда ее колени подогнулись.

– Но вы же сами сказали, что я здорово выгляжу…

– Не всегда возможно предсказать, когда и почему болезнь может обостриться.

– Но я…

– В этом нет ничего такого, о чем стоило бы слишком беспокоиться. Только на двух стеклах были отмечены бациллы. Я уверен, что, если вы продолжите принимать масло чаульмугры и будете следить за своим здоровьем, у вас снова будет отрицательный результат в кратчайшие сроки.

– Но я должна вернуться домой через несколько месяцев.

Док Джек искоса взглянул на сестру Верену.

– Нет, боюсь, что нет.

Мириэль вытянула свою руку с очагом поражения.

– Вы ошиблись. Проведите повторное тестирование.

– Мы не проводим повторное тестирование, миссис Марвин, – вмешалась сестра Верена.

– Заткнись, – произнесла Мириэль достаточно громко, чтобы вызвать шепот у прикованных к постели пациентов в другом конце комнаты. – Ты ведь рада этому?! Ты всегда меня ненавидела.

– Я никому не желаю этой болезни.

Мириэль снова повернулась к Доку Джеку, в ее глазах стояли слезы.

– Пожалуйста, здесь наверняка какая-то ошибка.

– Но это так. Я попросил сестру Кэтрин в лаборатории дважды проверить стекла.

– Я хочу посмотреть. – Она встала, нарастающая ярость придала силы ее ногам.

– Обычно мы не допускаем пациентов в лабораторию. Это…

Мириэль проскользнула мимо него и выскочила из лазарета. Позади нее послышались шаги. Доктора? Сестры Верены? Мириэль было все равно. Добравшись до лаборатории, она широко распахнула дверь и влетела внутрь.

– Покажите мне мои стекла! – потребовала она у сестры Кэтрин.

Женщина оторвала взгляд от пипетки и мензурки, которые держала перед собой.

– Боюсь, что вы не можете быть…

– Все в порядке, сестра, – произнес немного запыхавшийся Док Джек, подходя к Мириэль сзади. – У вас сохранились стекла пациента 367?

Сестра Кэтрин принесла набор из шести предметных стекол и включила микроскоп. Док Джек просмотрел их, прежде чем поместить тот, что с надписью «367 – правая рука» под объектив. Он заглянул в окуляр и отрегулировал фокусировку.

Когда он отошел в сторону, Мириэль заняла его место, прилипнув к окуляру. Сквозь объектив просвечивало размытое розово-голубое пятно.

– Что я ищу?

– Mycobacterium leprae – кислотоустойчивый организм, – сказал Док Джек. – Это означает, что он становится красновато-розовым, когда мы наносим краску на предметное стекло, и, когда добавляем кислоту, краситель вымывается только из обычных клеток, бактерии же остаются окрашенными. Мы используем метиленовый синий, но вкрапления вы должны увидеть в виде розовых пятнышек в форме палочек. Это и есть болезнь.

Мириэль взглянула еще раз. Медленно цветное пятно обрело форму, и появились палочки, о которых говорил врач. Мириэль попятилась от микроскопа, качая головой. Она врезалась в стену позади себя и нащупала то, что, как она надеялась, было дверью. Вместо этого ее рука наткнулась на полку. Звон падающего оборудования и бьющегося стекла разнесся по маленькой комнате.

– Миссис Марвин, с вами все в порядке? Пожалуйста, давайте вернемся к…

Мириэль нашла дверь и выбежала из лаборатории прежде, чем Док Джек успел договорить. Она бежала по дорожке, спускаясь по первому попавшемуся лестничному пролету. Ступеньки вывели ее на обширную, усаженную дубами лужайку между юго-восточными зданиями и забором. Мириэль спряталась за широким сучковатым стволом дерева на случай, если Док Джек или одна из сестер отправятся ее искать. Она не могла вынести возвращения в лазарет и выслушивания их фальшиво-оптимистичных прогнозов. Ничто из сказанного ими не могло изменить того факта, что она была приговорена остаться здесь еще на год. Целый год пропущенных дней рождения, праздников и воскресных пикников на пляже. Год без возможности держать на руках своих дочерей и наблюдать, как они растут.

Она соскользнула вниз по стволу и села на покрытые мхом корни, торчащие из земли. Когда Мириэль провела ладонью по залитым слезами щекам, она почувствовала, что рука уже была влажной. Опустив глаза, увидела размазанную по ней кровь. Должно быть, она порезалась еще в лаборатории. Кровь выступила бисеринками по краям рваной раны и собралась в центре ее ладони. Это зрелище приковало ее к месту, как это было в ванной в ночь несчастного случая, когда из ее запястья ровным потоком текла густая темно-красная жидкость, окрашивая воду в ванне.

Возможно, было бы лучше, если бы она умерла той ночью. Она вспомнила безумное выражение широко раскрытых глаз Чарли, когда он нашел ее. Он схватил ее за запястье и умолял не покидать его. Сказал бы он сейчас то же самое? Через год? Она вспомнила о сыне Айрин и засомневалась.

– Полли!

Голос Фрэнка испугал ее. Она вытерла окровавленную ладонь о подол платья и встала. Листья над головой заслоняли слабый послеполуденный свет. С ветвей свисали завитки мха. Звук его голоса послышался еще ближе, и она затаила дыхание, надеясь, что он не найдет ее.

– Полли, боже мой, что с тобой случилось? – Он потянулся к ней, но она оттолкнула его, оставив темное пятно на его рубашке.

– Не прикасайся ко мне.

– У тебя идет кровь. Ты…

– Это все из-за тебя.

– Что?

Она закрыла глаза и закричала:

– Это все из-за тебя!

– О чем ты говоришь? Я столкнулся с сестрой Вереной по дороге в столовую. Она и Док Джек ищут тебя. Сказали, что ты расстроена и…

– У меня положительный тест.

Мгновение он тупо смотрел на нее, затем покачал головой.

– Кожный тест? Боже мой, chère, мне так жаль. – Он снова потянулся к ней, и на этот раз она позволила ему заключить себя в объятия. Его тепло согревало ее, его крепкое тело, его запах – мыло и мазь. Она почувствовала, что начинает таять в его объятиях, и вырвалась.

– Это из-за тебя. У меня никогда бы не было положительного теста, если бы мы не… Я не должна была позволять тебе прикасаться ко мне.

Он вздрогнул, как будто она дала ему пощечину, и сделал шаг назад.

– Эта болезнь не распространяется, как блохи или вши. Ты это знаешь. На ее развитие уходят годы. У тебя она появилась задолго до того, как ты встретила меня.

Мириэль действительно знала. Она слышала бесчисленное количество раз, как Док Джек говорил это. Но сейчас это не имело для нее значения.

– Я ненавижу тебя! Ты отвратителен! Как я могла когда-либо иметь…

– Ты так не думаешь!

– Еще как думаю!

– Ты тоже прокаженная, Мириэль. – Он поднял свои изуродованные руки к ее лицу. – Те же бактерии, которые сделали это со мной, живут внутри тебя. Так происходит уже много лет. И неважно, когда ты получишь свое досрочное освобождение, они все равно будут внутри тебя. Дурацкий листок бумаги из службы здравоохранения ничего не изменит. И поверь мне, люди там, – он указал на пустую дорогу и наклонную дамбу за забором, – твоя семья, твой муж, они считают, что ты отвратительна так же, как и я.

Он потопал прочь. Мириэль рухнула на землю и заплакала.

* * *

6 марта 1927 года

Дорогая Мириэль,

Когда мы вернулись из Альп, меня ждало приглашение от мистера Майера[88]. Небольшая вечеринка в отеле «Амбассадор» в честь создания нового клуба: Международной академии кинематографических искусств и наук. Дуглас и мистер Нибло являются членами клуба, и я подумываю присоединиться к ним. Постпродакшн фильма почти завершен. Показы в кинотеатрах начнутся в мае. Жаль, что ты не сможешь его увидеть. Должен сказать, это одна из моих лучших работ.

Что это за приготовления к Марди Гра, о которых ты говорила в своем последнем письме? Правильно ли я понял, что на объекте будет парад? Не могу себе представить, как такое возможно. Иногда кажется, что ты пишешь из студенческого клуба, а не из больницы. Не понимаю, как такие нагрузки могут быть полезны для твоего здоровья. Я полагаю, пока у врачей все под контролем, но не делай ничего, что они не одобрили. Ты же знаешь, что склонна переусердствовать, особенно когда речь идет о вечеринке.

Твой муж,

Чарли

* * *

21 марта 1927 года

Дорогая Мириэль,

Прошло несколько недель с тех пор, как мы получили от тебя последнее письмо. Возможно, твоя корреспонденция была уничтожена в стерилизаторе. Как прошла игра на Марди Гра? Или это был парад?

У тебя был еще один тест? Я забываю, когда их делают – в начале месяца или в конце. Это происходит каждый месяц, не так ли?

Есть у тебя шанс снова добраться до телефона? Уверен, что девочки будут рады услышать тебя. Я бы тоже хотел перекинуться с тобой парой слов.

Напиши или позвони в ближайшее время.

Твой муж,

Чарли

* * *

26 апреля 1927 года

Дорогая Мириэль,

Что случилось, почему ты перестала писать? Не получив от тебя ни слова, я начинаю представлять себе самое худшее – какой-нибудь ужасный поворот в твоей болезни, из-за которого ты ослепла или потеряла возможность пользоваться руками. Как, ты сказала, они это называют? Когтистые руки? Или, что еще хуже, что с тобой произошел еще один несчастный случай.

Это чертовски эгоистично, если хочешь знать мое мнение, – заставлять нас вот так гадать. Ты могла бы, по крайней мере, приложить усилия ради девочек. Не знаю, почему я удивлен. Ты никогда не заботилась ни о ком, кроме себя.

Чарли

Глава 53

Мириэль переходила из одного дня в другой, как призрак. Она просыпала завтраки и ужинала в своей комнате. На работе она лениво выполняла свои обязанности. Больше никаких стрижек и маникюра.

Больше никаких улыбок и разговоров. Она избегала зала отдыха, теннисного корта и столовой. Когда ее соседи по дому спрашивали, не хочет ли она поиграть в карты, или покрасить пасхальные яйца, или посмотреть какую-нибудь старую картину, которую клуб поддержки раздобыл для вечера кино, Мириэль всегда отвечала «нет». В конце концов они перестали спрашивать.

С полдюжины раз она доставала свой набор канцелярских принадлежностей, чтобы написать Чарли и поделиться своими горькими новостями о тесте. Но каждая попытка заканчивалась кучей разорванных листов на полу. В конце концов, она перестала пытаться.

И Фрэнк. Он не пришел извиниться. Она, конечно, не собиралась первой признавать свою неправоту. Избегать его было легко. Не думать о нем оказалось гораздо труднее. Но, в конце концов, ей удалось выкинуть его из головы.

Дни сменялись неделями. Мириэль вновь почувствовала себя в коконе оцепенения, в котором жила после смерти Феликса. Она приходила на работу все позже и позже, безразличная к угрюмому взгляду сестры Верены и ее навязчивым «хм-м». Однажды она вообще перестала приходить. Какой в этом смысл? Они никогда не найдут лекарство.

* * *

Однажды вечером, вскоре после случившегося, в ее комнату ворвалась Жанна. Она включила свет, втиснулась на кровать рядом с Мириэль и сунула что-то ей в руку. Мириэль моргнула, ее глаза привыкали к свету. Который час? Из-за задернутых штор было непонятно, день сейчас или ночь. Она прищурилась, глядя на предмет в своей руке. Журнал. Picture-Play. Красивый молодой актер на обложке был ей незнаком.

Мириэль бросила журнал на пол и зарылась головой в подушку. Раньше она знала всех в Голливуде, по крайней мере благодаря их репутации. Мир за пределами колонии двигался дальше – ее дети становились старше, муж все больше отдалялся, в то время как она застряла здесь. Грязная прокаженная. Никогда не выздоровеет. Никогда не вернется домой.

Жанна встала, обошла кровать и подняла журнал. Снова протянула его Мириэль.

– Читай.

Мириэль оттолкнула журнал.

– Не сегодня, я устала.

– Ты говорила то же самое прошлой ночью, и позапрошлой тоже. – Она свернула журнал и ткнула Мириэль в грудь.

– Читай!

– Иди, попроси Айрин… – Мириэль замолчала и поморщилась. Айрин была мертва. Феликс был мертв. Достаточно скоро они все будут мертвы. Она откатилась от Жанны и закрыла глаза.

После долгожданного мгновения тишины Мириэль услышала треск рвущейся бумаги. Комок ударил ее в спину. И еще один. Треск. Комок. Треск. Комок. Мириэль не обернулась и даже не открыла глаза, пока не раздался глухой удар в стену. Разорванный журнал срикошетил на пол.

– Пожалуйста, не шуми так, – проговорила Мириэль.

Жанна с грохотом вылетела из комнаты.

– Свет, – крикнула Мириэль ей вслед.

Но девочка либо не услышала, либо ей было все равно, потому что надоедливая лампочка над головой продолжала гореть. У Мириэль не было сил встать и выключить ее, поэтому она натянула простыню на голову. Она снова погрузилась в туманное оцепенение, когда зазвучали пронзительные звуки губной гармошки.

– Прекрати, – пробормотала Мириэль, но Жанна заиграла еще громче. Она забралась на кровать и запрыгала по матрасу, дуя в свою губную гармошку.

– Прекрати это!

– Тогда вставай! – Жанна перестала скакать и потянула Мириэль за руку. – Вставай, черт возьми. Вставай! – Она задохнулась от слез. Ее пальцы впились в кожу Мириэль.

– Следи за своим языком. – Мириэль произнесла эти слова будто чужим голосом. Хриплым, ровным, пустым.

Жанна перестала тянуть Мириэль за руку и спрыгнула с матраса. Она сдернула одеяло и верхнюю простыню с кровати, швырнув их через всю комнату.

– Вставай!

Мириэль свернулась калачиком и отвернулась.

– Иди найди кого-нибудь другого и приставай.

– Ненавижу тебя! – Девочка пнула ножку кровати. Рама заскулила, пружины задрожали. И хотя у Мириэль было смутное ощущение, что сердце Жанны разрывается и что ее сердце должно бы разрываться в ответ, она ничего не чувствовала.

– Пожалуйста, встань, – всхлипнула Жанна. – Я обещаю больше не хулиганить.

– Мне все равно, что ты делаешь. Просто оставь меня в покое, я хочу спать.

В ответ хлопнула дверь. Плач прекратился. Мириэль больше не слышала губную гармошку.

Глава 54

– Иисус, Мария и Иосиф, здесь так воняет!

Айрин?

Нет, она была мертва.

Мэдж? Один из санитаров? Разве Мириэль не велела всем убираться? Дать ей поспать. Оставить ее в покое.

Поток света ослепил ее.

– Я не хочу, чтобы лампа горела.

– Немного солнечного света пойдет вам на пользу.

– Выключи это.

Ее окно задребезжало. Птичье пение атаковало ее уши. Мириэль зарылась под одеяло. Незваный гость был прав. Что-то действительно пахло. Салат из яиц? Сом в панировке? Курица от шеф-повара?

– Я уже говорила последнему дежурному, когда он приходил, я не голодна.

– Я пришла не для того, чтобы принести вам еду, миссис Марвин.

Мириэль высунулась из-под одеяла.

– Сестра Верена?!

– Вы достаточно долго валялись здесь в жалости к себе. – Ее взгляд скользнул по комнате Мириэль, и ее верхняя губа растянулась в оскале, подчеркнув носогубные складки. – Гораздо дольше, чем я могу позволить.

– Я не валяюсь… я отдыхаю.

Сестра Верена рассмеялась.

– Отдыхаете? Вы уже неделю не выходили из своей комнаты. – Она смахнула кучу грязной одежды, беспорядочно брошенной на сиденье ближайшего стула, придвинула его поближе к кровати и села. Стук ножек и шелест ее накрахмаленной юбки отзывался в ушах Мириэль такой же болью, как и щебет птиц.

Сестра Верена схватилась за уголок постельного белья и приподняла его на несколько дюймов от матраса.

– Когда вы в последний раз отрывались от этих заплесневелых простыней и вставали?

– Я пользовалась ванной всего несколько часов назад.

Это же было всего несколько часов назад, не так ли?

– А когда вы в последний раз принимали душ или приносили свою одежду в прачечную?

Мириэль оттянула воротник ночной рубашки и шмыгнула носом.

– Все в порядке. Я в порядке. Уйдите.

– Миссис Марвин, вы точно не в порядке. Коменданты сказали мне, что вы ничего не едите. Ваши соседи по дому больше не видят вас и жалуются на запах.

Мириэль плотнее закуталась в свои одеяла.

– Мне все равно.

– Я знаю, что известие о вашем положительном тесте было тяжело перенести, особенно после смерти миссис Харди, но вы никогда не поправитесь и не вернетесь домой к своей семье, если не начнете заботиться о себе.

Грудь Мириэль сжалась – странное ощущение после того, как она бесконечно долго ничего не чувствовала. Она перекатилась на другой бок, подальше от сестры Верены. Лица на фотографии на ее ночном столике обвиняюще смотрели на нее, пока она не закрыла глаза.

– Вы не единственная, кто познал разочарование и страдания. Каждый здесь может рассказать свою историю. Тем не менее, мы по-прежнему встаем каждое утро и благодарим Господа за новый день.

– Мы?! – хихикнула Мириэль. – Какую историю страданий можете рассказать вы, кроме той, что вам приходится носить эту нелепую шляпу?

Сестра Верена на мгновение замолчала. Несомненно, кипит от негодования. Хорошо. Может быть, наконец уберется.

– Когда вы только приехали, я спросила вас, сколько у вас детей, и вы замялись. Сказали «три», потом исправились. Один из них умер?

Нежность в голосе сестры Верены удивила Мириэль, и она развернулась к ней.

– Мой сын Феликс.

– М-м-м… – Сестра Верена посмотрела поверх головы Мириэль в окно, ее взгляд был отстраненным и застывшим. – У меня тоже когда-то был сын. В тот день, когда он родился, у него были ярко-зеленые глаза и вьющиеся рыжие волосы.

– У вас была семья до того, как вы стали монахиней?

– Нет, – ответила она, продолжая смотреть в сторону. – Сестры сказали, что будет лучше, если я не возьму его на руки.

– Сестры?

– В доме для незамужних матерей, где я жила. – Ее пальцы поползли по четкам, свисавшим с бедра, пока не нащупали на конце распятие. – Полагаю, они были правы. Ничего хорошего из этого бы не вышло. Но они подняли его, чтобы я могла увидеть. Его волосы, его глаза, его щечки…

– И что потом? – спросила Мириэль.

– В приют, конечно. У новорожденных есть хорошие шансы быть усыновленными. Во всяком случае, больше, чем у детей постарше. Мне нравится думать, что он нашел добрый дом.

Мириэль приподнялась на дрожащем локте.

– Сколько вам было лет?

– Четырнадцать.

– Он уже стал взрослым мужчиной…

– В прошлое воскресенье исполнилось двадцать четыре года.

– Вы когда-нибудь видели его? Я имею в виду, с тех пор как они забрали его.

Сестра Верена покачала головой. Она снова посмотрела на Мириэль, ее серые глаза снова были острыми и сосредоточенными.

– Я не думаю, что это пошло бы кому-то из нас на пользу. Божьей милостью, он ничего не знает.

– Как вы можете так говорить? Вы его мать.

– Вовсе нет. Я всего лишь женщина, которая родила его. – Сестра Верена выпрямилась и отпустила распятие. Четки упали на бок, полированные бусины застучали по юбке. – В любом случае, той женщины больше нет.

Ее странное настроение в ночь на Сочельник теперь обрело смысл.

– Но как вы могли забрать ребенка Елены, когда то же самое случилось с вами?

– Поверьте мне, миссис Марвин, это было нелегко. Это никогда не бывает легко. Но мы должны думать о младенцах, возлюбленных Богом и невиновных во всем этом.

– Зачем вы мне это рассказали? О вашем сыне.

– Вы спросили о моей истории страданий. И я хотела, чтобы вы увидели, что жизнь продолжается, нравится нам это или нет.

Локоть Мириэль подогнулся, и она откинулась на подушку. Неужели в этом мире не бывает счастливых историй?

– Спасибо за отличную ободряющую речь. А теперь не могли бы вы уйти, пожалуйста?

Сестра Верена нахмурилась и указала подбородком на тонкую стопку писем на ночном столике Мириэль.

– Вы знаете, у скольких здешних пациентов вообще нет семьи, которая бы им писала? Пациенты, чья болезнь намного тяжелее вашей. Которые никогда не получают ни одного отрицательного теста, не говоря уже о двенадцати. Они все еще умудряются вставать с постели по утрам.

– Рада за них.

Сестра Верена встала.

– Самое отвратительное, что вы не замечаете, что причиняете людям боль. Ваши коллеги-пациенты в перевязочной клинике и в лазарете спрашивают, когда вы снова придете в себя.

Это не было проблемой Мириэль. Так почему же слова сестры Верены так задели ее?

– Пожалуйста, просто оставьте меня в покое.

– А Жанна? Видимо, недостаточно было того, что ее бросил отец. Вы тоже ее бросили.

Мириэль села.

– Кто вы такая, чтобы говорить о брошенных детях?

Лицо сестры Верены вспыхнуло. Ее губы приоткрылись, не в силах произнести ни слова. Она развернулась, ее юбки зашуршали, четки застучали, и она ушла.

Мириэль легла и натянула одеяло на голову. Как только ее мышцы начали расслабляться, снова послышались шаги. Прежде чем она успела открыть глаза, на нее обрушился поток холодной пенистой воды.

На мгновение Мириэль показалось, что она тонет. Паника захлестнула ее. Отвратительная на вкус жидкость заполнила ее рот, когда она закричала. Она брыкалась и цеплялась за промокшие одеяла, отчаянно пытаясь высвободиться.

Поток прекратился задолго до того, как ей это удалось. Вся ее кровать была мокрой. С матраса текло на пол. Мириэль закашлялась и выплюнула немного грязной мыльной воды, той, что не успела проглотить.

Сестра Верена стояла над ней с пустым ведром для уборки.

– Как я и сказала, здесь воняет. Либо вы встанете, уберете этот беспорядок в комнате и начнете принимать пищу, либо я прикажу санитарам оттащить вас в лазарет, где мы привяжем вас к кровати и засунем в нос питательную трубку. Выбор за вами, миссис Марвин.

Глава 55

Мириэль лежала на своем мокром, грязном матрасе, завернувшись в такое же мокрое одеяло, уставившись в побеленный потолок. Ее пальцы скользнули к браслету, нащупав тонкую рельефную линию под ним. Это было бы решением. Но когда Мириэль проникла в кокон оцепенения, в котором существовала в последнее время, она осознала, что не хочет умирать. Не хочет тем самым причинить людям такую же боль, какую она испытала, потеряв Айрин. И все же – как ей перетерпеть еще один год в Карвилле без своей семьи?! Что, если потребуется гораздо больше времени, чтобы накопить двенадцать отрицательных тестов? Что, если два года превратятся в три, четыре, десять? Что, если лекарство так и не найдут?

Она вздрогнула. Большая часть ее хотела просто спать. Спать. Спать. Существовать отдельно от мира, как она жила после смерти Феликса. Мартовский ветерок – нет, сейчас было начало мая, не так ли? – лизнул ее мокрую ночную рубашку, заставив ее зубы застучать. Почему сестра Верена не закрыла это чертово окно? И этот свет! Именно сегодня должно быть солнечно!

Мириэль встала с кровати и подошла к окну. Ореховые деревья уже полностью покрылись листвой. Воздух был наполнен ароматом цветов магнолии. Волосатая гусеница медленно ползла по подоконнику. Мириэль стала звать Жанну – насекомые всегда зачаровывали девочку, – но потом с сожалением вспомнила, как ужасно с ней обошлась.

Она начала было закрывать створку, но остановилась. Сестра Верена оказалась права насчет запаха. Теперь, когда Мириэль встала, она могла бы снять мокрые простыни и ночную рубашку. Окно стоило оставить открытым, пока она не закончит.

Сменив постельное белье, она заставила себя принять душ. Нет смысла забираться в чистую постель с покрытой коркой засохшего пота кожей и сальными волосами. После душа она будет лучше спать.

Вода вонзалась в ее чрезмерно чувствительную кожу, как тысячи иголок. Бурлящий сток оглушал ее. Но мало-помалу ее мышцы расслабились. Она намылила и отскребла каждый кусочек своего тела. Водоворот пузырьков в сливе напомнил ей о том, как купались ее дети. Как плескались и смеялись. Об их нежной коже и сладком аромате.

Снова нахлынуло отчаяние, разъедая ее изнутри, как прилив разрушает замок из песка. Но одновременно с ним шевельнулось что-то еще. Отголосок ее прежней решимости. Она все еще могла победить эту болезнь и вернуться домой.

Она выключила воду и насухо вытерлась полотенцем. Зеркало над раковиной запотело от пара. Мириэль поколебалась, прежде чем провести по нему ладонью. Ее отражение выглядело изможденным; кости, обтянутые желтоватой кожей; кое-где виднелись бугорки мышц. Никакой плавности. Никаких изгибов.

Поражение на шее вернулось. Те, что были на задней стороне ее бедер, стали красными и припухшими. Недели уныния стоили ей не только времени. Она старалась не думать об этом. Велела себе не оглядываться назад. Однако смотреть далеко вперед сквозь призму своего отражения было далеко не просто.

На день вперед. Нет, даже это было слишком сложно. На полдня. На час. Она отвернулась от зеркала, обернула полотенце вокруг своего иссохшего тела и направилась обратно в комнату. Она сможет пережить следующие шестьдесят минут, не ложась. Не впадая в отчаяние. Это было настолько далеко вперед, насколько она в силах заглянуть.

* * *

На следующее утро Мириэль заставила себя встать с кровати с рассветом. Она разгладила простыни и одеяло, заправив его края под матрас, надеясь, что вытаскивать их будет трудно, и это удержит ее от того, чтобы в полдень заползти обратно в постель. Она надела свое наименее мешковатое платье и собрала свои вялые волосы в низкий пучок. Может быть, сегодня вечером она найдет в себе силы уложить их в локоны. Но это были слишком далеко идущие планы.

Даже мелочи требовали усилий, например, вытереть пыль с прикроватного столика или наклониться, чтобы завязать шнурки на ботинках, и она часто обнаруживала, что ей необходимо присесть. Но она не позволяла себе лечь. Ближе к вечеру она постучала в дверь Жанны. Никакого ответа. Она приложила ухо к дереву и прислушалась. Внутри ни единого шороха. Обычно девочка спешила домой из школы, чтобы бросить учебники и снять кардиган, прежде чем выбежать поиграть с другими детьми, но сейчас Мириэль не слышала ни звука.

Она должна была извиниться. Чем скорее, тем лучше. И как-то компенсировать то, что отвернулась от этого ребенка. Мириэль схватила шляпу и отправилась ее искать. Жанна должна была резвиться с Тоби и близнецами на вершине смотровой башни или драться из-за радиоприемника в зале отдыха.

Послеполуденное тепло удивило Мириэль. Хотя, в конце-то концов, это же был май. Зима отступила без ее ведома. Она, задыхаясь, поднялась на вершину смотровой башни, но обнаружила, что площадка пуста. Недалеко сверкала река, словно ожерелье, брошенное на бархатно-зеленом фоне. Странно думать, что она медленно текла все эти недели, с тех пор как Мириэль узнала о своем положительном тесте, и та вода давно ушла в море. Теперь река казалась темнее, чем помнила Мириэль, и гораздо полноводнее.

Она спустилась вниз и направилась в зал отдыха. Встречающиеся по пути жители приветствовали ее улыбками.

– Скучал по тебе в перевязочной, – сказал один мужчина.

– Без тебя все по-другому, – признался другой.

Мэдж остановилась, вскинув руки.

– Смотрите, кто воскрес из мертвых! – Она дернула Мириэль за мешковатое платье и ущипнула ее за впалую щеку. – Ты похожа на смерть, куколка.

– Спасибо.

Мэдж подмигнула и зашаркала вперед, бросив через плечо:

– Но все еще чертовски красивее, чем все мы.

Когда Мириэль вошла в зал отдыха, она обнаружила, что несколько человек столпились вокруг радио, слушая бейсбольный матч. Жанны среди них не было. В дальнем конце комнаты обычная компания крикливых игроков сидела вокруг своих карт и костей. Приятно знать, что есть нечто неизменное. Она понаблюдала за ними мгновение, собираясь с духом, прежде чем направиться в столовую. Почту только что доставили, и люди столпились вокруг прилавка, пока Фрэнк сортировал конверты. Он заправил несколько вьющихся прядей за ухо и широко улыбнулся чьей-то фразе.

Мириэль не хотела, чтобы ее застали так глупо пялящейся, но была не в силах отвести взгляд. Как она могла говорить ему те ужасные вещи? Она упивалась его улыбкой, готовясь к хмурому выражению, которое омрачит его лицо, когда он увидит ее. Но, подняв глаза от кучи писем, он скользнул взглядом прямо по ней, и легкое подергивание губ было единственным признаком того, что он вообще ее увидел.

Она села за пустой столик, чтобы переждать толпу. Фрэнк мог видеть Жанну после школы и знать, где она находится. Кроме того, Мириэль должна была извиниться и перед ним. На столе лежал экземпляр каталога Сирса и Робака прошлого сезона. Мириэль пролистала его загнутые страницы, чтобы отвлечь если не разум, то хотя бы глаза.

Она ждала его гнева. И надеялась унять его со временем. Но если его холодная реакция была каким-то показателем, его чувства к ней – какими бы они ни были – затвердели во что-то, что даже время не смогло бы исправить.

Рядом с открытым каталогом приземлилось письмо. Мириэль подняла глаза. Фрэнк стоял над ней. Она не слышала, как он подошел, и не заметила, что толпа поредела.

– Это пришло для тебя несколько дней назад, – проговорил он и повернулся, чтобы уйти.

– Фрэнк, подожди.

Он остановился, но не обернулся.

– Если только ты не собираешься заказать содовую, нам нечего сказать друг другу.

Ее пальцы скользнули к горлу, поглаживая припухшее чешуйчатое пятно, пока она смотрела, как он уходит. Она даже не подумала надеть ожерелье или шарф. Нет смысла скрывать, почему она здесь. И прятаться за этим. Она была виновата в разрыве между ней и Фрэнком. Между ней и Жанной. Не болезнь. Она должна была это исправить. Но сначала Чарли.

Она посмотрела на конверт, на аккуратные ряды букв и цифр, написанных рукой мужа. Его последнее письмо было ужасно едким – не то чтобы Мириэль винила его, – но она была удивлена, что он написал снова так скоро. Внутри конверта был один единственный лист бумаги.

4 мая 1927 года

Дорогая Мириэль,

Хелен заболела. Доктор говорит, что это скарлатина. Она находится под наблюдением в больнице. Я не знаю, получаешь ли ты вообще эти проклятые письма, но я подумал, что ты как мать должна знать. Я напишу снова, когда у меня будет больше новостей.

Чарли

Глава 56

С письмом в руке Мириэль поспешила по дорожке мимо морга, школы и часовен. У живой изгороди она поколебалась всего секунду, а затем направилась к дому на плантации.

Внутри подвесной электрический фонарь освещал широкое фойе и изогнутую лестницу. Коридор с дверьми по обе стороны вел в заднюю часть дома. Сестра Верена перехватила ее, прежде чем она смогла найти кабинет доктора Росса.

– Миссис Марвин, что вы здесь делаете?

– Мне нужно увидеться с доктором Россом.

– Вы же знаете, пациентам запрещено входить в эту часть учреждения.

Мириэль помахала письмом.

– Моя дочь больна. Я не уйду, пока не поговорю с доктором Россом.

– Возвращайтесь в колонию, и я подниму…

– Что здесь происходит? – Доктор Росс появился в дверях соседней комнаты. Мириэль обошла сестру Верену и поспешила к нему.

– Доктор Росс, слава Богу, мне нужно с вами поговорить!

Он поджал губы, собрав усы в гармошку.

– Вам не разрешается здесь находиться.

– Пожалуйста, это срочно.

Он укоризненно посмотрел мимо нее на сестру Верену.

– Она уже здесь, доктор. Возможно, мы сможем ее выслушать.

Он вздохнул и вернулся в свой кабинет. Мириэль и сестра Верена последовали за ним.

– Меня зовут… то есть, мое имя в Карвилле – Полин Мар…

– Я помню вас, миссис Марвин. Не так много пациентов ломают руку и попадают в тюрьму в первую неделю после прибытия. – Он сидел за широким письменным столом в кресле с подлокотниками. Медицинские учебники выстроились в ряд на полке. Позолоченные часы на стене тикали, как метроном. Все было аккуратно, упорядочено, отполировано. Даже фотография его семьи в серебряной рамке на подставке за его столом стояла по стойке смирно.

– Я только что получила известие, что моя дочь очень больна. Скарлатина. – Голос Мириэль сорвался, и она сморгнула слезы. – Мне нужно поехать к ней. Я обещаю, что вернусь, как только она поправится.

– Боюсь, это невозможно, миссис Марвин. – Он не пригласил ее сесть и даже не предложил свой носовой платок.

– Другим пациентам давали разрешение отправиться домой.

– В редких случаях – да, я разрешал пациентам из Луизианы или Техаса уезжать, чтобы присутствовать на похоронах родителей или… – он замялся, – ребенка.

Рыдание сорвалось с губ Мириэль.

– О Боже, пожалуйста, не заставляйте меня думать, что может дойти до этого! Я уже похоронила одного ребенка!

– Это вопрос не обстоятельств, миссис Марвин, а расстояния. Для того чтобы кто-либо мог уехать, у него должно быть письменное разрешение департамента здравоохранения каждого штата, через который он будет проезжать. Вы из Калифорнии, верно?

Мириэль кивнула.

– Маловероятно, что Нью-Мексико или Аризона разрешат такую неоправданную поездку.

– Неоправданную?! – Она указала на фотографию позади него. – Вы же отец. Если бы один из ваших мальчиков был болен и умирал, вы бы сочли неоправданным быть с ним?

Сестра Верена успокаивающе положила руку на плечо Мириэль, затем обратилась к доктору Россу.

– Возможно, мы могли бы обратиться в соответствующие департаменты здравоохранения.

Он бросил на нее еще один свирепый взгляд. К ее чести, сестра Верена не отступила. Во всяком случае, ее властное невозмутимое лицо выражало твердую решимость.

– Мы не можем делать исключений, – сказал доктор Росс. – Слухи просочатся, и пациенты будут просить об отпуске по самым банальным обстоятельствам.

– Обстоятельства миссис Марвин вряд ли можно назвать банальными.

Он проигнорировал ее и перевел взгляд на Мириэль.

– Даже если все пять департаментов здравоохранения согласятся, на это уйдут недели. К тому времени ваша дочь, скорее всего, поправится.

– Или умрет!

Он поморщился.

– Вы все равно ничего не смогли бы для нее сделать, миссис Марвин. Лихорадка должна пройти своим чередом. И к тому же – ваша болезнь. Дети особенно восприимчивы к этим бациллам.

Она ничего не могла сделать?! Она была матерью Хелен! Кому, как не Мириэль, находиться у постели дочери и ухаживать за ней.

– Возвращайтесь в колонию, – продолжал он. – И постарайся не волноваться. Дети живучи.

Ее ладонь сжалась в кулак от этого беспечного комментария. У нее появилось непреодолимое желание перелезть через стол и ударить его. Но сестра Верена крепче сжала ее руку, как будто почувствовала намерение Мириэль.

– Приношу свои извинения за беспокойство, доктор Росс. Я провожу миссис Марвин обратно в колонию.

Они молча подошли к живой изгороди, Мириэль ускорила шаг. Если она не может получить разрешение на поездку домой, она уедет без него.

– Когда я велела вам встать с постели, я не имела в виду – тащиться к административному зданию, – заметила сестра Верена.

– Моя дочь…

– Я понимаю ваше беспокойство. – Ее голос смягчился. – Поверьте.

Мириэль сорвала лист с живой изгороди и покатала его между пальцами, наблюдая, как он мнется и окрашивает ее кожу в зеленый цвет.

– То, что я сказала раньше… ну, что вы бросили своего сына… Простите. Это было бессовестно с моей стороны. – Она уронила листок и посмотрела на сестру Верену. – Но если вы понимаете мое беспокойство, то вы должны понять, почему мне необходимо вернуться домой.

– Вы не подумали о том, что ваше возвращение может принести больше вреда, чем пользы?

– Я буду осторожна, – возразила Мириэль. Обитатели колонии рассказывали о том, как обезопасить других людей. Кипятить свою посуду после еды. Дезинфицировать вещи, к которым вы прикасались. Спать в отдельной комнате. – Я даже не буду обнимать или целовать ее. Я просто должна знать, что с моей дочерью все в порядке.

– Доктор Росс прав. Дети более восприимчивы к этому заболеванию. Но сейчас я не об этом. – Сестра Верена подошла к ближайшей скамейке и села. Мириэль последовала за ней. Ветви гигантского дуба отбрасывали тень. Рука сестры Верены исчезла в жестких складках ее юбки. Мгновение спустя она снова вынырнула, достав из какого-то потайного кармана целую горсть конфетных сердечек. Женщина предложила одно Мириэль. Будь честным, гласила надпись на нем.

– Я думаю о своем сыне каждый день, миссис Марвин. – Она сделала паузу, глядя на леденцы на своей ладони. – Я бросила его не потому, что не любила, а потому, что не хотела обременять его позором. Позором называться незаконнорожденным. Это был единственный подарок, который я ему сделала. – Она предложила Мириэль еще одно сердечко, затем бросила остальные через плечо в траву. – Правильно это или неправильно, но ваша болезнь тоже несет на себе клеймо позора. Вы готовы подвергнуть такому риску вашу дочь?

– Никто не узнает.

– Вы не можете быть уверены. Логично предположить, что…

– Меня не волнует логика!

– А как насчет вашей семьи здесь, в Карвилле?

Остаточная сладость на языке Мириэль стала меловой и горькой.

– У меня только одна семья. И если вы попытаетесь помешать мне уехать к ним, я… я… – Но что могла бы предпринять Мириэль, если бы сестра Верена действительно хотела остановить ее? Перелезть через забор – это одно, но вырваться из тюрьмы – совсем другое.

Сестра Верена украдкой бросила взгляд на административное здание.

– Пойдемте со мной.

Мириэль последовала за ней через колонию, сожалея, что ей вообще пришло в голову просить разрешения уехать. Когда они вошли в небольшой кабинет, расположенный между мужскими лазаретами, сестра Верена направилась прямо к своему столу и начала рыться в одном из его ящиков. Был ли у нее там ключ от тюрьмы? Шприц, наполненный морфием, чтобы вонзить в руку Мириэль и усыпить ее? Может быть, там эти дурацкие леденцовые сердечки?

Что-то серебряное блеснуло в руке сестры Верены, когда она закрывала ящик.

– Мы не можем изменить прошлое, миссис Марвин. То, что совершили или не совершили. Но мы можем жить настоящим. – Она вложила тяжелый медальон в руку Мириэль.

– Что это?

– Медаль Святого Христофора. Он защитит вас в вашем путешествии.

– Моем путешествии?!

– Сегодня вечером в восемь часов сторож Дойл будет вызван для расследования нарушений порядка в дальнем конце колонии. Остальное зависит от вас.

Глава 57

Как только солнце опустилось за горизонт и небо начало темнеть, Мириэль схватила маленький чемодан, который она спешно упаковала, и вернулась в столовую. Как она и рассчитывала, Фрэнк был один. Он погрузил швабру в ведро с мыльной водой, затем провел ею по полу.

– Приходи завтра, – бросил он, даже не взглянув в ее сторону. – Я закрываюсь.

– Мне нужны твои кусачки.

Его швабра замерла.

– Что?

– Я ухожу. Сегодня вечером.

Фрэнк не пошевелился. Из соседнего зала доносился гул радио. Смешки игроков. Снаружи стрекотали сверчки.

– Я снова перелезу через забор, если придется. Будь прокляты сломанные кости. Но так или иначе, я ухожу.

Он покачал головой и продолжил мыть пол.

– Я больше не собираюсь делать тебе одолжений.

Мириэль подошла и схватила ручку швабры.

– Я сожалею о том, что наговорила тебе. Это было отвратительно, и я действительно сожалею. Но речь не обо мне и не о нас с тобой. Это касается моей дочери. Я должна вернуться домой, к ней.

– Хочешь поговорить начистоту, Полли? Давай поговорим начистоту! – Его скрюченные пальцы сжали швабру, и он выдернул черенок из рук Мириэль. – Я знал, что от тебя стоит ждать неприятностей, как только впервые увидел тебя. Ты не замечала ничего дальше полей своей собственной шляпы. Одно это отталкивало. Я все понимал и все равно влюбился в тебя. Это на моей совести. Но Жанна… она всего лишь ребенок. Она не могла разобраться, какая ты на самом деле. Теперь она пропала, и кто знает, что с ней может случиться. И вот это на твоей совести.

– Пропала?! О чем ты говоришь?

– Если бы ты не пряталась в своей комнате, была бы в курсе. Жанна сбежала больше недели назад. С тех пор никто ее не видел и ничего не слышал о ней.

Дыхание Мириэль сбилось, как будто ее легкие забыли, как расширяться. Обрывочные воспоминания об их последней встрече вспыхнули в ее голове. Журнал с треском влетает на стену. Жанна прыгает на кровать и пытается поднять Мириэль.

– Кто-нибудь проверил близлежащие города? А что насчет ее отца? С ним связывались?

– Жанну просто высадили у ворот колонии, забыла? Врачи не знают ни ее фамилии, ни откуда она родом.

– Но мы знаем, что она из маленького городка. Она рассказывала о лодочной мастерской своего отца и… и о ловле креветок в какой-то бухте.

– Ты только что описала половину Луизианы и большую часть Миссисипи.

– Это только для начала. Может быть, Айрин знает… – Ее глаза встретились с глазами Фрэнка и быстро опустились в пол. – Я имею в виду, может быть, одна из девушек в доме знает больше. Или близнецы.

– Ты думаешь, Док Джек и сестра Верена их еще не спросили? Черт возьми, целая группа отправилась на поиски! Ничего. Если бы ты не валялась в постели и думала о ком-то еще, кроме себя, возможно, ты могла бы помочь.

Его слова жгли, как антисептик жжет порез.

– Это несправедливо. Я…

– Жизнь несправедлива. Такая большая девочка, как ты, уже должна это знать. – Он швырнул швабру в ведро и отпустил ручку. Пенистая вода выплеснулась через края. Он зашел за прилавок и наклонился. Мириэль слышала звон стекла и металла, пока он рылся в поисках кусачек.

Жанна сбежала? Мириэль никак не могла осмыслить эту новость. Ей некуда податься! Ей всего десять лет. Как она сможет в одиночку выжить там, снаружи?!

– Должно же быть что-то еще, что мы можем сделать.

Фрэнк выпрямился и протянул заржавевший инструмент.

– Беспокойся о себе. В конце концов, это у тебя отлично получается. Пусть те, кому на самом деле не наплевать, беспокоятся о Жанне.

Мириэль так и подмывало дать ему пощечину. Ей было совершенно не наплевать. Она так сильно переживала за девочку, которая бродит где-то одна, что ей было больно дышать. Но как же Хелен? То, что Мириэль стоит здесь, не помогает ни одной из них. Она выхватила кусачки из рук Фрэнка и выбежала.

Глава 58

Мириэль шла по изрытой колеями Ривер-роуд всю ночь. Туфли натерли ей пятки до волдырей, а пальцы ног онемели. Дамба выходила на одну сторону дороги; лес и сельскохозяйственные угодья примыкали к другой. Она помнила слова Фрэнка во время их охоты на лягушек, что в этих краях нет пантер и что аллигаторы не лазают по деревьям, и тем не менее подпрыгивала от каждой сломанной ветки и шороха листьев.

Незадолго до рассвета по дороге прогрохотал старый «хольсман», тот самый, который она помнила с детства, когда автомобили еще были редкостью и казались чудом. Фонарь, прикрепленный спереди, ослепил ее, а пыль, поднятая его огромными, как на повозке, колесами, осела у нее в ноздрях. Он дернулся и остановился рядом с ней. Водитель сказал что-то с сильным акцентом, что прозвучало как предложение подвезти.

– Я направляюсь в Новый Орлеан, – проговорила она.

Водитель, пожилой мужчина с длинной густой бородой, вышедшей из моды еще в прошлом веке, наклонился к ней.

– Залезай в берлогу, – кивнул он. Или, по крайней мере, так ей удалось перевести его фразу.

Небо только-только начало светлеть, меняясь от черного до голубовато-серого. Если бы этот человек хотел причинить ей боль, здесь, у черта на куличках, у него не возникло бы никаких проблем. Но у нее не было времени, чтобы тратить его впустую на раздумья.

– Спасибо, – сказала она, хватаясь за протянутую руку.

Двигатель закряхтел, и автомобиль задребезжал. Потрескавшееся кожаное сиденье зацепило ей чулки. Если бы это была гонка, Мириэль поставила бы свои деньги на старомодную повозку, запряженную лошадью, которая скорее всего без труда обошла бы эту уставшую машину. Но ехать все же было лучше, чем идти пешком.

Они прибыли на станцию в Новом Орлеане в середине утра. Сутолока и шум заставили ее сердце учащенно биться. Ручка ее саквояжа была скользкой от пота. Она сказала себе, что это просто страх быть пойманной, но в глубине души она знала, что Карвилл, с его сельской тишиной, ароматами земли и спокойными вечерами, сделали ее, когда-то городскую до мозга костей девушку, более чувствительной к этой суете.

Очередь к билетной кассе змеилась через весь вестибюль. Мириэль заняла свое место в конце, каждые несколько минут бросая взгляд на большие часы на дальней стене, наблюдая, как их длинные металлические стрелки приближаются к одиннадцати.

Под часами располагался ряд телефонных будок, куда ее водил Фрэнк. Ее желудок скрутило при мысли о той ночи. Как он был добр! Рискуя провести месяц в тюрьме, сделал все, чтобы она могла позвонить домой. Его прощальные слова в столовой врезались ей в память. «Беспокойся о себе. В конце концов, это у тебя отлично получается». Но Мириэль шла всю ночь пешком и просила совершенно незнакомого человека подвезти ее автостопом, не потому что беспокоилась о себе. Хелен была больна и нуждалась в ней. Где в этом эгоизм?

Дома она примет все меры предосторожности. Будет тщательно мыть руки, кипятить посуду, протирать предметы дезинфицирующим средством. Никто из сотрудников Карвилла не заразился этой болезнью. Ни один – за тридцать четыре года. Она нашла бы врача или фармацевта, которые помогли бы достать капсулы чаульмугры. Как только Хелен поправится, их жизнь наконец сможет вернуться в нормальное русло.

Но что, если департамент здравоохранения найдет ее? Или кто-то из врачей или медсестер в Главном управлении округа узнает ее? Несмотря на сотни тысяч жителей, Лос-Анджелес оказался не таким большим городом для супруги кинозвезды. Мириэль могла позаботиться о том, чтобы не распространять болезнь – в конце концов, она была лишь слабо заразной, – но она ничего не могла бы сделать с остракизмом.

Стрелки на часах приближались к полудню, когда она наконец добралась до билетной кассы.

– Пункт назначения? – уточнил клерк.

Мириэль колебалась.

– Лос-Анджелес. Первым классом.

Когда кассир назвала ей цену, Мириэль открыла сумочку и полезла внутрь за деньгами. Ее пальцы коснулись тонкой серебряной цепочки с медалью Святого Христофора. Она предположила, что этот знак был молчаливым благословением сестры Верены на путешествие Мириэль домой. Но за минуту до того, как вручить Мириэль медаль, она прочитала ей лекцию о стыде и позоре. Что она говорила о своем сыне? Что отпустить его было единственным подарком, который она могла ему сделать.

Кассир повторил цену, но Мириэль просто застыла, как манекен в витрине магазина.

«Мы не можем изменить прошлое, – сказала сестра Верена. – Но мы можем жить настоящим».

В то время Мириэль показалось, что она говорит о болезни Хелен. Побуждая Мириэль отправиться к дочери. Но что, если она имела в виду другое?

– Вы собираетесь покупать этот билет или нет, мэм? – спросил клерк.

Мириэль до безумия хотелось отдать деньги и уехать в Калифорнию. Она отдала бы свое сердце, все еще бьющееся в ее ладони, если бы это означало снова увидеть своих девочек. Однако она покачала головой и вышла из очереди.

Как ни тяжело было это признавать, сестра Верена оказалась права. Даже быстрая поездка домой не стоила риска. Не сейчас, когда для всего мира Мириэль все еще монстр. Сестра Верена была права и в другом. У Мириэль действительно есть еще одна семья, о которой нужно подумать. Еще одна маленькая девочка, которая нуждается в ней. Жанна.

Глава 59

Закрывшись в телефонной будке, Мириэль ждала, пока оператор соединит ее с домом. Ответил дворецкий.

– Это Мириэль. Чарли дома?

– Нет, мэм, боюсь, он ушел.

– А Хелен? Ей лучше?

Он сделал паузу.

– Все еще в больнице, мэм.

– Передайте Чарли, что я звонила и… – ее голос сорвался, – скажите ему…

Ей так хотелось сказать: «Я уже еду домой»!

– Мэм?

– Передайте ему, что я думаю о нем и о девочках постоянно, пожалуйста.

– Конечно.

Мириэль повесила трубку и прислонилась к стене кабинки, на душе у нее было слишком тяжело, чтобы плакать. Возможно, к лучшему, что Чарли не оказалось дома. Малейший намек на то, что он будет рад видеть ее, – и ее решимость испарилась бы.

Что теперь? Она не спала больше тридцати часов, но у нее не было времени отдыхать, и она боялась, что не проснется вовремя, если надумает вздремнуть. Нужно хотя бы поесть. Это успокоило бы ее желудок и прояснило мысли.

Она купила сэндвич у уличного торговца и съела его в вестибюле вокзала. Хлеб был черствым, а мясо резиновым, тем не менее, это взбодрило ее. Она вытащила из сумочки медаль Святого Христофора и потрогала ее выпуклую поверхность. Она никогда не была из тех, кто молится, и не придавала этому большого значения, но теперь она закрыла глаза и коротко взмолилась Богу, чтобы он присмотрел за Хелен там, где Мириэль не могла. Затем Святому Христофору – кем бы он ни был, – чтобы он помог найти Жанну.

Закончив, она убрала медаль в сумочку и сосредоточилась на том, что происходит здесь и сейчас. С шестьюдесятью двумя долларами в кошельке и властями, которые скоро будут начеку, Мириэль не могла позволить себе бездействовать. Она подозревала, что, скорее всего, девочка стремилась попасть домой. Но где был дом? Она попыталась вспомнить все, что Жанна рассказывала ей, однако быстро поняла: это пустая затея. Как только Жанна заговаривала о доме, она обрывала ее почти так же резко, как Айрин. Однако где-то во всех этих словах таился ключ к разгадке.

Мириэль глубоко вздохнула и снова закрыла глаза. После смерти Феликса она жила только прошлым. Алкоголь помогал в этом и позволял, думая о конкретных вещах, связанных с сыном, ощущать мягкость его любимой куртки или ореховый привкус подогретого молока, которое он пил перед сном. Она провела пальцами по деревянной скамейке и представила себя сидящей на полу в гостиной рядом с Жанной. Вспомнила щекотание ветра на затылке и очутилась с девочкой высоко на смотровой башне. Она отбросила запах багажа и сигаретного дыма, уловив вместо него древесный аромат дуба, на который они с Жанной взбирались.

Мириэль несколько минут перебирала воспоминания, и вдруг ее осенило. Жанна как-то хвасталась, что люди приезжали из Нью-Иберии и Лафайета, чтобы купить лодки у ее отца. Названия ничего не значили для Мириэль, но она нашла оба города на застекленной карте железных дорог, висящей на стене. Поезда, следующие по «Миссури Пасифик»[89] из Нового Орлеана, останавливалась в обоих пунктах, сначала в Нью-Иберии, а затем в Лафайете.

Мириэль поспешила обратно к кассе и попросила билет первого класса до Нью-Иберии. Однако, открыв сумочку, с неохотой передумала, и купила билет в эконом-класс. Поезд отправился через несколько часов. Отъезжая от станции, Мириэль почувствовала, как ее сердце сжимается все сильнее с каждым оборотом колес. Это был не тот путь, который она себе представляла, когда вчера собирала сумку. Тот путь и все пути, о которых она грезила ранее, вели домой.

Она прибыла в Нью-Иберию на закате. Городок, по меркам жительницы Лос-Анджелеса, казался крошечным. На грунтовых дорогах поднимали пыль автомобили и повозки, запряженными мулами. На Мейн-стрит располагались несколько бакалейных лавок, маслобойня, два кафе, театр, отель и банк. Бросив взгляд вниз на пересечения Мейн-стрит с другими улицами, можно было увидеть большое количество величественных построек, напоминавших административное здание в Карвилле, фасады которых были украшены колоннами. Но остальные дома были одноэтажными, с обветшалым сайдингом и широкими ступенями.

Она сняла номер в отеле и заснула, как только поужинала. Кошмарные сны преследовали ее всю ночь – наконец-то она прибыла в Калифорнию, но обнаружила, что ее дом заброшен и рушится; прыгнула в бассейн, чтобы спасти Феликса, но нашла плавающее на поверхности воды безжизненное тело Жанны; спасалась от мужчин, размахивающих цепями и кандалами, не в силах перелезть через забор Карвилла в безопасное место.

Наутро она проснулась не отдохнувшей, зато полной надежд. Жанна несомненно где-то здесь, и Мириэль найдет ее. Персонал отеля тепло встретил женщину, когда она села завтракать в столовой, и любезно ответил на ее вопросы о лодочниках в соседних городах. Она надеялась, что все будет просто и она услышит только одно имя, но персонал перечислил нескольких известных мастеров в этом районе.

Когда она уточнила, есть ли в отеле машина напрокат, они рассмеялись, но с энтузиазмом принялись искать возможности, и нашли мистера ДеРуэна, который развозил газировку и мог подбросить ее. После еды Мириэль тайком вытерла вилку и стакан носовым платком. Какой бы слабозаразной она ни была, ей не хотелось подвергать опасности кого-то еще.

Приехав накануне вечером, Мириэль была слишком измучена, чтобы замечать внимание окружающих. Но пока, стоя перед отелем, она ждала мистера ДеРуэна, навязчивые взгляды прохожих выбили ее из колеи. В то утро она тщательно продумала свой гардероб, надев блузку с длинными рукавами вместо более соответствующими сезону короткими, повязала на шею шарф и замаскировала пятна на ногах темными чулками. И все равно не могла отделаться от желания съежиться и стать невидимой.

Мистер ДеРуэн подъехал на забрызганном грязью белом грузовике с логотипом компании в виде красных букв, нанесенных поперек борта. Он выглядел чуть моложе двадцати, его темные волосы и теплые голубые глаза напомнили ей Фрэнка. Это сходство успокоило взвинченные нервы Мириэль и в то же время вызвало смутную боль. Увидит ли она его когда-нибудь еще? Помимо предполагаемого в конце этого путешествия благополучного возвращения Жанны в Карвилл, остальное представлялось неопределенным. Сестра Верена, конечно, права: не стоило рисковать своей семьей, возвращаясь домой нездоровой. Но сможет ли она вынести эту жизнь в плену, пока вылечится?

Она приняла рукопожатие мистера ДеРуэна и ответила на его робкую улыбку.

– Спасибо, что согласились провезти меня по окрестностям. Я заплачу за ваши хлопоты.

– Что вы, мэм. Я рад помочь.

Он помог ей забраться в кабину грузовика.

– Позвольте вас спросить, откуда вы?

Мириэль заколебалась.

– Из Калифорнии.

– А-а, все понятно, – проговорил он, завел двигатель и включил передачу.

– Понятно – что? Почему я так забавно разговариваю? – Мириэль попыталась придать голосу беззаботность, несмотря на то что вновь почувствовала себя неловко.

– Не-а. – Он бросил застенчивый взгляд в ее сторону. – Почему вы такая важная.

Мириэль оттянула свой шарф. К ее облегчению, пока они ехали, грохот бутылок с газировкой делал дальнейший разговор невозможным. Она отвернулась и стала смотреть в боковое окно на проплывающие мимо поля сахарного тростника и поросшие мхом дубы.

Проявил бы мистер ДеРуэн к ней такую же доброту, если бы знал, что она прокаженная? В его глазах она была бы не «важной», а гротескной, и вместо рукопожатия она получила бы пинок в живот. Тем больше причин, по которым она должна быть осторожна и поскорее найти Жанну.

Глава 60

Маршрут доставок мистера ДеРуэна привел их в три города недалеко от Нью-Иберии. На каждой остановке Мириэль разыскивала местных лодочников. Первый мужчина, которого она встретила, оказался слишком стар, чтобы быть отцом Жанны. Второй слишком молод. Лицо третьего было слишком смуглым. К концу дня ее зад болел от долгой и ухабистой езды. Ее уверенность тоже пошатнулась. Ей скорее повезло бы купить французское шампанское у какого-нибудь захолустного бутлегера, чем найти отца Жанны в череде стольких провинциальных городков. Но она с готовностью приняла предложение мистера ДеРуэна снова поехать с ним завтра.

Когда он высадил ее у отеля, Мириэль, прежде чем подняться в свой номер, остановилась у телефона. В течение дня ее мысли часто возвращались к Хелен. Спа́ла ли у нее температура? Оставалась ли она все еще в больнице? Помнила ли она Мириэль достаточно, чтобы заметить ее отсутствие?

Телефон был спрятан в маленьком уголке за пределами вестибюля, создавая лишь иллюзию уединения. Мириэль старалась держать трубку поближе, пока говорила. Снова ответил дворецкий. Нет, мистер Уэст не дома. О Хелен тоже никаких новостей. Мириэль повесила трубку и подождала, пока ее глаза высохнут, прежде чем повернуться. Не нужно казаться более подозрительной, чем она есть. Она хотела оставить для Чарли телефонный номер, чтобы он перезвонил ей, но дворецкий, как и весь остальной персонал и все в Лос-Анджелесе, кто читает газетные сплетни, думал, что ее заперли в сумасшедшем доме. Давать ему телефон отеля было слишком рискованно.

Поднимаясь по лестнице в свою комнату, она убедила себя, что Чарли в больнице, а не развлекается с мисс Торн или какой-нибудь другой новой звездочкой. Несмотря на все его недостатки, он всегда был хорошим отцом. Но это не помешало ее воображению воспользоваться этой идеей, как и ее снам, когда она наконец заснула.

На следующее утро она проснулась и оделась как раз вовремя, чтобы встретить мистера ДеРуэна, подъезжающего к отелю. Когда Мириэль увидела название Жанеретт, написанное синими буквами на указателе первого города, до которого они добрались, ее надежды укрепились. Было бы логично, если бы шестилетняя девочка, брошенная у ворот дома для прокаженных, выбрала имя, похожее на название города, в котором она родилась. Или, возможно, ее назвали в честь города, и она вообще не брала псевдоним.

Мистер ДеРуэн остановился у небольшого продуктового магазина на главной улице города. Мириэль выпрыгнула из грузовика еще до того, как двигатель заглох.

– Есть ли в городе лодочник? – спросила она бакалейщика, худощавого мужчину с большой родинкой на носу.

– Прошу прощения? – не понял он.

– Лодочник.

Мистер ДеРуэн, занося ящик с бутылками в магазин, остановился и представил ее. Когда он добавил, что она из Калифорнии, бакалейщик медленно кивнул, словно это объясняло несдержанность Мириэль.

– Возможно, вы имеете в виду старого Дона Хирша.

– Его мастерская поблизости? Я бы хотела с ним встретиться.

– Нельзя.

– Мне нельзя?

– Дон умер около трех лет назад.

– У него была семья?

– Была.

– Тогда может я поговорю с его вдовой?

– Этого тоже нельзя сделать.

Мириэль почувствовала, что ее терпение иссякает. Над ними мог бы пронестись ураган, а этот человек стоял бы там и так же неспешно выдавал информацию по одному предложению за раз.

– Нет?

– Боюсь, что нет. Они уехали из этих краев.

– Вы знаете куда?

Он почесал нос рядом с родинкой, наблюдая, как мистер ДеРуэн тащит в магазин очередной ящик с содовой. Мириэль покашляла, и его взгляд вернулся к ней.

– Нет, мэм. Не могу сказать, что знаю.

Когда они вернулись в грузовик, мистер ДеРуэн откупорил две бутылки газировки и протянул одну ей.

– Похоже, этот лодочник много значит для вас.

Она провела пальцем по изгибу бутылки, прежде чем сделать глоток. Coca-Cola и другие крупные компании взимали в столовой колонии дополнительную плату за газировку в бутылках, так как не забирали тару для повторного использования. В конце концов, кто захочет пить из той же бутылки, что и прокаженный?

– Мы оба заботимся об одной и той же маленькой девочке, вот и все. И я надеюсь, что он сможет успокоить меня, что с ней все в порядке.

Дорога, по которой они ехали, вилась вдоль протоки. Несколько полуразрушенных особняков стояли рядом с полями сахарного тростника, раскинувшимся вокруг. Еще был Лафайет, напомнила она себе, и множество маленьких городков в округе, которые нужно было обследовать. Ее деньги скоро кончатся, но Чарли мог бы перевести ей. Он бы сделал это, не так ли?

Мистер ДеРуэн что-то сказал, но его слова потонули в реве двигателя и звоне бутылок.

– Что?

Он указал на протоку. За мохнатыми деревьями, окаймлявшими берег, на воде отражался солнечный свет.

– Вода в этом году очень высокая, – прокричал он сквозь шум. – Лучше бы вам найти этого лодочника поскорее и убраться отсюда, пока все не затопило.

Следующий город, в который они приехали, был намного меньше Жанеретта или Нью-Иберии. Почтовое отделение, мясной рынок и универсальный магазин сгрудились на Мейн-стрит, и кроме них две церкви и совершенно новый театр. Однако – ни верфи, ни мастерской по изготовлению лодок. Сердце Мириэль упало. Она побывала на многих съемочных площадках в Голливуде, и они выглядели больше, чем этот город.

Дома торчали тут и там вдоль изрытых колеями улиц. За ними – разбухшая протока.

– Это весь город? – удивилась она, когда они остановились перед универмагом.

– Ага.

– И как получилось, что здесь две церкви? Разве здесь не все католики?

Мистер ДеРуэн кивнул в сторону небольшой церкви, построенной не из камня, а из дерева.

– Вот эта для негров.

Она наблюдала свидетельства сегрегации с тех пор, как покинула Карвилл. Неряшливая, нарисованная от руки вывеска над пристройкой заправочной станции с надписью: «Только для белых». Грубо сколоченные столы позади кафе, где приходилось есть чернокожим. Отдельные зоны ожидания на железнодорожном вокзале. В Лос-Анджелесе все было почти так же, хотя, конечно, менее неприкрыто. Но до сей поры Мириэль не осознавала, насколько это несправедливо.

Она вылезла из кабины грузовика больше для того, чтобы размять ноги, чем надеясь найти отца Жанны в этом маленьком городке. Два пожилых мужчины сидели на скамейке у магазина, посасывая табак. Мириэль подумала, что может спросить их о местном лодочнике, и, к ее удивлению, они направили ее в дом у озера, находящийся примерно в миле от этого места. Один из них вытянул испачканный табаком палец, чтобы показать ей дорогу.

– Ты узнаешь его по большому желтому амбару, – уточнил он. – Там он и строит свои пиро́ги.

– Лодки, – поправил мистер ДеРуэн и предложил подвезти ее, как только закончит выгружать товар. Но Мириэль ответила, что будет рада прогулке, и он согласился подождать ее в магазине. Ее туфли из телячьей кожи больше подходили для мраморных фойе, чем для грунтовых дорог, а собирающиеся на горизонте тучи грозили дождем, но если этот лодочник окажется отцом Жанны, ей лучше пойти к нему одной.

– Берегись аллигаторов, – крикнул ей вслед один из мужчин. Мириэль не обернулась, предпочитая не знать, серьезно ли он говорит.

По пути она миновала несколько коттеджей. Батистовые рубашки и хлопковые платья развевались на бельевых веревках. Женщины сгибались над грядками или лущили горох на ступеньках парадного крыльца. Дети бегали во дворах с игрушечными пистолетами и ржавыми повозками. Одна девочка, примерно возраста Хелен, ползала за паршивой домашней кошкой, в то время как ее братья и сестры неподалеку стреляли шариками. Грязь потемнела на ее крошечных ручках и пухлых коленках. Ее трусики провисли. Но она казалась совершенно счастливой, и потянулась к кошачьему хвосту как раз в тот момент, когда животное ускакало прочь. Она хихикнула и с трудом поднялась на ноги. Сделав несколько неуверенных шагов в направлении кошки, она упала и снова поползла.

Мириэль замедлила шаг и наблюдала за девочкой, пока та не скрылась за домом, продолжая преследовать кошку. Любила ли Хелен животных? Мириэль было больно оттого, что она этого не знала. Ей стало еще больнее, когда она поняла, что Хелен уже совсем не того возраста, что эта девочка. Ее дочь с таким же трудом поднялась на ноги и сделала свой первый неуверенный шаг за неделю до отъезда Мириэль. Или, возможно, об этом с гордостью сообщила няня, когда Мириэль наливала себе очередной коктейль с джином. Как, должно быть, изменилась Хелен за прошедшие пятнадцать месяцев! Теперь она передвигалась уверенно. Говорила. Ела вилкой и ложкой. Узнает ли Мириэль свою девочку, когда наконец доберется домой?

Конечно, узнает, заверила себя Мириэль и снова заторопилась. Конечно, сначала Хелен должна была пережить скарлатину. Если она с ней не справится… Мириэль выбросила эту мысль из головы. Судьба не может быть так жестока.

Она пришла к желтому амбару как раз в тот момент, когда тучи заслонили солнце. Рядом с ним стоял маленький домик с проржавевшей жестяной крышей. Мириэль поднялась по скрипучим ступенькам крыльца и постучала в сетчатую дверь. Ответила женщина, держа на бедре малыша, сосущего большой палец. Двое других маленьких детей играли в джекс на ковре позади нее. Были ли это сводные братья и сестры Жанны? У них были одинаковые темно-каштановые волосы и глубоко посаженные глаза, скошенные книзу. Возможно, отец девочки снова женился.

– Могу я вам помочь? – спросила женщина, настороженно глядя на Мириэль.

– Я ищу… – Мужчины в универсальном магазине не сообщили Мириэль имени. – Ваш муж строит лодки?

Женщина кивнула.

– Он здесь?

– Снаружи, в сарае.

Мириэль поблагодарила ее и направилась к сараю. Она услышала, как закрылась сетчатая дверь, но подозревала, что женщина все еще наблюдает из окна. Капля дождя упала ей на плечо, когда она пробиралась через сорняки высотой по колено между домом и сараем, другая ударилась о жестяную крышу позади нее. Дверь сарая была приоткрыта. Она скользнула внутрь, спасаясь от дождя.

Свет проникал в помещение лишь через четыре маленьких окна, расположенных довольно высоко, и глазам Мириэль потребовалось мгновение, чтобы привыкнуть к полумраку. Длинная плоскодонная лодка покоилась на двух козлах. В воздухе пахло древесной стружкой, смолой и потом. Мужчина в пыльном комбинезоне стоял и шлифовал лодку. Его щеки были обветрены. В волосах запутались опилки. Он оторвал взгляд от своей работы и нахмурился, его глаза – такие же мутно-голубые, как у Жанны, – настороженно сузились.

– Что бы вы ни продавали, мне это не нужно.

– Нет, я…

– Ваш Методистский Бог[90] тоже меня не интересует.

Мириэль не ожидала такого приема и замялась в поисках объяснения.

– Я не… Мне все равно, в какого Бога вы верите. Я ищу маленькую девочку. Ее зовут Жанна. Я думала, вы…

– Я ее не видел. – Он снова обратил все свое внимание на лодку, короткими, резкими движениями проводя наждачной бумагой по дереву.

– Я еще даже не описала ее. – Мириэль подошла ближе. Он был старше женщины в доме по меньшей мере на десять лет, и на его лице только начинали проступать мелкие морщинки. – Вы ее отец?

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Она сбежала из… – Мириэль сделала паузу. Если она произнесет слово «Карвилл», то не выдаст ли себя? К настоящему времени доктор Росс, должно быть, понял, что она сбежала, и предупредил власти. Она слышала истории о беглецах, которых привозили обратно в Карвилл под дулом пистолета или в цепях. Что, если этот человек не отец Жанны и сдаст ее местному шерифу? – Из… э-э… больницы больше недели назад.

– Не знаю никакой девочки ни из какой больницы.

– Карвилл. – Мириэль сглотнула. – Дом для прокаженных.

Мужчина замер. Он опустил подбородок на грудь и вздохнул.

– Merde! Вы из департамента здравоохранения?

Мириэль вспомнила слова Фрэнка в закусочной в Новом Орлеане. Хорошую ложь всегда легче переварить, чем правду.

– Да. – Она подошла чуть ближе. Снаружи дождь усилился и непрерывно барабанил по земле. – Вы ее видели?

– Ее здесь нет.

– Вы уверены? Я просто хочу знать, что с ней все в порядке.

Лицо мужчины исказилось от гнева. Нет, то был не гнев. Его грудь сжалась, и он начал всхлипывать.

– Я прогнал ее. – Он закрыл лицо руками, так что Мириэль едва могла разобрать, остальные слова. – Моя жена… она не знает. И мне нужно подумать о других малышах.

– Прогнали?! Куда?

– Я не знаю, куда она пошла. Я велел ей вернуться обратно.

– Она же еще ребенок! Это чудо, что она добралась так далеко, а вы просто выгнали ее ни с чем?!

Он вытер глаза и нос рукавом рубашки.

– Что я должен был делать? Времена и без того тяжелые. Если станет известно, что у меня дочь прокаженная, никто отсюда до Билокси не станет покупать мои лодки.

– Это не оправдание! – Голос Мириэль дрожал от ярости. – Вы ее отец. Вы должны любить и защищать ее. И не бросать!

Он отвернулся и пробормотал:

– Вам не понять.

– Вы чертовски правы, я… – Мириэль замолчала. Она слишком хорошо знала, что такое трудный выбор. В конце концов, она была здесь, у черта на куличках, в Луизиане, в то время как ее дочь лежала больная, за тысячу миль отсюда, возможно даже умирала. И Феликс. Она слишком хорошо знала, каково это – чувствовать вину и раскаиваться. – Мне жаль. Я не… обвиняю вас. Я просто хочу знать, где она. Когда вы ее видели?

Он шаркнул ногой по грязному полу, усыпанному щепками.

– Около пяти дней назад.

– Пять дней? Значит, Жанна сейчас может быть где угодно.

– Я дал ей несколько долларов и сказал, что она может переночевать здесь, в сарае.

– У вас есть какие-нибудь мысли, где она может быть?

Отец Жанны вытер слезы со щек и покачал головой.

Надежды Мириэль увяли, как срезанный цветок на солнце. Жанна не последовала совету отца и не вернулась в Карвилл. Мириэль была уверена в этом. Но она понятия не имела, куда еще девочка могла податься. Имея в кармане всего несколько долларов, как она сможет выжить?

– Мне жаль, – проговорила Мириэль. – У меня тоже есть дети, и я… – Ее горло сжалось.

– Вы же найдете ее, правда? И отвезете обратно в больницу?

Мириэль кивнула, хотя теперь понятия не имела, где искать. Она вспомнила тошнотворный ужас, охвативший ее, когда она услышала шум и взглянула на бассейн. Конечно, это был чей-то чужой мальчик, лежащий там лицом вниз. Не ее. Не ее Феликс. Теперь она ощутила отголосок того страха. Чувствовал ли то же самое отец Жанны?

– Возможно ваша жена и другие дети знают что-нибудь о том, куда она могла пойти?

– Я не хотел, чтобы она заразила других. – Он снова заплакал. Мириэль так и подмывало прочитать ему лекцию о слабой заразности этой болезни, но вместо этого она порылась в сумочке и протянула ему свой носовой платок. – Это не ее мать, а дети – ее сводные братья и сестры.

– И они не знают о ней?

Он высморкался в ее носовой платок и помотал головой.

Мириэль живо представила, как Жанна с растрепанными косами и урчащим животом заглядывает в окно дома, пока ее отец и его новая семья садятся ужинать. Отец, который не хотел ее знать. Семья, которая никогда не станет ей родной. При мысли об этом у Мириэль защемило сердце. Из-за Айрин, Гектора и всех остальных обитателей Карвилла, которые точно так же были вычеркнуты из жизни своих семей.

Она повернулась и направилась к двери сарая. Сейчас больше, чем когда-либо, она обязана найти Жанну. Должна показать девочке, что кому-то в этом мире есть до нее дело. У двери она остановилась и обернулась.

– Жанна говорила, что у нее есть дядя, который ловит креветок. Мог ли он ее видеть?

– Он уже не живет в этих краях и больше не ловит креветок.

– Ох. – Она вышла под дождь. Вода просочилась сквозь ее платье и потекла по коже.

Отец Жанны произнес что-то, чего она не смогла разобрать из-за дождя. Она оглянулась через плечо и крикнула:

– Что?

– Залив Кот-Бланш. Это то место, где раньше жил ее дядя. Если она искала его, то могла пойти туда.

Вода капала с полей шляпы Мириэль затекая ей в глаза. Отец Жанны выглядел так, словно хотел сказать что-то еще. Возможно: «Передайте Жанне, что я люблю ее». Он провел рукой по борту лодки. Пыль посыпалась на землю.

– Я буду вам очень признателен, если вы больше не вернетесь. Если что-то случилось… я не хочу знать.

Глава 62

Мириэль почти не чувствовала дождя, когда возвращалась в универсальный магазин. Но когда дошла и забралась в кабину грузовика, ее так сильно трясло, что она слышала сквозь грохот двигателя, как стучат ее зубы.

Ей отчаянно хотелось поговорить с Чарли, услышать его голос и узнать, что с Хелен все в порядке, но, когда она вернулась в отель, телефон не работал. Переодевшись в сухую одежду и поужинав острым гамбо, Мириэль удалилась в свою комнату. Она забралась в постель и натянула одеяло до подбородка, однако продолжала мерзнуть.

Часть ее ненавидела отца Жанны за то, что он сделал. Часть – понимала. Как мать она тоже наделала много ошибок. Серьезных ошибок. Она перевернулась на бок и уставилась в окно на залитые лунным светом верхушки деревьев. По крайней мере, она пыталась загладить свою вину. И надеялась, что еще не слишком поздно.

На следующее утро она упаковала свой саквояж. Портье отеля вынул потрепанную, помятую карту и показал ей залив Кот-Бланш. Это был не город, как предположила Мириэль по глупости, а огромный водоем, соединенный с Мексиканским заливом. Вдоль залива более чем на пятьдесят миль тянулась береговая линия с многочисленными речными бухтами, каналами и болотами. Жанна могла быть где угодно на этих просторах. Либо совсем в другом месте.

Поезд отправлялся во Франклин, ближайший к заливу приход, позже тем же утром. Мириэль решила, что это место походит для продолжения поисков, как и любое другое. Она выпила чашку кофе в столовой отеля и постаралась избавиться от мысли, что ее задача практически невыполнима. Из радиоприемника в углу играла музыка, и она сосредоточилась на ней, вспоминая те счастливые дни, когда они с Чарли танцевали под такие песни в освещенных люстрами бальных залах.

Затем в эфир вышла местная новостная программа. Диктор говорил о половодье по всей Миссисипи, о предстоящих скачках и каком-то политическом скандале в Батон-Руже. Затем последовала реклама зубной пасты «Колгейт» и сигарет «Кэмел». Мириэль слушала вполуха, когда возобновились новости.

«Пришло известие о побеге еще одного обитателя колонии в Карвилле. Прокаженная описана как женщина лет тридцати с небольшим, светлокожая, среднего роста. Известно, что она не агрессивна, но контакты с ней опасны из-за большой вероятности заразиться. Местная полиция уже разыскивает эту женщину. Если у вас есть какая-либо информация, которая может помочь их усилиям, обращайтесь».

Мириэль замерла. В столовой оставалось еще несколько гостей, и она была уверена, что все они смотрят на нее. Было ли правдой сказанное диктором? Действительно полиция охотится за ней? Она знала, что лучше не доверять таким сенсационным новостям, но ее сердце все равно бешено колотилось. Гнев появился вместе с паникой. Очень опасна?! Это полная чушь. Среднего роста?! Она ненавидела это слово – средний. Ее нельзя было бы назвать худощавой или высокой, но, безусловно, правильнее было бы описать ее хорошо сложенной.

Она медленно поставила свой кофе, вспомнив, как хладнокровно Фрэнк общался с мужчинами в баре в Новом Орлеане. Фокус был в том, чтобы не выглядеть виноватым. Она встала и вышла из столовой, стараясь идти прямо, несмотря на дрожащие колени, и улыбаться каждому, кто смотрел в ее сторону.

Выйдя на улицу, Мириэль почувствовала себя еще более незащищенной. Ее ноги чесались от желания броситься бежать. Глубокий вдох, и Мириэль направилась к железнодорожной станции. Ей требовалось сознательное усилие, чтобы держать спину прямо, голову высоко и ступать грациозно. Но это отвлекало ее от того, чтобы впасть в истерику. Она убедилась, что шарф скрывает рану на шее, и запретила своей руке снова и снова блуждать там.

На полпути к железнодорожной станции чье-то лицо заставило ее выглянуть из своего защитного кокона. Это было лицо на плакате, смотрящее на нее через витринное стекло. Чарли.

Несмотря на все опасения, что за ней действительно может охотиться полицейский патруль, Мириэль остановилась и подошла к окошку билетной кассы, за которым висел плакат. «Моя лучшая девушка» – прочла она название, написанное ярко-синими буквами. Она прижала пальцы в перчатках к стеклу и провела по контуру лица мужа. Он выглядел точно таким, каким она его помнила, жизнерадостным и уверенным в себе. Художник-колорист упустил зеленые искорки в его карих глазах и слишком сильно подкрасил губы, но в остальном казалось, что он находился прямо перед ней – в миниатюре. Мисс Торн тоже была изображена на плакате, однако Мириэль лишь мельком взглянула на нее, прежде чем снова перевести взгляд на Чарли. Чего бы она только не отдала, чтобы он был сейчас с ней!

– Хотите билеты на дневной показ? – спросил голос.

Мириэль вздрогнула и отступила в сторону. Старик уставился на нее из-за окошка кассы.

– Фильм имел настоящий успех у критиков, – заметил он.

Мириэль улыбнулась. Чарли был бы рад.

– Нет, билет не нужен, спасибо.

Она позволила себе бросить последний взгляд на плакат, а затем продолжила путь к станции.

* * *

Путешествие на поезде до Франклина длилось всего несколько часов. Поля сахарного тростника, ветхие дома на плантациях и зеленые болота проплывали за окном. Каждый раз, когда попутчик смотрел в ее сторону или по проходу шел кондуктор, внутри у Мириэль все сжималось. Но она продолжала смотреть им в глаза и улыбаться.

Местечко Франклин был примерно вдвое меньше Нью-Иберии, с поросшими мхом дубами и рифлеными фонарными столбами вдоль Мейн-стрит. Мириэль нашла гостиницу и с помощью клерка наняла лодочника, который должен бы провезти ее по местным водным протокам, впадающим в залив Кот-Бланш.

Они отправились в путь рано утром следующего дня, плывя по вздувшейся протоке в плоскодонной лодке, похожей на ту, которую мастерил отец Жанны. Лодочник, некий мистер Джессэп, оказался сгорбленным мужчиной с длинной седой бородой и беззубым ртом. У него был такой выраженный акцент, что она понимала только половину из того, что он говорил. Но он управлял лодкой – пирогой, как он ее называл, хотя Мириэль она напоминала каноэ, – с грацией и ловкостью прима-балерины.

Весенний сезон ловли креветок только начался, и они миновали несколько больших лодок – двадцать и больше футов в длину – с одним парусом и туго натянутым такелажем, соединенным с сетями невода. Мириэль придумала для себя историю накануне вечером. Она искала маленькую девочку, которая, возможно, пыталась найти работу или хотела скрыться на лодке.

– Это твоя дочь? – спросил мистер Джессэп.

– Нет, – ответила Мириэль после минутного колебания. – Моя… э-э… племянница. Ее не было почти две недели, и я отчаянно пытаюсь ее найти.

Мистер Джессэп окликал рыбаков на проплывающих мимо лодках и описывал затруднительное положение Мириэль. Поскольку они понимали его искаженную речь лучше, чем ее «городскую», она предоставила ему право все объяснять. Каждый раз, когда проходящий мимо ловец креветок качал головой или отвечал протяжным «не-а», ее сердце слегка замирало, пока к концу дня она не почувствовала, как оно пульсирует где-то внизу живота.

Они с мистером Джессэпом договорились снова встретиться на пристани на следующее утро, и она поплелась обратно в свой отель, ее ноги затекли от долгого сидения, а руки зудели от укусов комаров. Телефонный звонок домой из вестибюля отеля остался без ответа, и она провела остаток ночи, беспокоясь о Хелен, Жанне и своих истощающихся средствах. Денег хватало только на то, чтобы заплатить мистеру Джессэпу еще за два дня, а значит, ей нужно как можно скорее найти девочку или связаться с Чарли.

Следующее утро началось почти так же, как и предыдущее. Мистер Джессэп помог ей сесть в пирогу, и они отправились вниз по протоке, где птицы щебетали в кронах деревьев, а стрекозы жужжали в болотной траве. Аллигаторы высовывали свои длинные головы из мутной воды и грелись на солнышке у берега.

Тревоги прошлой ночи прочно засели у нее в горле, как кусок сухого хлеба. Тем не менее, она поймала себя на том, что улыбается, когда одинокая лягушка-бык квакнула откуда-то из ряски. Если бы Фрэнк мог видеть ее сейчас, путешествующую по болотам и протокам с этим странным мужчиной, невзирая на грязь, насекомых и аллигаторов! Но стоило ей вспомнить о его ледяных глазах и жестком поведении в ночь ее побега, как улыбка сползла с ее лица.

К полудню они миновали более дюжины лодок для ловли креветок. Никто на их борту не видел никого, подходящего под описание Жанны.

– Мы дойдем до Грязевого озера и повернем обратно, – сообщил мистер Джессэп.

Мириэль кивнула. Что она предпримет, если не сумеет найти Жанну? Она не могла смириться с мыслью, что подведет еще одного ребенка.

Русло расширилось, и вдалеке появилось Грязевое озеро. Мистер Джессэп взмахнул веслом, чтобы развернуть лодку.

– Разве мы не можем хотя бы взглянуть, есть ли на озере какие-нибудь лодки? – взмолилась она.

Мистер Джессэп посмотрел на узкую полоску неба, видневшуюся над ними, и нахмурился.

– Скоро наступят сумерки.

– Пожалуйста. Просто беглый взгляд.

Он вздохнул и направил лодку дальше.

Грязевое озеро вполне соответствовало своему названию. Вода, как и в протоках и каналах, была мутно-коричневой. Но это делало остальные пейзажи еще более поразительными: серебристый мох и зеленые кипарисы, белые цапли и утки с радужными перьями, бледнеющее небо и оранжевый горизонт. Три лодки дрейфовали на воде: две – для ловли креветок и одна пирога поменьше, похожая на ту, в которой они плыли. Мистер Джессэп подплыл к ближайшей лодке-люггеру[91], а затем к пироге. Никто из них не видел девочку, похожую на Жанну.

Последняя лодка вытаскивала свои сети на дальнем берегу озера, когда они подошли к ней. Мистер Джессэп с некоторым восхищением объяснил, что это более новая модель с бензиновым двигателем, в которой вместо невода использовались траловые сети. Трое мужчин суетились на палубе – мужчина постарше с потрескавшейся на солнце кожей и двое помоложе, которые были так похожи, что вполне могли оказаться братьями. Клубок из рыбы и креветок извивался на палубе.

Мистер Джессэп выкрикнул приветствие, и тот, что постарше, шаркая, подошел к борту. Нет, он не видел такую девочку, ответил он и вернулся к сортировке своего улова. Мириэль опустила голову, стараясь сдержать слезы. Ее кожа чесалась от свежих укусов насекомых, туфли и чулки промокли и запачкались грязью, мышцы затекли, а спина болела. Задача оказалась невыполнимой. Водные пути виделись ей неохватными, хотя мистер Джессэп утверждал, что сегодня они покрыли совершенно новую территорию. Когда она спросила, сколько еще здесь заливов, озер и проток, он печально улыбнулся и ответил, что на сотни миль. У Мириэль не было ни времени, ни денег, чтобы исследовать их все.

Мистер Джессэп уже начал грести прочь, когда один из молодых рыбаков окликнул их.

– Возможно, я ее видел.

Мириэль выпрямилась и повернулась к мужчине так быстро, что лодка под ней закачалась.

– Точно?! – Она описала Жанну более подробно.

– Похоже, все так, как вы говорите, – кивнул матрос, когда она закончила.

Надежда внутри нее поднялась, как птица в полете.

– Где вы ее видели?

– Там, около старой верфи, недалеко от входа в залив.

– Когда?

– Видел ее пару раз, когда она спрашивала о работе. Хотя ловля креветок – занятие не для девушки. Особенно такой тощей, как она.

– Вы видели ее там сегодня?

Мужчина снял кепку и отогнал ею тучу комаров, обрушившихся на них с наступлением сумерек.

– Нет. Вроде, вчера.

Мириэль повернулась к мистеру Джессэпу.

– Мы можем добраться туда отсюда?

– Не сегодня. Нам потребуется не меньше часа, чтобы дойти туда, и в два раза больше времени, чтобы вернуться.

– Пожалуйста! Я заплачу вдвое больше.

– Может, это даже не она.

– Я должна знать наверняка.

– Мы отправимся туда после того, как закончим устанавливать наши сети, – крикнул им рыбак. – Можем взять вас на буксир.

– Да, спасибо, – согласилась Мириэль и повернулась к мистеру Джессэпу. – Пожалуйста!

– О, черт, – выдохнул он, кивая мужчине.

Толстый канат был прикреплен к корме траулера и носу лодки мистера Джессэпа. Мужчина постарше на лодке с креветками рявкнул, отдавая приказ своим товарищам; вскоре двигатель заурчал, и они пришли в движение.

Траулер двигался далеко не так резво, как надеялась Мириэль, но все равно это было быстрее, чем если бы мистер Джессэп просто греб. Вскоре они миновали озеро и заскользили по сужающейся водной протоке. Воздух быстро остыл, огромные оранжевые сполохи солнечного света буйствовали на горизонте. Мириэль одной рукой держалась за край лодки, а другой обхватила себя, жалея, что у нее не хватило ума взять с собой куртку. Это заставляло ее еще больше беспокоиться о Жанне, которая, скорее всего, не подготовилась должным образом к своему путешествию. Сколько ночей она провела одна на холоде?

Мистер Джессэп был прав: девочка, которую видел ловец креветок, могла быть вовсе не Жанной. Что тогда предпримет Мириэль? Она покачала головой и устремила взгляд вперед. Мох свисал с окружающих деревьев, касаясь поверхности воды. Он оживал, как труппа танцующих скелетов, когда его тревожил след траулера. Мириэль крепче вцепилась в бортик лодки и попыталась унять свои тревожные мысли. Хелен, Жанна, полицейский патруль – теперь ей ничего не оставалось, кроме как довести свой план до конца.

Глава 63

Менее чем через час они прибыли на верфь. Мистер Джессэп отвязал свою пирогу от буксира, и Мириэль прокричала мужчинам слова благодарности. Она выпрыгнула из лодки, как только они причалили, и поспешила к группе зданий, расположенных на суше.

– Я вернусь, как только найду ее, – бросила она через плечо.

Несколько дюжин мужчин суетились у причала и близлежащей верфи, закрепляя свои лодки, чиня сети и выгружая дневной улов. Они уставились на Мириэль широко раскрытыми глазами, в которых смешались удивление и подозрение. Она не осуждала их. Пучок на затылке растрепался, и волосы выбивались из-под полей шляпы вьющимися волнами. Ее шерстяное креповое платье от нескольких дней носки было ужасно заляпано и помято. Кожаные туфли – потертые, с мокрыми пятнами – выглядели не лучше. Но она подозревала, что наибольшее недоумение вызывало само ее присутствие: женщина – одна, к тому же явно чужачка.

На ее расспросы о Жанне большинство мужчин только качали головами и тут же возвращались к работе. Некоторые бормотали сквозь зубы: «не-а» или «не». И только один из них указал на обветшалый лодочный сарай на дальнем краю двора, примыкающего к болоту.

– Пара оборванцев болтается вон там, выпрашивая объедки, когда приходят лодки. Они могут что-то знать.

– Спасибо, – выдохнула Мириэль и поспешила вниз по причалу и через верфь. Ее торопливые шаги приковывали к ней еще больше любопытных глаз, но ей было все равно. Пусть эти люди таращатся и посмеиваются. Быстро сгущались сумерки, небо темнело. В воздухе пахло гниющей растительностью и рыбьими внутренностями.

Она добралась до последнего лодочного сарая и завернула за угол. Дым защипал ей глаза. В ржавой бочке из-под масла полыхал огонь. Несколько детей собрались вокруг нее, жарили мелкую рыбу и насаженных на вертел лягушек-быков. Старшему на вид было лет пятнадцать, редкие волоски рассыпались по его щекам. Самому младшему – не больше шести. Их одежда была поношенной и грязной, лица изможденными, а глаза испуганными. Старший мальчик сунул банку с жидкостью, похожей на скипидар, под свое залатанное пальто.

По некоторым сложно было понять, мальчик это или девочка, но Мириэль, бросив быстрый взгляд, убедилась, что Жанны среди них нет.

– Кто-нибудь из вас видел девочку примерно такого роста, – она подняла ладонь на уровень подмышки, – с темными волосами и веснушками?

Дети пожали плечами и покачали головами, смущаясь ее пристального взгляда. Один из них указал на болото и проговорил:

– Может, Ругару видел ее. – Остальные захихикали.

Энтузиазм Мириэль иссяк. Либо эти дети не знали, где Жанна, либо им нет до нее дела. К тому же они ей не доверяли. Совсем как рыбаки. Она оглянулась на причал. Оставалось несколько мужчин, которых она еще не расспрашивала, но как долго Мириэль могла продолжать следовать хлипким зацепкам и безнадежным догадкам? Насколько Мириэль знала девочку, она вполне могла бы покинуть отцовский дом и решить стать укротительницей львов в цирке. Возможно, пришло время взглянуть правде в глаза. Мириэль не удалось найти Жанну точно так же, как не удалось победить болезнь и стать хорошей матерью.

Она повернулась и направилась обратно к лодке. Прохладный влажный воздух пощипывал ее кожу. Она не успела уйти далеко, как зазвучали мелодичные аккорды губной гармошки. Мириэль остановилась. Медленная, заунывная мелодия сливалась с кваканьем лягушек и стрекотом сверчков, доносившимся с близлежащего болота. Каждые несколько нот раздавался писк или игрок делал паузу между последовательностями аккордов – точно так же, как Жанна, когда на прошлое Рождество только начала практиковаться.

Нахлынули другие воспоминания, подстегнутые музыкой – Жанна играла на параде Марди Гра, и на задних ступеньках восемнадцатого дома, и в комнате Мириэль, когда подпрыгивала на кровати, пытаясь заставить ее подняться. Мириэль развернулась, как будто вибрирующие ноты были рыболовным крючком, застрявшим внутри нее. Один из мальчиков у бочки с дымящимся маслом поднес инструмент к губам и продолжил играть. Спеша на звук, она споткнулась об обломки выброшенного дерева и разодранную веревку.

– Где ты это взял? – спросила она.

Мальчик перестал играть и пожал плечами.

– Нашел.

Мириэль выхватила гармошку из его рук. Она был того же размера и того же тусклого серебристого цвета, что и у Жанны.

– Эй! Верни!

Мириэль отступила назад, чтобы он не мог до нее дотянуться и прижала холодный металл к своей щеке. Несмотря на потрескивающий огонь и гудящее болото, ночь без музыки показалась пустой.

– Отдай ее обратно, ты, сумасшедшая ведьма!

Может быть, она правда сумасшедшая. В Луизиане, должно быть, сотни серебристых губных гармошек. Было нелепо полагать, что эта принадлежала Жанне. Но Мириэль не могла отпустить его.

– Послушайте, леди, – заговорил старший мальчик. – Нам не нужны неприятности. Просто верните ему губную гармошку и идите своей дорогой.

Мириэль рассмеялась. Своей дорогой? Куда? Во Франклин? В Карвилл? В Лос-Анджелес? С таким же успехом она могла бы направиться прямо в болото.

Ее смех стал истеричным, и даже старший мальчишка попятился. Беспокойство, охватившее детей, стоявших с широко раскрытыми глазами, вызвало у Мириэль еще один взрыв хохота, хотя на глазах у нее выступили слезы. Сумасшедшая. Ведьма. Прокаженная. Возможно так оно и есть. Но прежде всего – неудачница.

Мириэль вытерла щеки и взяла себя в руки. Она отполировала губную гармошку о свою помятую юбку и уже собиралась вернуть ее мальчику, когда краем глаза заметила пару ног. Они торчали за грудой ящиков, сложенных у лодочного сарая. Несмотря на грязь и потертости, Мириэль узнала черно-белые оксфорды, выдаваемые в колонии.

Она прошла мимо мальчиков, ее сердце колотилось у основания горла. За ящиками, на куче старых рыболовных сетей, лежала Жанна. Свет от огня отбрасывал на нее бледное, мерцающее сияние. Ее одежда была испачкана и разодрана, лицо обгорело на солнце. На руках девочки появилось несколько нарывов, которые легко было принять за укусы блох или комаров.

Мириэль замерла. Неужели мертва?! Словно в ответ, Жанна с хрипом втянула воздух. Мириэль присела на корточки и встряхнула ее. Девочка застонала, но не открыла глаз.

– Ты, – бросила Мириэль через плечо, поймав взгляд старшего мальчика. – Я дам тебе десять центов, если поможешь мне донести ее до причала.

Он нахмурился.

– Кто она тебе?

Мириэль повернулась к Жанне и убрала прядь волос с ее влажной щеки.

– Я ее… Мы семья.

– Четвертак, – сказал мальчик.

– Договорились.

Мириэль сунула губную гармошку в карман Жанны. Затем она обхватила ее одной рукой за плечи. Мальчик сделал то же самое. Вместе они подняли девочку, та застонала. Ее ноги обмякли, а голова свесилась вперед, как у сломанной куклы. Мириэль ощущала на своей шее прикосновение ее горячей и липкой кожи.

Они почти тащили Жанну к пироге мистера Джессэпа. Усадив девочку, Мириэль внезапно вспомнила, у нее нет с собой сумочки. После минутного колебания она расстегнула серебряный браслет на запястье. Бледный шрам, который он скрывал, выделялся на ее коже, как зеркальная, залитая лунным светом поверхность протоки среди окружающих кипарисов.

Она крепко сжала украшение, чувствуя, как филигранная металлическая работа впивается в ладонь, затем протянула его мальчику.

– Вот. Это настоящее серебро. Не верь, если кто-то скажет, что это не так. И не трать все на выпивку. Вытащи себя и своих друзей из этого места. И еще: купи тому мальчику новую губную гармошку.

Мальчик уставился на нее, разинув рот. Мириэль устроилась в лодке и притянула Жанну поближе. Она кивнула на браслет, все еще болтающийся в его руке.

– Спрячь это подальше, пока никто не увидел.

Он кивнул с ошеломленным выражением лица, убирая украшение в карман как раз в тот момент, когда мистер Джессэп отвязал пирогу и оттолкнулся от берега.

– Она в таком состоянии уже два дня, – прокричал он с причала. – Сказала, что у нее нет семьи, поэтому мы не знали, куда ее отвезти. Я думал, ты из приюта, иначе мы бы…

– Все в порядке. Я понимаю. – Мириэль прижалась щекой к голове Жанны. От нее пахло потом и затхлой рыбной сеткой. – С ней все будет хорошо.

Это была ложь. Чтобы успокоить мальчишку и саму себя.

Мириэль отвернулась от верфи, глядя мимо мистера Джессэпа в темноту, пока тот греб обратно.

Глава 63

Было уже за полночь, когда они вернулись во Франклин. Мистер Джессэп помог Мириэль отнести Жанну в отель. Он попытался отказаться от денег, которые она ему протянула – двойная дневная плата, как и было обещано, – но она настояла, хотя у нее оставалось меньше двадцати долларов на обратный путь в Карвилл.

Жанну знобило всю ночь, несмотря на одеяла, которые Мириэль набросила на нее. На следующее утро ее продолжало лихорадить. Мириэль приготовила ванну, вспомнив из учебника по сестринскому делу, который она копировала вручную по указанию сестры Верены, что вода должна быть не слишком холодной. Она подтащила Жанну к ванне и с плеском погрузила в нее. От грязи, скопившаяся на коже девочки за несколько недель, вода стала мутно-коричневой. Когда Мириэль начала осторожно отмывать ее, глаза Жанны распахнулись.

– Миссис Марвин?

Горло Мириэль сжалось при звуке ее голоса.

– Это я.

– Мы дома?

– Нет, но мы уже на пути домой.

Жанна положила голову на край ванны и снова закрыла глаза. Она вздрогнула и захныкала, когда Мириэль провела мочалкой по ее покрытым фурункулами рукам и ногам. Реакция проказы, Мириэль была уверена в этом. Кожа отекла на месте воспаленных нервов. Белки глаз покрывала красная сетка. Если Мириэль в ближайшее время не отвезет девочку в Карвилл, ей может грозить слепота или даже смерть.

Им удалось добраться до железнодорожного вокзала; Жанна тяжело опиралась на Мириэль, пока они шли. Прямого поезда в Новый Орлеан из Франклина не было, и даже в том направлении их вообще не было до следующего утра. Но если бы они сели на ближайший поезд, проходящий через станцию, пересели на другую линию в Лафайете и еще раз в Опелусасе, то могли бы оказаться в Батон-Руже уже к вечеру.

Мириэль перевернула свою сумочку на прилавке, отдав последние мятые купюры и большую часть монет, чтобы оплатить проезд. Платформа завибрировала, раздался свисток, сигнализирующий о приближении поезда. Она смахнула оставшуюся мелочь обратно в сумочку, забрала билеты и поспешила с Жанной к краю платформы.

Жанна, проспавшая первый отрезок их путешествия, спотыкаясь и опираясь на Мириэль, прошла через переполненную станцию в Лафайете и снова заснула, как только они сели на второй поезд. Дубы, кипарисы и еще какие-то высокие вечнозеленые растения проплывали за их окном, сливаясь в размытое зеленое пятно. Когда поезд замедлял ход для посадки пассажиров на крошечных деревенских станциях вдоль маршрута, на фоне зелени появлялись розовые азалии и жемчужные цветы магнолии.

При других обстоятельствах Мириэль, возможно, восхитилась бы их красотой. Пышные пейзажи Луизианы совершенно отличались от прибрежной Калифорнии. Но каждое движение в вагоне заставляло Мириэль отрывать взгляд от окна. Стоило Жанне пошевелиться, и желудок Мириэль сжимался от беспокойства, что ее состояние ухудшается. Косой взгляд нового пассажира – и у Мириэль пересыхало во рту от страха, что их обнаружит полицейский патруль. Чтобы не теребить шарф, она сунула руку в сумочку и нащупала лежащие внутри ценности. Кольцо Айрин, надежно спрятанное во внутреннем кармане. Медаль Святого Христофора от сестры Верены. Несколько монет, звенящих на дне.

На станции Опелусас было еще больше народу, чем в Лафайете. Одной рукой Мириэль сжала свою сумочку и саквояж, а другой – липкие пальцы Жанны, и они протиснулись в здание вокзала, чтобы дождаться следующего поезда. Спешащие пассажиры и бегающие носильщики то и дело пересекали их путь. Женщины метались за своими детьми туда-сюда, слишком растерянные, чтобы успокоить, когда они те кричали, или утешить, когда те плакали. Мужчины толкались, не извиняясь и не приподнимая шляпу.

Сесть было негде, поэтому Мириэль просто прислонила Жанну к стене.

– Подожди здесь.

Она наполнила бумажный рожок водой из кувшина, стоящего в дальнем углу, и принесла его девочке, которая, сделав несколько глотков, стала настаивать слабым голосом, что не хочет пить. Мириэль допила остатки по дороге к телеграфной стойке. Ее мысли метались, пока она ждала в очереди. Ей нужно было предупредить сестер о прибытии в Батон-Руж, не вызывая подозрений у оператора или кого-либо еще, кто мог увидеть телеграмму. Она хотела вернуться в Карвилл на машине «скорой помощи», а не в полицейском фургоне.

Ее очередь за стойкой подошла до того, как она придумала шифровку, которую персонал больницы смог разгадать. При цене три цента за слово, она должна была быть короткой.

– Адрес, – сказала женщина за стойкой, не отрываясь от своего аппарата.

– Госпиталь Морской пехоты США № 66, Карвилл, Луизиана.

Быстрые пальцы женщины замерли при слове «Карвилл». Она взглянула на Мириэль, прищурив глаза. Сердце Мириэль перепрыгнуло от одного удара к другому. Она скрылась от взгляда женщины, опустив глаза и порывшись в сумочке, как будто у нее там было что-то еще, кроме мелочи и серебряной медали. Святой Христофор, рельефно изображенный в своих развевающихся одеждах и с узловатым посохом для ходьбы, поразил ее идеей. Она расправила плечи и встретилась взглядом с женщиной.

– Вы записали адрес?

– Ах… – Женщина быстро закончила печатать. – Да. Продолжайте.

– Дорогая сестра Верена. Тчк. Сестра Жанна и я вернемся из нашего… уединения в Монастыре Святого Сердца сегодня вечером в шесть. Тчк. Отправьте транспорт на станцию в Батон-Руж. Тчк. – Тут Мириэль заколебалась. У нее был только один шанс написать так, чтобы сестра Верена все поняла. – Святой Христофор путешествует с нами. Тчк. Ваша во Христе. Тчк. Сестра Полин.

Телеграфистка снова прищурилась.

– Вы не похожи ни на одну монахиню из тех, которых я видела.

– Мы… э-э… из либерального ордена, – пролепетала Мириэль, изо всех сил стараясь изобразить невозмутимость сестры Верены. – Бога заботит, что мы делаем в своей жизни, а не то, что мы носим.

Выражение лица женщины стало озадаченным. Она поправила очки на носу и сосчитала слова телеграммы Мириэль.

– Доллар и двадцать центов.

Мириэль протянула деньги, ее сердце все еще билось в бешенном темпе. Только отойдя и услышав, как женщина произнесла: «адрес», обращаясь к следующему клиенту, Мириэль успокоилась, что они доберутся до поезда без помех со стороны толпы или полиции.

Когда до прибытия их поезда оставалось всего семь минут, Мириэль подошла к Жанне, которая, будучи не в силах стоять, сползла по стене и теперь сидела. Она промокнула пот со лба девочки своим носовым платком.

– Держись. Мы скоро уезжаем.

Веки девочки дрогнули, открылись, и она кивнула.

– Сестра Верена будет ждать нас на станции, когда мы прибудем. – По крайней мере, Мириэль на это надеялась. Она поцеловала Жанну в лоб. – Мне нужно сделать короткий телефонный звонок. Я вернусь в мгновение ока.

Три таксофона расположились вдоль дальней стены рядом с кувшином для воды. Кабинки были отделены одна от другой перегородками, но не имели дверей, чтобы заглушить шум вестибюля. Мириэль прижала трубку к одному уху и прикрыла ладонью другое, чтобы заглушить шум.

– Алло? – произнес голос, когда оператор соединил ее.

Губы Мириэль задрожали, лишая ее возможности говорить. Она не ожидала такого быстрого ответа, не говоря уже о том, чтобы сразу услышать на линии голосе Чарли.

– Алло? – повторил он.

– Чарли! Это я, Мириэль.

В трубке стало тихо, и она снова произнесла его имя.

– Я здесь. Я… э-э… дворецкий сказал, что ты звонила.

– Несколько раз. Как Хелен? – спросила она, затаив дыхание в ожидании его ответа. Она не смогла бы вынести, если бы…

– С ней все в порядке. Уже дома и идет на поправку.

Мириэль отвернулась от микрофона и издала счастливый всхлип.

– О, слава Богу! Я хотела приехать к вам, но…

Снаружи донесся скрип замедляющихся колес поезда.

– Где ты? – спросил он.

– Я не могу сейчас говорить, но обещаю написать, когда…

– Ты ведь больше не покидала колонию, не так ли?

– Я все объясню, когда…

– Ты получила мое последнее письмо?

Настойчивость в его голосе заставила ее задуматься.

– Конечно, как бы я узнала, что Хелен больна?

Поезд прогудел, когда его визжащие колеса остановились.

– Мне нужно бежать, Чарли. Передай Хелен и Эви, что я люблю их и…

– Я отправил еще одно письмо и… ну, просто прочти его.

Шум в вестибюле усилился почти до оглушительного уровня, когда высадившиеся пассажиры столпились внутри. Мириэль нужно было идти, иначе они с Жанной рисковали опоздать на поезд, но ее ноги не двигались.

– И что в нем?

Он не ответил.

– Черт возьми, Чарли! Что в нем?

– Я никогда не винил тебя.

– Не винил меня в чем?

– В его смерти не было ничьей вины.

– Ты можешь произнести его имя, Чарльз. Он бы хотел, чтобы мы произнесли его имя.

– Не я был тем, кто разваливался на части всякий раз, когда кто-то упоминал о нем.

– Мой сын умер. Что я должна была делать?

– Наш сын, Мириэль! И все, что угодно, было бы лучше, чем пытаться покончить с собой.

Она вздрогнула и сжала запястье.

– Вот! Я сказал это! – продолжил он. – Ты хочешь называть вещи своими именами? Как насчет этого: самоубийство?

– По крайней мере, мне было не все равно! Ты вернулся в студию через неделю после его похорон.

На линии на несколько секунд воцарилась тишина.

– Послушай, зря я завел этот разговор. Я просто хотел, чтобы ты знала, что причина не в этом.

Мириэль взглянула на часы над дверью в вестибюль. Одна минута до отправления поезда.

– Причина для чего?

– Прочти письмо. Тебе не нужно ничего подписывать. Все уже сделано.

Желудок Мириэль сжался, а руки похолодели. Снова раздался гудок поезда.

– Чарли, я… я тоже тебя не виню, – прошептала она и положила трубку обратно на рычаг.

Глава 64

Мириэль вместе с Жанной, пошатываясь, вышли на платформу как раз в момент отправления поезда. Она подтолкнула девочку на первую ступеньку их вагона и схватилась за поручень. Поезд тронулся с места. Жанна качнулась назад, угрожая рухнуть на Мириэль и свалиться вместе с ней на платформу. Мириэль уронила саквояж и выставила вперед ладонь, уперев ее в спину девочки, пытаясь удержать ее в вертикальном положении. При этом она продолжала, спотыкаясь, бежать рядом с ускоряющимся составом, ее хватка на поручне ослабла. Отпустить его и вернуться за своим саквояжем? Она могла бы прожить без одежды, обуви и украшений, находящихся в нем. Но фотография, где они всей семьей на пляже, была бесценна и незаменима. Ее пальцы напряглись, сильнее сжимая гладкий металл. Вес Жанны давил на ее другую руку. Сумочка свисала с запястья.

Оглянувшись на свой саквояж, Мириэль запрыгнула на подножку поезда. Едва ноги обрели опору, ее качнуло назад, и рука соскользнула с поручня. Платформа закончилась, периферическим зрением она зацепила внизу в нескольких футах размытое пятно гравия. Как раз в тот момент, когда она практически падала, наверху в дверном проеме появился кондуктор. Он схватил ее за запястье. Как только она крепко встала на ноги, он потащил ее и Жанну вверх по лестнице и внутрь, бормоча череду проклятий.

В вагоне оказалось лишь одно свободное место. Жанна снова впала в беспамятство, прежде чем Мириэль смогла удобно разместить девочку на сиденье. Ее лицо было раскрасневшимся и горячим на ощупь. Белки глаз окончательно порозовели, а дыхание стало таким хриплым, что Мириэль испугалась, не появились ли в ее горле язвы. Слава Богу, им осталось преодолеть только один отрезок пути. Когда они прибудут в Батон-Руж, сестра Верена уже будет ждать их. Они могли бы начать лечение прямо в кабине машины «скорой помощи», пока она будет мчаться по Ривер-роуд.

Мириэль нашла место поблизости, чтобы встать, держась за поручень, торчащий из верхнего угла сиденья. На глаза навернулись слезы. От усталости, разочарования и скорби. Но она сдержала их, не желая привлекать еще больше внимания.

У нее были и другие фотографии Феликса, хотя ни одна из них не была такой дорогой. Она напишет Чарли, чтобы он немедленно отправил ей какую-нибудь из них.

Что он пытался сказать ей по телефону? Неужели он действительно не винил ее в смерти Феликса? Мириэль обвиняла в случившемся его. И себя. И Бога, и всех, кто хоть как-то был связан с этим событием, вплоть до рабочих, заложивших фундамент бассейна. Но больше всего – себя. Сдерживать слезы становилось все труднее. Она обмахнула лицо веером, делая вид, что ей очень жарко.

Поезд качнуло, и Мириэль врезалась в плечо женщины, сидевшей рядом с ней.

– Извините меня, – сказала Мириэль.

Женщина нахмурилась и ничего не ответила. От нее пахло маринованной капустой. От кого-то, сидящего поблизости – амбарной пылью. От другого – кулинарным жиром. Мириэль старалась не вдыхать слишком глубоко, сожалея, что у нее нет денег на билеты в первый класс.

Внезапно смех заклокотал внутри нее. Он вырвался прежде, чем она успела сжать губы, чтобы остановить его. Наверняка от нее воняло так же сильно, как от этих деревенщин. Воняло потом, болотной водой и несвежим шелком.

Несколько пассажиров посмотрели в ее сторону. Сделав над собой усилие, Мириэль взяла себя в руки. Смех не менее заметен, чем плач. Она не могла позволить себе делать ни того, ни другого, пока они с Жанной не окажутся в безопасности на пути в Карвилл.

Когда поезд наконец прибыл в Батон-Руж, Мириэль посторонилась, давая дорогу остальным пассажирам, прежде чем разбудить Жанну.

– Мне плохо, – пробормотала девочка, когда Мириэль обняла ее за талию и подняла.

– Знаю. Мы почти на месте.

Жанна зашаталась, затем рухнула обратно на сиденье. Мириэль села рядом с ней, закинула ее руку к себе на шею и снова поднялась на ноги. Они, пошатываясь, сошли с поезда на платформу.

На станции стоял гул людских голосов, напоминающий навязчивое комариное жужжание. Пассажиры толкали перед собой тележки, доверху нагруженные багажом. Среди царящей вокруг суеты мелькали ящики с цыплятами, разномастные стулья, звенела фарфоровая посуда. Здесь всегда было так оживленно?! Двое мужчин пытались выгрузить пианино из багажного вагона. Маленький мальчик вел сквозь толпу козу. Женщины несли под мышками эмалевые вазы и настенные часы.

Практически волоча на себе Жанну, Мириэль пробилась сквозь этот поток. Вестибюль и тротуар перед ним тоже оказались переполнены. Она поднялась на цыпочки и оглядела улицу. Никакой «скорой помощи». Она поискала глазами белую униформу санитаров и крылатые шляпы сестер, но не увидела в толпе путешественников ни того, ни другого.

Она отступила под козырек вокзала, прислонила Жанну к кирпичной стене, и принялась ждать. Почти через час количество поездов, останавливающихся на станции, уменьшилось, и толпа поредела. Тьма наползла на небо с востока, но западный горизонт все еще светился персиково-оранжевым. Не зная, с какой стороны приедет «скорая», Мириэль продолжала крутить головой вправо и влево. Жанна сидела рядом с ней прямо на земле, скрестив ноги и прислонив голову к голени Мириэль.

К ней подошел мужчина в дешевом хлопчатобумажном костюме. Он кивнул на старомодное и заляпанное грязью такси на другой стороне улицы и спросил, не нужно ли ее подвезти. От него пахло чесноком и табаком.

– Нет, спасибо, – ответила она, глядя мимо него. В любой момент могла приехать «скорая». Он пожал плечами и зашаркал дальше.

К станции подошел еще один поезд, высадилась новая порция пассажиров. Дневной свет померк. Зажглись уличные фонари. Полицейский, патрулировавший участок, прошел мимо в третий раз. Как и прежде, Мириэль одарила его непринужденной улыбкой, хотя ее сердце бешено колотилось. Однако на этот раз он не улыбнулся в ответ.

– Боюсь, вы не можете здесь задерживаться, мэм, – проговорил он.

– О, не волнуйтесь, мы не бродяги. Наша машина должна быть здесь с минуты на минуту.

Он взглянул на Жанну и нахмурился. Мириэль напряглась. Заметил ли он нарывы у нее на руках? Поймет ли он, что они прокаженные?

– Она пьяна?

Мириэль натянуто рассмеялась.

– Боже мой, нет! Она всего лишь ребенок. Устала от нашего путешествия, вот и все.

– Что у нее с руками?

– Э-э… – Спокойное поведение Фрэнка той ночью в баре снова всплыло у нее в голове. – Клубника. Представляете?! У нее аллергия на клубнику. Мы только что приехали из Опелусаса, где моя подруга испекла вкуснейший ягодный пирог, – я думала, что с шелковицей и вишней, – но будь я проклята, если там не было клубники. – Мириэль кивнула на Жанну. – Она съела целых два куска, прежде чем я поняла и…

Полицейский отмахнулся от нее.

– Учтите, вас не должно быть здесь, когда я вернусь.

Мириэль смотрела, как он неторопливо уходит, ее туго натянутые нервы медленно расслаблялись. Где же сестра Верена? Может быть, она не получила телеграмму или неправильно ее поняла?

Рядом заерзала Жанна. Им нужно как можно скорее добраться до Карвилла, где Док Джек и сестры могут оказать ей помощь. С каждым мгновением этого ожидания реакция проказы будет обостряться, и станет еще хуже.

На другой стороне улицы Мириэль увидела таксиста, слонявшегося возле своей машины, и помахала ему рукой.

– Я поеду, прямо сейчас, – сказала она.

Он сверкнул белозубой улыбкой.

– Рад служить. Вы и девочка?

– Да.

– Пятьдесят центов за милю. Куда вы направляетесь?

– Пятьдесят центов? Это в два раза больше стоимости галлона бензина!

– Большинство заправочных станций остались без топлива из-за наводнения, так что, я полагаю, это справедливая наценка.

– Наводнение? Какое наводнение?

Таксист бросил на нее любопытный взгляд, затем поднял с тротуара потрепанный лист газетной бумаги. «Разлив Миссисипи неизбежен», – гласил заголовок.

Это объясняло толпы людей на вокзале и гул беспокойства в воздухе. Она оглядела улицу в поисках более приличного транспорта, но несколько оставшихся такси уже были заняты. Жанна застонала у нее за спиной.

– Отлично. Ты знаешь дорогу в Карвилл?

Таксист вытянул руки и попятился.

– Эй, подождите, вы двое не больны, так?

– При цене пятьдесят центов за милю ты не имеешь права задавать вопросы, – сказала она с большей яростью, чем чувствовала.

– Доллар.

– Это грабеж!

– Доллар за милю, и ты должна заплатить вперед.

Мириэль скрестила руки на груди и вздернула подбородок.

– Ты – безумный шляпник, если думаешь, что я столько заплачу.

– Как тебе будет угодно. – Он скомкал газету и бросил к ее ногам, прежде чем отвернуться. – Я все равно не склонен помогать грязным прокаженным.

Она боролась с желанием ударить его по затылку своей сумочкой. Или крикнуть ему вслед, что это он грязный. Доллар за милю! Она могла бы нанять новенький сверкающий лимузин и за меньшую сумму. Если бы у нее были деньги.

Позади нее послышалось хриплое дыхание, и Жанна практически легла на твердый тротуар. Краем глаза, менее чем в квартале от себя, Мириэль заметила полицейского, который направлялся в их сторону.

– Подожди! – крикнула она.

Таксист обернулся, и она сошла с тротуара.

– Я не могу заплатить тебе вперед, но обещаю, как только мы приедем, я отдам тебе деньги.

Он покачал головой.

– Не пойдет.

Мириэль открыла сумочку и провела пальцами по атласной подкладке, словно надеялась каким-то образом найти пачку купюр, которую она пропустила раньше. Вместо этого ее пальцы коснулись медали Святого Христофора.

– А как насчет этого? – Она слегка потянула его за цепочку, чтобы показать мужчине. – Это чистое серебро.

Таксист подошел поближе и осмотрел медальон, вертя в мозолистых, потемневших от табака руках. Его едкое дыхание заставило ее съежиться. Он поднес медаль ко рту, как будто хотел укусить ее, но Мириэль отдернула ее.

– Ну?!

– Нет. Больше десяти баксов за такой кусок я не получу. А до Карвилла по меньшей мере тридцать миль езды. Есть еще что-нибудь в твоей хорошенькой маленькой сумочке?

Мириэль отпрянула назад.

– Нет!

– Очень жаль. – Он мотнул щетинистым подбородком в сторону Жанны. – Похоже, врач ей действительно не помешает.

– Если бы ты был порядочным парнем, ты бы отвез нас.

– Ну да, но я не такой.

– Это уж точно! – Когда она засовывала медаль в сумочку, тыльная сторона ее ладони задела что-то твердое, засунутое во внутренний карман. Ее пустой желудок сжало и скрутило. Но одного взгляда на Жанну было достаточно, чтобы понять, что она должна сделать.

– Как насчет этого? – Она вытащила кольцо Айрин из сумочки. Рубин сверкнул в свете фонарей.

– Другой разговор. – Таксист снова придвинулся ближе, протянув грязную руку. Мириэль вздрогнула от тягостного ощущения, что он забирает не только кольцо, но вместе с ним и кусочек ее плоти.

Прежде чем он успел снять кольцо с ее ладони, на некотором расстоянии позади раздался голос.

– Эй, вы, там.

Глава 65

Мириэль сомкнула пальцы вокруг кольца. В желтом свете уличных фонарей она разглядела стоящий недалеко фургон, запряженный лошадью, и мужчину, лицо которого скрывала тень. Новый прилив паники пробежал от кончиков пальцев Мириэль до самого сердца. Что, если он из полицейской группы, брошенной на ее поиски? Она оглянулась на Жанну, прикидывая, как далеко они вдвоем смогут уйти, прежде чем этот человек догонит их. Учитывая, что девочка едва могла стоять, не говоря уже о том, чтобы бежать, скрыться им не удастся.

– Эта дамочка доставляет тебе неприятности? – обратился мужчина к таксисту. Знакомый тембр его голоса отдавался в ушах Мириэль.

– Мы просто хотели заключить небольшую сделку, – ответил тот.

– Ни черта себе сделка! – Мириэль сунула кольцо Айрин обратно в сумочку рядом с медалью. – Больше похоже на вымогательство.

Таксист хмуро взглянул на нее, затем повернулся к мужчине в фургоне.

– Она и девчонка – прокаженные. Пыталась заставить меня отвезти их в колонию в Карвилле.

– Вот как?! – возмутился мужчина. – Тогда тебе лучше бежать от них. Дальше я сам этим займусь.

– Ты собираешься сообщить о них?

– Что-то в этом роде.

Таксист посмотрел на сумочку Мириэль так, как будто хотел схватить ее и убежать. Ее пальцы крепче сжали ремешок. Она устала и проголодалась, и будь она проклята, если не раздавит ему пальцы ног каблуком туфли, если он сделает хоть шаг в ее направлении.

Возможно, он прочел вызов в ее глазах, потому что повернулся и неторопливо направился к своему такси. Мириэль подождала, пока он отойдет на безопасное расстояние, прежде чем обернуться на фургон. Собирался ли этот человек донести на нее и Жанну или заковать их в цепи и отвезти обратно в Карвилл, она не хотела выяснять. Она сделала шаг назад к тротуару, где сидела девочка.

– Ты собираешься вернуться в Карвилл пешком, Полли?

Мириэль замерла. Мужчина снял котелок и провел рукой в перчатке по копне волнистых волос.

– Фрэнк?! – Она тряхнула головой и уставилась на него снизу вверх. – Какого дьявола ты здесь делаешь?

– Я тоже рад тебя видеть. – Он спрыгнул с повозки и передал поводья Мириэль. – Держи ровно, пока я принесу Жанну.

То, что Мириэль приняла за лошадь, запряженную в повозку, на самом деле было ослом. Тот самый осел, которого она сотни раз видела возящим припасы и щиплющим клевер в Карвилле.

– Где «скорая помощь»?

– Не хватало бензина, чтобы добраться сюда и обратно.

Фрэнк поспешил к тротуару и подхватил Жанну на руки. Она застонала, когда он уложил ее на лежанку фургона, но больше не пошевелилась.

– Она плохо выглядит.

– Я нашла ее такой вчера возле залива Кот-Бланш. Думаю, что это реакция проказы. У нее жар, новые поражения, воспаленные нервы…

– Залив Кот-Бланш? – Он посмотрел на нее с выражением, которому Мириэль не смогла дать определение. – Что, черт возьми, заставило тебя додуматься заглянуть туда?

– Это долгая история. – Она забралась на повозку. Фрэнк сел рядом с ней и взял поводья, встряхнув ими, чтобы заставить осла двигаться. Они молча ехали по городу, Фрэнк ловко лавировал то по одной улице, то по другой. Мириэль рискнула бросить взгляд в его сторону, но так и не смогла прочитать выражение его лица. Дневное беспокойство покинуло ее, оставив после себя пустоту и усталость. Ей очень хотелось положить голову ему на плечо. Закрыть глаза и забыть – на несколько мимолетных минут – обо всех испытаниях этого дня и о тех, что еще впереди. Но сжатая челюсть Фрэнка и напряженная поза держали ее на расстоянии.

– Почему приехал ты, а не один из санитаров? – поинтересовалась она, когда они миновали последний из городских уличных фонарей и свернули на Ривер-роуд.

– Прости, что разочаровал.

– Нет, это вовсе не так… Я так благодарна, что готова расцеловать тебя.

– Лучше тебе этого не делать, – сказал он совершенно серьезно.

– Это же просто такое выражение.

– Ты можешь подхватить больше заразы.

– Прекрати, Фрэнк.

– Просто дружеское предупреждение.

Но в его тоне не было ничего дружеского, и Мириэль почти пожалела, что упустила шанс уехать с таксистом.

– Я имела в виду, как ты узнал, что мы будем на станции?

– Двое беглецов решают бросить жизнь в бегах и вернуться. Ты думаешь, это могло долго оставаться тайной?

– Жанна не имела большого права голоса в этом вопросе.

Фрэнк оглянулся через плечо на фургон, где лежала девочка.

– Ясно, что нет. – Он перевел взгляд на Мириэль. – В отличие от тебя. Я думал, ты уже давно уехала в Калифорнию.

Упоминание о доме заставило ее внутренности заныть. Она могла бы оставить Жанну в его фургоне, задержаться в Батон-Руже и попытаться добраться в Лос-Анджелес. Но что потом? Пока она не вылечилась, риск для ее дочерей – будь то из-за болезни или клейма позора – слишком велик.

– Полагаю, что жизнь в бегах не для меня.

Фрэнк пристально смотрел на нее еще несколько секунд, от этого взгляда у нее по коже побежали мурашки. Затем он снова перевел взгляд на дорогу. Он объяснил, что услышал о телеграмме от Бригады Кресел-качалок, которая услышала от Мэдж, подслушавшей, как сестры обсуждали это в лазарете. Он видел, как сестра Верена уезжала с одним из санитаров в машине «скорой помощи» как раз перед ужином.

– Но они вернулись еще до того, как я доел десерт, – продолжал он, направляя осла вокруг выбоины. – Думаю, по пути они столкнулись с кем-то, кто предупредил их, что нигде в городе нет бензина. «Скорая» не могла добраться туда и обратно без дозаправки, поэтому они развернулись.

– Они просто собирались оставить нас там в таком бедственном положении?

– Нет. Мистер Ли узнал от Билли, который в свою очередь узнал от Нормы, что сестра Верена планировала утром позаимствовать машину Дока Джека. Но я подумал, зачем возиться с бензином, когда у нас есть этот совершенно замечательный осел и фургон?

Мириэль невольно улыбнулась. На этот раз ненасытная мельница слухов Карвилла сработала в ее пользу. Городские огни остались позади. Лес теснился по одну сторону дороги, а наклонная дамба – по другую. Фонари фургона покачивались в такт тяжелому шагу осла, отбрасывая перед ними блуждающий луч света.

– Сестра Верена дала тебе свое благословение приехать за нами?

– Я бы не стал этого утверждать. Но, учитывая все происходящее, думаю, она не будет слишком сердиться из-за этого.

Мириэль обхватила себя руками за талию. Все должно быть довольно мрачно, чтобы сестра Верена не возражала.

Одно из колес попало в ухаб, и фургон накренился. Жанна застонала.

– И все-таки – как тебе удалось ее найти? – спросил Фрэнк.

Мириэль рассказала ему всю историю – от своего решения на вокзале в Новом Орлеане до поисков отца Жанны и путешествия по водным путям и протокам с мистером Джессэпом. Из вопросов Фрэнка она поняла, что он знал этот район, по крайней мере, по репутации, и был удивлен, что городская девушка вроде нее так хорошо справилась в одиночку.

В свою очередь Фрэнк описал, как он протащил фургон мимо сторожки прямо под носом у сторожа Дойла.

– Но почему? – спросила она.

– Что – почему?

– Почему ты?

– Я уже сказал: прости, что разочаровал.

– Ты знаешь, что я не это имею в виду.

Он отвернулся, устремив взгляд на дамбу, возвышавшуюся вдоль дороги.

– Вода высоко-высоко. Говорят, самый большой показатель за всю историю наблюдений. Поднялась на четыре дюйма только за последний день. – Он говорил о песчаных вулканах, ослабленных дамбах, наводнениях в приходах на севере, и Мириэль больше не настаивала на своем вопросе. Она не до конца понимала серьезность ситуации, пока он не упомянул, что две баржи брошены на якорь в нескольких милях вверх по реке от Карвилла на случай, если дамба рухнет и больницу затопит.

Фургон накренился на колее на дороге, и Мириэль схватилась за борт, чтобы не выпасть.

– Это действительно может случиться? Больницу может затопить?

Фрэнк пожал плечами, но его напряженные руки выдавали его беспокойство.

– Говорят, наши дамбы одни из лучших на всем протяжении реки.

– Но если они разрушатся?

– Если это произойдет немного выше по реке, у нас должно быть несколько часов на эвакуацию. Если дамба прорвется на нашем полуострове, вода сметет все.

– Включая колонию?

Фрэнк кивнул:

– Включая колонию.

Остаток пути они проехали в молчании.

Глава 66

Они прибыли в Карвилл далеко за полночь. Сторож Дойл вздрогнул и проснулся, когда Мириэль постучала в окно караульного помещения. Он потряс головой и потер глаза, казалось, не узнавая ее. Неужели она так сильно изменилась за последнюю неделю? Она пригладила свои вьющиеся волосы и кивнула в сторону фургона, ожидающего на подъездной дорожке.

– Это я, Полин Марвин. Я вернулась вместе с Жанной. – Она надеялась, что, не упоминая Фрэнка, она, в случае чего, избавит его от месячного наказания. На снисхождение для себя она не рассчитывала, но ей удалось благополучно довезти девочку до больницы – а остальное ее не слишком заботило.

Сторож Дойл открыл ворота, и Мириэль забралась обратно в фургон. Они проехали мимо административного здания, не оглядываясь, пока не достигли лужайки, примыкавшей к женскому лазарету. Фрэнк понес Жанну внутрь, Мириэль бросилась следом за ним.

Сестре Лоретте выпало неудачное задание работать в ночную смену, и она сидела за столом медсестер, когда они ворвались в помещение.

– Положи ее сюда, – сказала Мириэль Фрэнку, указывая на свободную кровать.

Она повернулась к сестре, выражение лица которой колебалось между тревогой и шоком.

– У нее лихорадка уже полтора дня, может быть, дольше. Я думаю, что это реакция проказы.

Сестра Лоретта приблизилась к кровати. После быстрого осмотра она кивнула.

– Может быть, мне подготовить немного сурьмы калия[92]? – спросила Мириэль.

– Да, хорошая мысль. Я схожу за сестрой Вереной.

Мириэль поспешила к раковине, чтобы вымыть руки, в то время как сестра Лоретта направилась к выходу.

– Я могу чем-нибудь помочь? – уточнил Фрэнк.

– Нет. Тебе лучше уйти, пока не появилась сестра Верена. – Она закончила мыть руки и вытирала их полотенцем. Когда она отвернулась от раковины, он уже шагал к двери.

– Фрэнк!

Он остановился и выжидающе посмотрел на нее.

– Я… эм… спасибо, что подвез.

Разочарование промелькнуло на его лице, и она пожалела, что не сказала тех слов, которые первыми пришли на ум. Я люблю тебя. Он коротко кивнул и ушел прежде, чем Мириэль смогла собраться с духом.

Она смотрела, как закрывается дверь, страстно желая последовать за ним. Вместо этого она набрала лекарство в шприц и вернулась к постели Жанны. Она сняла с девочки одежду, обнажив всю степень обострения болезни. Многие повреждения, покрывавшие ее руки и ноги, прорвались и сочились молочной жидкостью. Отеки из-за воспаленных нервов натянули кожу. Оттянув веки Жанны, Мириэль обнаружила сухую слизистую оболочку и покрасневшие белки.

Она приготовила бетадин и ватные тампоны, чтобы сестра Верена могла сделать инъекцию, как только прибудет, затем поспешила к аптечке, чтобы смешать немного антисептического раствора для глаз.

Прежде чем Мириэль закончила, вернулась сестра Лоретта с сестрой Вереной. Сон покрыл коркой уголки ее глаз, а крылатая шляпа съехала набок. Она взглянула на Мириэль с легким удивлением, затем переключила свое внимание на Жанну.

– Как ее состояние?

– Думаю, что это сильнейшая реакция проказы. Лихорадка. Неврит. Иридоциклит. Изъязвляющие поражения конечностей и носовых ходов. Я подготовила три кубика сурьмы калия и сейчас готовлю антисептическое средство для ее глаз.

– Хорошо, очень хорошо, миссис Марвин. Остальное сделаю я.

– Мне разбудить доктора Яхимовски? – спросила сестра Лоретта.

Сестра Верена положила руку на лоб Жанны, затем прощупала отеки.

– Еще нет. Просто присматривайте за другими пациентами. – Она повернулась к Мириэль. – Заканчивайте с антисептиком, затем принесите таз с прохладной водой и губку. Нам нужно сбить температуру.

Мириэль кивнула. Она знала, что ситуация критическая, но присутствие уверенной сестры Верены помогло ей успокоиться. Они работали согласованно в течение нескольких часов, почти не разговаривая. Мириэль смочила глаза Жанны антисептиком и протерла губкой ее разгоряченное тело. Она очистила сочащиеся раны и смешала легкую пасту с трихлоруксусной кислотой, чтобы смазать их. Когда все было сделано и не оставалось ничего, кроме как наблюдать и ждать, она придвинула стул к кровати и взяла ладонь девочки. Сестра Верена сидела рядом с ней.

– Она ведь не ослепнет, правда? – прошептала Мириэль.

– Еще слишком рано о чем-либо говорить.

– А ее неврит?

– Ей понадобится операция, чтобы удалить нервные оболочки, если отек не спадет. Доктор Яхимовски примет решение по этому поводу утром.

Мириэль выглянула в окно лазарета. Ночное небо было бледным предрассветного фиолетового цвета.

– Вам нужно немного поспать, – сказала сестра Верена. – И принять душ.

– Но я…

– Вы можете вернуться и помочь мне, когда отдохнете.

– Вы же не собираетесь бросить меня в тюрьму за побег?

Губы сестры Верены дрогнули в подобии улыбки.

– Не сегодня.

Мириэль встала и взяла свою сумочку с раковины, куда она ее бросила второпях. На полпути к двери она остановилась и обернулась. Достав из сумочки медаль Святого Христофора, она вернулась и протянула ее сестре Верене.

– Спасибо.

– Рада, что он привел домой вас обеих в целости и сохранности.

– Откуда вы знали, что я не вернусь в Калифорнию, а отправлюсь на поиски Жанны?

– Я не знала. – Ее длинные тонкие пальцы сомкнулись вокруг медали. – Я просто верила.

Мириэль медленно кивнула. Возможно, это было лучшее, что мог сделать любой из них. Жаль, что в ней самой было так мало веры. Она направилась к двери, но сделала всего несколько шагов, когда в комнату ворвалась сестра Кэтрин.

– Еще один бюллетень от доктора Росса, – затараторила она, тяжело дыша и размахивая листком бумаги над головой.

Сестра Верена нахмурилась, подошла и выхватила бумагу из рук сестры.

– Нет необходимости устраивать сцену. – Но по мере того, как она читала, ее лицо мрачнело.

Сестры собрались вокруг. Мириэль тоже придвинулась ближе.

– Что там написано? – нетерпеливо спросила сестра Лоретта.

– Дамба в Плакеминс Пойнт вот-вот прорвется. – Сестра Верена вернула бумагу сестре Кэтрин, ее взгляд был прикован к дальней стене. Остальные выжидающе уставились на нее. Один из пациентов, лежавший через несколько коек от Жанны, влажно кашлянул. Другой пошевелился и застонал.

– Нам нужно подготовить пациентов, – произнесла она наконец. – У каждого должны быть отложены подушка, одеяло и смена одежды на случай, если будет отдан приказ об эвакуации. – Она сделала несколько шагов к двери, остальные сестры последовали за ней, как гусята, затем резко остановились. – Нам также понадобится запас еды и медикаментов на несколько дней. Носилки для слепых и прикованных к постели пациентов. Пандус, проложенный от дороги к вершине дамбы для людей в инвалидных колясках. А еще нужно позаботиться о пациентах в лазарете. Кто-то должен остаться здесь и… – Она резко повернулась и столкнулась со стайкой монахинь, топчущихся позади нее.

Мириэль рассмеялась бы, если бы ситуация не была такой ужасной.

– Сестра Кэтрин, разбудите остальной персонал и сообщите им о бюллетене доктора Росса. Сестра Лоретта, вы…

Мириэль слушала, как сестра Верена раздавала приказы, отмечая, как с каждым новым поручением количество свободных рук уменьшается. Такими темпами некому будет позаботиться о Жанне и остальных.

– Я помогу, – перебила Мириэль. – Я могу распространить информацию среди жителей.

Сестра Верена испытующе посмотрела на нее, но все-таки кивнула:

– Будьте осторожны, чтобы не создать панику.

Глава 67

Однако паника уже пустила корни, а ведь жители даже не знали об опасной ситуации в Плакеминс Пойнт. Ранние пташки, мимо которых Мириэль проходила по дороге из лазарета, были так озабочены разливом реки, что даже не спросили, где она была и какого черта вернулась. При обычных обстоятельствах подобного рода сплетни доставили бы больше удовольствия, чем возможность оказаться первым в очереди на рождественский ужин. Следуя совету сестры Верены, она ничего не сообщила о бюллетене, но велела им вернуться в свои комнаты и ждать новостей от своих комендантов в ближайшее время.

Быстрый подсчет домов (всего двадцать четыре плюс полдюжины коттеджей в Коттедж-Гроув), и Мириэль поняла, что в одиночку ей никогда не удастся обойти их достаточно быстро. Ее пальцы нащупали в сумочке кольцо Айрин. С ее легким отношением ко всему, подруга была бы просто подарком в этой ситуации.

Мириэль покачала головой и подавила свою печаль. Кто еще мог помочь? Мэдж была слишком резка. Остальные ее соседи по дому слишком легкомысленны. У мистера Ли слишком тихий голос. Она помедлила на перекрестке дорожки, ее взгляд скользнул мимо домов и деревьев к дальней лужайке. Еще одного человека уважали практически все обитатели колонии. И сейчас было не время переосмысливать свои чувства и избегать его.

Она трижды постучала в дверь Фрэнка, прежде чем он наконец ответил. Его волнистые волосы торчали под разными углами, а на одной щеке виднелся покрасневший отпечаток подушки. Из одежды на нем была только пара мятых брюк.

– Который сейчас час? – спросил он, щурясь в рассветном свете.

– Послушай, я…

– Что-то случилось с Жанной?

– Ее состояние не изменилось. Еще слишком рано для прогнозов. – Ее голос дрогнул.

– Тогда, если ты не возражаешь, я снова пойду на боковую.

– Мне нужна твоя помощь.

Он пригладил свои растрепанные волосы, голубые глаза смотрели мимо нее.

– Я больше не собираюсь тебе помогать, Полли. – Он начал закрывать дверь, но она втиснулась в щель.

– Подожди, речь о реке.

Он впустил ее и поставил кипятить кофейник, надевал рубашку и ботинки, слушая новости о бюллетене доктора Росса. Между глотками слишком горячего кофе они разделили между собой дома, а затем отправились распространять информацию. Мириэль сначала зашла к себе, чтобы оставить сумочку и переодеться. Без Жанны, бегущей по коридору, или Айрин в гостиной, подпевающей фонографу, здание казалось одномерным, как съемочная площадка фильма.

Если отбросить затхлый запах, в комнате Мириэль все осталось без изменений. Ее взгляд привлекла пустая тумбочка, и она вспомнила о фотографии, которую пришлось бросить на вокзале – последнем ярком свидетельстве ее прошлой жизни. Слезы навернулись на глаза, но она сморгнула их. Позже будет время испить эту боль. Если они переживут наводнение.

Она сопротивлялась желанию принять горячий душ и улечься на свой тонкий, как блин, матрас, и оставалась в здании ровно столько времени, чтобы переодеться в чистую одежду и уведомить соседей по дому о бюллетене.

Одна из женщин расплакалась, когда Мириэль сообщила новость. Другая побежала на чердак за своими чемоданами, хотя Мириэль повторила, что им разрешат взять с собой только подушку, одеяло и смену одежды.

В соседнем доме новость восприняли немного лучше. Еще до того, как она добралась до третьего, набежали тучи, и начался дождь. Капли падали легко и редко. Но слабый перестук по стеклам и на крыше заглушил ее заверения о том, что дамба еще не прорвана и сестра Верена просто хочет, чтобы все были готовы.

– Куда мы денемся? – спросила одна из женщин.

– Есть две баржи, готовые принять нас на борт.

– Как мы все там поместимся? – засомневалась другая.

– Уверена, что они сделали соответствующие расчеты.

– Вы знаете, кого здесь бросят, если придется выбирать между персоналом и прокаженными, – пробормотала первая женщина.

– Никто никого не бросает! Там достаточно места для всех нас, – отчеканила Мириэль, повышая голос, чтобы перекричать шум, хотя на самом деле она ничего не знала о баржах и о том, сколько людей они вместят.

Все утро ушло на то, чтобы оповестить остальные дома.

– Помните, на дорожках будет многолюдно, – слышала она свой голос снова и снова. – Не толкайтесь и не пихайтесь. Уступайте дорогу тем, кто несет носилки и везет инвалидные коляски.

Закончив обход, Мириэль вернулась в свою комнату и плюхнулась на кровать, не потрудившись раздеться. Но стук дождя по стеклу не давал ей уснуть.

Она сдалась и потащилась в душ. Она намылила каждый дюйм своего тела. Пот, грязь и копоть путешествия вместе с мыльной водой стекали в канализацию. Она оделась, не осматривая, как обычно, поражения и рубцы.

Снаружи небо заволокли набухшие серые тучи, зато дождь прекратился. Она заглянула в лазарет и обнаружила, что Жанна все еще спит и ее продолжает лихорадить. Влажная ткань накрывала ей глаза. Однако лекарство уменьшило отек от воспаления нервов и предотвратило хирургическое вмешательство. По крайней мере, на данный момент. Мириэль посидела с девочкой несколько минут, поглаживая ее руку и слушая небольшое радио, которое одна из сестер пронесла в лазарет тайком. В перерывах между рекламой мыла «Айвори» и жевательной резинки «Ригли» диктор глубоким голосом сообщил о наводнении от Иллинойса до Луизианы. Сотни людей погибли или пропали без вести. Сельские жители бежали в города. В одном только Батон-Руже скопилось более тысячи беженцев.

Расхаживая взад и вперед между больничными койками и шкафами с припасами, сестры и санитары периодически отвлекались на радио. Плакеминс Пойнт все еще держится, сообщал диктор, но на дамбе обнаружено еще несколько слабых мест, одно в Саутвуде, в шести милях от Карвилла, а другое на оконечности полуострова, где как раз находилась колония. Одна из сестер ахнула.

Сестра Верена вошла в лазарет и выключила радио, не дав им дослушать. Все разошлись по своим делам, а Мириэль отправили с пачками марли и медикаментами в классную комнату, где хранились все необходимые для эвакуации принадлежности.

Оставив припасы, Мириэль поднялась на смотровую башню. Вид с вершины поразил ее и заставил оцепенеть. Только верхушки прибрежных деревьев виднелись над бурлящей серой водой. Она плескалась у дощатых опор и сложенных грудой мешков с песком, защищающих дамбу. Вверх по реке две огромные баржи покачивались на волнах.

Вокруг царил хаос. Автомобили грохотали по Ривер-роуд, чемоданы и коробки торчали из багажников, сундуки и мебель были привязаны к крышам. Грузовики и фургоны возили песок, чтобы заделывать трещины в дамбе. Над головой пролетел самолет.

– Прямо как во время войны.

Мириэль вздрогнула при звуке голоса Фрэнка и обернулась. Он успел расчесать волосы с тех пор, как она видела его в последний раз, и его щеки были чисто выбриты. Он протянул письмо.

– Это пришло, пока тебя не было.

Аккуратный почерк Чарли поперек конверта. Она замялась, прежде чем взять его.

– Ты теперь лично занимаешься доставкой почты? – Она положила письмо в карман и повернулась обратно к реке. – Этим утром ты чуть было не захлопнул дверь у меня перед носом.

– Насчет этого… Думаю, я должен перед тобой извиниться.

– Ты мне ничего не должен. Это я все испортила.

В колонии раздался звонок. Мириэль подскочила, все ее тело напряглось, прежде чем она поняла, что это всего лишь сигнал к ужину. Ни один из них не двинулся к лестнице.

– Mais la, – сказал Фрэнк после напряженного молчания. – Думаю, я оставлю тебя наедине с твоим письмом.

– Подожди. – Мириэль глубоко вздохнула, ее глаза все еще были прикованы к вздувшейся реке. – Ты помнишь ту ночь в зале отдыха, когда ты поставил «Опасные приключения Полин»?

Он подошел и встал рядом с ней у перил, поставив одну ногу на скамейку.

– Насколько я помню, от первого кадра прошло всего несколько минут…

– Один из актеров в этом фильме – Чарли Уэст – мой муж. – Мириэль сунула руку в карман, ее пальцы скользнули по отклеившемуся краю марки. Она знала, не читая, что написано в этом письме. – Был моим мужем. Он разводится со мной.

Ровность собственного голоса удивила Мириэль. Она должна была бы задыхаться или плакать. Но по крайней мере один из них заслуживал свободы. И осознание того, что Чарли простил ее, что он вообще никогда ее не винил, давало и ей определенную горько-сладкую свободу. Может быть, наконец-то она тоже сможет сама простить себя.

Фрэнк молча стоял рядом с ней, пока еще один грузовик, набитый мешками с песком, неуклюже поднимался по дамбе. Легкий ветерок шевелил листья и волновал темную воду реки, создавая волны.

– Мне жаль, Мириэль. Правда.

Она посмотрела вниз на гниющее ограждение башни и провела пальцем по неровным инициалам каких-то давно забытых влюбленных.

– Есть здесь счастливые истории?

Фрэнк не ответил. Капля дождя упала на палубу рядом с ними. Потом еще одна. Мириэль замерла, прислушиваясь, но дождь так и не начался. Серое небо над ними, казалось, тоже ждало, затаив дыхание.

– Пошли, – сказал Фрэнк. – Надо поужинать.

Когда они начали спускаться по скрипучей лестнице, небо выдохнуло, обрушив поток дождя. Они еще не достигли земли, когда сквозь шум ливня раздался сигнал.

– Да идем мы! – пробормотала она. Сигнал прозвучал еще раз, и Мириэль остановилась, ее нога зависла над последней ступенькой. Это был не звонок к ужину, а резкий звук эвакуационного гудка.

Она встретилась взглядом с Фрэнком, и они побежали в сторону колонии. Ливень сделался косым от ветра, капли покалывали ее кожу, даже когда они добрались до крытой дорожки.

– Направляйся к баржам, – крикнул Фрэнк. – Я позабочусь о том, чтобы все вышли отсюда.

– Не дури. Мы поделим дома, как сделали раньше.

Он нахмурился, но она поспешила прочь, прежде чем он успел возразить.

Глава 68

Сердце Мириэль колотилось у нее в горле, когда она перебегала от дома к дому. Жители сновали мимо со своими эвакуационными свертками. Она собрала небольшую группу для помощи слепым пациентам, а затем продолжила путь.

Ее последней остановкой был дом восемнадцать, где Мэдж уже выводила соседей.

– Ты идешь, куколка?

– Мне просто нужно забрать свой сверток, – сказала Мириэль. – Я быстро.

Но, добравшись до своей комнаты, Мириэль поняла, что в то утро так старалась подготовить остальных, что забыла приготовить для себя эвакуационный пакет. Она оглядела все вещи, которые когда-то казались такими важными. Свой гардероб, полный платьев, обуви и шляп, коллекцию кремов и косметики, серебряную расческу и набор щеток. Если наводнение случится, все это будет потеряно. Она скомкала одеяло, выудила кольцо Айрин из сумочки и сняла со стены один из рисунков Эви. Все остальное должно было остаться.

Снаружи продолжал лить дождь. Каждая капля, казалось, несла в себе силу, способную наполнить реку до предела. Она направилась к лазарету, идя против потока опоздавших, спешащих к баржам людей.

Когда она добралась туда, Жанны уже не было. Неужели кто-то уже отвез ее на баржу? Среди этого хаоса никто не мог сказать наверняка. Мириэль еще раз осмотрела лазарет, почти ожидая обнаружить девочку, скорчившуюся за медицинским кабинетом или под пыльным старым аппаратом для гипертермии, словно это была игра в прятки. Но все очевидные укромные уголки и закоулки были пусты, а Жанна была не в том состоянии, чтобы играть.

Должно быть, кто-то уже перенес ее, решила Мириэль, несмотря на свое беспокойство. Она помогла сестре Лоретте усадить одну из последних оставшихся пациенток в инвалидное кресло и принялась толкать ее сквозь дождь к барже.

– Мы умрем? – спросила женщина, пока Мириэль с трудом везла коляску по скользким доскам на вершину дамбы.

– Конечно нет, – проворчала Мириэль, стараясь придать своему голосу больше уверенности, чем чувствовала на самом деле.

Наступили сумерки, и управлять переполненной баржей стало еще труднее. С одного конца палубу прикрывала низкая крыша, поддерживаемая толстыми опорами. Сестры собрали там пациентов лазарета. Мириэль помогла женщине, которую она вкатила на борт, лечь на низкую койку под навесом и накрыла ее заплесневелым одеялом военного образца. Она обследовала другие лежаки. Жанны нигде не было.

Сердце Мириэль билось с нарастающей тревогой. Дождь прекратился, однако палуба оставалась мокрой и скользкой. Только намек на свет просачивался сквозь пелену облаков. Она пробиралась сквозь толпу, расспрашивая о Жанне. Некоторые были слишком поглощены несчастьем, чтобы отвечать. Другие даже не знали, что Жанна вернулась. Никто не видел ее. Мириэль попыталась покинуть баржу, чтобы вернуться и обыскать колонию, но сторож Дойл не выпустил ее.

К тому времени, как она вернулась в импровизированный лазарет, она почти задыхалась от беспокойства. Жанны не было видно, а дамба в любой момент могла прорваться, и вода хлынула бы в колонию. Все, кто не успел на борт, обречены утонуть.

Мириэль покачнулась, ее затошнило от этой мысли. Неужели все ее усилия были напрасны? Внезапно в последнем ряду кроватей она увидела маленькую фигурку, закутанную в кучу одеял. Она поспешила туда и, затаив дыхание, откинула покрывало. Жанна, свернувшись калачиком, спала на лежанке. Мириэль всхлипнула от облегчения. Бережно укрыв ее снова, она промокнула сухие губы девочки водой, затем опустилась на пол рядом с ней.

Холодные пальцы ночи теребили ее влажную одежду и ползли по коже. Она завернулась в плед и засунула руки в карманы, чтобы согреться. Письмо Чарли задело костяшки ее пальцев.

Ближайшая масляная лампа, мерцающая из-за качки, давала достаточно света, чтобы читать, и Мириэль вытащила его из кармана. Дождь промочил конверт насквозь, размыв чернила. Но она все еще могла разобрать большую часть слов. Она приготовилась к злой иронии. Однако письмо мужа – то, что она смогла разобрать, – было на удивление нежным. Да, он подал на развод, конечно, скрыв истинную причину, чтобы предотвратить скандал в Голливуде. Но он написал, что всегда будет любить ее и будет продолжать передавать ее письма девочкам. Когда-нибудь, писал он, станет возможно рассказать им печальную правду о том, почему она уехала. Его последние слова поразили ее больше всего:

«По твоим письмам я понял, что ты пришла в себя и обрела вторую жизнь, несмотря на ужасные обстоятельства. Ты вдохновила меня сделать то же самое. В конце концов, это то, чего хотел бы Феликс. Мне только жаль, что нам не удалось совершить это вместе.

С любовью,

Чарли»

Мириэль сложила листок с растекшимися чернилами и сунула его обратно в карман. Рядом на койке зашевелилась Жанна. Она поправила одеяла и погладила девочку по щеке. На этот раз кожа была не горячей и не липкой. Дыхание стало мягким и спокойным.

Неужели Мириэль и вправду пришла в себя, как написал Чарли? Обрела вторую жизнь? Независимо от того, пощадит наводнение Карвилл или нет, лекарства от их болезни все еще не найдено. Что это за жизнь, когда ты находишься в клетке за забором, отлученный от остального мира?

Она положила голову на край койки и закрыла глаза. Это определенно была не та жизнь, которую бы она выбрала. Но Чарли прав: как бы то ни было, это – жизнь. И ей повезло, что не приходится проходить через все это в одиночку.

На рассвете она проснулась и обнаружила, что баржа все еще надежно привязана к берегу, а колония с ее проволочным забором и лабиринтом побеленных зданий все еще стоит. Койка Жанны, однако, была пуста. Мириэль расспросила сестер, но никто из них не видел, как она убежала.

– А что с дамбой? – уточнила она.

– Она разрушена в нескольких местах вдоль западного берега, – ответила сестра Верена. – Но нашу восточную сторону Бог пощадил.

Вздохнув с облегчением, Мириэль отправилась на поиски Жанны. Дождевые облака рассеялись вместе с ночью, и над водой повис легкий туман. Она пробиралась мимо обитателей колонии, некоторые еще спали, другие сидели в тихом благоговении, наблюдая, как над рекой встает солнце.

На носу баржи Мириэль обнаружила Фрэнка и Жанну, сидящих вместе и смотрящих на воду.

– Самое время тебе присоединиться к нам, chère, – проговорил Фрэнк.

Она села рядом с ними и обняла девочку за плечи.

– Разве ты не должна отдыхать на своей лежанке?

– Оттуда ничего не видно, – возразила Жанна. Ее голос был еще хрипловат, но покраснение белков прошло. – Я хочу быть впереди и в центре, когда мы отправимся вниз по реке.

Мириэль начала было говорить, что баржа надежно пришвартована, а дамба уцелела… и закрыла рот, чтобы не произносить эти слова. Ведь это прекрасно! Плыть вниз по реке к широко открытому заливу. Туда, где их болезнь не имеет значения. Ее рука крепче обхватила Жанну. Она поймала взгляд Фрэнка и улыбнулась.

Может быть, когда-нибудь.

Эпилог

Карвилл, Луизиана, 1942 год

Мириэль приготовила еще один шприц промина, когда последний пациент сел за стол и закатал рукав. Она передала инструмент Доку Джеку, который смазал кожу пациента бетадином, затем осторожно ввел иглу в вену. Недавние испытания сульфаниламида и дифтерийного анатоксина оказались безуспешными, но этот новый препарат отличался от них. После нескольких месяцев ежедневных инъекций узелки и поражения у пациентов начинали исчезать. Больные становились энергичнее, и у них появлялся аппетит. Конечно, были и побочные эффекты. Анемия, дерматит, аллергические реакции. Но на этот раз многообещающие результаты от применения препарата перевесили риски.

Минутная медленная инъекция, повязка – и пациент встал и готов уйти. Ничего похожего на многочасовое лечение, которое они пробовали в аппарате для гипертермии много лет назад. Мириэль убрала дополнительные принадлежности и загрузила использованные иглы в автоклав. Когда ее смена технически закончилась, она поднялась по лестнице лазарета на крышу, где несколько пациентов сидели в тени большой беседки, наслаждаясь вечерним ветерком. Перед уходом она пообещала уложить волосы одной из женщин в заколки – мягкие волны и завитки теперь были в моде. Кроме того, Мириэль была готова отвлечься любым способом от своего ползучего беспокойства о завтрашнем дне.

С этой высоты была видна вся территория Карвилла. Магнолии расцвели, а дубы раскинули свои сучковатые ветви над лужайками. В последние годы произошло бурное строительство. Огромный двухэтажный лазарет с красивой беседкой на крыше был построен девять лет назад и уже не считался новым. В прошлом году была добавлена модернизированная перевязочная клиника. Новое двухэтажное жилье из оштукатуренного бетона с аркадами красовалось на месте пешеходных дорожек и старых деревянных домов для пациентов. Лучше всего был театр в новом здании для отдыха. Бархатными занавесками и мягкими сиденьями он напоминал Мириэль дворцы кино в Лос-Анджелесе. И каждый раз, видя некогда знакомое лицо на экране, она все еще поражалась. С появлением звуковых фильмов карьера многих ее старых знакомых, включая Чарли, закатилась. Иногда она видела его имя в титрах в качестве сценариста или помощника продюсера и чувствовала определенную нежность. Но больше не ощущала ни вины, ни сожаления.

Она закончила с заколками и оставила пациентов на крыше бездельничать. По дороге к себе остановилась у дома номер пятнадцать. Две комнаты были переоборудованы под издательский офис и мастерскую для нового ежемесячного журнала колонии под названием «Звезда». Там она нашла Жанну, работающую за мимеографом[93].

– Тетушка Полли, – сказала Жанна, маневрируя на своем инвалидном кресле вокруг стола с бумагами в руке. Несколько лет назад она потеряла обе ноги из-за инфекции, но управлялась со своим креслом так же ловко, как ловцы креветок управляют своим траулером. Она протянула Мириэль только что отпечатанные страницы. – Что думаешь?

Название со слоганом гласили: «”Звезда”, проливающая свет истины на болезнь Хансена[94]». Внутри были статьи о предстоящем праздновании Дня больницы, усилиях по сбору средств для Красного Креста и бейсбольном матче Юниорской лиги Американского легиона. Там была страничка для дам и писем в редакцию. Даже доктор Росс внес свой вклад в виде статьи о новом препарате из группы сульфонов, который они пробовали в лазарете.

– Выглядит великолепно. – Она вернула страницы.

Депрессия преследовала Жанну после того, как она потеряла ноги. Мириэль была рядом с ней все это время, но именно работа с журналом вернула искру жизни и озорства в глаза девушки.

Прозвенел звонок к ужину, и Жанна бросила страницы на верстак рядом с мимеографом. Тоби высунул голову из кабинета. Он улыбнулся Мириэль, затем встретился взглядом с Жанной. Не говоря ни слова, они вдвоем помчались в столовую, деревянные колеса кресел едва не задели ногу Мириэль.

– Не забудь о завтрашнем дне, – крикнула она вслед.

Жанна оглянулась через плечо и улыбнулась.

– Я бы не пропустила такое.

Мириэль последовала за ними, наблюдая, как она и Тоби быстро удаляются, и их смех эхом разносился по галерее.

Направляясь домой, она прошла мимо десятков других жильцов, идущих в столовую. Многие были новичками и считали ее старожилом. Их, старожилов, осталось не так уж много. Мэдж и мистер Ли присоединились к Гектору и Айрин под орехами пекан. Каждый день она проходила мимо растущих рядов белых надгробий и чувствовала острую боль утраты.

Когда она поднялась по ступенькам, из хижины донесся запах жареного сома. Из проигрывателя звучало попурри сестер Эндрюс.

– Как раз вовремя, chère, – проговорил Фрэнк, когда она вошла. – Ужин почти готов.

Масло на сковороде стрельнуло и зашипело, когда он перевернул рыбу. С годами его зрение ухудшилось так, что даже толстые очки почти не помогали, и Мириэль беспокоилась, когда он стоял у плиты. Но он, казалось, приспосабливался к своему слабеющему зрению так же ловко, как приспосабливался к своим искалеченным рукам. Он был в числе пациентов второго круга испытаний, следующих за выпускным. Хотя новый метод не мог улучшить его зрение или обратить вспять десятилетние повреждения его рук, она наблюдала и радовалась тому, как с каждым днем ему становится лучше.

Она поцеловала его в щеку, но он притянул ее в крепкие объятья, отпустив, чтобы накрыть на стол, только когда сковорода начала дымиться. Она вымыла миску клубники из их сада и налила каждому по стакану чая. Ее чай был знаменит по всей колонии, но, как Мириэль ни старалась, он никогда не получался таким вкусным, как у Айрин.

А сом в исполнении Фрэнка оставался сочным и ароматным, как и в первый раз, когда она его попробовала. Она съела несколько кусочков, но обнаружила, что не воспринимает вкус еды.

– Тебе не стоит беспокоиться о завтрашнем дне, – успокаивал ее Фрэнк. – Вот увидишь.

– Это было так давно… – Она повернулась и посмотрела в окно, рассеянно приглаживая свои седеющие волосы. – Возможно, слишком давно.

– Чепуха, chère.

Пластинка закончилась, и Фрэнк встал из-за стола, чтобы сменить ее. Мириэль поковыряла свою рыбу, но не отважилась на еще один кусочек. Может быть, задуманное завтра было в конечном итоге не такой уж хорошей идеей. Ее взгляд переместился на дальнюю стену хижины, где рядом с пожелтевшими рисунками висела коллекция фотографий. Внизу стояли коробки из-под обуви, набитые письмами.

После того как в столовой наконец установили телефон, она звонила ежемесячно. Но было ли достаточно фотографий, писем и телефонных звонков, чтобы преодолеть время и расстояние, возникшие между ними?

Когда музыка заиграла вновь, это были уже не раскачивающиеся гармонии сестер Эндрюс, а веселые скрипичные и гитарные ритмы из старой коллекции Фрэнка в стиле кантри. Он вернулся к столу и протянул руку.

– Потанцуй со мной.

– Не говори глупостей, мы даже не закончили ужинать.

Фрэнк не пошевелился. Мириэль вздохнула и взяла его за руку. Они танцевали в небольшом пространстве между кухней и диваном. Сначала Мириэль едва волочила ноги, мысли витали далеко. Но вскоре ее походка оживилась, и она поймала себя на том, что смеется. Полились звуки следующей песни, медленной, напевной баллады, и Фрэнк притянул ее ближе.

– Твоя еда остывает, – сказала она, при этом кладя голову ему на плечо. Она закрыла глаза и почувствовала, как беспокойство покидает ее. Десять лет прошло с тех пор, как они поженились, и его постоянное присутствие все еще было убежищем. Даже сегодня пары не могли вступать в брак в часовнях Карвилла, и некоторые врачи угрожали стерилизовать пациентов, которые пробирались через дыру в заборе, чтобы пожениться, как поступили она и Фрэнк. К счастью, преобладали более хладнокровные головы, такие, как Док Джек. Они с Фрэнком провели месяц в тюрьме после возвращения, но с тех пор жили вместе в его хижине.

* * *

На следующее утро Мириэль одевалась особенно тщательно. Она села за маленький туалетный столик и уставилась на свое отражение. Прошла целая вечность с тех пор, как она в последний раз заносила в каталог морщины и пятна, отмечавшие ее кожу. Ее болезнь никогда не заходила так далеко, как у многих других пациентов. Несколько лет назад у нее было одиннадцать отрицательных кожных тестов подряд, прежде чем коварные бациллы снова появились на ее стеклах. Теперь вопрос был не в красоте или болезни, а в том, изменилась ли она настолько, что стала неузнаваемой. Фрэнк настаивал, что она такая же, как и раньше, Мириэль не была уверена. Ее жизнь в Карвилле можно было счесть счастливой, но у каждого здесь были свои шрамы. Если не на коже, то на душе.

Они встретили Жанну на лужайке под дубами и принялись ждать. Девушка достала губную гармошку и заиграла, пока посетители стекались из дома на плантации. Одна песня превратилась в две, три, четыре. Несмотря на тень, кожа Мириэль стала липкой от пота.

Что, если они и не придут? Что, если они передумали?

Было ли это игрой воображения Мириэль, или мелодия Жанны стала медленной и печальной?

Затем еще одна машина проехала по Ривер-роуд и остановилась у караульного помещения, прежде чем свернуть на подъездную дорожку к большому дому. Мириэль прищурилась, пытаясь разглядеть пассажиров, когда они выходили из автомобиля. Сестра Верена поприветствовала их и указала в сторону дубов.

– Это они? – спросила Жанна.

– Я… я не уверена, – пролепетала Мириэль, хотя ее кости гудели от уверенности. Посетители пересекли лужайку и направились к живой изгороди. У Мириэль перехватило дыхание. Лицо Эви похудело, а фигура округлилась. Ее волосы – того же каштанового оттенка, что и у Чарли, – были уложены по последней моде. Теперь это была уже не девочка, а молодая женщина, такая же милая и очаровательная, какой была шестнадцать лет назад. Ее спутницу Мириэль тоже узнала. Не столько по виду, сколько по зову сердца. Хелен.

Мириэль бросилась навстречу. Сквозь пеструю тень дубов, мимо часовен, до самой живой изгороди. Там она замялась. Но ее дочери не остановились. Они пронеслись мимо барьера и упали в ее ожидающие объятия.

Заметки автора

Вдохновением для этой истории послужила небольшая книга, на которую я наткнулась в библиотеке моего родного города: «Карвилл: Воспоминания о проказе в Америке» Марсии Годе. Я считала, что проказа, или болезнь Хансена, как ее предпочитают называть сегодня, – это хворь, существующая где-то далеко в стародавние времена. Я не знала, что эта болезнь когда-то была характерной для некоторых частей Соединенных Штатов или что от 150 до 250 новых случаев заболевания по-прежнему регистрируются здесь каждый год. Больше, чем факты и цифры, меня поразили рассказы тех, кого отправили в Карвилл. Их страдания и триумфы. Клеймо позора, которое они пережили, и борьбу за то, чтобы это изменить. «Вторая жизнь Мириэль Уэст» основана не на истории жизни какого-то конкретного человека, а на темах и событиях, описанных многими людьми.

В то время как персонажи родились из моего воображения, обстоятельства их жизни основаны на правде и истории.

Карвилл начинался как Луизианский приют для прокаженных в 1894 году. Два года спустя сестры из конгрегации «Дочери милосердия» прибыли, чтобы помогать ухаживать за пациентами. В 1921 году Служба общественного здравоохранения Соединенных Штатов взяла это место под свой контроль, и оно стало национальным лепрозорием. До конца 1950-х годов в большинстве штатов было законным принудительно помещать на карантин людей с болезнью Хансена. Большинство этих пациентов были направлены в Карвилл, многие навсегда остались там. После десятилетий неудачных попыток найти лекарство, врачи Карвилла в 1940-х годах впервые применили новое лечение сульфонными препаратами, которое в конце концов привело к излечению. В результате пациентов больше не заставляли оставаться в изоляции для ухода и лечения. Но годы болезни и дискриминации нелегко преодолеть, и несколько пациентов предпочли жить в Карвилле до самой смерти. Сегодня это место используется Национальной гвардией Луизианы и является домом Национального музея болезни Хансена. Я настоятельно рекомендую посетить его.

Я стремилась как можно точнее описать Карвилл и жизнь его обитателей. С этой целью я прочла мемуары и письма, истории и медицинские тексты. Я просматривала старые карты и изучала статьи в журнале «Звезда», выпускаемом в Карвилле, и его предшественнике «Звезда Шестьдесят Шесть». Но по двум пунктам я действительно позволила себе вольности. Терапия лихорадкой была опробована на пациентах Карвилла описанным в романе способом, но не раньше 1930-х годов, то есть через несколько лет после того, как это описано в книге. И хотя в 1927 году Миссисипи действительно разлилась, и две большие баржи встали на якорь возле Карвилла для эвакуации, на самом деле пациенты никогда не поднимались на борт. Я надеюсь, что читатель простит эти незначительные преувеличения.

При написании книги я узнала много нового об этом недуге, а также о своих собственных предубеждениях и заблуждениях. Болезнь Хансена – это бактериальная инфекция. Вопреки распространенному мнению, она не очень заразна. На самом деле девяносто пять процентов взрослых не могут заразиться ею, так как их иммунная система легко борется с бактериями. Это не та же самая болезнь, о которой говорится в Библии. Это не результат нечистоплотности или аморального образа жизни. Сегодня ее лечат в амбулаторных клиниках с использованием комбинации антибиотиков, принимаемых в течение одного-двух лет.

Те, кому интересно узнать больше, могут посетить веб-сайт музея, https://www.hrsa.gov/hansens-disease/museum, или ознакомиться с этими книгами:

«Карвилл: Вспоминая о проказе в Америке» Марсии Годе, «Больше не одинок» Стэнли Стейна, «Чудо в Карвилле» Бетти Мартин, «Болезнь отдельно» Тони Гулда, «Король микробов» Джонни Хармона, «Из тени проказы» Клэр Мэнс и «Лекарство Карвилла» Пэм Фесслер.

Благодарности

Каждая книга – это свое собственное путешествие. Иногда автору может казаться, что он двигается в одиночку, но в игре всегда есть направляющие руки – подталкивающие, расспрашивающие, обучающие – и книга, благодаря этому, в конце концов становится намного лучше.

Элизабет Шекснайдер, куратор Национального музея болезни Хансена в Карвилле, штат Луизиана, спасибо Вам за помощь в моих исследованиях. Ваше уважение к жизни пациентов и персонала Карвилла вдохновила и покорила меня.

Майкл Карр, мой агент, спасибо за Вашу честность, Вашу веру и за то, что Вы подтолкнули меня к лучшей истории. Мой редактор, Джон Скогнамильо, Вы даете мне свободу творить, никогда не отказывая в поддержке и мудрости. Спасибо. И моя благодарность всей команде в Кенсингтоне, без которой эта книга никогда не нашла бы своих читателей.

Первые читатели Тоня Тодд, Мэри Кортни Нинг и Вероника Клаш. Спасибо вам за все, что вы привносите в мое творчество и в мою жизнь.

Моя группа «А»: Дженни Баллиф, Эйприл Хаито, Анджелина Хилл, Венди Рэндалл и Эмбер Орнелас Фредерик. Ваши здравые советы никогда не подводят. Ваша поддержка дает мне крылья.

Семья Гарсии. Estoy muy agradecida por su ayuda.[95]

Написание этой книги напомнило мне, насколько ценна семья – та, в которой ты родился, и та, которую находишь на своем жизненном пути. Стивен и все те, кто так близок моему сердцу, спасибо вам за то, что разделили со мной это путешествие!

Примечания

1

Коктейль, изобретенный в начале XIX века. В составе: джин, содовая, сок лайма.

2

Американский журнал, выходящий шесть раз в год. Основан в 1821 году.

3

Зад, ягодицы (франц.)

4

В ирландском фольклоре разновидность фей, предвещающих смерть. Издают пронзительные вопли, в которых будто бы «сливаются крики диких гусей, рыдания ребенка и волчий вой».

5

Скачки чистокровных лошадей в США.

6

Американский актёр и режиссёр. В 1927 году стал одним из 36 членов-основателей Академии кинематографических искусств и наук.

7

Монотипный род кактусов. Растение размером с дерево, произрастающее в Мексике, Калифорнии и Аризоне.

8

Морской госпиталь США № 66 – национальный лепрозорий.

9

Здесь – тем не менее (франц.).

10

Небольшая пьеса или сцена, обычно комического характера, разыгрываемая между действиями основной пьесы.

11

Своеобразная по культуре и происхождению субэтническая группа французов, представленная преимущественно в южной части штата Луизиана, именуемой Акадиана.

12

Дорогая (франц.).

13

Никелодеон был первым типом крытого выставочного пространства, предназначенного для показа проецируемых кинофильмов в Соединенных Штатах.

14

Рудольф Валентино – американский киноактёр итальянского происхождения, секс-символ эпохи немого кино.

15

Аналог Масленицы, веселый праздник перед католическим Великим постом. Дословно переводится как «жирный вторник».

16

Действующая церковь, концертное заведение и благотворительный центр для бездомных в Ислингтоне, Лондон, Англия.

17

Тропическое вечнозеленое дерево, высотой до 20 метров. Масло из семян растения широко применяется в аюрведической медицине.

18

Ядовитая ящерица семейства ядозубов. Название дано ей по реке Хила в Аризоне.

19

Шоколадный батончик, содержащий арахис, карамель и помадку, покрытый шоколадом. Создан в 1920 году.

20

Пятый по величине остров Гавайского архипелага. В 1866 году, в связи с широким распространением проказы на Гавайских островах, на острове Молокаи была открыта колония прокаженных.

21

Название монахинь конгрегации «Сестры служительницы Иисуса в Евхаристии».

22

Американский журнал, посвященный политике, моде и другим аспектам массовой культуры. Издается с 1913 года.

23

Американский профессиональный боксер, киноактер, чемпион мира в супертяжелом весе.

24

Первая мировая война.

25

Как дела, сеньора? (исп.).

26

Неплохо (исп.).

27

Да (исп.).

28

Карантинное учреждение для изоляции инфекционных больных.

29

Слава Богу (исп.).

30

Алкогольный коктейль на основе джина, лимонного сока, сахарного сиропа и газированной воды.

31

В сентябре 1906 года компания Victor представил новую линейку фонографов с усиливающим рупором, спрятанным внутри деревянного шкафа, при этом рупор был полностью невидим. Это внутренние рупорные машины, зарегистрированные под торговой маркой Victrola.

32

Актерское амплуа, наивная девушка.

33

Инструмент, применяемый для телесных наказаний в школах США. Представляет собой вытянутую ударную пластину с рукоятью; рукоять, как правило, плоская и составляет одно целое с пластиной.

34

Калвин Кулидж – 30-й президент США (1923–1929).

35

Основная функция Бюро запрета заключалась в том, чтобы остановить продажу и потребление алкоголя.

36

Дословно «Бревна Линкольна» – американский детский конструктор с набором миниатюрных деревянных бревен с зарубками.

37

Изобретение немецкого химика Роберта Бунзена.

38

Трахеостомическая трубка – медицинское изделие, которое вставляется в искусственно созданное отверстие гортани.

39

Блюдо американской кухни, распространённое в штате Луизиана. Представляет собой густой суп со специями, похожий по консистенции на рагу.

40

Стрижка подразумевает под собой открытую шею и зону ушей.

41

Ирен Касл – известная в начале двадцатого века танцовщица и актриса немого кино.

42

Американская актриса, звезда немого кино и секс-символ конца 1910-х годов.

43

Температура тела в США измеряется в градусах по Фаренгейту. Нормальной считается 98,6 градуса.

44

Карточная игра.

45

Мой отец (франц.).

46

Мама (франц.).

47

Алкогольный коктейль на основе бурбона, воды, дробленого льда и свежей мяты.

48

Обтекаемая стрижка, объемная в верхней части головы и со сглаженными боками.

49

Американский актер немого кино, сценарист и режиссер. В 1921 году обвинен в изнасиловании и непреднамеренном убийстве. В 1922 году обвинения были сняты.

50

Американская актриса немого кино. В 1920-х годах ее имя фигурировало в деле об убийстве актера и режиссера Уильяма Дезмонда Тейлора. Этот скандал, а также заболевание актрисы туберкулезом способствовали закату ее кинокарьеры в конце 1920-х годов.

51

Мне очень жаль (исп.).

52

Прозвище эмансипированных молодых девушек 1920-х годов, завсегдатаев джазовых клубов, танцующих «новомодные» и «малопристойные» танцы: чарльстон и шимми.

53

Сооружения для хранения сыпучих материалов.

54

Музыкальный стиль, появившийся в США 1920 году. Также ассоциируется с кантри-музыкой.

55

Рычаг на проигрывателе грампластинок, на который крепится головка с иглой – звукосниматель.

56

Любая гитара, на которой играют, перемещая стальной прут или подобный твердый предмет против щипковых струн. Гитара располагается горизонтально.

57

Бадд Шульберг – американский сценарист.

58

Сесил Блаунт Демилль – американский кинорежиссер и продюсер, лауреат премии «Оскар» за картину «Величайшее шоу мира» в 1952 году.

59

Chocolate Kisses – это нежное суфле на вафельном основании, покрытое тонким слоем шоколада.

60

Американский бренд. Смесь, состоящая из попкорна со вкусом патоки, покрытого карамелью, и арахиса.

61

Американский джазмен, пианист, певец, композитор, руководитель оркестра. Один из наиболее значимых представителей традиционного джаза.

62

Быстрый социальный танец, возникший в Сан-Франциско в начале XX века.

63

Шляпа с высокой тульей и узкими полями.

64

Старая Площадь (франц.).

65

Просто поиграть в бильярд (франц.).

66

Дословно «Театр на миллион долларов». Первый кинотеатр, дворец кино, построенный в США в 1917 году.

67

Шоколадный батончик из арахиса, карамели и нуги.

68

Процесс уменьшения чувствительности тела или его части вплоть до полного прекращения восприятия информации об окружающей среде и собственном состоянии.

69

65.56 градусов по Цельсию.

70

Рудольф Валентино умер 23 августа 1926 года.

71

Разновидность фольклорных оборотней, представляющая собой человека с волчьей головой.

72

Шоколадный батончик с нугой.

73

Американская актриса, звезда немного кино и секс-символ 1920-х годов.

74

Проклятие, дерьмо. (франц.)

75

«Рождение нации» – американский художественный немой фильм Дэвида Гриффита, где афроамериканцы показаны глупыми и сексуально агрессивными по отношению к белым женщинам.

76

Устаревшая единица массы.

77

Старая рождественская традиция.

78

День красных букв – это любой день особой значимости или возможности.

79

Католический рождественский гимн, известный со второй половины XVIII века.

80

Американский музыкальный коллектив, созданный Гидом Таннером в 1926 году.

81

Блюдо мексиканской кухни.

82

Блюдо мексиканской кухни.

83

Полая игрушка из папье-маше, наполненная сладостями и сюрпризами.

84

Швейцарское национальное блюдо, которое, как и фондю, готовится из расплавленного жирного сыра.

85

Супруга 30-го президента США.

86

В оригинале «For He’S A Jolly Good Fellow» – «Потому что он такой славный парень». Популярная песня, которую поют, чтобы поздравить человека со значительным событием.

87

На следующий день после Марди Гра, в Пепельную среду, начинается Великий пост. В этот день священник посыпает прихожанам головы пеплом или наносит на лоб крестное знамение.

88

Луис Барт Майер – американский кинопродюсер, известный как руководитель и один из основателей голливудской киностудии Metro-Goldwyn-Mayer и американской Академии кинематографических искусств и наук.

89

Одна из первых железных дорог в США.

90

Протестантская конфессия, распространенная главным образом в США и Великобритании.

91

Тип двух-, иногда трехмачтового парусного судна.

92

Рвотное средство.

93

Машина для трафаретной печати, предназначенная для оперативного размножения книг малыми тиражами.

94

Другое название проказы.

95

Я очень благодарна за вашу помощь (исп.).

Content

Аманда Скенандор
Вторая жизнь Мириэль Уэст

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 9

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 36

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 62

Глава 63

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Эпилог

Заметки автора

Благодарности

Примечания