Иван Басаргин

Распутье

© Басаргин И. У., наследники, 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

* * *

О творчестве Ивана Басаргина

Имя талантливого писателя Ивана Ульяновича Басаргина (1929–1976) хорошо известно приморцам старшего поколения. В начале 1970-х гг. читатели сразу приняли его «Сказ о Чёрном Дьяволе», повесть «Акимыч – таёжный человек» и замечательные рассказы о других обитателях таёжной глубинки. Однако Басаргину хотелось реализовать свой самобытный дар в крупных литературных формах. Им была задумана тетралогия, которая охватила бы столетний период (с середины XIX до середины XX в.) движения крестьянской вольницы на восток и укоренения на далёкой окраине. Поразительно, как быстро были написаны первые три романа («В горах Тигровых», «Дикие пчёлы», «Распутье»). Первый вышел при жизни писателя в 1975 г. Судьба второго оказалась печальной: тираж был уничтожен, поскольку подлинная история дальневосточных староверов не соответствовала идеологическим догматам советской эпохи. Формальным поводом послужило наличие в тексте старых (китайских) географических названий. Работа над третьей книгой, несмотря на тяжёлую болезнь автора, была завершена 27 апреля 1974 года.

Сегодня поклонники творчества Басаргина получили возможность ознакомиться с романом «Распутье». Колоритные характеристики персонажей основаны прежде всего на личных наблюдениях писателя, хорошо знакомого со старообрядческой средой, выходцем из которой он являлся. Примечательно, что Басаргин не идеализирует этих ревнителей «древлего благочестия». Пожалуй, впервые нам представлена столь неоднозначная картина потаённой жизни приморских староверов. Чего стоит трагическая и одновременно страшная фигура Степана Бережнова, отца главного героя. В этом человеке уживались добро и зло. Он сам вынес себе приговор: «Жил не во славе и умираю не в чести».

Действие в романе ограничено сравнительно небольшим периодом, включающим Первую мировую и Гражданскую войны, но уже в самом начале повествования видно, насколько глубокими были противоречия в российском обществе той поры. Даже в такой, казалось бы, сплочённой среде, как старообрядцы, автор находит антиподов. С одной стороны, это бескомпромиссный пацифист Алексей Сонин, а с другой – Макар Сонин, убеждённый сторонник большевиков: «Эти люди праведны, они врать не умеют».

В центре романа судьба главного героя Устина Бережнова, озабоченного извечным поиском правды и справедливости. Он блестяще проявил себя в сражениях Первой мировой: стал Полным георгиевским кавалером, дослужился до офицерского чина. Эти страницы романа могут служить замечательным историческим источником. По замыслу автора Устин воюет в составе Уссурийской («дикой») дивизии под командованием генерала Хахандокова. Подлинная фамилия генерала – Хагондоков (Хагундоков). В 1898–1901 гг. он служил в охранной страже КВЖД, а в 1917 г. был губернатором Амурской области и наказным атаманом Амурского казачьего войска. Таким образом, на определённом этапе его жизнь была связана с Дальним Востоком. Охранников КВЖД в народе называли «хахандоковскими солдатами». В 1914–1915 гг. генерал командовал 2-й бригадой Туземной конной дивизии. Эти казаки-конники были известны как «дикая дивизия», так что, создавая биографию своего героя, писатель умело использовал реальные факты.

Параллельно с картинами боевых действий Басаргин показывает мирную жизнь в глубоком тылу на берегу Восточного океана. И здесь люди также размышляют о жизни и смерти, о предназначении человека, об идеальном государственном устройстве и обсуждают программу большевиков, в том числе статьи Ленина. А рядом с их жизнью идёт скрытая жизнь «наших братьев меньших», где, чтобы выжить, сильный убивает слабого, но на поверку выходит, что человеческое сообщество устроено так же, хотя люди не говорят, что они произошли от волков и тигров, а говорят, что их создал Бог.

На этом фоне выделяется образ «естественного человека» Арсё Заргулу, ороча из рода Красного волка, побратима старообрядцев – Устина Бережного, Петра Лагутина, Романа Журавлёва (Журавушки). Его философия, на первый взгляд, проста: «Кто берёт от земли больше, чем может съесть, тот хунхуз». Однако именно Арсё, чтобы помочь партизанам, продаёт корни с заветной плантации женьшеня, спрятанной на чёрный день.

Роман представляет собой широкомасштабное полотно с множеством персонажей. По воле автора на фронтах Первой мировой Устин Бережнов впервые встречает будущих белых атаманов Ширяева, Колмыкова и будущего красного командира Гаврилу Шевченка. Они станут активными действующими лицами во второй части романа, посвящённой Гражданской войне на Дальнем Востоке. Как видим, наряду с вымышленными персонажами в сюжетную ткань произведения Басаргин вводит реальных исторических лиц, известных жителям края не только по учебнику истории, но и по рассказам местных старожилов. Несколькими умелыми штрихами писатель набрасывает портрет Константина Пшеницына, одного из руководителей партизанского движения в Приморье, видного партийно-государственного деятеля, репрессированного в 1937 г. Намёк на трагическую судьбу Пшеницына можно усмотреть в его описании – «красавец-мужчина с грустными-прегрустными глазами».

В конце романа автор приводит Устина Бережнова к большевикам. Басаргину удаётся не погрешить против истины, заставив «покраснеть» бывшего убеждённого монархиста. Не последнюю роль в такой метаморфозе сыграл фактор японской интервенции. Басаргин – прекрасный психолог, хорошо понимающий мышление русского крестьянина. Не случайно его Устин не уступает дорогу вооружённому японскому отряду: «…им никто не дал права размахивать мечами на нашей земле». Именно в этом вопросе наметились непримиримые разногласия между «красными» и «белыми», опиравшимися на поддержку интервентов.

Безусловно, творчество Басаргина развивалось под влиянием литературного наследия «золотого века» русской литературы, а также классиков советской эпохи, в частности А. Н. Толстого, А. А. Фадеева и особенно М. А. Шолохова. Устин Бережнов очень близок Григорию Мелехову из «Тихого Дона». Личность каждого из них сформировалась в специфическом пространстве обособленной группы русского народа – казаков (Григорий) и старообрядцев (Устин). Обоих героев роднят метания в поисках истинного пути. В тексте приморского писателя есть свой «любовный треугольник»: Устин и Груня, Саломка и Устин. Познакомившись с романом «Распутье», читатель не разочаруется: это оригинальное произведение, которое не затеряется в потоке популярной исторической прозы. Роман раскрывает новые грани самобытного таланта приморского писателя, чья жизнь была до обидного коротка.

Л. Е. Фетисова

Часть первая. Августовские грозы

1

Земля и небо, небо и земля. Дружить бы, жить бы, но, похоже, и боги не живут в мире. То жарища – не продохнешь, то такая сорвется гроза, что ходуном ходит земля, качаются сопки, дыбится тайга, всё в грохоте и смятении; звери бегут в поисках пристанища, птицы летят в свои гнезда. Знобко в тайге, тревожно в тайге…

Ещё тревожнее людям. Они стремятся убежать под крышу дома, откреститься от Ильи Пророка, чтобы он не пустил огненну стрелу в грешника. Ведь все, хоть чуть, да грешат. Грозы мимолетны. А вот война, войны, не проходят, как грозы…

Ушёл Устин на войну. Саломка, жена его, часто выходит на тоскливый пригорок у реки, подолгу стоит. Бывает, что змеятся молнии, рыкают громы, секут её дожди – не уходит. Всё смотрит на запад, на заход солнца. Прошла гроза, обдул тайгу ветер, солнце подсушило таёжный тракт, запылила дорога. Идут и идут парни на войну. Молодые, задорные, есть и злые, затаённые. Но больше смешливых. Не кручинься, мол, молодица, поклон Устину передадим, дай добраться до германца, мы его враз шапками закидаем. Смеются, а в глазах страх. Смеются, а в глазах злоба. Шутникам не верь, они всегда были в миру опасны как царю, так и отечеству. Смеются, а сами сердито сосут едкие самокрутки. Косматы, патлаты, души врасхрист. Прощаются взглядами с тайгой, землей, небом. Тревожатся: впереди война, впереди неизвестность… Шибко и за всех тревожится Саломка – добрая, тихая, пугливая, как косуля, готова всех обнять, над каждым поплакать. Но молчит, кусает пунцовые губы, останавливает плач.

Идут, маленькими ручейками вливаются в бурный поток, чтобы неудержимым водопадом ринуться в карусель войны. Нет, не надсмехаются над наивной Саломкой, наоборот, кланяются в ноги, что любит, что ждет, зовет к себе. Идут, чтобы из человека превратиться в штык, боевую единицу, роту, полк, армию, – потерять свое лицо, свое имя. Идут трусливые, идут смелые, но те и другие боятся. Боятся за себя, за свои семьи, за свою землю.

Война…

Там Устин. Там ее брат Макар. Будто это было вчера, видит Саломка, как она отпустила серебряное стремя, Коршун взял с места в галоп и скоро растаял за пылью. Унес Устина на войну. Не плакала Саломка, может быть, еще не научилась плакать, не успела осознать, какая пропасть разделила их. Ушла на пригорок, упала на колени, воздела руки к небу:

– Господи, защити! Господи, оборони от лютой смерти! Прости ему все согрешения – вольные и невольные! Пресвятая Дева Мария, заступись! Святителю Христов Никола, не дай умереть без покаяния!

Молила со стоном, молила от чиста сердца…

Прошел обоз, но не ушла Саломка с печального пригорка, ждет, чтобы проводить унылым взором обозы новобранцев. На погост идут. Пока живы, но зов войны и их поглотит, как поглотил Устина. Ни весточки, ни писульки. Значит, погиб. Пора молиться не за здравие, а за упокой. Погиб… И теперь уж без слов, а только глазами просит Саломка мужиков прознать про Устина. Отворачиваются мужики от просящего взгляда, пожимают плечами. Что передать, понятно, но где и кому?

Всё реже и реже будят тишину переливы мирской гармоники. Ушли гармонисты на войну. Всё тише и тише крики и стенания. Слезы выплаканы, крики осели в сопках. Скоро пошли задубелые и матерые мужики. Эти не говорят лишних слов, не собираются закидать шапками германцев. Первые не закидали, видно, шапок не хватило, а уж вторым и подавно не закидать. Молчат и о победах. Побед пока не было, была лишь кровавая мешанина, о ней слышали, она напоминала о себе извещениями о смерти солдат…

Прошел еще десяток подвод. Телеги отстучали колесами по камням и скрылись за поворотом. Солнце клонилось к закату. Припало к горам, осело за сопки. И вдруг полыхнуло жуткое зарево. Закат вспенился кровью. Спал закип. Минута. Еще минута. Заходили грозные сполохи, будто кто взорвал закат изнутри, он брызнул искрами кипящей стали, подмял под себя бирюзовую синь, охватил огнем полнеба. Края туч замалинились. По ним прошли цвета побежалости. Кажись, потух. Но нет, там, где был закат, заметались молнии, загрохотали громы. Молнии секли и поджигали вершины сопок, громы дробили каменные крепи, вгрызались в землю.

Всё замерло и затаилось: не пискнет пичуга, не рыкнет зверь, не плеснется рыба в реке.

От заката в небо поползли кровавые лучи. И ползли, и ползли… Охватили полнеба, всё небо… И враз потухли.

Попятилась от жуткого заката Саломка, увидев в этом зареве страшное знамение, подхватила подол сарафана, бросилась в деревню, чтобы рассказать людям о неземном видении. Но люди тоже его видели, они высыпали из домов, с перекошенными от страха лицами смотрели на запад. Там еще раз блеснула молния, ударил раскатисто гром, казалось, от него сейчас валом падет тайга. Из грозовых туч выкатился большой сияющий шар и тихо поплыл над тайгой. Все разом бросились в дома. Завыли собаки, замычали коровы. Шар лопнул. Стало темно и серо.

Бра́тия собралась в молельне, чтобы помолиться и рассудить, что это было за знамение.

– Не к добру, – мрачно обронил Степан Бережнов. – Не к добру!

– А было ли оно, добро? Рази война – это добро? Не к добру… – протянул Алексей Сонин. – К гибельности рода человеческого дано то знамение. Кто не утратил разум, тот должен, как един, восстать супротив войны.

– Вчерась Журавушка видел на кладбище Ивайловки собаку Макара Булавина (царство ему небесное) Бурана, или как наши его прозвали – Черного Дьявола, – проговорил Исак Лагутин. – Тоже он появился не к добру. Как быть? Как жить?

– Не давать наших ребят в царскую армию, – тянул свое Сонин.

– Нишкни! Изменщик! Молчать! Всем двоедушникам дадим укорот.

– Ежли кто двоедушник, то это ты, Степан Алексеевич. Любая война – это есть зло. Не хмурься. Выступал и буду выступать против войны. И не от бога эта война, а от дьявола. Надо еще поразмыслить, от кого дан нам царь?

– Молчать! – рыкнул Бережнов и перекрестился.

Черного Дьявола тоже устрашило кровавое зарево и непонятный огненный шар. Но не побежал. Ему бежать некуда. Его дом – тайга. Лег на жухлые травы, пристально смотрел на закат. А когда начало смеркаться, то расслабил тело, положил голову на лапы и забылся в собачьем раздумье.

Он уже много дней петляет по тайге, кого-то ищет. А кого? Последнего друга забрало море: ушел корабль с новобранцами, а с ними и Федор Козин, на германский фронт. А где же первый? Вчера был у него на кладбище. Что-то удержал собачий ум о Макаре.

Поднялся и снова затрусил в сторону Ивайловки. Вышел на кладбище… Вот дрогнула в небе первая звездочка. Широкая долина реки Улахе сузилась от сумерек. Черный Дьявол сел на хвост у могилы Булавина, поднял голову и густо завыл.

Завыл, когда зашло солнце. Звери, люди услышали его вой. В Ивайловке застучали калитки, послышались тревожные голоса. Третий раз вот так воет Черный Дьявол: первый раз услышала такой же вой толпа, когда погиб Макар Булавин, второй – когда пароход увез на войну его друга Федьку Козина, и этот, которым Черный Дьявол оплакивал свою нескладную судьбу.

Вой напугал людей. В этом вое они услышали предвестие напастей: мора, болезней, смерти…

Хомин, а с ним несколько охотников схватили винтовки и бросились на вой, чтобы убить бесовскую собаку, чтобы остановить те беды, какие могли свалиться на людей. Не добежали. Остановились. Зашевелились волосы под картузами. Не сговариваясь, повернули в деревню.

Наступала ночь, а с ней одиночество, тревога. Умолк Черный Дьявол. Затрусил по распадку. В полночь остановился под старым раскидистым дубом, лег и задремал. Всё, что связывало его с людьми, осталось за сопками. Метались собачьи сны, шепталась тайга, шуршали звезды.

Вой Черного Дьявола услышала и Саломка, и, может быть, впервые к ней пришла такая тоска по утраченному, боль душевная, страх за судьбу Устина… Жалела она его и раньше, но как-то не так сильно. Ушла в дом, чтобы на печи забиться в тихом плаче, неслышном стоне. Строг и жесток свекр, не терпит бабских причитаний. За это ненавидела Саломка свекра, даже дыхание его было ей противно. Но молчала.

Черный Дьявол трусил по тайге. Уходил к темной громаде Сихотэ-Алинского перевала. Уходил надолго. Там меньше гнуса, там ближе звезды, которым Черный Дьявол может без опаски изливать свою тоску, выплакивать свою боль. Они услышат, они поймут его крик, пусть не помогут, но поймут.

Выбежал на сопку. Перед ним лежала ночная тайга. В распадках тьма, над тьмой латки туманов, тихие, дремлющие, а под туманами вскрики, чьи-то осторожные шаги, шорохи, опасливые звуки. Но Дьявол не шарахался, не бросался от шорохов и вскриков. Он знал свою силу, никого не страшился.

Тучи закрыли звезды. Черный Дьявол поднял голову и послал вой черному небу, черной тайге. Вой, вылизывая ложки́ и распадки, прокатился по тайге, взлетел на сопку, растаял в тучах…

Мечутся люди. И им бы завыть, излить в плаче горе. Но люди не волки, молча переносят боль, страхи и тоску. Черный Дьявол своим воем всё сказал, и его поняли звери и зверюшки. В крике душевном разобрались. А вот люди? Не хочет понять душевных страданий Саломки Степан Бережнов. Не хочет увидеть, что его сноха, может быть, только сейчас начала по-настоящему любить Устина, тосковать уже как по родному человеку. Вот она мышонком выскользнула за дверь в ночь, чтобы послать свою мольбу небу, выплакаться без посторонних глаз. Спросить бога, почему молчит Устин. А следом свекр. Зашипел змеей подколодной, схватил невестку за толстую косу, намотал на руку, начал бить по щекам.

– Мужа на войну, а сама за ворота? Убью, стерва!

Задохнулась Саломка в немом плаче. Такое сказать? Рванулась. Упала. Закричала:

– Ты, ты послал Устина на войну! Ты убивец, волк, самоед! Ты страшнее Черного Дьявола. Слышишь, воет. Он душу твою оплакивает. Мама-а-а-а!

– Такое отцу!..

Избитую, внес в дом, бросил на лавку…

Шагнул во тьму Федор Силов… Известный всей тайге рудознатец, искатель редких камней. Он пока не ушел на войну. Его сумел отстоять Эдуард Эдуардович Анерт[1], знаменитый геолог. Доказал верхам, что такие рудознатцы, как Силов, много нужнее здесь, чем на войне. Перевел его на казённую разведку, чтобы застраховать от фронта.

Шагнул и застыл. Силов тоже узнал голос Черного Дьявола. Шагнул и замер. Замер и затревожился… От этого воя и ему стало тоскливо и неуютно, и, чтобы отогнать тоску, он вскинул винчестер и трижды выстрелил в небо.

Черный Дьявол труси́л по тайге через ночь на восход солнца. Брел через речки и речушки. И так день, ночь, еще день и еще ночь. Уходил подальше от людей. А куда, он и сам не знал. Зов предков-волков звал его в таежные дебри. Встречных обходил. Кто они? Может быть, бандиты, каким был его злой хозяин Безродный, а может быть, добрые люди, как Макар Булавин, Федор Козин. Инстинкт заставлял держаться подальше ото всех.

Пришел на речку Кривую, поднялся на взлобок[2], провыл в надежде услышать ответный вой собратьев. Но его не было.

Треснул сук под лапой тяжелого зверя. Ветер донес запах тигра. Пес зарычал, напрягся. Но не побежал, как это делал раньше. И для тигра было внове, чтобы волк рычал на него. Вылетел на поляну, ударил себя хвостом по бокам, поднял шерсть на загривке и зарычал, да так, что качнулись кусты, показал большие тусклые клыки. Дьявол не дрогнул; сильный, матёрый, готов был дать бой тигру. И тигр сдался, еще раз ударил себя гибким хвостом, зевнул, медленно пошел в сопку.

Лег Дьявол на землю и закрыл глаза. Зовущий вой поднял его. Бросился на зов. От него шарахались звери. Подал знак. Ему ответила волчица. Она звала в свое логово, звала на помощь…

2

Арсё Заргулу, ороч из рода Красного волка, душевно метался. В этом году он дал слово духу гор, что покажет своим побратимам Устину Бережнову, Петру Лагутину, Роману Журавлёву заветную плантацию – те корни женьшеня, место которых знал только он. Война помешала выполнить завет. Остался в родных местах из троих лишь Журавушка. Но честно ли будет, если он ему одному отдаст то богатство? Не обидится ли дух гор за порушенное обещание? А потом, Журавушка… Сдержит ли он слово, что никому больше не покажет то место? Жадноват. Сейчас стал покладистее, но так ли уж изменился, чтобы не разгорелась жадность от дорогих корней? Голова кру́гом. Великий охотник Тинфур-Ламаза, пуля которого никогда не летела мимо, говорил: «Будет большая беда у твоего народа, твоих друзей – веди их на заветное место, отводи их беду. Сообща отводи́те. В одиночку беду не отвести…» Но можно ли отвести такую беду, как война? Ведь старый удэгеец считал большой бедой голод и только голод.

Ушел Арсё в сопки, чтобы там разобраться в душевной путанице. Спросить совета у духа гор. Сел на вершинке сопки, там же, откуда слал вой, свое собачье горе Черный Дьявол. Задумался. Арсё – человек, а не собака, у него горе глубже, тоска шире. А ко всему он стал другим, чем был десять лет назад. Многому научили русские, многое подсказала жизнь. Любить и ненавидеть – этого еще мало, а вот разобраться надо, кто виноват, что идет война. Если первыми напали германцы, то они плохие люди, если русские, то, значит, у них плохой царь. И за что должны умирать на войне его побратимы, Устин и Пётр? Разве земли мало? Разве в тайге звери перевелись? Если мало земли у тех же германцев, так пусть идут сюда без оружия, ставят дома рядом с русскими, удэгейцами, орочами и мирно живут. Земля большая, на всех должно хватить, зачем же убивать человеку человека? Хунхузы[3] – это понятно. Те во все времена жили разбоем, но если бы все люди объявили войну хунхузам, то давно бы их не было.

Права мать Петра, знаменитая лекарка баба Катя, что все люди – братья, только веры они перепутали; а может быть, затем и перепутали, чтобы ради своей веры убивать друг друга. Но это уже не от богов, это идет от главных хунхузов, которым нужна та война. Ведь не убивает Журавушку Арсё, больше того, дружат, хотя верят в разных богов. У Журавушки бог живет в небе, один в трех лицах, а у Арсё их много, и все живут на земле.

Грустно смотрел, щуря глаза, на изломанную линию горизонта, на родную тайгу, в которой родился, в которой и умрет. Все умрут. Без войны умрут. Так зачем же торопить смерть?

И здесь, под жарким августовским солнцем, прошли неуверенность, растерянность, снова вернулись силы. Глаза стали яснее, сильно захотелось жить, творить добро для людей. Может быть, дух гор влил силы в Арсё? Всё может быть. Арсё давно приметил, что духи гор, воды, неба, земли добрее и покладистее небесного бога русских. Они не грозят, зря не наказывают, не судят человека за грехи. Обманщику и двоедушнику они могут не показать корни женьшеня, помешать добыть зверя, за большое зло послать болезни. Русский же бог грозит и пугает за каждую проделку, а сам, похоже, грехов не боится. Войну затеял. Людей убивает. Духи гор карают тех, кто начинает войну, как покарали когда-то Хаули и все народы.

– И боги, и духи – все они, как люди, ошибаются, – проговорил Арсё и поднялся с валежины. Твердо решил вести друга и показать дорогую плантацию.

В тайгу ушли корневщики[4], ушли на самую мирную охоту на свете – искать свое счастье, свой панцуй[5]. Мирную… Но далеко не мирно вели себя хунхузы. Они ловили на тропах тех, кто пытался уйти от дани, ловили и убивали. Заговорили о банде Кузнецова, который сумел собрать вокруг себя дезертиров. Эта банда убивала людей за кусок хлеба. Были случаи нападения на деревни. Объявил себя императором тайги свирепый Юханька, тот Юханька, который несколько лет работал у Хомина, кажется, и сейчас продолжал поддерживать с ним связь. Разослал по деревням приказ, сколько дани должна выслать та или иная деревня.

В ответ на этот приказ деревни ощетинились винтовками и берданами[6]. Степан Бережнов, бывший волостной старшина, а ныне наставник Каменской староверской общины, не снимая с себя сана, начал создавать боевую дружину для борьбы с хунхузами. На его призыв откликнулись стар и мал. Юханька узнал, что Бережнов создал дружину, и в ответ на это объединил свой отряд с отрядом Кузнецова. Решили напасть на Каменку, взять в плен или убить Бережнова. Голодные и затравленные дезертиры согласились с предложением Юханьки. Все знали, что, возьми они Каменку, то можно будет много лет жить безбедно. Уж у кого, у кого, а у староверов золотишко водилось, а там еще и скот, лопотина, едома – живи не тужи!

Но глуп и доверчив оказался Юханька. Не знал он, как хитер Степан Бережнов. В тайгу бежали «дезертиры» Красильников и Селедкин. Скоро они влились в банду Юханьки, стали глазами и ушами Бережнова, а когда банда пошла войной на Каменку, исчезли, и в заполохе никто не заметил их исчезновения.

Бережнов ждал бандитов. Дружинники в коротком бою разбили Юханьку и Кузнецова. Хунхузы и бандиты бежали. Их не преследовали. Бережнов был уверен, что снова на много лет обезопасил русские деревни в этой долине. Но дружину не распускал. Более того, приказал выставлять дозоры у каждой деревни.

Объезжая деревни, он щурил глаза, о чем-то думал… Уж не о том ли, что скоро, может быть, сбудется его мечта и он силами своих дружинников сможет поставить в тайге таежную республику? Но пока молчал.

После того-то боя и задумался Арсё: если его убьют, то никто не узнает о плантации женьшеня, которая в будущем могла бы выручить людей из беды. Мир зыбок, мир зол, мало ли что еще может случиться! Решил показать плантацию Журавушке. Поверил побратиму. Да и нельзя в тайге жить без веры. Он слышал однажды, как Бережнов сказал: «Коли командир не верит солдатам, то он обязан застрелиться, а на худой конец, подать в отставку. Человек, который не верит человекам, уже не человек, а труп…»

Примерно такое же говорил Тинфур-Ламаза. Он будто предчувствовал смерть, завел Арсё и его друга на плантацию, сказал:

– Об этой плантации знали сотни и все верили друг другу. Но теперь из той сотни остался я один. А один не смеет хранить тайну предков. О ней должны знать многие. Теперь знаете вы. Первый корень здесь посадил мой пращур, когда еще жила Хаули. Вот он, смотрите. Почему до сих пор не нашли эти корни пришлые люди? Потому что их охраняют духи гор. Зачем посажены эти корни? На случай большой беды. И здесь была большая беда, когда тряслись горы, будто они простыли, выплевывались из речек воды, будто в ложе не хватало места, пришел голод. Не пришли в тот год в наши реки горбуша, сима, кета, ушли из тайги звери. Долго шли грязные дожди. Зимой был большой снег. Люди начали умирать. Весной, когда сошел снег с гор, вождь нашего племени привел людей на плантацию. Накопали много корней, унесли их в Китай, отвели смерть и голод. Это было двести лет назад. Мы снова посадили корни здесь. Бельды и ты, Арсё, живы будете – вместе с духами гор охраняйте эту плантацию, умрет один – будет жить второй. Умрет второй – будет жить третий. Случится беда, вы приведете сюда честных людей и выкопаете эти корни. Но не все, старый корень нельзя трогать: дух гор обидится и накажет вас и весь ваш род. Теперь тайну этой плантации знаем мы трое. Вы можете стать джангуйдами[7] – купцами, но тогда вы обесчестите себя и потеряете свое лицо. Корни не ваши, они для всех народов. Но я верю, что останетесь людьми. Если не останетесь, то зачем же жить?

Убит хунхузом Тинфур-Ламаза. Вырезали семьи Бельды и Календзюги Тарабановы, семью Арсё тоже. Остался жив только он…

Арсё встретил Журавушку, сказал:

– Я поведу тебя в тайгу, чтобы передать тебе тайну предков. Человек и смерть всегда ходят рядом. Как только человек рождается, рядом с ним становится смерть, не отстает ни на шаг. Потом будет царство безмолвных душ, а со всем этим уходит и память. Ты будешь после моей смерти моей памятью.

3

Солнце выплыло из-за гор после крепкого сна – большое, румяное, косило глаза на заспанную землю, умытую росами, приостывшую за ночь. Окатило лучами тайгу, как ливнем, родило в росах радугу. Качнулись туманы, духмяный пар пахнул от земли, от листовой прели. На все голоса, еще дружнее, зацвенькали пичуги, славя день, солнце и жизнь. Запорхали бабочки. Гулко и ёмко хлюпала роса по листве, стекая с деревьев. Земля и солнце, солнце и земля! В дружбе, в доброте. И как не впасть в анимизм человеку и не обожествить всё это? Кто объяснит, кто ответит, отчего, из чего на земле столько оттенков и красок? Кто и как их родит?

Взять весну, она первая украшает землю цветами. Здесь и горицвет, и ветреница, и ландыш, что источает неповторимый аромат. Летом выбрасывает цветок пион, сколько в нем красок, сколько оттенков! Или шиповник, который впитал в себя все рассветы и закаты земные. Или эта легкая зоревость на цветах женьшеня, блёклая, скромная, но сколько силы в корнях! А ведь все растут рядом, берут соки, впитывают краски из одной земли. Или бабочка… Кто ей дал столько красок? Нет, всё это чуду подобно. Всё это не подвластно пониманию человеческому. А что ему подвластно? Вот Алексей Сонин, право же, начал загибать в сторону старик, кричал на совете:

– Человек – это тоже чудо земное! Это диво, кое не нашло своей стези! Не поняло, что оно есть и будет едино с землей, тайгой, зверем. Ежли оно и разделило себя, возвеличило себя, то только во вред себе. Не бог создал человеков, а человеки создали себя и бога. Все идет от земли, от природы. Несть ничего выше на свете, чем природа. Оглянитесь, что творит человек! Мы с вами пришли сюда, когда здесь шумела тайга, когда здесь рыкали звери за околицей, что же осталось сейчас? Мы уже зверя добываем за несколько верст от деревни, скоро будем ходить в глухомань. Ежли бы бог создал человека, то он бы должен дать ему и разум. Ан нет, созданный богом человек не носитель добра, а носитель зла. Всё рубит, всё губит. Дальше будет еще хуже.

– Тогда от чего же произошел человек?

– От чего-то неведомого, но только не от бога. Ежели бог создал человеков, то он при создании должен был отнять у них зло, войну, научить делать землю садом, а не разбитым ковчегом. Куды ни глянь, там и чинит зло человек. А уж стрелять в человеков – это не от бога, а от неразумности людской.

Кончился этот крик тем, что Сонина высекли, отлучили от братии, наложили жесткую епитимью с постом и поклонами, закрыли в бане для просветления ума. До чего договорился: отринул бога, а с богом выплеснул и человека.

Сонин сидел в бане и вспоминал великого деда Михайло Бережнова, который когда-то говорил:

– Все люди смертны, но бессмертен Творец. Смертен человек, но бессмертны его дела. Кто Творец всего сущего? Тому объяснения нет. Но только не бог, ибо бог, ежели бы он создал такое, то он мог бы легко создать землю обетованную, сделать людей добрее и чище. Но он и этого не может. Так как же он смог создать такое диво, как человек?! Тайна создания человеков и всего земного мне неведома, хоша я и прожил полтора века, прочел тыщи книг, познал тайну Вселенной и течение звезд. Но вы будьте везде подвижниками добра, а не зла. Забудьте о своих стязаниях, отдайтесь до конца людям; забудьте свои беды, живите бедами своего народа. Помните, что все рождены дыхом земли, должны и жить во имя земли. В лучине тепла немного, но и она может согреть руки. Один человек не сила, но и он может повести людей за добром. Нет и не может быть выше и чище человека, творящего добро. Бог забыл о добре, вы его должны воскресить, стать бессмертными. Аминь.

– Значит, ты, деда, отрекаешься от бога? Отрекаешься уже на смертном одре? – спросил его внук, Степан Бережнов – сверстник Алексея Сонина.

– Отрекаюсь и не боюсь суда божьего. Бога нет, но есть неведомый для меня Творец. Кто он? Это вам доведется познавать. Человек был зверем, но обрел каплю разума, стал человеком. Но тот разум пустил по худому руслу. Значит, он убьет себя и все живущее. Есть Творец, а мы все его подмастерья. Помогать надо Творцу. Аминь.

Вспомнил тот давний разговор Алексей Сонин, тяжко задумался: «Кто же я? Никто! Трусливый подмастерье, даже не бунтарь-одиночка, каким был Макар Булавин… Запутан мир человеков. Страшен мир человеков. Всякий норовит наступить на глотку другому. А зачем? Господи, как все сложно! Если бы знать правду о боге! Знать правду о Творце всего сущего! Пошел бы за ним без оглядки. Всё во тьме, всё в нетях[8]. Нет, всё это сказания. Тот бог, кто остается человеком, кто во имя народа отдает себя, свою душу, чувствует боль людскую, доброту свою сеет не жалеючи. Где же правда? Человек убивает человека. Человек ненавидит человека. Человек человеку – враг, а не друг. Сказал супротив – стал чужим. А рази у меня своего ума нет?! Рази я ослеп и перестал думать?! Ежли я говорю неправду, то докажи то словами, делом, а не силой. Просто будь человеком…»

Метался Сонин. Знал, что ему на этот раз простят, что пошел против своих, простят, потому что он человек с вывертом, с чудинкой, перешумит и успокоится, мол, это не Макар Булавин.

Человек – это диво. Но пока что это диво воевало, ругалось, дралось, и всяк защищал свою думку. Возможно, глупую, но свою.

…Черный Дьявол подошел к негаданной подруге. Наделю назад здесь прошел отряд хунхузов. Зазевался волк и был убит. Оставил волчицу одинокой. Теперь ей на помощь пришел Черный Дьявол. На то, что он черен, волчица не обратила внимания. Она лишь поняла, что он ей друг и помощник. Вышла на лужок, настороженно поблескивая глазами, потянулась к Дьяволу, прогибая спину.

Познакомились. Свои «люди». Затрусили в сторону логова.

Четыре волчонка настороженно встретили гостя. С рычаньем шмыгнули в нору. Дьявол втиснулся следом. Вытащил волчат из норы. Тут же начал расширять логово. Волчица лежала в стороне и спокойно посматривала на Дьявола.

Перед закатом повела Черного Дьявола на охоту, чтобы попутно рассказать, кто где живет, с кем дружить, на кого нападать. Повела его к границе тигровых владений. Она очень боялась тигрицы. Хотела увести выводок подальше от страшной соседки, но страшилась растерять волчат в дальнем переходе. Терпела и растила волчат. Учила их: «Вот здесь живет сохатый, злюка и забияка. Не трогали мы его, но он сам уже много раз нападал на волков, даже если мы его обходили. Пытался забить меня, заколоть рогами-сохой. За сопкой есть солонцы, туда во множестве приходят косули, изюбры – бери любого. В дубках живут кабаны, но лучше их не трогать: табун охраняет огромный секачи́на, чертом бросается в бой. Вон в тех пихтачах живут кабарожки, там их тьма-тьмущая. Можно брать на тропах. За той скалой, тем же распадком бродит бурый медведь, копает медвежьи корни, но не прочь прихватить и дичину. Дважды пытался наброситься на вас, едва отогнала черта косматого. Не живется зверине мирно.

Теперь нас двое, может быть, прогоним злодея, спустим ему штаны…»

Черный Дьявол потоптался на вершинке сопки, как будто раздумывал, куда повернуть. Взял влево, туда, где должен пастись злюка-сохатый. Если он раньше не убил волчицу, то может убить сегодня, завтра. Надо наказать врага.

Волчица беспокойно зарычала, она поняла намерения друга. Но Дьявол не послушал ее, пошел по следам сохатого. Чем меньше врагов, тем сон спокойнее. Черный Дьявол не любил, когда его тревожили по пустякам.

Сохатый вышел пастись в пойму реки Кривой. Он услышал скрадывающие шаги волков, вскинул рога, зло тряхнул бородой, пошел навстречу опасности. Набычился, ударил копытом о землю так, что она дрогнула, темной громадой ринулся на Дьявола. Сейчас перебьет страшными копытами хребтину, измочалит рогами. Потом долго будет яриться над телом врага, наслаждаться победой. Таких побед у сохатого было много, он еще в молодости убил первого волка, а потом, когда заматерел, то и вовсе перестал их бояться. Главное, не показывать спину врагу – и ты победишь.

Поодаль паслись косули. Эти давно живут под защитой сильного. Если что, сохатый прогонит врагов. Вскинули точеные головки, тревожно смотрели на волков и сохатого, готовые в любую минуту сорваться и ускакать в сопки.

Черный Дьявол шел на сохатого. Сблизились. Сохатый метнулся на Дьявола, выбросил вперед копыто, но пес-волк увернулся. Копыто вонзилось в березку и переломило ее, как хворостинку. Черный Дьявол с ходу цапнул за бок гиганта, из рваной раны хлынула кровь. Сбил спесь с противника. Сохатый круто развернулся, но чуть припоздал, Дьявол успел хватить зверя за другой бок. От боли и гнева лесной великан вздыбился, взревел трубно и тревожно. Косули бросились в сопку. Сохатый сделал гигантский прыжок, другой, легко оторвался от Черного Дьявола, ломая кусты и сухостоины, ринулся по пади. Волчица было бросилась преследовать сохатого, но Дьявол рыком остановил ее. Сам сильный, он уважал сильных. Для них хватит в тайге и слабаков. Вон лает гуран[9], по голосу слышно, что старик, ярится, чтобы кого-то напугать. Его и брать! А нет, то пугнуть вон тех изюбров: волчица погонит их, а Черный Дьявол забежит на скалу-отстой[10], там и вырвет желанную добычу. Сохатый же теперь навсегда уйдет из этой долины.

4

Арсё и Журавушка чуть свет ушли в тайгу. Куда и зачем? В тайге не принято спрашивать. Идут, значит, надо. До солнца перевалили десяток сопок, росистых, в осеннем разноцветье. Присели отдохнуть. Арсё выхватил из ножен большой острый нож, поднес его к губам побратима, приказал:

– Клянись своим богом, нашей дружбой, побратимством, что ты под ножом хунхуза не выдашь той тайны, которую я тебе открою! А если выдашь, если струсишь, то вот этим ножом я тебя и убью! Клянись!

– Ты сегодня какой-то не такой. Ну, обещал мне показать диво земное, так зачем же клятвы? – пожал узкими плечами Журавушка. – Внял, внял, клянусь всеми святыми, Христом богом, нашей дружбой, отцом и матерью, что не выдам тайны, которую ты мне откроешь. А ежли выдам, ежли струшу, то убей, – размашисто перекрестился на солнце, которое начало выползать из сопок.

– Верю. Пошли дальше. Идти нам далеко.

Арсё теперь жил в семье Журавлевых на правах члена семьи. Но как инородец жил не в доме, а в пристройке. Работал, как все; ходил на охоту с Журавушкой – всё в один котел. Арсё из того котла брал мало: ему бы купить дабы[11] на штаны, сатину на рубашку, а кожу сам мял, сам шил из нее обувь и дошки. Водились и деньги в кармане. Грех жаловаться на судьбу. Да и отец Журавушки, Мефодий Журавлёв, был с ним ласков, добр. Не обижал, во всём доверял Арсё. А лаской и доверием можно и черта сделать работником. Доброта так и вовсе без осечки срабатывала. Она во все времена для всякого сущего на земле была надобна, как хлеб насущный. Что говорить, даже зверь, и тот понимает доброту.

Например, в прошлом году Арсё и Журавушка принесли домой медвежонка, он был не больше овчинной рукавицы. Выкормили, выпестовали, он стал для них защитником и другом. Но тот медвежонок люто ненавидел соседей и ровесников Журавушки – Красильникова и Селедкина. Они однажды вместо меда подсунули ему горчицу. Зверь с тех пор, едва заслышав их шаги, бросался в бой. Пришлось ради этих двух перевёртышей посадить Бурку на цепь.

– Нет, его тоже люди. Нельзя ему сидеть на цепи. Он вольный, а цепь – уже неволя. Я всегда против, чтобы держать в неволе зверей. Отпускай, пусть идет с нами, пусть сам решит, какой дом ему ближе.

Августовская теплынь разлилась над тайгой. Появились на листве первые золотинки, как седина на висках. Арсё грустно заметил:

– Скоро уснет тайга.

– А весной оживет. Тайга не человек, она может уснуть, но она не умирает, – согласился Журавушка.

– Человек тоже не умирает. Умер один, на его место встал другой. Тайга вечна, но не вечно отдельное дерево. Так и люди.

– Ты стал как наш покойный дед Михайло рассуждать, – удивился Журавушка. – Он тоже говорил, что невечен человек, а человечество вечно. Но говорил и другое, что, чем образованнее будет человек, тем быстрее он себя загубит. Как это понимать?

– Алексей Сонин тоже хотел бы это понять, стараюсь это понять и я. Вы сюда принесли ружья. Хорошо. Мы жили со стрелами. Плохо. Ружья против зверей, ружья против людей. Далеко стреляет, сразу убивает. И хорошо, и плохо. Зверей стало меньше, людей стали убивать больше. Так можно убить и последнего.

А солнце чистое, небо высокое с родниковой прозрачностью, как глаза ребенка.

Следом за Арсё и Журавушкой шел Бурка, фыркал, пыхтел, обижался на людей, которые перестали его кормить, обращать на него внимание, а собирали сбитые ветром кедровые шишки, еще смолистые и не столь зрелые, но есть которые уже было можно. Пасся на грибах, всё больше и больше отставал от людей.

– Скоро загудит тайга от любовных песен, – кивнул Арсё на изюбра, который изваянием застыл на взлобке. – Не стреляй, когда наши идут на охоту за женьшенем, они никого не стреляют, даже ружей не берут.

– Почему ты взял?

– Спросил духа гор, он разрешил, – на полном серьезе ответил Арсё. – Когда приходит любовь, то не только звери, но и люди теряют головы. Устин один раз потерял, до сих пор еще не может найти. Я знаю, он жив. Но не знает, о чем писать Саломке, которую еще не успел полюбить. Почему ты не полюбишь? Я бы водился с твоим сыном, сделал бы из него охотника.

– Ты сам говорил, что нельзя поторопить время, как нельзя поторопить солнце. Так же нельзя торопить и любовь. А любить в такое время, когда умирают тысячи?

– Я тебе рассказывал про Хаули и Айжинь[12]. Он полюбил в не менее страшное время, ради любви пошел на предательство даже. А ты… Ты прав, в тебе еще не проснулась любовь. Август, почему бы в это время не реветь изюбрам? Но не ревут, потому что не проснулась любовь.

– Люди – не звери. Сейчас я, что бы ни случилось, один. Встал, отряхнулся и ушел в тайгу. А когда за спиной семья – того не сделаешь. И потом, кого я люблю, та меня никогда не полюбит. А кто меня любит, тех я не люблю.

– Ты, как брюхатая баба, – это хочу, это не хочу. Смешной. Но, может быть, ты и прав. Видел я вчера дурной сон: будто мы ушли в тайгу, ушли от людей и людского зла и живем одни, как живет сейчас один Черный Дьявол.

– Сон дурной, не выпала бы нам судьба Черного Дьявола! Солнце всходит и заходит в назначенный богом срок, оно всем нужно, а если нас не будет, то ничто не изменится на этой земле. Человек не может заказать себе судьбу. Одним она несет мед, другим горечь. Устинова любовь обернулась горечью.

– Мед приносят пчелы, они добры и щедры, а горечь приносят злые люди, как Степан Бережнов.

– Не понимаете вы Степана Алексеевича. Бережнов – добрый человек. Но он, как волк, всадил лапу в капкан и вырвать не может. Всё, что он делает, делает для процветания братии. Обрати на то внимание, Арсё: мирские, особенно беднота, Бережнова считают за родного отца-благодетеля. Два срока был волостным. Беднота отдала за него свои голоса, мирские его поддержали, а наши голосовали против. Почему? Потому что он готов голову на плаху положить за чистоту нашей братии. На третий срок прокатили всё ж. Мартюшев стал волостным. Нашим послабление, а мирские воем воют. Бережнов для себя ничего не взял, а Мартюшев рвет кусок хлеба изо рта. Бережнов разбил Устина и Груню во имя чистоты братии. Бережнов убил убийцу Тарабанова – во имя того же. Он делает всё, чтобы на братию нашу и тень не пала. Мартюшеву на то наплевать. Мартюшев против Бережнова – пичуга. Бережнов затаился, как тигр перед прыжком. Создал дружины, будто против хунхузов. Но зри дальше. Эти дружины созданы не столь против хунхузов, сколь для будущего. Война, цари ослабнут, народ подымет бунт. Начнется заваруха. Бережнов не будет стоять в стороне. Он пустит в бой свою дружину и попытается поставить здесь вторую Выговскую пустынь. Внял, кто и что Бережнов? Он даже разрешил читать мирские газеты и книжки, чтобы следить за делами расейскими! Бережнов хитрый, как волк.

– Может быть, и волк. Волков тоже люди оговаривают, но они, хочешь знать, добрее людей. Значит, мне надо разобраться в делах Бережнова, как и людям в делах волчьих. Я часто смотрел на работу пчел, как у них все к месту: куча пчел и одна матка…

– Но когда они без матки, то уже страшно: всё идет врасхрист. Пчелы живут по велению Бога, а люди по велению разума и сердца. Взять царя, кто он? Дед Михайло говорил, что это такой же смертный, у которого может болеть живот, голова, сердце. Он может ошибаться, грешить, просто быть недоумком. Но он царь. Все знают, что глуп, но никто не смеет того сказать. У каждого голова одна, потерять ее боятся. И выходит, что ни человек, то своя губерния. Царь затеял войну, а люд против нее. Но идет воевать, потому как царь приказал. Сколь долго будет слушать царя народ, то сказать трудно.

– Ты против войны, потому как там воюют твои побратимы? Да?

– Может быть, и так. Живи дома побратимы, то мог бы судить по-другому. Ведь человек дотоле может быть «за», пока его что-то больно не шабаркнуло[13].

– Почему Бережнов за войну?

– Я уже тебе сказал, что ждет, когда ослабнут цари, чтобы самому стать таежным царем. Глупо, но поди докажи то Бережнову. Считает себя правым.

– Бережнов говорит, что войны посылает ваш бог, – пытал Арсё.

– Когда это выгодно ему, то может и такое сказать. Но дед Михайло говорил другое, что, мол, войны – богопротивное дело. Люди начинают их, прячась за бога, как паук за божничку. Он еще говорил, что, мол, войны будут до тех пор, пока люди не заговорят на одном языке, пока будут разные веры, пока не порушатся границы. Он же говорил, что Россию будут воевать многие народы и государства, потому как кусок жирен и каждый бы хотел им поживиться. Но Россию никто не победит, потому как при беде дружнее нет народа.

– Но ты ж против войны, – поймал на слове Арсё.

– Против, потому как эта война противна народу, а кто почал ее первым, того не ведаю. Но война явно не к месту и не ко времени. Помнишь, капитан Арсеньев рассказывал о нашествии монголов на Русь и другие земли? После всего он говорил, что, мол, скоро, и очень скоро, может случиться такая же война с манзами[14]. Арсеньев – грамотей, не должен он ошибаться. И кто посчитает манз слабыми, тот и будет бит.

– Это я помню. Капитан не любит манз, гоняет, ругает, что рушат тайгу, зря губят зверя. Все они живут одним днем, потому что это чужая земля. Почему русские не прогнали до сих пор этих грабителей?

– Это надо спросить царя. А сейчас и вовсе стали наглыми. Чуть что, так жгут наши стога, угоняют скот. Если бы не дружина Бережнова, то и деревни бы сожгли.

Так шли, спорили, следом косолапил Бурка, но друзья понимали, что скоро он оставит их. Вышли в верховья речки Кривой. Здесь было тихо и мирно. Арсё и Журавушка поднялись на сопку и долго смотрели на догорающую оранжевую зарю. Что делается там, на западе? Живы ли побратимы?

5

А на западе горела земля. Земля, исхлестанная снарядами, иссеченная пулями, изрытая окопами. Раненая земля, страдающая земля. Здесь и солнце всегда тускло-красное от порохового дыма, гари и пыли. Обычное дело, война. Война – тоже работа, кровавая работа.

Устин Бережнов, как и все уссурийцы, влился в мощную Уссурийскую дивизию под командой генерала Хахангдокова. Устин стал кавалеристом, Пётр Лагутин и Федор Козин – артиллеристами при легких пушках. Батальоном командовал капитан Ширяев.

В ту же Уссурийскую дивизию, более того, в тот же взвод попал и Гаврил Шевченок. При встрече с Устином предупредил:

– Ты меня не знаешь, я тебя тоже. Ты не стрелял в казаков, я не был каторжником. Как я сюда попал? Раньше был знаком с прапорщиком Колмыковым, пришел добровольцем, взяли – и документов не спросили.

– Где Коваль и Шишканов, что с каторги бежали, они же без документов?

– Те определилась в пехоту. Прикинулись дурачками, мол, бродяги, не помнящие родства, желаем воевать за царя и отечество. Лучше воевать, чем заживо гнить на каторге, тут уж альбо грудь в крестах, альбо голова в кустах. Свобода, чего же еще желать!

Каввзвод Колмыкова состоял из необученных солдат-кавалеристов. За три недели чуть поднаторели рубить саблей, а стрелять все могли. Люди таёжные, без ружья и спать не ложились. Поручик Иван Шибалов, командир кавалерийской роты, приметил Устина Бережнова: тот и рубил неплохо, и стрелял на зависть всем, конь тоже у него сильный и послушный хозяину. После стрельбы подошел, хлопнул по плечу:

– Молодец! Таких не скоро убивают. Умение придет с боями.

Но все это было уже позади, кажется, давным-давно, потому что день на войне можно измерять годами.

Вот и в тот день, когда побратимы смотрели на закат, а здесь еще вовсю полыхало солнце, каврота Ивана Шибалова затаилась в ба́лке, чтобы в ночь проскочить линию фронта, ворваться в деревню, где, по данным разведки, находился штаб. Если захватить штаб не удастся, то хотя бы разгромить, забрать документы.

Рядом с Устином лежал Гаврил Шевченок, у которого, как и у Устина, на счету уже несколько боев, ворчал:

– Отчего у меня перед боем поджилки трясутся?

– Об этом же я хотел спросить тебя.

– Сравнил! Ты черт против меня. Тебя уже знают германцы и шарахаются, как от чумы. Ты и пуль не боишься. Заговорённый, что ли?

– Не боюсь, тоже мне сказанул, Гаврило. Боюсь, и еще как! Я в первых боях от каждой пролетевшей пули так втягивал в себя шею, что думал, она вместе с головой окажется в животе.

– Значит, и ты трусишь?

– Не трушу, а боюсь – разница есть. И кто тебе скажет, что он ничего не боится, не ходи с тем в разведку, первый побежит. Все боятся, но только ту боязнь глубоко в душе прячут.

О первых боях Устин позже скажет: «Первый бой, в который я шел, был похож на кошмарный сон, на небытие, с таким же кошмарным пробуждением. Я слышал только грохот боя, да и то будто издалека, я не видел друзей, не чувствовал своего тела. Мелькали лица, искаженные страхом. Ты за чертой жизни, за чертой человеческого понимания. Конечно, в своих не стрелял, своих не рубил, падала сабля на шишкатые шлемы. И вот бой закончился. Я был в липком поту, каждая жилочка дрожала. Начала проясняться голова, глаза начали видеть, из тьмы возвращался к свету. А кругом трупы, головы, как арбузы на бахчах. Увидел, что этот курнос, тот рыж, другой чёрен, третий светловолос, а в бою все они были на одно лицо. Потом еще был бой. Здесь я уже чуть стал видеть и слышать. Понял, что кому быть повешенным, тот не утонет. Поверил судьбе. А когда их прошло с десяток, то уже не рубаешь зазря, выбираешь, кого половчее ссадить с коня, в кого точнее пустить пулю, и люди уже стали не на одно лицо. Ты видишь бой, чувствуешь его, и уже не кто-то свыше руководит тобой, а руководит твой разум. Такого трудно убить. Ведь в первых боях чаще умирают трусы, есть с чего. И есть с чего быть трусом: первое, что тебя могут убить, второе, что ты кого-то убиваешь. Убивать ведь тоже страшно. И вот, кажется, ты поверил в фортуну, прошел липкий страх, но боязнь осталась навсегда. И останется навсегда…»

После первого боя поручик Шибалов подошел к Устину, который стоял над трупом немца, положил руку на плечо, тихо сказал:

– Ну вот и выжили. Не погиб в первом сабельном бою, во втором не погибнешь. Только шальная пуля может сковырнуть, но они не столь часты. Обойдут нас. Рубил ты чисто, стрелял метко.

– А вы разве видели бой? – удивился Устин.

– Видел. У меня уже есть привычка видеть бой. Мальчонкой безусым воевал в японскую. Служил в роте разведчиков. Думаю, что после этой стычки назначат нас в разведку. Отсеются слабые, останутся сильные.

Устина тошнило от запаха крови, вывороченных человеческих внутренностей. Поборов рвоту, не поднимая головы, он побрел с поля боя. Подойдя к своей роте, опустился на траву, его верный Коршун остановился рядом, начал теребить губами плечо, стянул картуз, явно заигрывал.

– Ладно, Коршун, дай душой отойти.

– Он тем и занят, чтобы душу твою на место поставить. Умнющий у тебя конь, Устин Бережнов, – проговорил сбоку боец их каввзвода Костя Туранов. – Ишь, хочет хозяина развеселить. Давай дружить, быть в боях вместе, Бережнов.

– Давай, – вяло ответил Бережнов.

Одну шинель бросили на потники, второй укрылись. Тут же уснули.

Солнце клонилось к западу. Скоро оно упадет в степь и уснет в душистых травах. Придет ночь, командир роты Шибалов подаст команду «На конь!», и все начнется заново: тот же грохот боя, выстрелы, стоны людей, предсмертное ржание коней. Рота проскочит фронт, оставляя позади своих товарищей, друзей. Их никто не подберет, им никто не поможет.

Колмыков, командир взвода, нервно покусывал травинку. Нерослый, суетливый, юркий, чернявый, на его смуглой коже разлилась серость. Командир бы не должен трусить, но он явно трусил больше других. Вернее, одни трусили, а другие просто боялись.

Колмыков был слабым командиром, в бою нервничал, порой напрасно бросал свой взвод под сабли и пули. А пополнения не было. Иван Гурьянович Шибалов не любил Колмыкова и, будь его воля, давно бы отстранил от командования, но это было не в его силах. Прапора опекал штабс-капитан Ширяев.

Устин потянулся. Пошел к коноводам, чтобы покормить Коршуна, просто обласкать. Впереди бой, а в боях они сроднились. Коршун стал верным и смелым боевым конем. Где не успевал достать врага Устин, доставал Коршун, сбивал ли копытом, стягивал ли врага зубами. Он и опасность чувствовал, кажется, сильнее человека. Вдруг бросал Устина в сторону, уводил из-под удара, либо круто поворачивал назад, встречая врага.

Устин в последнее время много и часто думал о Груне. Шевченок не раз убеждал, что жива она. То же подтвердил Шишканов. Даже дали адрес, чтобы написал в Бодайбо. Но Устин не писал. На пути того письма стояла Саломка, ее большие наивные глаза останавливали. Да и надо ли писать? Конечно, жалко Груню, еще жальче Саломку… Но до жалости ли здесь? Столько уже видел смертей, что, кажется, вся жалость выветрилась, оставив зло, и только зло.

Похоронная команда складывала трупы, как дрова в поленницы. Над убитым солдатом не плачут, не говорят лишних слов, просто молчат, отдавая дань его горькой судьбе.

Но видел Устин солдатские слезы. Убили германцы сестру милосердия, любимую девчушку Галю. Не просто убили, скосив пулей, а надругались, уж потом убили и подбросили труп на ничейную полосу, землю ли. Вынесли ночью. А утром были похороны. И плакал солдат. Страшны солдатские слезы, скупы солдатские слезы, но каждая слеза звала к мщению. Звали к тому же эти искривленные гримасой боли лица, сгорбленные спины. Это были жуткие слезы. И они-то после молчаливых похорон бросили кавалеристов на германские окопы. В том смертельном бою погибли многие. Пленных не брали, раненых германцев не выносили. Всех предавали мечу.

И заметалась ночь огненными сполохами, задрожала от пушечных залпов земля, вздыбилась от разрывов снарядов.

– Гы-гы-гы! Ура-а-а-а!

С истошным воплем покатилась конная лавина на австро-германские окопы. Испуганно татакнул пулемет, прозвучали вслед редкие выстрелы. Кто-то свалился с коня, упал и конь, протяжно заржал, забился в агонии. Но самое страшное позади. И скоро рота Шибалова растаяла в степи, в степных балках.

Два дня сидели в засаде, а в ночь напали на деревню. Там стоял штаб врага. Задача прежняя: документы, языки для штаба фронта – там должны знать о планах противника. В ударной группе Устин, Гаврил Шевченок, Туранов, еще один земляк-дальневосточник Игорь Ромашка, командир Иван Шибалов, остальные прикрывали их. Но их ждали. Из-за укрытий вылетели уланы, пехота. Завязался неравный бой. Каврота таяла на глазах…

Иван Гурьянович Шибалов приказал Устину с группой пробиваться к штабу. Сам же сдерживал напор противника.

С ходу пробились к штабу, после короткой перестрелки ворвались в дом. Не до бумаг, схватили офицера-австрийца, связали, бросили Устину в седло, начали отходить. Шибалов с остатками роты прикрывал ребят.

Вернулось меньше половины разведчиков, но задание было выполнено. Офицер оказался из словоохотливых и многое рассказал.

И первый Георгий пришпилил к гимнастерке Устина генерал Брусилов. Были награждены Шевченок и Туранов, тоже первыми серебряными крестами.

А война раскручивалась. Она, как тугая пружина, то изгибалась на запад, то отходила на восток. На Юго-Западном фронте русские войска расправлялись с австро-венграми, германцами, а тем временем престарелый генерал Гинденбург добивал два русских корпуса на Северо-Западном фронте. После Галицийской битвы дивизия генерала Хахангдокова продолжала разрушать коммуникации противника, брала в плен деморализованные части. И в этих боях австрийская армия была разбита наголову, из нее было взято в плен сто тысяч, а триста тысяч уничтожено. Это была отместка за разгром русских корпусов генерала от кавалерии Самсонова и генерала Ренненкампфа. Победа на австро-венгерском фронте надломила силы Австрии и Венгрии. Для русских армий открывалась дорога на Венгерскую долину.

Празднуя победу, Иван Шибалов поднял бокал, сказал, обращаясь к друзьям:

– Не захлебывайтесь от восторга – это пиррова победа[15]. Будь умнее германцы и генерал Гинденбург, они бы навалились на нас и легко бы захлопнули в этой ловушке. Но там, сдается мне, тоже умных немного. Увязли в Пруссии, за Берлин боятся, а вот Кутузов не побоялся оставить Москву, оставить и победить. Не те времена. Если пала столица, то пало и государство. Не устоять нам.

– Это почему же? – выпятил грудь Колмыков.

– А потому, что Россия не готова к войне. Солдаты побеждают врагов наших своей храбростью и умением постоять за Россию, но так не может продолжаться вечно. Солдат не железный, железо – и то устаёт и ломается. А пока мы спасаем Россию и Францию. Там тоже ладный бедлам. Эта война коалиционная, где все должно быть рассчитано и взаимосвязано, скреплено разумом генералов. Но, хотя ради нас германцы снимают с запада корпуса и армии, нас наши же союзники принимают как лапотников, серых мужиков. И им не жаль нас, косматых казаков, с пикой в руке и с ножом в зубах.

– Как же это выходит, ваше благородие? – приподнялся Устин. – Вы наш командир и не верите в победу России?

– Ладно, сиди и пей, пока подают, а потом думай, учись думать. Плох тот солдат, который не умеет думать. Думать и понимать.

– Солдат должен выполнять приказы, а не думать, – выпалил Колмыков. – Когда думает солдат, это уже опасно для царя и отечества.

– Самое опасное, господин прапорщик, – это быть дураком. Когда солдат – дурак, он дураком и погибнет в первом или во втором бою. Но, когда генерал – дурак, опасно втройне. И я приказываю каждому думать и за солдата, и за генерала, а если можно, то где-то исправлять ошибки генералов. Случается, что и солдат может быть стратегом. За то, чтобы жить и побеждать! – опрокинул кружку жгучего спирта, зажевал солёным огурцом.

6

Над тайгой извечные мир и борьба. Теплынь. Августовское солнце. Во всю силу трезвонят пичуги, свистят рябчики, трещат кедровки. Но позолота уже легла на листья берез, зардела медь на листьях кленов. Цвели последние цветы. Да и тучи уже были осенние – косматые, черные, табунились над тайгой. Тревожили.

Арсё и Журавушка сидели у костра, а над ними о чем-то торопливо рассказывала, лопотала осинка, плела свои извечные сказы. Арсё погладил ее гладкую кору:

– Говорит… Ну, о чем ты говоришь, осинка? Понял: в мире всё плохо, в мире еще и война. Понятно, умный человек не будет убивать человеков.

– Разумный, – поправил Журавушка.

– Разумный, ты прав, не будет. А убивают. Не на тропе злых хунхузов, а на большой войне. Разве у нас дел мало? Куда ни посмотри, всё делать надо: землю пахать, женьшень искать, зверя добывать. Тинфур-Ламаза воевал, но он потому воевал, что его обидели, что удэга убили, что хунхузы – грабители. Разве русских кто обидел? Разве у них семью вырезали? Тревожно? – Арсё прижался щекой к серовато-зеленому стволу. – Мне тоже тревожно. Не бойся, не дам в обиду.

– Нашел кого защищать! Это же колдовское дерево, на нем Иуда удавился.

– Разумный, умный – я не понимаю, но ты просто дурак. Все, кто назвал осинку колдовским деревом – дураки. Колья из неё забиваете в могилы колдунов. А ваш Иуда мог удавиться и на березе. Зачем же проклинать осинку? Осинка может лечить живот, осинка за всех тревожится, за всех душой болеет. Горькая? Так самое хорошее лекарство обязательно горькое. Когда я жил у джангуйды, то осенью спал под осинкой. В фанзе душно, а осенью ночью комаров нет. Хорошо спать под осинкой. Луна, звезды, тишина… А осинка не спит, как не спят луна и звезды. Закроешь глаза и слушаешь осинку. Всё можно узнать, только слушай.

– Потому она и не спит, что ее проклял бог. Иуду к себе пустила.

– Плохой ваш бог, как может она не пустить? В осинку уходит самая тревожная душа, такая душа, что болеет за всех. Душа нашей бабы Кати обязательно будет в осинке. Она шибко тревожная баба.

Медведь Бурка отстал от друзей, которые исподволь наблюдали за ним. Вдруг он насторожился, чесанул в заросли и скрылся, чтобы никогда больше не жить среди людей.

Арсё и Журавушка, услышав шум, прянули от костра. В их сторону, растянувшись по тропе, шло около двух десятков человек. Кто они? Тайга. Здесь люди страшатся людей.

Арсё узнал Юханьку. Он этим летом работал у Хомина. О его разбойных делах Арсё давно был наслышан. Хунхузы иногда работали у русских, может быть, затем, чтобы больше узнать, может быть, заработать. Но Юханька не искал заработков. Он был главарем большой банды краснобородых. Собственно, «хунхуз» так и переводится: «краснобородый». Хунхузы для устрашения в Китае мазали бороды красной краской. Юханька, как гласила молва, брал дань со всех манз, что жили в долине Улахе, Павловки и Журавлевки. Был властелином этих гор. Его боялись, его почитали манзы. И, конечно, Юханька многое знал. Он не замедлил бы напасть на деревни, если бы на пути не стояла грозная дружина Степана Бережнова. Жил тем, что платили пришлые.

Юханька – бывший офицер китайской армии. Отменный стрелок. Из армии ушел, чтобы встать на тропу хунхузов, помогать бедным. Грабил на тропах купцов, даже нападал на большие деревни манз, грабил богачей, всё награбленное раздавал беднякам. Был пойман, приговорен к смертной казни, но из ямы ему помогли бежать охранники, сторговавшись с Юханькой за большую сумму таянов[16]. Пришел в этот край, стал хунхузить. Здесь не было столь богатых купцов из манз, но были джангуйды, которых он обложил данью. Скоро забыл о своих добрых намерениях, стал грабить и убивать бедных корневщиков. При этом называл себя «красным большевиком». Говорил, если были слушатели из русских:

– Хунхуз и большевик – братья.

Такое братство настораживало людей.

Юханька рассказал Хомину из Ивайловки, что он большевик. Хомин до слез хохотал над этим большевиком. Решил поближе прибрать к себе главаря, сдружился с ним, даже ввел в свой пай.

– Слышал я о большевиках. Они хотят свергнуть власть царя и сами стать в голове. Разве ты такой? – пытал Хомин.

– Царя свергнуть нельзя. Царь и бог – это одинаково. Вот убивать богатых надо. И я буду убивать.

– И меня тоже? – усмехался Хомин.

– Тебя нет. Какой же хозяин убивает собаку, которая его кормит, – презрительно усмехался Юханька. – Тебя не трону. Ты под нашей защитой.

Арсё и Журавушка замерли за деревом.

– С ним и Ваня Ли. О, это мерзкая собака! Он много убил охотников. И тоже считает себя большевиком. Он был боксёром[17]. Хотели казнить, бежал сюда.

Журавушка присмотрелся к Юханьке. Это был красавец мужчина, богатырь. Он легко нес свое сильное тело, ноги мягко ступали по тропе. Следом семенил Ван Ли – урод, лицо оспенное, ноги кривые, гнилые зубы торчали из губ в хищном оскале.

Шишканов как-то рассказывал друзьям о программе большевиков, выходило, что они хотят вечного мира, чтобы все были сыты, одеты, согреты, но для этого надо отобрать всё богатство у богачей и отдать беднякам. Побратимы не могли не согласиться с такой программой, добряки от природы, они хотели каждому добра. Но Журавушка тогда возразил:

– Значит, будете хунхузить? Такое не примет народ. Это плохо.

Теперь слухи о большевиках все чаще приходили в тайгу. Их боялись, как боялись хунхузов. А уж богатые мужики старались вовсю, чтобы показать большевиков с самой худой стороны. Оговаривали Шишканова с друзьями, будто, раз они стали большевиками, то жди: всё отберут, за прошлое отомстят. Банда будто бы у них собралась большая. А Степан Бережнов, еще будучи наставником, в редкой проповеди не предавал большевиков анафеме. Называл большевиков порождением сатаны, антихристами, что, мол, они придут и будут ставить дьявольские печати на чело и на правую руку. Кто согласится на ту печать, тот будет проклят на вечные времена людьми и богом. У большевиков будто бы растут на челе рожки, но они те рожки прикрывают длинными волосами.

Журавушка начал медленно поднимать винтовку. За убийство большевика-хунхуза бог сорок грехов простит, как за убийство змеи. Арсё глазами остановил друга.

Юханька склонился над костром, затем показал на следы, сказал:

– Здесь прошли два человека, следом прошел медведь. Раз прошел медведь, значит, эти люди далеко. Один русский, второй из манз.

– Много ли они несут? – спросил Хомин.

– Не очень. Идут корневать. Может быть, догоним и отберем котомки? Есть у нас уже почти нечего, – предложил старшина Мартюшев. Он тоже вышел с Юханькой на тропу разбоя. Деньги, а у кого они взяты, кто узнает?

– Нет, не надо, они начнут стрелять, могут нас убить, – трусил Хомин. – Где русский, там и ружье. Безоружных найдём.

– Как скажешь, хозяин, – презрительно скривил губы Юханька.

Хунхузы скрылись. Так и не выстрелил Журавушка, почему-то сдержался и Арсё. Только оба вздохнули и молча опустили винтовки. Страшновато было вступать в перестрелку двоим против двадцати.

– Расскажем Бережнову, чем занят наш Мартюшев.

– Кто нам поверит? – отмахнулся Арсё. Он в эту минуту презирал себя. Эх, будь с ним рядом Тинфур-Ламаза, он бы не струсил. Один бы разогнал двадцать.

Впереди часто застучали выстрелы. Побратимы бросились вслед хунхузам, чтобы помочь тем, на кого они напали. Но всё вышло наоборот: спасать надо было хунхузов. Они гурьбой бежали по сопке. Выстрелили Арсё и Журавушка, двое упало. Скрылись.

Навстречу вышли Ванин и Силов.

– Здоро́во, Арсё! Здорово, Журавушка! Видели, как они сиганули от нас?

– Видели. Хорошо вы их напугали, – кисло улыбнулся Журавушка, коря себя за трусость. Мог бы снять Мартюшева и Хомина. – Кажется, ушли.

– Все они трусы. Безоружных ищут, – усмехался Силов. – Ну вот что, давайте гоношить костер да варить чай.

– А они прошли мимо нас, – вдруг выпалил Журавушка.

– Как, и вы их пропустили? – подался Ванин. – Ведь это же хунхузы!

– Пропустили, потому что дух гор запрещает нам трогать людей, когда мы идём искать женьшень, – опустив голову, ответил Арсё.

– Ладно, не майтесь. Кого узнали?

– Юханьку, с ним Ваня Ли, волостной Мартюшев и богатей Хомин.

– Уважаемые люди. О них даже недавно писала наша газета «Далёкая окраина», мол, ведут ладно свое хозяйство, люди честные, не обижают батраков. Уважаемые и честные, – криво усмехнулся Ванин.

– Честь и уважение создает молва. Честного можно так обесчестить, что до гроба не очистится, а такие сволочи живут, в честных ходят. Попробуй докажи, что они бандиты! Не докажешь. Газетой в нос ткнут. Такое дело – печатное слово. Мой отец тоже через газету стал самым добрым и честным. Эха-ха! Ладно, кто честен, того, я этому верю, все же мир рассудит. Пейте чай, верная едома, без чая и сил нет. Кого взяли на войну? – поднял чистые глаза Федор Силов.

– Почти всех. Из парней у нас остался Журавушка. Хилой, больной, а сила, как у медведя, – хлопнул по худой спине друга Арсё. – Уже мужиков берут, скоро и старики пойдут в дело, а война только началась.

– Война государств – это не война с хунхузами, – устало проговорил Ванин. – Здесь грабят малые, там грабят и убивают великие.

– На войне всё, как в кулачном бою: вначале идут в драку дети, затем парни, а уж потом мужики, – сказал Журавушка. – Почему ты не на войне?

– Я уже на войне. Вот с Борисом Игнатьевичем ищем камень, который мог бы дать удушливый газ, чтобы германцев душить. Они наших душат, вот и мы хотим их. Пустим в отместку газок по ветру, и поминай как звали. Чего только не придумает человек супротив человека. Травить газами людей…

– Но если ты не хочешь травить газами, почему ищешь тот камень? – наивно спросил Арсё. – Ты не ищи – и нечем будет травить германцев.

– Эх, Арсё, не буду я искать, будет другой, а потом…

– А потом, ты боишься, что тебя возьмут на фронт, потому ищешь?

– Фронта я не боюсь. Но кто лучше меня знает, где тот камень лежит?

– Вот и хорошо, что только ты знаешь. Пока другой узнает, может, и война кончится.

– Ты что, за германцев? – подался Федор, чуть сузив глаза.

– Нет, просто я за тех людей, которые будут умирать от твоего газа. Ты будешь убивать. Душа болеть будет, сердце болеть будет. Как жить?

– Они наших убивают, у тебя сердце не болит?

– Болит, Федя, шибко болит, там мои побратимы, не надо никого убивать, кроме хунхузов.

– Ладно, ребята, еще поругаетесь.

– А что ругаться, зачем ругаться? Война – худое дело, Федька тоже делается худым человеком, а ведь я его любил, – отвернулся Арсё, раскуривая свою трубку. – Медведь Бурка посмотрел на людей, подумал и сказал, что страшнее зверя, чем люди, нет. Ушел. Не вернется. А нам куда уйти? А, Федька?

– Нам уходить некуда, человек лепится к человеку. Добрый к доброму, сволочь к сволочи… Пейте чай, остынет.

– Как узнать, что он сволочь? Я с тобой много чаю выпил, соли много съел, а кто теперь ты?

– Арсё, я могу обидеться! Я всё делаю, чтобы спасти Россию, а ты меня – в сволочи. Наших же там убивают.

– Кто убивает, те тоже сволочи. Ты и Ванин тоже сволочи, – стоял на своем Арсё.

– Ты, Арсё, где-то прав и не прав, – вступил в разговор Ванин. – Да, мы знаем, что делаем. Но мы не можем делать другого, это наша работа. Если мы сволочи, то сволочи по приказу царя и его опричников. Ты просто, Арсё, ещё не видел сволочей. Когда я учился в Петрограде в Технологическом институте, был смел, часто вслух высказывал свое негодование существующему строю. Меня слушали, меня поддерживали. Правда, я не метал бомб в царя, как это делал Александр Ульянов, не создавал организаций, как это делает Владимир Ульянов, чтобы поднять народ на бучу. Я просто был противником-говоруном, может быть, от моих разговоров было неуютно кому-то, но и не могло шибко мешать властям. Я много читал запрещенной литературы: Маркса, Энгельса, Плеханова, хотя из прочитанного понимал мало. Но, читая Энгельса, я натолкнулся на одну фразу, абзац ли, и выучил это наизусть, как великое пророчество. Он писал, что «для Пруссии-Германии невозможна уже никакая война, кроме всемирной войны. И это была бы всемирная война невиданного размера, невиданной силы. От восьми до десяти миллионов солдат будут душить друг друга и объедать при этом всю Европу дочиста, как никогда еще не объедали тучи саранчи. Опустошение, причиненное Тридцатилетней войной, но сжатое в период трех-четырех лет и распространенное на весь континент; голод, эпидемии, всеобщее одичание масс, войск, вызванное острой нуждой, безнадежная путаница государственного механизма, нет, ошибся я, искусственного механизма в торговле, промышленности, кредите. Всё это кончится всеобщим банкротством; крахом старых государств…»[18]. Далее Энгельс, как пророк, говорил, что, мол, царские короны будут валяться на мостовых и некому будет их поднять, дюжинами валяться. И трудно будет предусмотреть, кто выйдет победителем в той войне. Одно несомненно, что все это создаст условия для победы рабочего класса над угнетателями. Все эти годы я живу под гипнозом этого пророчества, и вот оно свершилось. Часть сказанного уже сбылась. Войну начала Германия, и если это продлится три-четыре года, то Энгельс будет для меня богом, как для Арсё дух гор. Но я ушел в сторону. Был у меня друг, с которым я делил хлеб пополам, вместе даже устраивали дискуссии. И вот пришел час, когда я оказался в жандармерии. Друг тоже. Допрос, другой – я всё отрицаю. И вот приходит друг, а за ним другой, третий – свидетели. Отрицать было бесполезно. Что не хотел сказать я, то сказали за меня они. Вот этих можно назвать сволочами. Едва удержался в институте. А потом бегом в тайгу, подальше от крамолы, подальше от злых мыслей. Здесь научился молчанию.

– Значит, может победить рабочий класс? – спросил Силов.

– Если Энгельс прав, то да. Но одного не пойму, как будет править этот рабочий класс? Вершить дела государства? Взять Парижскую коммуну, там ведь рабочий класс делал попытку править, но правит буржуазия. Может быть, вы, Федор Андреевич, своим мужицким умом мне подскажете? – прищурил серые глаза Ванин.

– Хочешь спросить, смог бы я править государством? Дай грамотёшку, то смог бы. Не боги горшки обжигают, а люди. Вникни я в суть государственных дел, подучись – смог бы. Наперво бы объявил всем народам и государствам вечный мир. Из самых мирных государств создал бы общину, которая любителей воевать могла бы прижать к ногтю. Мир, так для всех мир. Может бы, тогда Арсё не считал меня сволочью. Человек рожден на землю не воевать, а украшать её, угоивать[19] её.

– А если бы такая община не создалась, тогда бы что делал? – пытал мужика Ванин.

– Поднял бы все народы на ноги, чтобы они увещевали своих правителей в никчемности войны. Ить для простого люда война нужна, как зайцу длинный хвост аль селедке мундир. Нет мерзопакостнее дела, как война. Тот, кто ее начинает, много хуже будет хунхуза. Хотя того и другого надо вешать. Да не за голову, а за ноги, чтобы дольше помучился.

– Тогда тебе и карты в руки, пойди и скажи об этом кайзеру Вильгельму и царю Николаю, – усмехнулся Ванин.

– Придет срок, и скажу. Если не я, так другие скажут, потому как война обозлит люд, и он восстанет. Энгельс правду сказал, что те короны, что будут валяться на мостовых, будут нужны не больше, как для ночного горшка, коий возил с собой генерал Крупенской. Неудобства могут быть, потому как на тот горшок сесть трудновато, но при большой нужде можно.

– А ты знаешь, где твой друг Крупенской?

– Да слышал, будто послом уехал в Японию: нехолодно, и от войны подальше.

– Подальше? Может быть, и поближе… Ну да ляд с ним. Встречал я его во Владивостоке. Сказывал он мне, что, мол, вся заварушка (войну эту он назвал заварушкой) будто началась с того, что Александра Федоровна, баба царя, не любит кайзера, не в дружбе с ним и царь. Но причина в другом: Германии нужны новые земли. Тесно ей стало. Империализм начал показывать зубы. Его суть волчья. Прав Энгельс, что нужен новый строй, а вот какой, мой ум не добрал.

– Значит, сойдись Николай и Вильгельм на дуэли, то дело бы не поменялось? – спросил Силов.

– Нет. Кайзер и царь не больше как пешки в руках больших игроков.

– А народ?

– Народ был и останется серой кобылкой, которую по старости лет ведут на бойню.

– Но ведь Энгельс говорил, будто народ возьмет власть в свои руки? Сам себя же хлещешь.

– Энгельс не все мог нагадать. Хватит и этого, что нагадал.

Арсё, попыхивая трубкой, слушал полемику мужика с барином. Молчал и Журавушка, он чистил винтовку.

– А чего вы молчите? – спросил их Ванин.

– То и молчим, что принято слушать умных людей, – ответил Журавушка. – У нас таким был дед Михайло. Он тоже доподлинно знал, что и как будет потом. Говорил о всемирной войне, что скоро должна быть, что будто людей рождается всё больше, а земли-то не прибывает. Всё будет, как у зверей: когда мало корму, то волк поедает волчонка, харза – харзёнка, чтобы лишних ртов не было. Вымрет народ, останется его, как ягод на обобранном винограднике.

– Значит, и у вас были провидцы? – усмехнулся Ванин.

– Были и есть. Война такая случится лет через сто, когда в небе будут летать железные птицы, по земле бегать железные кони.

– Железные кони уже есть – это паровозы, автомобили, даже есть и железные птицы – это аэропланы, – перебил Ванин.

– Слыхали, что будто есть то и другое, но мало. Дед Михайло говорил, что их будет столь много, что в небе птицам места не будет, а коней железных столь же много, что настоящим коням негде будет ногой ступить. Тогда-то и начнется большая война. Война железных птиц и коней. И ими будет управлять безумец, который сметет все с лика земного. Ведь дед Михайло прожил за сто пятьдесят лет. Он видел ещё стрелы, потом познал порох, ружья, затем винтовки-самозарядки, из всего и заключил, что люд-создатель готовит себе же пагубу, ибо всё обретённое человеком будет пущено против него же.

– Здесь есть правда. Человек изобрел стрелу, не только чтобы добыть себе пищу, но и чтобы убить врага. Теперь стрела – игра для детей. А газ – это уже пострашнее стрелы, им сразу можно убить целую армию, – в раздумье говорил Ванин.

– Так не ищите, – снова стоял на своем Арсё. Не мог он понять, как это умные люди, заведомо зная, что они несут смерть, продолжали искать тот смертоносный камень.

– Мы хотим отомстить за смерть наших людей, – нахмурился Силов.

– Как-то мы спросили деда Михайло, а можно ли убивать человека ради мести, – проговорил Журавушка.

– Что ответил дед Михайло? – подался Федор.

– Он ответил, что можно и должно, ежли тот принес тебе вред. Но не можно, если он оговорил тебя, от слов вреда будто мало. Тем паче, ежли ты понаслыху знаешь того говоруна. А ежли совсем не знаешь, кто оговорил, то вовсе не можно.

– Наивно всё это, но зерно есть. Мы хотим мстить тем, кого не знаем, а кто он, кого наш газ прихватит, того не знаем. М-да, мир путан, мир запутался в своих же тенетах, – согласился Ванин.

– Все мы плохие люди: плохой германец, плохие вы, плохой я. Можно бы выкурить трубку и разойтись без драки. Все, кто затеял войну – хунхуз, кто грабит – тоже хунхуз. Твой отец – тоже хунхуз, орет, трясет бородищей, а ты ноги бьешь по тайге. Всё для него, а тебе на обутки мало. Давайте делать большой костер, палатку – ночевать вместе будем. Говорим много, а дело не двигается. Языки чешем, а что проку?

– У тебя смешно получается, Арсё. Ответь мне честно, а я тоже хунхуз? – засмеялся Ванин.

– Тоже хунхуз, даже больше, чем его отец. Он грабит сына и тебя, а ты с другими грабишь землю. Зачем ищешь серебро?

– Для России.

– А его посадил в землю дух гор, ты воруешь у него то золото и серебро, Федька тебе помощник. Он тоже хунхуз, но маленький.

– Значит, здесь, среди нас, нет честных людей?

– Почему нет, есть: я, Журавушка, мы из тайги берем совсем мало; что взяли – то съели. А вам надо взять всё. Раз так, значит, хунхузы. Кто берет от земли больше, чем может съесть, тот хунхуз.

– Послушать тебя, так весь мир наполнен хунхузами? – проворчал обиженный Силов. – Но ведь и ты ходил со мной, руды искал.

– Ходил, потому как мало думал. Стал думать больше, то не стал ходить. Больше не пойду. Журавушка не пойдет. Сами ходите.

– Нам за это платят.

– Ты тоже мне платил, Федька. Теперь хочу вернуть тебе те деньги. Плохие то деньги. У тебя, Федька, три рубахи, а у Ванина сто. Зачем сто рубашек? Одной хватит, можно две, постирал, надел, порвалась, то починил. Значит, хунхуз. Людей не убивает, но всё равно хунхуз.

– Ты, Арсё, не видел больших городов, не знаешь нашего быта, людей. Если бы у меня была одна рубашка, то меня бы на порог не пустили. Надо мной бы смеялись, просто гнали в шею, – пытался объяснить орочу Ванин.

– Значит, в тех городах живут одни хунхузы. Зачем ругать человека, если он не хунхуз, если у него одна рубашка? А? Ругают, значит, сами хунхузы. А может быть, весь мир – хунхузы…

– У рабочих по одной рубашке, вернее, по две: одна – на работу, вторая – на праздник, – сказал Силов.

– Это шибко хорошие люди, эти не будут хунхузами. Я, когда буду в городе, буду у них ночевать. Такие люди не прогонят меня, что на мне одна рубашка и одни штаны. Хватит. Говорим больше, чем собака виляет хвостом. Пошли дрова носить.

Споро разбили табор, натянули положок, настелили папоротника на постель, сели снова пить чай. В тайге чай – заглавная еда. Снова потек неспешный разговор.

– Борис Игнатьевич, вы человек грамотный, скажите нам, кто такие социал-демократы, которых ругают во всех газетах? – спросил Федор Силов.

– Это почти такие же люди, как наш Арсё. Всё взять от богатых, всё отдать бедным. И там, конечно, большинство грамотных людей. Они не рассуждают так примитивно, они готовят революцию и рвутся к власти, чтобы самим стать такими же, какими стали наши властители. Поймите, люди, что человек у власти – это уже богач, или, как говорит Арсё, хунхуз. Кто, где, когда держал в руках власть и умер голодной смертью? Такого я не ведаю. Каждый властвующий так или иначе будет стоять над народом. Закон природы. Вожак волчьей стаи первым начинает есть, а уж за ним другие. При этом он съедает кусок повкуснее.

– Тогда зачем же революция?

– Затем, чтобы встряхнуть Россию, накормить народ, а сытым народом править легко. Того хотят большевики, эсеры, социал-демократы и другие партии, вплоть до анархистов, что хотят жить без старой власти, большевики в том числе, но эти, Арсё, хотят установить власть всех бедняков.

– Вы сегодня стреляли в Юханьку, а он тоже называет себя красным большевиком, – проговорил Арсё, посапывая трубкой.

– Значит, и большевики – хунхузы: у одного отобрать – другому отдать, – буркнул Федор.

– Нет, Федор. Юханька может себя назвать и императором, но суть его останется. Он хунхуз. Большевики живы идеями Маркса и Энгельса. Эти будут пострашнее других партий. Эти возьмут власть в свои руки и установят диктатуру пролетариата. Диктатуру толпы. А толпа, ты сам знаешь, что это такое. Но я уже говорил, что не могу понять, как это безграмотный рабочий будет управлять страной. Это идёт от анархии. Ты захочешь управлять, я тоже захочу, а кто же будет работать?

– Шишканов говорил, что ему ближе большевики. Если судить по нему, то они такие же хунхузы, как я китайский император. Эти готовы отдать последнее, абы сосед был сыт. Правдолюбцы.

– Правдолюбцам во все времена не хватало места на земле. Не хватит и этим, – ответил Ванин. – Политика – дело сложное. Но знайте, что кто вершит ту политику, кто будет вершить ее, тот и будет жить и спекулировать на чувствах народа, опираться на народ. Без народа любой политик ничто. Царь ведь тоже обращается к народу. А видел он лицо того народа? Нет. Другие будут взывать к народу, большевики ли, эсеры ли, кадеты ли, звать за собой народ. И вот, кто больше посулит народу, с теми будет народ. Народ ведь плывет туда, где берег ближе, вода тише. Кого-то запугают, затаскают, кому-то голову скрутят. К власти еще никто не приходил без крови. Давайте спать. Кто первый на часах?

– Я буду на часах, что-то мне не спится, – согласился Федор. – Хунхузы, может, ушли, а может, затаились. Где есть русские, там и жди ловушку.

– Нет, там Хомин и Мартюшев. Они трусливее росомахи. Можно всем спать, – отмахнулся Арсё. – Все спите, я буду трубку курить и долго думать.

Над тайгой разлилась тишина. Издали слышался рокот речки, осипший крик квонгульчи[20] – за лето надорвала голос – да тихие вздохи тайги. Всплыл месяц. Усталые за день тени снова проснулись и легли на землю. Невдалеке шуршал и шуршал листвой колонок, искал мышей; слышался их писк – значит, поймал. Шумно захлопала крыльями птица, знать, и она попала в зубки хищника. Вдалеке утробно пророкотал гром. Наплывал то теплый, то холодный воздух, нес с собой запахи, звуки, несбыточные человеческие мечты. Примерно те, что были у Арсё: сделать жизнь на земле такой, чтобы никто не плакал, никто не болел, жил бы каждый тайгой, любил бы тайгу. Совсем обычные мечты, но совсем неисполнимые. А Арсё видел, что в тайге с каждым годом зверя становится меньше, тайга отступает под топором человека, тайга медленно умирает. Как уберечь? Тоже несбыточная мечта.

Так, сидя, и задремал…

7

Черный Дьявол продолжал борьбу с теми, кто грозился на него напасть. Он изгнал из своих владений бурого медведя. Вместе с волчицей напал на барса, но тот не принял бой, метнулся на дерево, а когда волки отошли, то удрал за перевал, чтобы больше не жить с беспокойным соседом.

Предстояла последняя схватка с тигрицей, с той, что однажды Дьявол встретил на перевале. И вот их тропы пересеклись. Тигрица с тем же нескрываемым удивлением смотрела на смельчака. Не убегает. Это уже занятно. Угрожающе зарычала. Черный Дьявол ответил таким же рыком, припал к травам, намереваясь напасть на хозяйку леса. Тигрица подобрала лапы, начала нервно перебирать ими. Подрагивал гибкий хвост. Пошла на Дьявола скрадывающей смертельной походкой. Собралась в тугую пружину, чтобы прыгнуть на наглеца, посмевшего не убегать с тропы охоты таежной царицы. Уминала тяжелыми лапами листву, готовила себе опору. Прыгнула. Как парящая птица, легко проскользила по воздуху, мелькнув на солнце охристой с черными полосами шерстью, упала там, где должен был быть Черный Дьявол. Но там было пусто. Дьявол в доли секунды ушел от врага и с ходу, с лёту успел схватить тигрицу за бок, прошел своими клычинами, будто ножом, располосовал кожу. Тихий и болезненный рык, замешательство – и этого хватило Дьяволу, чтобы напасть на тигрицу сзади, в страшном рывке перехватить сухожилия на задней лапе. Грозный рев, и она, беспомощная, покатилась по чистинке. Вскочила, искалеченная и трехлапая. Не знала, что Дьявол такое мог делать мастерски. В лютой злобе еще попыталась поймать обидчика, но он теперь совсем легко уходил от неё. А уходя, ранил и ранил. Заревела. Нет, она уже не нападала, она защищалась. Нападал Черный Дьявол.

Рык и стон потрясали небо, раскачивали горы… Дул ровный ветерок, светило яркое солнце. Тигрица уже не грозила, а просила милости, сдалась врагу. Начала уходить, пятиться за перевал. Черный Дьявол не наступал. Зачем? Раз уходит, значит, побеждена. Больше в эту долину не вернется. Поскакала. Беспомощно болталась на весу покалеченная лапа. Победа, и легкая победа. Теперь и тигры будут обходить стороной Черного Дьявола, познали его силу.

Пора было возвращаться домой, чтобы сегодня уже вывести волчат на охоту, пусть постигают таежную науку.

У логова копошились два человека. Это были манзы-корневщики. Они уже успели связать одного волчонка, остальных загнали в нору. Волчица же при появлении людей поспешила скрыться, бросила волчат. Однажды так же бросил волчат и Черный Дьявол, когда на их логово набрели Арсё и Федор. Но сейчас, распалённый боем, он решительно бросился на людей. Да и волчата ему полюбились, кроме разве забияки светло-серого. С лёту сбил мощной грудью человека, тот упал, покатился, закричал, как умирающий зайчонок, вскочил и чёртом бросился под сопку. Второго хватил пастью за плечо и тоже сбил с ног. Человек увидел перед собой оскаленную пасть черного волка, вскочив, высоко подпрыгнул и кубарем скатился с обрыва. Плюхнулся в ключ и во все лопатки дунул вслед за товарищем. Дьявол и этих не преследовал, не пытался убить. Без того наказаны и никогда не завернут в эти места. И потом, они без ружей. Такие люди не опасны для Дьявола, а раз не опасны, то зачем их убивать? Обнюхал связанного волчонка, начал перегрызать ремни. Освободил. Вернулась волчица. Дьявол рыкнул на нее. Она упала на живот и поползла к грозному властелину.

Во владениях Черного Дьявола наступил мир и благоденствие. Теперь можно было без опаски ходить по тайге, жить без врагов. Растить волчат.

8

Война – это игра великих безумцев, которые поставили на карту жизнь народов и государств. Война – это огромная машина, которая без руля и ветрил несётся под уклон: отказали тормоза. Война – это мешанина и неразбериха, и кто победит, то одному Господу Богу известно. Война – это жуткий сон, который едва ли мог бы присниться простому человеку, разумному человеку; такой сон подстать только безумцу. И не видят те безумцы своих промахов и ошибок. Их может видеть тот, кто не втянут в эту войну, может видеть историк, что перевернул горы записей, осознал чужие ошибки. А безумцы спорят, безумцы хотят показаться разумными.

Начальник Генерального штаба Мольтке разработал планы войны с Россией и Францией. Он двинул свои войска к границам Франции, по ходу поглотив нейтральное государство Люксембург, затем нейтральную Бельгию, разбив слабые армии этих стран. Машина была запущена, машина полетела в пропасть. Кайзер не хотел войны на два фронта, он приказал Мольтке вернуть войска от границ Франции и бросить их на Россию. Воевать один на один только с Россией. Но Мольтке, педантичный и точный Мольтке, представил планы, что годами создавались в Генеральном штабе, вынашивались в тиши кабинетов, доказал кайзеру, что уже ничего невозможно сделать, нельзя повернуть войска назад, как нельзя остановить машину, что уже зависла над пропастью: это, мол, создаст неразбериху и путаницу, нарушит планы, перемешает войска, как ребенок оловянных солдатиков. И кайзер сдался, махнул рукой, как человек, который, видя догорающий дом, устало опускает руки.

Война началась. Бельгия пала. Россия, совсем не готовая к войне Россия, двинула свои войска к границам. Немцы рвались к Парижу, не обращая внимания, что французы в это время прорывались в Эльзас и Лотарингию, чтобы сыграть на патриотических чувствах и поднять там восстание. Русские бросили две армии Самсонова и Ренненкампфа, чтобы взять Берлин, до которого рукой подать. Но Мольтке и его штабники сделали всё возможное, чтобы не пустить русских в Берлин. Громили и теснили русских на Северо-Западном фронте, тогда как русские громили противника на Юго-Западном. И будь дальновиднее штаб германцев, он бы срочно бросил корпус-второй на Юго-Западный фронт, где легко бы разбил русские армии.

Германская армия была хорошо вооружена, оснащена всем: от винтовки до иголки, от пушки до снаряда. Густой сетью, как морщины лицо столетней старухи, покрыли страну железные дороги, и все они были под контролем военных. Часто, ещё до войны, проводились разного рода учения, тренировки на этих дорогах. Если противник нарушал где-то коммуникации, были обходные пути, объезды. Так или иначе все грузы доставлялись к месту назначения.

Русские солдаты, не менее храбрые и умные, умеющие драться, отступать и наступать, были лишены многого. Отбросим в сторону такие мелочи, как иголки, можно проволокой починить штаны, но не хватало железных и шоссейных дорог, винтовок, снарядов для пушек. Стоило диверсантам подорвать один мост, как на железной дороге начиналась настоящая неразбериха. Большой вред причиняла растянутость линий коммуникаций и снабжения. Целые армии оставались без хлеба, патронов и снарядов. Голод и безнадёга… Но русские стояли, выстаивали там, где командиры были помудрее. Безумные храбрецы! Ими Россия никогда не была бедна.

При всей подготовленности Германии к войне и там на первых порах отмечался хаос и растерянность, как был он среди русских, французов, англичан. В Пруссии погибали две русские армии, в этом был виноват только верховный главнокомандующий князь Михаил. Он бросил на Пруссию эти совершенно неподготовленные армии, поддавшись мольбам французов, которые отступали под ударами германцев, теряя один город за другим. Выход этих армий на позиции заставил Мольтке, спасая Берлин, снять два корпуса и бросить их навстречу русским, чем ослабил напряжение на французском, или так называемом Западном фронте. Теперь великий князь заламывал руки, даже плакал по милым русским солдатикам.

Казалось, в этом мире хаоса, растерянности только один человек мыслил трезво, не слушал команд со стороны палаты лордов, вообще командующих, увел корабли в Северное море, чтобы затем бросить их в Ла-Манш. Это был Черчилль, который деятельно готовил свой флот к войне. Остальные командиры армий и флотов либо трусили, либо были в полной растерянности. Таким образом, война превращалась в бездарную игру полководцев и флотоводцев. Даже Германия, которая готовилась в одночасье раздавить Россию, затем Францию, или наоборот, и та путалась в своих же ногах. А Россия не готова была ни к какой войне – ни к длительной, ни к молниеносной. Но и эта Россия, русский солдат, смешали планы врага. Скоро, очень скоро та и другая стороны начали истощаться. Но если Германия как-то сумела развернуть производство орудий, то Россия до конца войны этого сделать не смогла. Держалась лишь на храбрости солдат, их невероятном терпении. Русские генералы просто не могли точно оценить масштабы этой войны. Им ближе были войны локальные, а еще ближе – битвы Средневековья. Командовали бездарно, на глазок. Беспределен был героизм русских солдат, но не генералов. А тут еще Турция без объявления войны напала на Россию. Старый враг, извечный враг. Игра расширялась, игра принимала безумный характер.

Бои днем и ночью, в праздники и воскресенья. Фронт лопался, как перетянутая веревка, его чинили, затыкали проран[21], откатывались и снова наступали.

Австро-венгры огрызались. Прорвали фронт. Фланги начали скручиваться, отступать. Командование бросило в этот проран Уссурийскую дивизию генерала Хахангдокова. И так случалось не раз, когда в трудные минуты командование бросало в бой именно уссурийцев. Стрелки они отменные, рубаки и того лучше. Да и смелости не занимать. Накопили ее в борьбе с таежной стихией.

Полк штабс-капитана Ширяева первым вступил в боевое соприкосновение с противником. Взвод поручика Шибалова скрестил сабли с палашами уланов, кирасир. Ком конников спутался. Теперь разбить его могла только смерть.

Дрожала земля от топота копыт, ржали кони, кричали люди, как детские хлопушки, стучали револьверы, маузеры. Люди убивали людей, кони затаптывали раненых.

Легкая батарея поручика Смирнова пока бездействовала. На русских конников с фланга шли драгуны. Сейчас навалятся и сомнут.

– Огонь! – рявкнул Смирнов, дружок Шибалова.

Ахнули пушчонки, накрыли австрийцев шрапнелью.

– Огонь!

Пять залпов, и батарея замолчала.

– Огонь!

– Ваше благородие, нет снарядов! – прокричал Пётр Лагутин.

– Бога мать, царя мать! Снаряды!

Крыло драгунов пошло на батарею. Батарейцы хватали банники[22], оглобли, кто что мог, приготовились дорого отдать свои жизни. Ведь у батарейцев не было даже винтовок, не говоря уже о пулемете. У поручика Смирнова был револьвер. Он-то и встретил эту дикую лавину. Смешно и горько. Первый упал с рассеченным плечом. Пётр Лагутин и Федор Козин встали спина к спине, оглоблями из орудийных повозок отбивались от противника.

Устин первым заметил надвигающийся разгром артиллеристов. Шибалов увлёкся боем и просмотрел заход врага с фланга. Устин вырвал из этой свалки Туранова, Ромашку, эти двое в бою не оставляли его, как и он их. Оторвал от взвода два десятка кавалеристов и бросил их на помощь друзьям. А тут и штабс-капитан Ширяев двинул полк на помощь Шибалову.

Устин с друзьями влетел на батарею, его верный Коршун будто взмыл в небо. Начал рубить. Правой рубил, левой стрелял. Ахал при каждом ударе, будто дрова колол, хищный оскал зубов, глаза-щелочки в диком прищуре. Падали люди, катилась кони. И стон, и плач, и крик предсмертный. Двадцать против сотни. Батарейцы сбились в кучу, и от людей, и от коней прятались за лафетами. Сомнут, растопчут…

Ширяев правильно рассудил: он охватил широким кольцом противника, будто в клещи взял, тугие, стальные. И бежать бы надо австрийцам, да бежать некуда. Окружены. Рвутся из этого кольца, хлещутся, но всюду косматые шапки казаков, картузы кавалеристов. Всюду смерть.

Пётр Лагутин вскочил на оставшегося без всадника коня, в его могучих руках оглобля. Он ею, как косой, как палкой, которой шалун-мальчишка сбивает подсолнухи, сбивал всадников с сёдел. И страшен же он был в своем неистовом порыве: порвана гимнастерка, почему-то без сапог, густая борода вразлет, ощерены зубы. Шарахаются от богатыря австрийцы, кто-то дважды стрелял в него, пробив пулями полы шинели. Приседает конь под его могучим телом, но это русский конь, слушает в бою нового хозяина, тоже рвется в бой, тоже зубы в хищном оскале, его тоже опьянила кровь людская.

Федор Козин у пушек, он что-то кричит, немо кричит, ибо его голос заглушает бой, рёв боя.

Австрийцы сдались, подняли руки, понуро опустив головы, проходили мимо победителей.

Устин вытер саблю пучком травы, бросил ее в ножны, подошёл к побратиму. Обнял. И Устин, и его легендарный конь Коршун были в сгустках запекшейся крови, своей, чужой, пока трудно понять, разобрать. Штабс-капитан Ширяев не раз просил Устина продать ему коня, взамен взять даром любого скакуна.

– Друзей не продают, – отвечал Устин. – Нас с ним породнила кровь, в боях побратались, в боях и умрём. Вместе умрем. И не пытайте, не просите.

И Коршун, и Устин, оба еще не остывшие от боя, тяжело дышали. В таком же запале был и Пётр Лагутин. Устин криво усмехнулся:

– В кавалерию тебе надо, Петька, рубака будешь ладный! Но только по уставу с оглоблей воевать не положено, а саблю для тебя еще не отковали. Моя будет в твоих руках детской игрушкой. Как же быть?

– Артиллерия тоже нужное дело. Метко стрелять из пушек кому-то надо. Вот снарядов бы нам. Распротак их мать и бабушку! Смирнова вона покалечили. Оклемается или нет? Хороший был командир. Не скрывал своего гнева на царя и его командиров от ушей солдатских. Сволочи! Распочали войну, а воевать нечем. У германцев при каждой батарее пулемет, а у нас!.. – махнул безнадежно рукой и прослезился. От беспомощности своей заплакал.

– Ну ладно, ладно, побратим. Не распускайся.

– Как не распускаться, вам бы помочь надо, а нечем. Где головы у генералов? Может быть, вместо голов жопы? Так пусть они их поменяют местами. Пошто же гибнет солдат почём зря?

– Зря гибнет много нашего брата. Ума, верно, мало у наших командиров. А ить они всё ведают, всё понимают, но ничего поделать не могут. Война – это не охота на медведя.

– То так, но если ты не готов к войне, так сиди и не рыпайся. А коль готов, то выходи на бой. Э, что говорить, бедлам и суматоха. Жаль Смирнова. Человечный был командир.

– Погоди хоронить, еще вернётся. Человек живучей всякой твари. Оклемается.

– Будем надеяться на бога.

– Не поминай бога в этой мертвечине, Петька. Не молись ему и не проси от него милости. Отверзи он лик своя от люда земного. Присядем, чтой-то дрожит тело. Нет ли спиртного?

– Найдётся, – бросил сбоку Козин, подавая флягу. – Снял вот с убитого австрийца.

– Эко ты смел, а я до сих пор не могу ничего брать от убитых. Не приемлет душа.

– Пустое. В такой кровище, да ещё говорить о душе, оставь! Сам сказал, что здесь не след поминать бога. Голодны ить, так хоть от них напитаемся, – говорил и говорил Козин, выкладывая еду на полу шинели. Она тоже была в крови. – Негде и хлеб положить, всюду кровь и кровь, но это, кажись, русская. Шинелишка-то капитана Смирнова, знать, не столь противно. А с хлеба мы уберём кровь, вот и чист. Доставай, Петька, кружки, хлобыстнем за победу русского оружья. А не подоспей Устин, то теперь бы за нас пили, за упокой наших душ. Убитые ить сразу летят в рай. Грешен или не грешен, всё одно туда же. Убит на войне, убит за ради царя-батюшки, коий послан сюда самим богом. Эко заморочили головы народу-то. Царь – от бога. Ха-ха-ха! Да он рыж, он хил, он труслив. Неужели бог не мог поладнее послать нам царя?

– Хватит, Федьша. Наливай, так и быть, выпью.

– Ты не останавливай его, Устин. После боя он всегда говорлив. Он говорит, а я молчу. Правду говорит, коей в другом месте и не сказал бы. Говори, Федя, говори, дай душе роздых.

– А что говорить? Неча говорить. Я вот толкую, что властители наши глупы и безмозглы. Все, как один, недоумки. А пошто? А пото, что, пришед к власти, они перестали возвышать свой ум. Пребывают в лености. А у ленивого человека и ворота наперекос, рот набок, соплю лень высморкать. А раз лень, то и ум ленив. Нет мужицкой хватки, мужицкого задора. Вот и вышло, что мужик перерос властителей умом и хваткой. А с чего же это я буду недоумку верить? Перестал верить, думать начал. И не я один, а тыщи. Вот и ослаб дух народный. Страна ослабла. А тут еще эта мешанина. То-то. Всяк властелин должен знать, что ежли ему народ не верит, то надобно снять корону и бросить тому, кому верит народ. Честно уйти в тень и не рыпаться, так будет вернее, так будет мудрее. Где это видано, чтобы его благородие крыл царя матом, крамолу про него рассказывал? А раз рассказывает, раз материт, то бежать тому царю надо за тридевять земель и не путаться под ногами. Сегодня его благородие обматерил царя, завтра пульнет из револьвера, а послезавтра бучу подымет.

– Буче быть. Она, как гроза, выплывает из-за гор. Всех сомнет, – проворчал Лагутин.

– Откуда все это у вас? – чуть удивился Устин. – Мы воюем, а дум таких пока нет.

– Нет, так будут. Пей. Я уже выговорился, душе легче стало, – поднял кружку Козин и залпом выпил.

Выпили и побратимы.

– Эко добрая штука, телу тепло и дрожь прошла, – крякнул Устин, приложив к губам рукав шинели. – Жалеете поручика, браните царя. А мне жаль вон того австрийца, – кивнул Устин на убитого. – Кто его убил? Может, я, похоже, моя работа. А может, другой. Убивал – было не жаль, а сейчас жаль. Ведь тоже был человеком, кто-то его ждал, кого-то он любил. Все враз ушло.

– Из земли взят, в неё и пойдешь. Был человек, стал никто. И всё по велению властелинов. М-да! Кровавое распутье. Будет ли ему конец? Пропади всё пропадом! А у нас в тайге, поди, теплынь, божьи птахи поют, зелень еще держится. Домой ба! От всего этого да в сопки. А, что говорить, прав Федька, – устало махнул рукой, налил спирту и еще выпил. Отвернулся от убитого Лагутин.

Но все были трезвы, сказалось нервное напряжение боя.

– А кто будет спасать Россию? – проговорил Устин. – Трусишь? Не трусь, раздавим мы эту вошату и домой двинем, а там банька, там тайга, там охота.

Садилось солнце. Блёклый закат разлился над полем боя. Вповалку, как после половодья остаются на косах брёвна, лежали люди. Между ними ходили санитары, работала похоронная команда. Бродили осиротевшие кони, русские и австрийские, искали своих хозяев. Ведь хороший боевой конь, как Коршун, тот не бросит друга даже мертвого, пока его не унесут к братской могиле. И тут громче, чем разорвался бы снаряд, тренькнула в кустах птичка, все враз обернулись на этот голосок, замерли с открытыми ртами: кто жевал, кто говорил, – все затихли. Ещё раз раздался сочный голосок. И запел, и затрепетал неизвестный певец. Загомонили люди, заулыбались люди. Ожили. Даже раненые перестали стонать, посветлели их лица. Голос пташки послал привет с родины, голос пташки напомнил о добрых мирных временах.

– Федьша, гля в ту перемётну суму, может, окромя спирта едома есть. Жрать хочется, спасу нету.

– Снова от мертвяков? – поморщился Устин.

– А от кого же больше? Герой, а брезгуешь, – хохотнул Козин.

– И верно, Устин, ходим в крови по маковку, а морду от еды воротим. Надо есть то, что дал враг. Свои не дают, пятый день подвозу нету. Ешь и не брезгуй, питайся, чем бог послал.

– Кончай ты о боге-то, – поморщился Устин.

– И верно, надо кончать с богом. Какой уж тут бог? Понять что-либо стало трудно. Голова не добирает и бога, и этой войны. Стали мозги похожи на переваренную шарбу[23]. Живут же австрияки – спирт, едома. Эх, Россия, была ты лапотной, такой тебе и быть во все века… А тут ещё звереем.

Подошел Туранов. Присел. Ему налили спирту, выпил. Этот после боя всегда молчал. Но тут вдруг заговорил, будто к немому речь пришла. Зло заговорил.

– Вашу мать, что думали, когда почали войну? Разве нельзя было договориться с германцем? Французы – братья. Может, и так, но за ради этих братьев бьют нас, а те братья вино хлещут и боёв не ведут.

– Хватит, Туранов! – оборвал Устин. – Вы что, сговорились? Все в один голос хаете Россию, царя! А потом хвалите врага, мол, вот у них то, другое.

– Не в хвале суть, а в нашей безнадёге, – отмахнулся Туранов.

– Домой хочу, – протянул Лагутин. – Хоть на час, но домой.

– Наш путь домой, Петьша, через Германию. Далековато? Пройдём. Должны пройти, – не совсем уверенно закончил Устин.

– На кой ляд мне нужна та Германия? Заберите вы ее, а меня отпустите домой.

– Не помышляешь ли дезертировать?

– Нет.

– Где-то бродит Черный Дьявол, мой Шарик. Как он выл, когда увозил нас пароход. До се его вой слышу.

– Не травите души. Не раскисайте. Убивают трусов, смелые живут в веках. Вот вас уже третий раз едва не порубали, обошло, в четвертый раз и вовсе обойдет. Черт, дали бы хоть вам винтовки. Да и вы хороши, берите винтовки у австрийцев. Уставом запрещено? Да плюньте вы на тот устав и вооружайтесь. Не слушайте Ширяева. Устав для умных людей, дуракам он без пользы. У меня маузер, тоже трофейный, а работает – я те дам! Живу и устав блюду.

У леса выли одичавшие собаки. Ждали ночи, чтобы выйти на поле боя и нажраться мертвечины. Козин с грустью слушал этот вой. А когда собака воет, по приметам, в доме должен быть покойник. Дьявол тоже выл, знать, быть Федору убитым. Страшился смерти, нагаданной Черным Дьяволом смерти. А ведь Дьявол выл от тоски по другу; жизни, а не смерти ему желал.

Подъехал Ромашка:

– Устин, тебя кличет поручик Шибалов.

– Скажи Ивану, что ночую у побратимов.

– Нельзя. Есть приказ нашему полку уходить на тот берег.

– А, чёрт! От этого боя не отошел, снова в бой. Возьми Коршуна, пусть коноводы почистят его от крови. Пешим добегу. Пошли, Туранов. Держитесь, побратимы! Нам умирать нельзя, нас ждет тайга, жёнки, матери. Будьте здоровы!

В ночь и дождь, уже не полк, а вся Уссурийская дивизия ушла за линию фронта. Перешла на ту сторону с боем, с грохотом. Ушла, чтобы всласть погулять по тылам противника, разбивая штабы, обозы, подходящие колонны резервистов, сея панику и страхи. Эта конная лавина предавала всё мечу и огню. Сдавались деревни, бежали сломя голову солдаты противника. По следам – кровь и стон.

Россия и Германия после нескольких недель войны оставили от действующих армий одни ошмётки. В дело пошли резервисты. Это тоже солдаты, но отвыкшие от винтовки и пулемета, разучившиеся драться. Привыкнут, научатся. Будут драться не хуже солдат-срочников, не хуже молодежи. Втянутся в коловерть войны, станут солдатами.

Кавполк Ширяева нацелился на деревню. Чистенькую, аккуратную галицийскую деревню. Но, по данным разведки, там остановился полк пехотинцев-резервистов. Ширяев этим пренебрёг, пренебрёг он и тем, что о его приближении противник знал. Дело в том, что по дорогам Галиции сновали на велосипедах мальчишки, и невдомек было русским, что это были разведчики. Здесь каждый был разведчик, и о каждом шаге русских противник знал, хотя не всегда мог противостоять их силе и натиску.

Это был безграмотный бой, который не мог простить себе Ширяев, за который он не был повышен в звании, не был награждён.

Резервисты густым огнем встретили полк. Артиллеристы накрыли конницу шрапнелью. Смешались ряды, подались назад русские. А следом уланы до двух рот. Шибалов, что шел слева, легко вывел свою кавроту из этого пекла, чтобы ударить уланов с тыла. Колмыкову приказал рассеять его взвод, затем собраться у леска, а когда Шибалов пойдет с тыла, ударить с фланга. Но тот либо не понял приказа, либо струсил и, шибко нахлестывая своего меринка, устремился за отступающим полком. Но шальная пуля сбросила его с седла. Гаврил Шевченок успел подхватить командира, бросил его в седло. А тут команду принял на себя Устин Бережнов, выполнил приказ поручика, вывел взвод за лесок.

Не разобрались в сумерках уланы, что у них на хвосте сидят русские. А когда пали задние и они решили развернуться, на них навалился взвод Бережнова. Всё враз смешалось. Опомнились остальные, повернули коней назад, в одночасье порубили австрийцев. И с ходу – на пулеметы, на винтовочные залпы. Ворвались в деревню, вырубили и постреляли всех, кто не успел скрыться под покровом ночи.

«Дикая дивизия», поработав по тылам, вышла на отдых и пополнение.

Верховный главнокомандующий великий князь Михаил прибыл в дивизию, чтобы наградить героев. Устин Бережнов, Гаврил Шевченок, Костя Туранов, Игорь Ромашка получили золотой крест Георгия в числе первых. Но от этого не было радостно. А причина была вот в чём.

Князь Михаил, высокий и худосочный, шел по фронту будущих георгиевских кавалеров, нервно совал руку в мужицкие руки, пахнущие по́том, человеческим и конским по́том, передавал крест адъютанту, который пришпиливал их к вонючим кителям. Похоже было, что Главнокомандующему скучно вручать награды, которые честно добыли в боях его воины, досадно, что эти награды не спасут Россию от разгрома. Тогда зачем кресты, если русские терпят одно поражение за другим? Победы на австро-венгерском фронте не радовали великого князя. Он понимал, что это временные успехи, что скоро германцы одумаются, подбросят свежие дивизии, и русские покатятся назад.

И все почувствовали никчемность и комедийность этой церемонии. Когда князь поздравил Бережнова, тот даже не прокричал, что он рад стараться, готов отдать свою жизнь за веру, царя и отечество. Он только кисло улыбнулся, такой же улыбкой ответил ему князь. Они будто поняли друг друга, князь махнул белой рукой и прошел к другому коннику. Стало скучно и обидно.

Об Устине Бережнове заговорили в дивизии и о том, что он ничего не ответил князю, и о том, что он, и верно, герой, может стать хорошим командиром. Грамотен. Стоило подумать. Но только эта выходка при награде пока сдерживала генерала Хахангдокова повысить Устина в чин унтер-офицера. Говорили и другое, что Устин Бережнов и его конь Коршун заговорены колдуном Макаром Булавиным от пуль и от сабель, от гранат и снарядов. Никто из говорящих не пытался узнать, когда погиб Макар Булавин, что за человек был Макар Булавин. Никто не подумал и о том, что человек и конь боролись за жизнь всеми для них доступными средствами. А главное, что любили друг друга, верили: человек – коню, а конь – человеку.

Второй золотой крест Георгия вручал сам Николай II. К этому кресту Устин был представлен за спасение в одном из боёв подполковника Ширяева, за проведённые самостоятельно, без командира Колмыкова разведки, где были пленены два генерала и майор.

Царь был росточком мал, рыж, но не столь скучен, как великий князь Михаил. Он весело поздравил боевых уссурийцев за их победы над врагом российским, выразил уверенность, что и впредь славные воины будут так же бить врага, защищать свое отечество. Даже больше: он, поздравляя с наградами казаков и кавалеристов, дважды награжденных Георгиевскими крестами, обнимал их, похлопывая по спине. То же сделал и с Устином. Сам пришпилил крест и с некоторой истеричностью прокричал:

– Рад, что не перевелись на Руси герои! Так я говорю, казак?

– Не перевелись, ваше величество, – улыбнулся Устин.

– Так и впредь служить, бить общего врага!

– Рад стараться, ваше величество! – гаркнул весело Устин.

– Спасибо, прапорщик…

– Бережнов, – подсказал генерал Хахангдоков. – Но он ведь всего лишь вахмистр.

– Не мешайте, генерал, – отмахнулся царь. – Устав знаю, – хлопнул Бережнова по плечу и как-то заискивающе улыбнулся.

Бережнов же ответил задорной улыбкой, будто подбадривал царя. Чего, мол, там, ты царь, я солдат, а судьба-то одна. Расколотят германцы нас, то и тебе будет солоно.

Рыжие глаза Николая понимающе улыбнулись.

И прапорщик Бережнов заказал новые погоны, мундир, стал уже полновластным командиром каввзвода, а не просто временно заменяющим выбывшего по ранению Колмыкова.

В одном из боев пересеклись фронтовые тропы Устина Бережнова и Валерия Шишканова. О, как разнились эти люди! Люди одной долины, но разных судеб. Устин Бережнов в крестах и медалях, при золотом оружии за храбрость, легко спрыгнул с седла, пустил Коршуна пастись. А Шишканов был в грязной и измятой шинелишке, небрит, глаза запали и горели голодным блеском.

– Валерий Прокопьевич, как ты опустился! Ты похож не на солдата, а на бродягу, – подался назад Бережнов. – Можно и вошотой обрасти, – подал руку.

– Уже оброс. А ты будто на парад собрался. Рад гостю, пошли в наш окоп, познаешь, почем фунт лиха у пехотинца. Ты вылетел на коне вперёд, сабелькой вжик, вжик – и в отступ, а мы, пехота, серая кобылка, в деревнях не днюем, не ночуем. Наш дом – окоп, наш погост – тоже окоп. Спим в воде студёной, во вшах и голоде. Пошли, пошли, не бойся офицерские сапожки замочить, ваше благородие. Вошь, стерва, штука пользительная. Не заспишься. Голод тоже нам на руку, от него зло копится. Все сгодится. Ну, давай обнимемся. Рад тебя видеть в полном здравии и в геройстве, – обнял Устина Шишканов. – Узнал я, как ты расхристал пристава с казаками. Еще тогда понял, что быть тебе героем.

Устин видел окопы, сиживал в них не раз, но то, что увидел здесь, ужаснуло. Солдаты бродили по колено в холодной воде, а на голову сыпал холодный осенний дождь вперемежку со снегом. Спали на сырых досках. Все небриты, грязны, злы.

– Черт бы с ним, с грязью, вошотой, но ведь на винтовку по одной обойме. Попрёт германец, и отбиться нечем. Дожили. Война только началась, а уже воевать нечем.

– Валерий, какой тебя черт понес в эту коловерть, в это распутье? Ну и продолжал бы скрываться в тайге!

– Скрываться? От кого? От России, от своего народа? А кто меня научит воевать? Кто сделает народ злым, непримиримым к царю? Чтобы потом всю эту непримиримость выплеснуть в революцию, а царя и его приспешников – в грязь, в навоз. Как они нас – за борт истории. Нет, я, не будь войны, конечно, скрывался бы, ждал бы часа, чтобы поднять народ на революцию, и тот час пришел бы, но началась война – скрываться не моги. Одно – то, что Россию надо спасать, второе – учиться воевать, чтобы уж до конца спасти ее, матушку. Быть солдатом, солдатом своего народа – это сейчас главное. Народ остался без пастуха. С вашего позволения, мы будем теми пастухами. Генералы – это не пастухи, это мясники.

– Другим ты стал, понимающим, что ли, Валерий.

– Я не пошел искупать вину, которой у меня не было, ее свалили на меня ваши люди, но я зла на них не таю, они живы своим укладом, свой дом от меня защищали. Время покажет, кто был прав. А здесь мы сдюжим, должны сдюжить, – уверенно говорил Шишканов. Военную науку познаем и потом вместе с тобой перекрутим мир на другой лад. Или ты уже раздумал сделать мир иным?

– Трудно сказать, как все это будет, – пожал плечами Устин.

Подошел Коваль, молча пожал руку, поморгал белесыми ресницами, промычал:

– Вот и свиделись. Тьфу, какой дурак сунул меня в это пекло? Это всё ваши виноваты. Сволочи. И пошел я за этим полудурком, – покосился Коваль на Шишканова. – В эту грязь, вонь, кровь. Ненавижу, всех ненавижу! – хрипло бросил Коваль, лег на нары, завернулся в шинель.

– Как там у вас, еще не агитируют против войны? – спросил Шишканов.

– Пока нет. Да и трудно будет у нас вести агитацию, почти каждый пятый – кавалер Георгия. Появись большевик, то голову враз скрутят.

– У нас тоже не милуют, – свёртывая самокрутку за ветром и дождем, говорил Шишканов. – Но пора все же нам начинать.

– Так кто ты?

– Как кто? – удивился Шишканов. – Всё тот же большевик-социалист. Выдашь? Нет, ты не выдашь. Потихоньку настраиваем народ, да и сам он ладно настраивается, поживя в этой мокрети. Глаза открываем: для кого выгодна эта война, кто ее затеял. Мужик наш на ухо туг, пока самого в темечко не клюнет. А клюнуло ладно. Вот и тебе бы надо говорить правду народу. Смотришь, и наши уссурийцы заколготились бы.

– Нет, Валерий, агитатор из меня худой. Да и царю я дал слово, что буду служить верой и правдой. А уж коли дал, то не изменю. Тебе посоветую быть осторожным. Лучше умереть от пули врага, чем быть убитым своими.

– Не насилую, ежли дал, так дал. Золото и кресты, знамо, почётны. Самый лучший агитатор – это война, наши окопы, наши поражения. Скоро и ты познаешь всю тягость. Уже познал? Тогда еще лучше, – чадил махрой Шишканов. – Запросишь мира, как пить дать, запросишь. Коваль уже запросил, хоть сегодня готов вернуться на каторгу. Даже ходил к нашему командиру, мол, я каторжник, по воле случая попал сюда, отправьте обратно на каторгу. Тот и ответил ему, мол, дурак ты, Коваль, фронт заменит тысячу каторг. Там тебя накормят, напоят, работу дадут, а здесь сам себе ищи пропитание, да еще и от пуль прячься. Я бы, говорит, всех каторжных сюда, на фронт, да в особые полки, скоро бы стали людьми, а не отбросами общества. Выгнал. Что пишут из дома?

– Там тоже не мир. Отец создал дружины, воюет с хунхузами, боле того, грозит теми дружинами порушить царский престол, поставить в тайге таежную республику. Алексей Сонин, мой тесть, тот предал анафеме царя и его двор, объявил войну войне. Путаются люди, потому что не знают всего, что делается на фронтах. Дружина и громада-армия. Смешно. Ополоумел старик.

– Может быть, и ополоумел. Но так ли уж? Если таких дружин будут тысячи, то трудно будет царю вести войну на два фронта, вот и закачается его трон. Только твой отец далёк от понимания, чего хочет народ и что он сделает. Ему подай свою таежную республику, но народ захочет иметь всю Россию. А вообще, Устин, я поражаюсь стойкости наших солдат. Они, и только они сделают Россию новой, сильной. Дай нашему солдату то, что есть у германца – он всю Европу прошагает. Было чем воевать – сделали хороший бросок. Нет оружия – задохнулись.

Хотел спросить Устин о Груне, но сдержался. Может быть, что-то новое знал о ней Шишканов. Но чего зря душу бередить? И любовь та, путаная любовь, в этой неурядной войне ушла в глубь души, выветрилась в знобких и сырых ветрах. Саломка, и та вспоминается редко, редкие письма идут в её адрес.

Распрощались. Ушел Устин насупленный и злой на то, что в окопах сыро, на то, что Шишканов агитирует против войны, Россию, похоже, собрался продать германцу. Германец-то не бросит винтовку, а будет лезть на рожон, пока сила есть. Но никому про задумки Шишканова не сказал, не след герою быть доносчиком. Это удел трусливых и мелких людишек с поганой и мерзкой душонкой. Таких во все времена люди презирали и ненавидели, даже те, кому они служили верой и правдой.

На фронт привезли проституток, чтобы они позабавили милых русских офицериков. Устин только по рассказам слышал о бардаках, о ночных притонах, о девушках, которые за гроши продают свои тела. Поддался на уговоры Ивана Шибалова, пошел в походный бардак мадам Абрисиной. Была дикая пьянка, чужие поцелуи, чужое тело и пробуждение. Пробуждение с чужой женщиной под боком. На душе гадливое чувство, на губах брезгливая улыбка. Проснулась и женщина. В её глазах тоже отчуждение, но она старалась улыбаться, ведь это её работа, может быть, клиент передумает и еще останется на денёк, тем более что дивизия стояла на отдыхе. Устин поспешно одевался. Бросил несколько мятых пятерок на столик. Вышел.

Всходило солнце. Но утро не обрадовало Устина ни своей чистотой, ни погожестью. Он опустил голову и, стараясь не смотреть на других офицеров, что выходили из походного бардака, почти убежал в свой взвод. Но и здесь он встретился с отчужденными взглядами Ромашки и Туранова, других солдат. И так стало на душе муторно, что хоть стреляйся. Был бы бой, там бы отвел душу. Упал на кровать и, презирая себя, пытался уснуть. Но сон не шёл. Стало так мерзко, что застонал. Туранов положил руку на плечо, тихо сказал:

– Ну, будет казнить себя. Охолонь. Одно скажу, что не мужицкое это дело – ходить в бардаки, хоша ты и офицер. Но ты офицер-мужик. Переспать с бабой без любви – не дело. Хошь махонькая, да должна быть.

– Ладно, не уговаривай.

– Дворянам можно, они к такому делу привыкшие, а нам нельзя, потому душа не приемлет. Они в городах, а мы на земле, а землю надо брать чистыми руками, грязных она не примат. Не без того, что и наши мужики блудят, но опять же по любви. А за деньги – падальное дело.

– Внял, иди ты к чёрту, утешитель нашелся! Сам утешусь. Сам сварил, сам и проглочу эту гадость. Бр-р-р! Будто мертвечины наелся. И руки у нее были холодные, потные. Наверное, такое же холодное было тело. Плесни спирту, что-то невмоготу.

Выпил, приказал ординарцу Туранову трубить сбор: надо учить новобранцев. Много их прибыло в полк, во взводе Бережнова сейчас больше половины. Не обучи – с первого боя многих недосчитаешься. Сам прошёл, сам всё познал. И Устин учил, учил тому, что сам обрел в эти недели войны, учил зло, до седьмого пота.

– Солдат, который не умеет драться, а лишь машет руками, погибает в первом же бою. А тот, кто умеет, выживет, если судьба не перейдёт его тропинку. Воевать за Россию – это еще не значит умирать за неё. Дурак прётся напролом, умный и умелый солдат очертя голову не ринется в кучу, он сделает так, чтобы больше врагов уничтожить, а самому живым остаться. Для России мертвый солдат – уже не солдат. Потому приказываю: учиться и учиться. Воевать по-суворовски, помнить его слова: «Тяжело в ученье – легко в бою».

Сам же читал много, читал ладно, познавал военную науку. Если в других взводах было относительное затишье, то во взводе Бережнова целыми днями звенели сабли, гремели выстрелы, неслись в «бой» кони. И там Устин, горячий, но видевший малейшую ошибку своих конников. И как-то скоро полюбили его новобранцы, поверили в свою бессмертность, силу. Видели, что с таким командиром не пропадешь. Осмелели.

Генерал Хахангдоков приметил командира. Знать, не ошибся царь, что произвел его в прапорщики. В первых же боях его взвод показал себя. Он был всегда впереди, в самой гуще боя. Казалось бы, здесь должны быть большие потери среди солдат, но нет: из взвода было убито пять и ранено десять. Другие же потеряли половину своего состава. И скоро взвод Бережнова, рота Шибалова окончательно перешли в распоряжение штаба дивизии разведчиками.

Здесь, в местах сражений, земля вздрагивала, земля жаждала мира, ведь, как говорил Арсё, «земля тоже люди», ей тоже больно, тоже страшно, что и её могут убить, как убивают человека или зверя. Огромный кусок земли умирал. Пустели поля, горели травы, леса…

9

А за тысячи верст, на берегах Восточного океана, земля цвела, земля жила. Шли по тайге побратимы, как все таежные люди, неторопливые, ибо знали: что им начертано, то от них не уйдет. Шли размеренным шагом – так можно больше увидеть, больше услышать. Спали у костров, но сон их был чуток: здесь тайга, а не сеновал в деревне. Опасность подстерегала со всех сторон. Ружья под руками. Уши настороже. Прослушивали опасливые шорохи и звуки: зверь ли пройдет – слышат, мышь ли прошуршит – тоже слышат.

А в ночи тишина, сторожкая и чуткая тишина. Так было во все века, так должно быть в тысячелетиях. По небу утлой лодочкой ныряет месяц: то ворвётся в тучи, то выскользнет из них, как парусник из тугой волны, плывёт и плывёт, загнув свои рожки, в бескрайнем небесном океане.

Притух костер. Свежо стало. Первым проснулся Журавушка. Арсё дремал. Ни свежесть, ни холод не заставили его подняться. Но он слышал, как ворочает сутунки[24] его друг. Приоткрыл глаза-щелочки, сопит плоским носом. Вот побежал огонь по ясеневым бревешкам, отпугнул тьму, весёлым потрескиванием разбудил тишину. Даже голосок ручья приутих. Он маленький, беспомощный, только родился из-под камней, ещё не обрёл голос и силу, лишь тихо журчит, торопится стать большим. Но махонький, он уже может напоить, вселить своим голоском радость. А вода здесь вкусная, рожденная землей вода.

Журавушка зябко потянулся, зевнул, подошел к родничку, напился. Невольно вспомнились слова деда Михайло: «Вода – это кровь земли. Сколь долго люди будут беречь воду, так долго и будут жить. Умрет вода – умрет за ней земля, станет пустыней, тогда умрут и люди. Леса – это дых земли; не будет лесов и трав – человек задохнётся в своём же угаре». «А разве можно убить воду, тайгу?» – удивлённо-недоверчиво спросил Устин. «Всё можно убить: моря вычерпать, сердце земное отравить, леса вырубить, сжечь, сделать землю голым-голёшенькой. Я вам многажды говорил, как наша Земля мала, ещё раз скажу. Говорил о жадности и корыстности человеческой, ещё раз повторю. И пока не задумается человек, что Земля – это всего лишь лодчонка в мире Вселенском, не назовёт Землю храмом, до той поры он и будет её губить. Посмотрите на себя, на наших купцов, пристально посмотрите. Для них земля не храм, а место обогащения, для нас тоже земля не храм, а место наживы. Всё берём от земли полными горстями, а ей не даём ничего. Как бы ни была туго набита мошна, но и у той мошны есть дно. Так и земля. Передавал мне прохожий о руднике Бринера[25], будто он речку отравой загадил, рыба мрёт. Он же передавал, что по морю бегут пароходы, кои своим дымом море травят. А ведь это только начало. Мы шли на кочах, счас люди ходят на пароходах, ездят по чугунке. Ежли счас сто пароходов, то скоро их будет тысяча. Это ваш век, вам и познать великое и страшное».

Журавушка задумался. Вспомнил слова деда Михайло о тишине: «Тишину создал Творец, чтобы в той тишине человек свою душу перетряхнул, подумал бы о себе, о земле, о людях. Ибо в шуме, колготе думать некогда. И придёт срок, побегут люди за тишиной, как жаждущий за водой. Ибо без тишины человек начнёт чахнуть, изнутра усыхать, душой стареть». «Дедушка, кто же может порушить эту тишину? – спросил Устин. – Здесь так тихо». «Человек, ибо его разум беспределен. Кто заставил бежать по морю пароходы, тот же заставит бегать их подобия по земле. И пропала тишина. Земля будет задыхаться от смрада и чада. Вы видели, что зверь бежит от шума, безгласна рыба тоже. Все за тишиной, все в тишину. Краток век человеческий, не каждому дано прожить сто пятьдесят лет и сохранить ясность ума, но и в этой краткости будьте мудры, учитесь распознавать будущее земли, народа. Есть пароход, есть паровоз, пока их мало, но будут тысячи. Есть Бринер, пока рудник один, а будут тысячи, знать, тысячи речек и рек, а с ними и море, будут отравлены. Мы воевали стрелами и пищалями, счас будут воевать огромадными пушками и винтовками. Где же взять тишину?»

Тишина. Журавушка попытался представить войну. Не получилось. Затревожился. Оказался прав дед Михайло. Пётр Лагутин писал, что есть такие снаряды, в которые засыпается столько пороху, что можно было бы зарядить много тысяч патронов. Где же быть там тишине?

– И побежит человек за тишиной, как жаждущий за водой, но не найдёт той тишины, не найдёт и мира, ибо разумное станет безумным, – проговорил вслух.

Журавушка задумался: что было непонятным вчера, то стало понятным сегодня, а что же будет завтра?.. Опять же вспомнились слова деда Михайло: «Творец, творя своё детище, не мог знать, как страшно оно. И всякий творящий не может знать, что выйдет из его творения. И пока не будет на земле мира, пока люди не станут братьями по делам и вере, до той поры не будет ладу в делах земных. А лад будет, когда будет одна вера, одни думы…»

Голубели сопки, дремала тайга. Не знал Журавушка своей судьбы. Не ведал и того, что он скоро будет рушить и убивать тишину…

От костра с шумом метнулся кабан, и что его притащило к костру? Ведь там, где горит одинокий костер, есть люди. А люди могут убить его. Прогремел камнями, прошуршал листвой. Тишина.

Звери боятся людей, люди боятся людей. Тут и покажись Журавушке, что за выскорью[26] затаился хунхуз, навёл на него винтовку и сейчас выстрелит. Спиной его взгляд почуял. Круто обернулся, но там никого не было. Хотя нет, с выскори поднялась сова и бесшумно улетела за хмарь ельника.

– Арсё, ты спишь?

– Нет, тишину слушаю. Ты только о ней говорил. Спи. Сюда не заходят хунхузы, здесь не скоро порушат тишину. Плохие люди не ходят без троп. Они ищут тропы, чтобы убить, деньги забрать. Спи…

– Ты, Арсё, стал совсем как дед Михайло.

– Если проживу столько же, может быть, и стану. Но только Арсё читать не умеет, а дед Михайло всё умел: читал, рисовал людей и зверей, мог починить ружьё, человека вылечить. Арсё многое делать не умеет. Спи. У каждого человека своя тропа.

Восход был сер, хмурилась тайга, чернело небо. Скоро пошла изморось, туманы сели на вершины сопок и табунились на них. Начали сползать в распадки. Друзья напились чаю. Уходить от костра в эту сырость, промозглость не хотелось. Но и сидеть здесь – тоже не дело. Не сахарные, не размокнут. Пошли по звериной тропе. Скоро тропа оборвалась, рассосалась между деревьями, но через сотню шагов снова вынырнула из-за кустов, потянулась в сопку, упала в головокружительный распадок. Всё это говорило о том, что близок водораздел Сихотэ-Алиня. Отсюда, с его западных склонов, берут начало речки Амура, а с восточных стекают короткие речушки в море. У каждого своя тропа.

Обильно текла жёлудь с дубов, сочно шлёпалась по листве, траве. Рано созрела. А когда налетал ветерок, осыпая росы, она сыпалась пулемётным градом.

– Сытые будут звери. Хороший хлеб для них родили дубы, – радовался Арсё. Не ворчал, когда желуди больно били по плечам, лицу.

Охотники шли по тайге и читали её, как знакомую книгу. Вот на взлобке рылась чушка с поросятами. Они подняли весь взлобок, в поисках желудей, оставили глубокие порыти. Чуть ниже пасся барсук, искал червей и личинок. На огромной ели глубокие смоляные затёки, сюда много лет подряд приходили кабаны, чтобы почесать свои бока, набить на них мощную броню для боевых схваток за продолжение рода. В декабре будет гон. Вот их озерцо-купалище. Из него на больших прыжках только что ушёл секач, оставил след воды и грязи. А вот и медвежья работа: убил поросёнка, завалил его листвой и валежником, ждёт, когда протухнет.

– Медведь – одинаково человек, – произнёс Арсё. – Он всё ест, такой зверь никогда не пропадет в тайге.

Вылетел на скалу изюбр, боднул куст лещины, увидел людей и тут же метнулся прочь.

Маленькая кабарожка затаилась на зависшей берёзе, смотрит агатовыми глазами на людей: авось не увидят, авось пройдут. Слилась с желтовато-коричневой корой, не шелохнётся.

– Хитрая, как люди. Как могла подумать, что мы её не заметим? А?

– Живёт на авось, как и люди, – согласился Журавушка.

Кабарожка спрыгнула с десятиметровой высоты, бросилась прочь.

– Так будет хорошо. Всегда надо делать так: беги, а то могут убить. Самец был. Пупок ушел.

– Наш пупок, Журавушка, не уйдёт.

Темный комочек кабарожки последний раз мелькнул за чащей и скрылся за гривкой сопки.

Черный дятел надсадно кричал своё извечное «пи-и-ить», звал дождь. А дождь шёл и шел, будто кто просевал воду ситом. Крепчал ветер, раскачивал даже великаны-кедры. Охотники попробовали зайти в кедрачи, но там с двадцатиметровой высоты со свистом срывались шишки, каждая больше фунта весом, гулко стучали по земле. Такая шишка может и оглушить человека. Пришлось этот массив обойти стороной.

Скоро круто свернули к перевалу, полезли в сопку. А дождь дробил и дробил землю, рождая новые ручейки.

– Долго ли будет дождь? – ворчал Журавушка, мокрый от дождя и пота, посматривал на небо в надежде увидеть голубое озерцо.

– Желна просит пить, скоро дождя не будет. Это такая птица, которая всё делает наоборот. Слышишь, рябчики начали пересвистываться, птички гомонят, тучи стали светлее, – ответил Арсё.

Вышли на перевал. За сеткой дождя темнел горизонт, и там уже просматривалось чистое небо. Цепляясь за кусты и деревья, стали спускаться в глухой распадок, что разрезал сопку надвое.

– Вот мы и дома, – выдохнул Арсё.

Дождь почти прекратился. Журавушка осмотрелся. Невообразимое разнолесье окружало их. Над распадком высилась скала. Журавушка скользнул по ней взглядом и отвернулся, а Арсё, задумчиво глядя на скалу, заговорил:

– Скала – это радость и печаль людская. Почему радость и печаль? Пока ты молод, ты на любую скалу забежишь. С нее тайгу увидишь. А когда стар станешь, то только в думках можешь побывать на той скале. Скалы – это и память земная. Они всё знают, но пока молчат. В этой скале пещера есть, там очень давно жили люди, они оставили нам рисунки людей, зверей, а вот кто их нарисовал, не говорят. Может быть, когда-нибудь скажут. Там есть каменное лицо женщины. Первый раз увидел, чуть не умер от страха, думал, дух подземелья за мной пришел. Тинфур-Ламаза остановил. Убежал бы.

– Как понимать «в этой скале»? – спросил Журавушка.

– Когда увидишь, всё поймешь. Захочешь узнать тайну, но не узнаешь.

Справа, там, где косо обрывалась сопка в говорливый ключ, виднелся прилавок[27] с десятину[28]. На прилавке росли кедры, березы, жестко шуршали меднистой листвой дубы.

Охотники продрались через заросли чертова дерева[29] и лианы лимонника, вышли в чистые кедрачи. Обошли их кромкой, очутились перед входом в пещеру. А вход тот закрывали елочки, стояли рядками, негусто – явно кем-то посаженные. Перед входом в пещеру была сложена кумирня[30] из серого камня. На приплечеке лежали истлевшие тряпочки, окаменевшая лепёшка, ржавый берданочный патрон.

Арсё упал на колени и стал просить духа гор, чтобы он всегда был к нему и его побратиму милосерден, не карал бы бедных-пребедных охотников. Горячо убеждал своего бога Лапато[31], что они не хунхузы, что у них не больше двух рубашек, что они пришли сюда делать добро и только добро.

Журавушка уже недурно понимал язык Арсё, в который вплетались китайские, корейские, удэгейские слова. Но большинство слов было орочских.

Арсё продолжал:

– Мы никого не убили, никого не обманули, мы пришли сюда, чтобы прополоть травы, пересадить молодые корни, сделать плантацию Тинфура-Ламазы ещё лучше и чище. Ты понимаешь меня? Спасибо, спасибо, что понимаешь.

Вошли в пещеру. В ней было сумрачно, но тепло и сухо. Сверху тянул легкий сквознячок. Под ногами хрустнули угли. Кто здесь жег костер? Скоро глаза привыкли к сумеркам. У костра лежала сухая трава, ветки пихты. Кто спал у всесильного огня?

Арсё показал на полоску света, что шла сверху, сказал:

– Пошли наверх, туда дух гор прорубил ступеньки, чтобы люди могли подняться на вершину скалы.

Прошли немного. Арсё показал колодец, в котором тихо журчал ручеек. Поползли по узкому лазу. Стало чуть шире, начали подниматься по ступенькам. И вот они на самой вершине скалы, неприступной скалы. В разрывах туч мелькнуло солнце. В тайге стало светлее.

– Сюда не забежит даже кабарга.

– Да-а, место ладное, будь патроны, можно от тысячи хунхузов отбиться. Один у лаза в пещеру, другой наверху – и никто не сможет выкурить отсюда. Хорошо кто-то придумал.

– Кроме духа гор, такое придумать некому. Это он сделал пещеру, чтобы спасать самых добрых людей. Посмотри вон туда, там растет женьшень.

– Так близко? Давай сбегаем, – заторопился Журавушка.

– Не надо торопиться. Вчера не спешили, не будем и сегодня спешить. Когда в душе зудится, то надо ее почесать. Торопливый конь всегда первым падает на крутой горе. Пошли чай пить, сушиться, говорить и думать.

Вечер. В распадках затабунились новые туманы. Наступила тишина. Арсё долго к чему-то прислушивался, затем сказал:

– Улетела за солнцем квонгульчи, охранница наших корней. Когда мы здесь были с Тинфуром-Ламазой, слышали ее чистый голос. Она была послана сюда духом гор, чтобы охранять наши корни, уводить прочь злых людей.

Заглянула в пещеру первая звездочка, что низко висела над сопкой. Скоро выплывет месяц-ладья, чтобы своим призрачным светом подсветить в тайге. Обязательно выплывет, потому что небесные ладьи не боятся небесных штормов. Лишь для морских ладей шторм страшен. В пещере ровно горел костер. Его сполохи вырывались из зева пещеры, освещали гущару тайги, лапастые ели.

Сон, как всегда на новом месте, был чуток и тревожен. А ко всему мешали спать своим писком летучие мыши, которые изредка садились на головы.

– Твари, спать не дают! – ругался Журавушка.

– Нельзя ругать. Летучие мыши – это души летучих людей, с летучими думами, душами. Сегодня они здесь, а завтра уже в другой земле. У таких людей нет земли, нет родины. Вот умерли, а духи гор в наказание сделали их летучими мышами, чтобы они знали свою землю, свою родину. Прости их.

– Можно и простить неприкаянных, – усмехнулся Журавушка.

Наконец пришло утро. Тайга в росе, даже чуть устала от её обилия. А тут и солнце. В тайге птичий гомон, пересвист рябчиков. Ночь прошла, день пришёл. Вылетел бурундук из норки, проспал. Вскинул хвост трубой, цвиркнул, побежал в кедрач лущить шишку. Зима долгая, надо делать запасы. На ёлке вниз головой зависла белочка, пристально и настороженно смотрит на Журавушку, вышедшего из пещеры. Гуркнула и понеслась по вершинам, подруливая хвостом, прочь, в кедровник.

Напились чаю. Арсё поднялся и повел рукой в сторону кедрача:

– Сейчас ты увидишь нашу плантацию. После этого ты должен стать ещё чище, добрее, чем был до этого. А проснётся жадность, то гони ее прочь. Если потеряешь лицо, то Арсё тебе второе не даст.

– Хватит теребить меня, сказал, что всё будет хорошо, значит, так и будет. Память, видно, у тебя дырявая.

– Не память, а душа стала дырявой, людям перестаю верить. Жадные они. Злые они.

– Ты уже говорил это. Если не веришь, то зачем вёл меня сюда? Ты видишь, что я стал другим. Раньше во мне жило два человека, теперь живет один. И не баба Катя меня вылечила, а время. Оно большой лекарь. Кто, как не я, нонче половину добычи отдал солдаткам? То-то. А ты небось забыл это сделать, пока я не сделал.

– Да, ты стал другим, но ты еще не Тинфур-Ламаза.

– Тинфур-Ламаза был человечище, а я просто человек.

– Но после того, как ты всё увидишь, ты должен стать похожим на Тинфура-Ламазу.

– Ладно, не пытай. Раз поверил, поверь и второй раз. Сейчас трудно жить без веры в человеков. А ты… Одни остались, даже Макара Сонина, своего летописца, не смог Бережнов отстоять от фронта. Вот тебе и указ о веротерпимости, о любви и дружбе. За всё это надо платить своей же кровью. Макар от горшка два вершка, а солдат. Не будь я болен и худосочен, быть бы и мне на одной нивке. Ты один бы остался, кому бы верил? Верь, не обману.

– В тайгу бы ушел. Но ради тебя здесь живу. Ты просто дурак, Журавушка, ведь я тебя больше всех люблю. А раз люблю, то хочу сделать из тебя Тинфура. Из меня Тинфур не получился.

Костер догорал, росы обсыхали, пора было заходить в тайгу.

– Еще раз говорю: от того, что увидишь, не сделайся жадным. Это может убить тебя и меня. Понимаешь?

– Пока ничего не понимаю. Но даю слово, что не буду жадным.

– Поймешь. Безродный мечтал о мраморном дворце в тайге, так там таких мраморных дворцов десять, а может быть, двадцать. Понял?

– Чуть понял, чуть нет. Пошли, – поднялся Журавушка.

Так же текла жёлудь, постукивали шишки.

10

Если Устин Бережнов, Пётр Лагутин, Федор Козин, пова́рчивая на бездарность и тупость своих генералов, все же могли считать себя победителями, то Макар Сонин, Макар-летописец, судя по его записям, считал себя не только побежденным, но и обреченным. Обреченной на разгром считал и Россию. Он в своей замусоленной тетради записал: «И вышед мы 13 августа во след солнцу, дабы окружить и разбить германскую армию, разбить и пойти на Берлин, Вену. Захватить эти города, поставить германца на колени…»

Начальник германского Генерального штаба Мольтке, не ведая о записи этого тщедушного солдата, еще задолго до войны записал в своем дневнике: «Все успехи на Западном фронте ничего не будут стоить, если русские придут в Берлин…»

Макар же Сонин не знал всей обстановки на фронтах и, если бы он знал больше, чем слышал от штабных офицеров, наверное, свои бы мысли облёк в другую форму, но и то он записал: «При наших генералах, при нашей путанице нам не видать Берлина как своих ушей без зеркала. Ибо срамно слушать, видеть, как офицеры трусят от германцев. Самсонов, коий назывался командующим нашей армии, отдав один приказ, тут же его отменял, слал другой. Я устал уже развозить глупые приказы этого генерала от кавалерии (я при его штабе связной как один из грамотных мужиков). Люди мотаются, люди теряются, в глазах офицеров тупость. И идем мы по диким местам, где нет почти дорог, а пески и болота. Тонут кони, пушки, есть нечего. А деревни здесь малы и бедны. Много не поживишься. Но и эти деревни мы объедаем дочиста, потому как на второй день похода остались без фуража для коней и едомы для людей. Голод, страх и безнадёга. И заметил я другое, что генерал Самсонов не знает своего штаба, кажись, он свалился с небеси и всех путает по именам, фамилиям. Боле того, он даже не знает, по какой дороге мы идем, куда идем. Эко безграмотен! А так мужик вроде бы неглуп. Правда, криклив, суматошен, так такое могло быть от этой неразберихи, даже паники, кою с трудом приходилось подавлять. Идём навстречу германцу и боимся того германца. Так зачем же идём? Ежли охотник боится медведей, то он на них и не ходит. То по плечу только смелому…»

Многого не знал Макар, делал свои записи из личных наблюдений, но видел, что игроки, сделав первый ход, боялись сделать другой. Однако понимал, что наступление началось без всякой подготовки как армии, так и тыла. Не было связи, не хватало проводов, часто сообщения передавались по радио открытым текстом, что давало германцам возможность маневрировать, зная, где какая армия находится и что она должна предпринять.

Командующий фронтом в своих открытых телеграммах торопил Самсонова, чтобы он быстрее замыкал клещи. Но Самсонов подозревал, что значительная часть германских войск ушла далеко от Ренненкампфа и сосредотачивается не у правого (восточного), а у левого (западного) фланга Второй армии. В свою очередь, генерал Ренненкампф тоже путался в обстановке, не знал положения в германской армии, не знал и того, что его противник Притвиц, до медвежьей болезни боящийся русских, готовый в любую минуту сигануть за Вислу, тоже отдавал приказы один противоречивее другого.

Будь расторопнее и смелее Ренненкампф, то после первого сражения и бегства германцев он не лег бы спать, а бросился в погоню, чем немало бы помог Самсонову, угнал бы противника за Вислу.

Макар Сонин записал: «Поговаривают, что генералы Самсонов и Ренненкампф сильно ненавидят друг друга. Будто Самсонов дал затрещину Ренненкампфу еще в русско-японскую войну за трусость. Вызвал на дуэль, но Ренненкампф будто бы отказался от дуэли. Случись беда, то этот генерал-немец не бросится спасать нас. А этот дурак Жилинский гонит и гонит нас вперед, будто торопится увидеть конец нашей армии. Чует моё сердце, что он будет. Мы должны взять в клещи восьмую армию Притвица, но не взяли бы они нас в шоры. Мы даже не знаем, как и что творится впереди нас. Носимся, замотали своих лошадёнок, нет разведки. Ходит слух, что, похоже, солдаты знают дела лучше генералов, что будто трусишку Притвица сменит генерал Гинденбург. Вояка старый, был в отставке, старичок, но будто не дурак. Самсонов явно трусит этого старичка. Боле того, я приметил, что Самсонову зряшно дали в руки армию, ему бы хватило командовать дивизией, не больше. По уму и размах. А ума у Самсонова едва хватит на дивизию. Путается в своих же ногах. Быть беде. Тридцать дивизий дали этому недоучке вместо одной. Пропали мы…»

Безумцы вконец запутались в этой игре. Командующий 2-й армией генерал Самсонов из-за неверной информации о ситуации принял ошибочное решение, командующий Северо-Западного фронта Жилинский давал ложную информацию, мол, немцы отступили, впереди остался лишь слабый заслон. Самсонов должен был пресечь отступление германцев к Висле, отрезать и разгромить.

Ренненкампф потерял противника 25 августа, не произвел разведку и пошёл в наступление совсем в другом направлении, что было похоже на игру в жмурки. Германцы из радиограмм узнали, что Ренненкампф пока не в состоянии прийти на помощь Самсонову раньше, чем через день-другой. Это была великая удача для генерала Гинденбурга и его начальника штаба Людендорфа. Можно было смело бросить восьмую армию на Самсонова. И бросили.

Макар записал: «Так, наверно, начнётся конец мира. Так, наверно, было во времена вавилонского столпотворения. Людей охватило безумство. Люди перестали понимать друг друга. Генералы вконец запутались. 26 августа начались бои. Никто не знал, где главные силы противника. Если одна дивизия ушла вперед, то отставшая доносила, что враг сзади или слева, что вступили с ним в бой. Терпим поражение. Шестой корпус, куда я чаще отвозил приказы Самсонова, был с нашей помощью сбит с толку. Он начал отступать. Отступать панически, в беспорядке. На дорогах всё перепуталось. Я впервые летел в тот корпус на железном коне. Встретил генерала Клюева, передал приказ Самсонова, тот прочитал приказ вслух, что ему надо бросать занятый им Алленштайн и бежать на помощь генералу Мартосу. Место же Клюева займёт сосед справа. Мешанина. Вернулся в штаб. Мимо нас бежала разбитая дивизия двадцать третьего корпуса. В штабе началась паника, будто следом идут уланы, всех порубят. Солдаты были грязны, измучены. Три дня маковой росинки во рту не было. Не подошел обоз. В таком же положении был славный первый корпус, но там солдаты стояли насмерть. Против них дрался германский генерал Франсуа, о котором наши говорили, что он дерзок, смел и не всегда слушает свое командование. Действует согласно обстановке, ибо ему виднее, чем штабу. Но 27 августа бежал и первый корпус, не выдержав голода и превосходящих сил противника, бежал от дождя снарядов. Нам же нечем было отвечать на вражескую канонаду. Ушло меньше половины. Остальные остались погибать на поле боя. Хотя еще дрались тринадцатый и пятнадцатый корпуса. Но уже без команды со штаба. Тем более, что генерал Самсонов бросил штаб и ускакал на фронт, будто он снова командир дивизии. И мы начали отступать. Оставили корпуса Клюева и Мартоса на съедение германцам. Это был разгром…»

Отступление было ужасающим. Генерал Самсонов, опалённый порохом, вернулся. Штаб отступал ночью. Чтобы не потеряться, брались за руки и шли, шли к своей границе, шли в Россию. Шли, не зная точного ориентира. Макар Сонин выводил штаб, выводил чутьем охотника. Генералы доверились мужику. В полночь был устроен короткий отдых. Кто дремал, кто проклинал бездарность Жилинского. Молчал Самсонов. Кажется, все задремали. Не спал лишь Макар, слушал: то здесь, то там – перестрелка, это окруженные солдаты, до последнего патрона отбиваясь от немцев, тоже пробивались в границе. Макар заметил, как начал осторожно отползать генерал Самсонов, хотел было окликнуть генерала, но промолчал, ведь не след солдату указывать генералу, как быть и что делать. Может быть, он решил пойти к солдатам, чтобы вывести их из окружения. Скоро за соснами прозвучал выстрел. Кто-то поднял голову и ровно сказал:

– Царство ему небесное, почил в бозе, бездарь старая!

– Приказываю найти труп генерала, вынести к границе! – прогремел кто-то из штабных.

Офицеры и солдаты пошли искать самоубийцу. Макар сразу же нашёл труп. Тронул остывающее тело, тихо отошел в сторону. Труп не нашли. Не нашли потому, что того не захотел Макар. Не заслужил генерал Самсонов такой почести, да и найди его, то самим придется волочить до границы, но где она, сколько еще до нее, никто не знал. А потом, в Макаровой братии самоубийц хоронили на конском кладбище, как падаль.

А выстрелы гремели и гремели, будили ночь. Победители тоже несли тяжелые потери. Устрашённые стойкостью и мужеством русских солдат, тоже усталые, при одном слове «казаки» германцы, казалось, готовы были хватать одежду и бежать голяком вплоть до Берлина. Но как бы там ни было, германцы сломали одну клешню – генерала Самсонова. Теперь устремились, чтобы сломать другую. Ренненкампф после сражения у Мазурских озер бросил свою армию и вместе со штабом бежал к русской границе. Таким образом, две армии были уничтожены как физически, так и морально. Германские генералы могли торжествовать победу. Какой ценой она была добыта, победителей не спрашивают.

Макар Сонин вывел самсоновский штаб к границе. Их встретили казаки. Можно было передохну́ть, погреться на солнце. Макар упал на траву и расслабил тело. О нем тут же забыли, забыли того, кто был поводырем у этих людей. Всё правильно, неважно, кто вывел, важно, что жив штаб, генералы, их благородия. И не только забыли, даже постарались навсегда отделаться от этого солдата, чтобы он своим присутствием не напоминал об их трусости, о тех слезах, мольбах, руках, что тянулись к этому маленькому, щупленькому солдатику, чтобы он вывел их, чтобы он спас их. Макар получил назначение в другую дивизию, стал рядовым пехотинцем. Сидя в окопе, писал: «Нет и не было у наших генералов мудрости и разума. Охлял их разум от безделья. Пропала мужицкая хватка. Ежели бы нашим мужикам дать грамотёшку, то они давно бы переплюнули всех генералов: храбрости не занимать стать, ума тоже. Они, лапотные, брали на себя команду, дрались за Россию. Но дрались уже без веры в генералов и в свое спасение. Солдат перестает быть солдатом, когда видит трусость командира.

Теперь можно и описать, как это было. До се вижу эти вылезшие из глазниц мутные, чужие, безумные глаза. Глаза солдат, глаза генералов. И люд бежал, человеки топтали человеков. Бежали по трупам, бежали по раненым, бежали по живым. Всех охватило безумство. Даже кони, видя безумство людей, тоже обезумели. Несли разбитые повозки, волочили за собой пушки, убитых, чьи ноги застряли в стременах. Солдат, коего бог лишил ума, лез на сосну, будто там мог найти спасение. Офицер, у него тоже бог отнял ум, сидел на дороге и молился небу. Но на него налетела повозка, доверху набитая солдатами, смяла офицера. Убит. Это и был Содом и Гоморра, когда бог отнял у людей разум, вселил страх. Бежали люди, бросали дорогое оружие, бежали спасти живот свой. Нет веры в победу – пропала армия. Нет веры во властителей – пропал народ, пропало государство.

Отняли ту веру и у меня; веру в генералов, веру в царя, даже чуть в бога. Да простит он мне мои согрешения. Был Вавилон, зачем же творить другой?»

11

Волчица была молода, с первой охоты хотела повести волчат на кабанов, но Черный Дьявол повел их мышковать. Мышь – тоже мясо. Дьявол показал, волчата начали охоту. Гонялись за юркими мышами, но дело не шло. Наконец поймал мышь светло-серый волчонок. Начал есть. Дьявол же не обращал внимания на волчат, продолжал сам мышковать, кормиться. Хотя рядом, на сопке, а это слышал Черный Дьявол, паслась чушка с поросятами. Не трогал. Эти от него не уйдут. Есть мышь, можно и ею прокормиться, научить волчат жить на малых зверьках. Тайга, а в тайге может случиться всякое.

Второй волчонок придавил-таки лапами мышь. Схватил пастью, не жуя, проглотил, облизнулся. Поймал еще. У других волчат дело не шло. Они повизгивали от голода и азарта, один из волчат даже бросился на удачника, чтобы сорвать на нём зло за свои неудачи, но тут же был отброшен Черным Дьяволом. Мыши шуршали листвой, мыши уходили в свои норки. Волчата понимали, что сегодня они не получат еды, если сами не наедятся. Как-то враз подтянулись, уже без прежней щенячьей суетливости начали охоту. Скоро наловчились, начали шустро ловить мышей.

Осенью ожиревшие на кедровых орехах мыши были вкусны и аппетитны. И так день, второй, третий, десятый… Волчата скоро стали суше, поджарее. В их взглядах и движениях появилась определенная независимость. Они уже без страха отходили от волчицы и Черного Дьявола на большие расстояния, чтобы в одиночку, без помех со стороны собратьев, всласть помышковать.

Мимо проходил табунок кабанов. Там были поросята. Волчонок, который мышковал на взлобке, заметил кабанов, припал к земле, пополз к ним. Кабаны начали пастись. Резвились поросята. Прыжок – и поросёнок забился в зубах волчонка. На визг рванулся секач. Волчонок увлечённо давил добычу. Удар страшных клыков отбросил его под сопку с вывороченными внутренностями, раздробленными костями. Табун сорвался с места и ушёл за речку.

Черный Дьявол потоптался около убитого волчонка, повёл выводок в логово. Один наказан, убит за свое неумение. Черный Дьявол рыкнул на волчат, те упали на спины и подняли лапки, показывая свою покорность – без его разрешения не будут нападать на кабанов.

Оставив волчат в засаде, пошли с волчицей в загон. Взяли шильника-изюбра[32], погнали на волчат. Волчата замерли под сопкой. На них накатывалось короткое подвывание. Насторожились, готовые налететь на добычу, но прозевали. Изюбр прошел мимо, прыгнуть не успели. Черный Дьявол погнал его по второму кругу, снова заворачивая зверя на волчат. Теперь он бежал медленнее, запалился, вывалился язык. Волчата прыгнули на изюбра, сбили его с ног и начали шумно и бестолково давить. Протяжный крик завис над тайгой. Подбежали Дьявол и волчица, но не стали помогать мальцам, а стояли в стороне в ожидании, когда будет убит изюбр. Крик умирающего оборвался.

Дьявол подошел к добыче. Но на него враз оскалили острые зубы волчата, мол, наша добыча, потому не трогай. Дьявол знал, как бывают неблагодарны волки, не удивился, но решил дать урок, чтобы слабые умели почитать сильных. Задал трепку, и скоро все волчата лежали на земле, покорились сильному. Сдались на милость победителя.

Дьявол знал, что, не сделай он этого, волчата скоро взяли бы верх, перестали бы почитать родителей. Сейчас первыми ели Черный Дьявол и волчица. Наелись, отошли в сторону, предоставили добычу главным добытчикам. Хотя в этой охоте участниками были все.

Черный Дьявол навсегда проложил борозду между собой и волчатами. Да, добывать они будут вместе, но никогда не будут вместе есть. Право сильного. Но если когда-то Черный Дьявол ослабнет, то вон тот светло-серый волчонок не простит ему этой трепки, этого унижения. Этот ринется в бой и будет драться до последнего издыхания. А потом сожрет Черного Дьявола. Пока же Дьявол был в расцвете сил, и подобная участь ему не грозила. Значит, волчонок должен уйти либо затаиться и ждать той минуты, когда заматереет и попытается отнять у Дьявола первенство. Значит, война. Звериная, скрытая война.

12

Устин Бережнов лежал в жухлых травах. Утихли дожди, потеплело. Пристально смотрел на звезды. А ночь была небывало тихой. Разве что прогремит где-то заполошный выстрел, татакнет пулемет, взовьется в небо ракета, застонет от тоски и боли солдат – и снова тишина. Значит, и на войне не каждую минуту воюют, не каждую минуту грохочут выстрелы, бегут в бой солдаты. Здесь тоже бывает тишина. Относительная тишина. И еще здесь звезды мельче, тусклее, чем в далекой родной тайге. Там они крупные, сочные, яркие и, если так можно сказать, добрые. Может быть, там другие поля, где растут эти звёзды? Наверное, всё же другие. Здесь звезды блёклые и усталые, как и все солдаты, как и вся эта никчёмная и усталая война. А Млечный Путь – небесная река – тёк и тёк, образуя старицы, озера, протоки; тек, как все реки мира.

Устин Бережнов вздохнул, поправил под головой седло. Фыркнул его боевой конь Коршун, что пасся рядом. Вздохнул и Пётр Лагутин. А Федор Козин вдруг всхлипнул, сел, зло и надрывно заговорил:

– Скажи, Устин, пошто я каждую минуту должен дрожать, думать о смерти, и только о смерти? На кой ляд мне эта война? Зачем мне совать свою голову в это пекло? Мне, тебе, Петру? Пусть бы подрались на кулачках наш царь и ихний кайзер.

– Это я уже от многих слышу. Не ново. А потом, наш царь хлипок. Не устоит перед кайзером, знать, нам придется ввязываться апосля. Так уж лучше сразу, так вернее, так сподручнее. А война, и верно, ни тебе, ни нам с Петром не нужна. Мы без нее ладно жили, на чужие земли не зарились. А что делать, ежли они первыми объявили эту войну? Границы открыты – идите, мол, берите нас голыми руками. Мол, мы готовы жить под вашим гнётом, потому как вы самая образованная, самая культурная и высшая нация на земле. Плохи наши командиры, кои не объясняют всех тонкостей этой войны.

– Объясни ты.

– Объясню. Германцы хотели бы сделать Россию своей колонией, чтобы она никогда не стала культурной страной, а оставалась бы на веки вечные лапотной и забытой богом Россией. Я понимаю всю бездарность этой войны, но не воевать против германцев мы не можем. Эта самая культурная страна, эти самые культурные люди прошли с мечом и огнем по Бельгии, сожгли ее и разграбили. Нам вчера Иван Шибалов рассказывал про город Лувэн. Это один из стариннейших городов мира, который основали пятьсот лет назад, когда Берлин был захудалой деревней. Там были построены уникальные соборы, университет, была большая средневековая библиотека. Там люди оставили в своих рисунках, фресках великую память о своем мастерстве. И сожгли тот город лишь за то, что кто-то прокричал: «Французы, англичане!», увидев взбесившуюся лошадь на улице. Германские солдаты идут по Бельгии, берут заложников, расстреливают, убивают, сжигают, тем самым устрашают бельгийцев. Увозят бельгийцев к себе на работу. А Бельгия была нейтральной страной. Все похерили культурные германцы: и нейтралитет, и лицо человеческое. Они будут делать то же, ежли придут к нам. И делают, и будут делать, и в то же время устрашать доверчивых тем, что варвары и звери – это мы, русские. А кого мы ограбили, кого мы понапрасну убили? Никого. И то устрашение выходит германцам боком. Весь народ Бельгии поднимается против нашествия германских варваров, убийц. Потому нам надо воевать честно, воевать за свою Россию, за счастье своего народа.

– Но разве это война, когда на орудие всего десяток снарядов? – простонал Пётр Лагутин.

– Это другой сказ. Я никому не поверю, будто наши генералы не знали, что германцы начнут войну с Россией. Все знали, только недосуг им было мозгами пошевелить и во всю силу готовиться к войне. Нас готовить, оружие готовить. С нашим-то народом, с нашими силами можно было бы давно сокрушить врага. А мы топчемся на месте. Чуть подались – и тут же застряли. Того нет, это не подошло… Чаще простые офицеры поправляют мудрых-премудрых генералов. Германцы готовились, десятки лет накапливали оружие и провиант. Дороги строили. А мы…

Не договорил, замолчал. Молчали и его друзья.

– Сильно изменился ты, Устин, – заговорил Пётр Лагутин. – Поумнел аль, может, наоборот. Заласкал, видно, тебя царь, замиловал. А ты послушай, о чем заговорил народ. Пусть пока тихо, но уже заговорил, мол, кончать надо с войной, штыки в землю и по домам. Ведь главная сила в нас, в серой кобылке, а не в таких героях, как ты. У тебя уже три креста, а у нас с Федором еще и медалешек нету. Не завидую, но сила не в вас, а в нас.

– Значит, впустую я вам говорил. «Штыки в землю»… – иронически протянул Устин. – Германцам – Россию? Глупыши. Другой сказ, что нам надо требовать мира от царя, а германцам – мира от кайзера. Но германцы – люди самодовольные: пока упиваются победами, мира не запросят. Вот собьём с них спесь, то, может быть, и заговорят о мире. Потому хватит, Петьша, себя нудить[33], и меня тоже. Тебе тревожно, мне тревожно.

– Социалисты говорят, что надо кончать войну, – прошептал Федор Козин, будто сказал жуткую крамолу.

– А кто против этого? Я – за. Но штыки в землю – это предать себя и свой народ. Так может говорить только предатель.

– Ещё не знамо, кто предатель. Предатели – наши генералы, вот кто. А может быть, и сам царь. Хоть и говорят, что царица не любит Вильгельма, но сама-то она германских кровей.

– Знаешь, побратим, нам многое неведомо. Но одно тебе скажу, что такие генералы, как Брусилов, Хахангдоков, никогда не были и не будут предателями России. Это русские люди до самой малой кровинки.

– Царь будто тоже полукровка, значит, он без русских мозгов? – усмехнулся побратим.

– Может быть, Петьша, все может быть. Будь у него русские мозги, то война могла бы быть другой…

Не договорили друзья о делах военных: забрезжил рассвет, тишину раздробил взрыв снаряда. Она тут же раскололась, раскрошилась и убежала в степь, за степь. Немцы и австрийцы начали артобстрел.

– Прощай, Устин, побежали и мы на свою батарею, хоша и стрелять нечем, но все же должны быть при орудиях! – прокричал Пётр Лагутин, и они с Федором Козиным затрусили на батарею.

Артобстрел нарастал. Русские пушки отвечали редкими залпами и чем-то напоминали человека, оглушённого криками, боящегося заговорить во весь голос. Устин спешил в свою сотню. Теперь он командир сотни, казачьей сотни, вся «дикая дивизия» стала казачьей. Да и трудно уже было разобрать, кто настоящий казак из казачьего сословия, а кто простой мужик. Война всех перемешала.

Артобстрел неожиданно оборвался. Через нейтральную полосу хлынули германские уланы, драгуны, кирасиры, пехота. Конники уже вошли в боевое соприкосновение с русскими, рубили пехотинцев, что в панике бежали в степь. Но германскую пехоту наши батарейцы все же заставили залечь. Расходуя последние снаряды, они осыпа́ли ее шрапнелью, картечью.

Опоздал командир Бережнов. Его сотня уже в бою. Взял на себя команду прапорщик Колмыков. Колмыков, и только Колмыков, имел право командовать сотней, но генерал Хахангдоков рассудил по-своему: назначил командиром сотни подпоручика Бережнова, Колмыкова – его заместителем, даже в звании не повысил, памятуя его трусость.

Устин не стал вмешиваться в дела Колмыкова – некогда, и, как рядовой, врубился в ряды германских конников. Пробивался к своим, к Туранову, Ромашке, Шевченку. Но центр ширяевского полка дрогнул, вогнулся, а через несколько минут покатился к спасительному лесу. Лишь правый фланг батальона Ивана Шибалова продолжал бой. Таяли ряды казачьи…

Русская пехота тоже отступила, не приняла рукопашной. Хотя русские штыки куда лучше германских, легко входят в тело, не гнутся, как германские, похожие на большие кухонные ножи.

Батальон Шибалова с боем отступал. Ранен Шибалов, командование принял на себя Бережнов. Пала лошадь под Колмыковым. Бережнов чертом носился среди своих, рубил, стрелял, зычным голосом подбадривал. Но все это глушил звон сабель, выстрелы, крики, предсмертное ржание коней. Ведь кони тоже чуют смерть и не хотят умирать. Австро-венгры, германцы взяли в кольцо батальон Шибалова. Не пробиться. Не пробиться – значит умереть. Умереть… Гибель батальона предрешена. Он лишь сдерживает натиск, рубится и стреляет. Да и нет уже его, осталась горсточка смельчаков и умельцев воевать, боевых умельцев…

И вдруг из леса раздалось грозное «ура!». Нет, это шли на помощь не казаки, это шла серая пехота, та, что бежала, и еще чья-то свежая рота – взъерошенная, штыки наперевес. Под ногами хрупает ковыль, горькая степная трава. Шли молча, пригнувшись. Шла лавина, сметая со своего пути германскую пехоту. Нацелилась на кавалерию. Пехота против кавалерии – смешно. Нет, не смешно. Германцы дрогнули, распалось кольцо, покатились от серой завшивленной пехоты. И вот тот, кто шёл впереди и вёл пехоту, картинно взмахнул стеком, первые ряды упали на колени, дали залп. Перебежка, снова взмах стека, ещё один залп.

Устин хотел было бросить остатки батальона вслед уходящим германским конникам, но устало опустил саблю, остановил Коршуна.

Пехотинцы ворвались в свои же окопы, штыками выбивали уже засевших там германцев. А командир стоял на бровке окопа и стрелял в убегающих.

Устин чуть подался назад. Боже мой, неужели командир, что спас их от полного разгрома, это Зосим Тарабанов? Протёр глаза, которые, кажется, слиплись от крови. Откуда здесь этот малышка? Мало малышка, так трусишка, убийца. Будто в гости пришел: отглажен, выбрит, в уголке губ папироса.

Подошел Тарабанов, на губах усмешка, змеистая, но незлая. Протянул руку:

– Здравствуй, Устин. Не узнал земляка?

От перелеска, настегивая коней, катилась немецкая конница. Ее преследовали ширяевцы. Поменялись местами.

– Рота, заряжай! Пли!

Выстрелы в упор, выстрелы насмерть, пули рвали тела, вырывали клочки одежды. Залп тарабановцев разредил ряды конницы. Второй, третий, десятый… Ушли.

– Вот и отбились.

– А ты стал смелым, – устало улыбнулся Устин.

– Кто побывал в армии Самсонова да повидал те ужасы, тому это кажется игрой в жизнь и смерть, чёт-нечет. Как тут живы?

– Пощипываем друг друга. Сколько полегло! Хорошие были парни.

– Ты жив, а о других не пекись. Я спас тебя за твою доброту. Помнишь, вы меня спасли от кабана? Не забыл. А плохое забудь, жил по приказу отца, как солдат, как пешка в руках генералов. Дурной, жадный, злой был человек. А все же жаль. Могли его ваши старики отпустить на все четыре стороны…

– Он бы в другом месте убивал.

– Может быть, и так, но всё же червь зла точит душу.

– Где жил?

– В Спасске, потом подался в Иркутск, там открыл торговлю. Ладно зажили с бабой. Война. Ушёл добровольцем. Попал к Самсонову, были биты. Вывел роту из окружения после нескольких дней боев. Вывел двадцать человек, а была рота. Потом школа прапоров. А ты весь в крестах. Завидно, – закончил Зосим.

– Больше в крови, чем в крестах, – сползая с Коршуна, проговорил Устин.

Генерал Хахангдоков, как на мальчишку, орал на подполковника Ширяева:

– Уехать в тыл, чтобы играть в карты! Бросить полк! Под суд отдам!

Ширяев уныло молчал. В общем-то, его любили казаки-кавалеристы. Он всегда был в бою, а тут без него растрепали полк.

– Все бежали, лишь казаки поручика Шибалова не дрогнули. Где Шибалов?

– Ранен.

– Кто командовал батальоном?

– Устин Бережнов.

– Эко чёрт! Он, право, рожден для войны. К солдатскому Георгию представить, к золотому кресту. Скажи честно, подполковник, если бы дать полк Бережнову, он бы справился с такой поклажей?

– Мог бы и справиться. Но батальон – это точно. Шибалов будет валяться в госпитале недолго, рана неопасная; пусть пока батальоном командует Бережнов. Всё равно некого назначать на это место.

– Хорошо, – уже спокойнее заговорил генерал. – Позовите ко мне этого прапорщика, который спас от гибели остатки батальона, завернул австрийцев.

Тарабанов, печатая шаг, вошел в блиндаж. Козырнул, представился.

– Эко мал, но удал. Не подумал бы, что в таком теле живёт такая смелая душа. Георгия заслужил. Солдат, настоящий солдат, – чётко, будто рубил, говорил генерал Хахангдоков. – Спасибо!

– Рад стараться, ваше превосходительство!

– Вы свободны, господин прапорщик! До свидания! – пожал руку смелому командиру генерал.

– Да, забыл, Бережнова надо направить в Петроград. Его высочество хотел бы пополнить полк георгиевских кавалеров.

– Нельзя, ваше превосходительство. Я готов направить туда Шевченка, Ромашку, Туранова. Один вахмистр, два рядовых. Но Бережнова не могу.

– Хорошо, подбери кого хочешь, но двух-трех из нашей дивизии надо отправить. Прощай! Но смотри у меня, – погрозил генерал, – ещё срыв – и под суд. Мало осталось старых командиров. Лысеем, можно сказать. Прощай!

13

Побратимы, будто и не было войны, пришли на плантацию. Журавушка не копал раньше дорогих корней, но, когда увидел женьшень, сказал:

– А ведь такую траву я видел много раз. Даже видел такие же посадки по Полынихе.

Всё похоже, сомнений нет. Те же пятипалые листья, наверху тонкого стебля венчик красных ягод.

– Как у тебя душа? Не проснулась ещё жадность?

– Ты снова за свое, Арсё? Я тебе дал слово, чего же еще пытаешь! Могу и обидеться. Да и для того чтобы быть богатым, Арсё, надо быть неленивым. А я ленив. Богатому надо думать много, работать много, а я не хочу. Мне хватит и того, что я сыт и одет, могу всегда уйти на охоту. А буду богатый, то не до охоты. Прощай, воля! Но я отсюда бы взял несколько корней, чтобы чуть помочь солдаткам нашим. Ить многие бедуют, я те дам!

– Возьмём. Обязательно возьмём. А если ещё найдём твою плантацию, то и те выкопаем, всё отдадим твоим солдаткам. Добреть ты стал. Это хорошо. Ты был на хуторе Силова? Нет? И не ходи. Там не живут люди, а маются, потому как дед Силов каждого чуть ли не палкой гоняет. Не пойму, чего он хочет? Ведь всех денег с собой в могилу не заберёшь.

– Это так, – говорил Журавушка, поглаживая красные ягоды женьшеня, – но я слышал другое, что Силов радеет не ради живота своего, а ради Расеи. Мол, не хочет умирать в бесславии и безвестности, как наш Степан Бережнов. Хочет стать бессмертным. А его нет, нет того бессмертия. Баба Катя тоже это говорит. Но когда я спросил ее, а есть ли бог, она ответила, мол, не видела. А если и есть, то тому богу нет дела до людей. Война – это не божий промысел, а промысел злых людей. Будь бог, то не допустил бы войны.

– Не права баба Катя, хоть я и люблю ее. Разве этот корень не бессмертен? Человек умер – стал этой травой, этим корнем.

– Слышал уже, пустое всё это. Я одно понял, что все народы хоть как-то хотят себя обессмертить. Ты души переселяешь в травы и деревья, наши – в потусторонний мир. Всем страшно, что ты превратишься в ничто. – Журавушка сгреб горсть земли, высыпал на грядку. – Вот в это, в горсть земли. Этим станем ты, я, наши побратимы. Страшно, но к этому надо привыкать. И жить так, чтобы душу свою оставить в душах людей, как это сделал Тинфур-Ламаза, а не искать для своей души место в раю, аду аль в диких травах. В людях надо себя искать. Может быть, правильно делает тот же Силов, что радеет для Расеи, если только это идет от души, а не от жадности.

Арсё удивленно смотрел на побратима, так же удивленно молчал. Вздохнул и сказал:

– Ох ты! Ты стал таким же великим, каким был Тинфур-Ламаза, а я тебе не верил. Прости, побратим, буду всегда и везде верить.

– Спаси Христос на добром слове. Не пришибёшь, ежли что… Наше бессмертие в добре нашем – так нас учил дед Михайло. Не верилось. Годы заставили поверить.

– А я верю, если я буду делать добро, то я стану корнем женьшеня, – мотал головой Арсё. Оглушил его своей правдой Журавушка.

– Верь не верь, а как оно будет… Если послушать тебя, то корней бы не убывало в тайге, а манзы уже стали жаловаться, что корней стало меньше, не еловых, конечно, а женьшеневых.

– Значит, добрых людей стало меньше.

– Неправда. Добрых людей на земле всегда больше, чем злых. Не успели в точности спросить деда Михайло о бессмертии, уж он-то бы ответил. Но чую душой, что такие люди только могут быть бессмертными, о которых часто говорят и вспоминают. Все, кто рвался через богатство в бессмертие, давно уже забыты. Тот же Безродный со своим мраморным дворцом, тот же Тарабанов. Кое-кого то же ждёт. Из земли взят – в неё и пойдёшь. Другой сказ, что оставишь земле? Что оставишь людям? А эти корни будут здесь расти для большой людской беды. Очень большой. Малые мы сами отведём.

– Ты стал добр, как Макар Булавин. Но он шёл не по той тропе. Мы найдём другую, помогать будем не одному Хомину, а всем людям. Душа моя стала совсем спокойна. Но ты помолись своему богу, а я помолюсь духу гор.

– Что-то не хочется молиться, Арсё. И верно, я делаюсь как Макар Булавин. Счас времени много, стал больше читать жития святых, житие Христово. Блуда там много, больше, чем у нас, смертных. Убийства, которым нет оправдания, потопы… Сам Христос блудил с Магдалиной. А пророки? Те одной рукой пророчества раздавали, а второй бабам под подолы лезли. Давай робить. От таких думок душа болит и жить не хочется.

Две недели друзья пололи плантацию, пересаживали корни, снова в ровные рядки, на новых грядках сеяли семена. Не спешили. В таком святом деле не надо спешить. День передохнули. Стали готовиться к выходу домой. Снова пришли на плантацию, чтобы взять несколько корней – дух гор разрешил.

– Тогда не хотел молиться, сейчас все равно молись, – приказал Арсё. – Проси бога, чтобы всё было хорошо.

– Если бы он остановил войну и всех наших вернул домой, тогда бы молился денно и нощно. Но так и быть…

Журавушка помолился на восход солнца, прочитал «Отче наш», «Богородицу», начал копать указанный Арсё корень. Он уже научился вовремя пересадки копать эти корни, чтобы и волосинки не оборвать на мочке. Осторожно подрыл траншейку, проследил, куда ушло главное тело корня, отростки, легким встряхиванием осыпал землю и камешки. Костяной палочкой начал выпутывать мочку. А тут, как всегда, мошка, пот, жара… Арсё посмотрел на корень, который выкопал Журавушка, нахмурился. Корень был плохой, корявый, а это плохая примета, когда первым выкопан неудачный корень. Дитя тайги, он не скрывал своего разочарования:

– Дух гор плохо о тебе подумал, послал худой корень, жизнь твоя будет корявой, плохой будет жизнь, Журавушка.

– Чепуха все это, Арсё. Приметам я тоже перестал верить. Мы шли сюда – нам кошка дорогу перебежала, курица петухом пела, число было тринадцатое, а ведь всё обошлось.

– Кошка может сто раз дорогу перебегать, но нельзя первый раз выкопать плохой корень. Плохо будет, – взаправду волновался Арсё.

– Не будем спорить. Эко тихо-то, Арсё… Может быть, нет войны на земле? А?

– Я тоже так подумал, что, может быть, и нет. Но ведь приходят бумажки с двуглавой птицей, которые рассказывают о смерти наших людей. Значит, она есть.

– Значит, есть. Слышишь, будто заяц кричит? Здесь тоже война.

– Нет, это не война, это простая жизнь тайги. Ведь не назовёшь же ты войной тот час, когда ты идёшь в сарай резать телёнка? Нет? Не назовёшь лису или волка хунхузом, если они убили зайца? Нет? То-то. Нас тоже не назовёшь палачами, если мы добыли изюбра-пантача. Это обычная жизнь. Войной называется то, когда брат убивает брата. А баба Катя сказала, что все люди – братья, только вера разная, но кровь у всех одинаковая, значит, и правда, братья. Разрежь мой палец, а теперь свой. Одинакова кровь?

– Одинакова, Арсё. Я давно знаю, что одинакова, но если хочешь, то ещё раз посмотри. Что говорить, тому же учил нас дед Михайло, что не боги разделили людей на разные веры, а люди разделили богов, всяк по-своему разуму и понятию. Мы нашего Христа и то разбили на разные толки. А обличье – это еще не суть инородная. Ты можешь стать христианином, но лицо твое от этого не изменится. Обличье разное, но у всех заботы и дела одни: жить в мире, жить в добре. А мы воюем. Друг друга убиваем. Эко дела…

Вернулись в пещеру. Журавушка поднялся на скалу, чтобы навсегда запомнить это место, определиться по вершинам сопок, по солнцу. Посмотрел направо, налево, качнулся. На взлобке во всей своей звериной красе стоял Черный Дьявол, пристально смотрел на человека. Сделал шаг к скале, чуть вильнул хвостом-поленом, застыл.

Черный Дьявол стал еще матерее, будто и ростом выше, в груди шире, хотя суше и поджаристее. За сопкой раздался зовущий вой. Дьявол метнулся на вой, остановился, затем бросился к скале. Журавушка тоже заметался на махоньком пятачке, а со скалы сразу не сойдёшь. Надо было пройти подземным ходом, выбежать на сопку, и лишь тогда можно было бы подойти к Черному Дьяволу. Дьявол явно шёл к людям. Нет. Будь это Федор Козин, он не поддался бы зову предков. Однако и этот человек был ему знаком, кода-то даже дружили. Опустил лобастую голову, медленно побрёл на зов волчицы, часто оглядывался, так же вяло и неуверенно повиливая хвостом.

– Буран! Буран! Не уходи, я счас, я счас к тебе приду! – закричал Журавушка, называя Черного Дьявола так, как звал его Макар Булавин, бросился вниз, обрушивая за собой камни.

Но Буран уходил, уходил от человека. Зов предков был сильнее зова человека. Почему-то грозно рыкнул и в два прыжка ушел за лезвие сопки.

Журавушка вылетел из пещеры, бросился в сопку. Поздно. Привалился спиной к кедру. Исчез Дьявол. Невольно всплыли воспоминания: Макар Булавин, его тихая пасека на берегу Улахе, красивое, но злое лицо Безродного, его деяния, смерть Макара. Многое и многих связал своей судьбой Черный Дьявол.

Вернулся в пещеру. Арсё молча выслушал рассказ о том, как Журавушка видел Черного Дьявола, качнул головой:

– Я думал, тебя злая муха укусила. Не зови и не тронь его. У каждого своя судьба, свои тропы, свой зов. Не обижайся на него. Если бы он ушел от Макара Булавина, то было бы предательством, а он ушел от немного знакомого человека, как часто и я, и ты уходили. От друга уйти нельзя. Он не забыл твое имя, но и не поверил тебе. Да и можно ли каждому верить? Мир людей куда сложнее, чем мир зверей.

– Откуда собака может знать мое имя? Как она его помнит, Арсё?

– Мы знаем друг друга по именам, по лицам, по разговору, а собаки узнают человека по запаху. Запах – это твое имя. Может быть, они что-то другое знают. Мы, люди, еще не научились языку собак, зверей, птиц. Нам некогда, да и не умеем мы это делать, – в раздумье говорил Арсё. – Пусть живет в тайге. Здесь его никто не обидит, пока он в силе, а люди смогут.

14

Нет, не забыл Дьявол Журавушки. Чем-то далеким и добрым пахнуло от этого человека. Затосковал. Он несколько раз подкрадывался к пещере, обнюхивал следы людей, таясь за кустами, смотрел за их работой. Он ушел в эти сопки, чтобы навсегда забыть людей, жить от них подальше, но они и сюда пришли, внесли сумятицу в собачью душу.

И заметался Черный Дьявол. Он выходил на высокую сопку, подолгу выл. Люди слышали его вой, но принимали за волчий. Выл протяжно и тоскливо, оплакивая и Макара, и Федора Козина, и ещё что-то, ему самому непонятное. Может быть, прошлое тревожило? Волчица пыталась унять его стон, ласкалась, небольно покусывала за шею, лизала в морду. Дьявол принимал ее ласки, но тоска не проходила. Решился, пошел к людям. Но человек испугался его, значит, он не может быть другом. А тут еще этот зов, этот негаданный крик Журавушки больно резанул по сердцу. Ушел, унося в сердце огорчение и даже злость.

Люди ушли из пещеры, спустились с сопки. Дьявол пошел по их следам. Таился за валежинами. Его так и подмывало броситься на них, выместить свою боль в отчаянной драке. Но сдерживался. Сдерживался потому, что эти люди ничего плохого ему не сделали. Но они принесли прошлое! Доброе прошлое, которое до сих пор не забывается. Напомнили о той жизни, о том тепле, которым его согревали люди. Прошел по следам людей еще несколько верст, вернулся к своей стае.

И тут же, будто в отместку за всё, пошёл загоном на изюбра, оставил волчицу и волчат в засаде. Но и изюбр был не из тех, кто очертя голову несется к смерти. Он вылетел на скалу-отстой, сильный, бесстрашный, замер там. Дьявол позвал свою стаю коротким воем. Она пришла. Волки были сыты, легли у скалы в ожидании, когда зверь от голода и жажды бросится к ним, пытаясь прорваться через их заслон. Волчата было сунулись к изюбру, но Дьявол рыком остановил их, дал понять, что этот зверь для них опасен. Ждать и только ждать. А кто голоден, тот может помышковать.

Изюбр понял намерение волков. Напружинился и прыгнул с десятиметровой высоты, врезался копытами в вязкую глину. Там его не ждали волки. Вырвал копыта и на больших прыжках поскакал к речке. Дьявол и стая бросились следом. Но бык был в силе, вылетел на берег Кривой, перемахнул через перекат и тут же скрылся в зарослях ивняка. Дьявол посмотрел вслед изюбру, прекратил преследование. Будь рядом человек, он мог бы поставить зверя на отстой, а без человека не каждого возьмешь. Изюбр в силе, не стоит время терять. Затрусил по берегу, следом стая, игривая и беспечная.

Пахнуло свежей кровью. На берегу речки земля была истолчена копытами, кусты и деревца сбиты рогами. Здесь дрались быки-изюбры. Один из них побежден, тяжело ранен. След уходил в сопку. Дьявол повел стаю по следу. Старый бык даже не успел вскочить с лёжки, как его облепили волчата. Волчица и Дьявол стояли в стороне. Пусть учатся брать старых быков. Волчата действовали уже более умело. Рвали бока, подбирались к шее. Бык еще нашел в себе силы, чтобы подняться на дыбы, сбросить с себя волчат, сделать один-другой прыжок, но тут же рухнул на острые камни. Два волчонка впились ему в горло, зарезали. Отошли в сторону, стали ждать, когда насытятся сильные. Хотя светло-серый волчонок щерил зубы, рычал, всем своим существом протестовал против несправедливости. Забыл о том, что таков закон стаи: первыми лучшие куски мяса съедают вожак и волчица, но в голодный период волк, бывало, отдавал свой кусок добычи волчатам. Всё забыл. Черный Дьявол тоже скалил зубы, напоминал светло-серому о прошлом.

15

Догорала осень. Солнце уже без натуги грело остывающую землю. Обленилось. В небе тоскующий крик лебедей, гусей, журавлей. Оголилась тайга и в своей оголенности осиротела. Только тёмные купы кедров, елей и пихт продолжали радовать глаз вечной молодостью, вечной зелёностью. Там тот же запах хвои, та же сушь и первозданная тишина. Еще можно полежать на взлобке, понежиться на солнце, забыть обо всем, чем переполнен мир, души людские, чем жива эта колготная земля.

Где-то война, а здесь покой, добрый покой, если всё забыть. Но разве можно забыть то, что на западе умирают люди, то, что мир сместился со своей оси?

Пытался представить себе войну и Алексей Сонин. Не мог. Видел в ней что-то, похожее на кулачный бой, но где не только ивайловские мужики пошли на каменских, а миллионы таких Каменок и Ивайловок стоят – стенка против стенки. И нет там чести и праведности, как в кулачном бою, то смертельный бой, бой кровавый.

Не угомонился Алексей Сонин после двухнедельной отсидки в бане. Еще злее стал. Себя он не считал и не считает праведником: он мог обмануть купца, приласкать гулеву́ю бабу, но, чтобы украсть чужое, положить в рукавицу свинчатку в кулачном бою – такого не водилось. Рычит от бессилия, что не может остановить войну, заставить замолчать орудия, остудить винтовки, осушить кровавые реки.

Вот уже третий месяц тянется война, третий месяц подтягивает Алексей Сонин тяжёлые гири часов, что безлико отсчитывают время. Не любит эти старые часы Сонин. Они тарахтят, как его разбитая телега. Всё в этом доме стало старым: телега, часы, кровать, сам стар. Но не затух бунтарский дух. Правда, душа как-то постарела, стал мудрее. Пишет сын Макар, что генералы – дураки, о том же пишет Пётр Лагутин. Только Устин полон бодрости и уверенности, что германец будет побит, надаем, мол, по шее вражи́нам. Как там любимец Коршун? Тоска… А часы стучат, стучат, спать не дают, отсчитывают время войны. Не спит Алексей, после полуночи ставит зарубку на стене. День прожит. Читает Святое Писание, Златоуста, Евангелие, жития святых, что-то ищет там: себя ли, пороки ли в святости. Похоже, готовится к большому бою со Степаном Бережновым. Ставит на чистом листе бумаги первые буквы, затем слова: «Человек – творец зла. Эта война не закончится войной держав, эта война станет продолжением войн народных. Быть люду битым, царям – изгнанным…»

Боится Сонин народной войны, считает, что она пострашнее будет войны держав. Если там дерется германец с русским, то здесь будут убивать брат брата, сын – отца. Это совсем противно разуму.

С фронта шли письма, но узнать в них правду было невозможно: помарки, вырезки, что и как – не понять.

Пока же Сонин подтягивает часы, ворчит, что люд мельчать стал.

И вдруг зашумела, заколготилась долина. Кто пешком, кто вскачь на конях устремились в Ивайловку – вернулся с фронта Валерий Шишканов. Но ведь он должен быть на каторге? Нет, пришёл с войны, изранен, худ, в чём только душа держится. Знать, плохи наши дела. Бегут бабы, мужики, чтобы собрать сход, послушать фронтовика.

– Он крамольник, это уж точно!

– Но какая крамола на войне? Крамольники, как наш Сонин и его дружки, – те супротив царя и войны. А Шишканов был на войне, ежли у него и была крамола, так война выбила, значит, скажет правду.

Запретить сход. Народ не должен знать правду – решает начальство.

– Запретить! – гремит своей саблей-селёдкой срочно прибывший в деревню становой пристав Рачкин.

Но где там! Шишканова на руках вынесли на сходное место и потребовали правды.

– Правды хотите? – усмехнулся Шишканов. – От пуль и снарядов не прятался. Воевал, как все. Когда мы побеждали, то радовался со всеми; бежали – огорчался, как и другие. Кого видел? Мне повезло, видел многих. Устина Бережнова. Он георгиевский кавалер полного банта, четыре креста, золотое оружие. Командир, офицер. Любят его солдаты за храбрость и ум. Когда меня посекло осколками, он первый прискакал проведать меня. С ним ли Коршун? С ним. Вместе воюют. Написал наскоро письмо и просил, ежели я выживу, прочитать вам, землякам. Могу прочитать: «Поклон вам, земляки и люди таёжные! Воюем мы ладно, не срамим чести русского солдата. Бывает, что бьют нас германцы, потом мы их. Война – это не кулачный бой, надсмотрщиков нет. Но война эта – правая. На нас первым напал германец и хочет полонить нас и нашу землю. Самое опасливое, что приметил я в наших солдатах, что они начали роптать на царя-батюшку и войну. Таких мало, но они есть. Их подбивают против войны социалисты и всякая шушера, коя боится воевать, требует кончать войну. Таких мы излавливаем и отправляем в дальние места. В нашей дивизии изловили двух, устроили самосуд и пустили в распыл. Мы готовы биться за нашу матушку-Россию до последнего вздоха. Что и делаем. Устин Бережнов».

– Герой! Молодец! Такой не даст полонить Россию.

– Раз напал германец, нечего с ним кочевряжиться.

– Верна-а! Устин и раньше подавал добрые виды на вояку, – зашумели в народе.

Степан Бережнов, преисполненный гордостью, тайком утёр слезу: сын, его сын – герой. М-да.

Алексей Сонин кисло поморщился, хотел пробиться к Шишканову, чтобы взять письмо, но его уже опередила Саломка.

– Эк его заносит. Ослепили кресты царские. Не получил бы дубовый крест, – проворчал Сонин.

Шишканов достал другое письмо.

– Эти письма больше от каменских ребят, потому как наши ивайловские парни сплошь безграмотны, а ротному писарю не всё можно доверять. Вот пишет Пётр Лагутин, побратим Устина. Обоих знаете. Слушайте: «…Это не война, это кровавая бойня, кою задумали наш царь и генералы. Бойня, кою задумали враги мира. И мы в этой бойне, ждём, когда топор мясника опустится на наши шеи. Ждём каждый час, каждую минуту. И нам страшно, потому что мы серы. Мы голы, мы безоружны. И не столько нас умирает в окопах, сколько умирает в лазаретах от простуд, сырости, голодухи. Большая половина генералов – изменники. Царь – полудурок. А главнокомандующий, хоть и есть что-то в голове у великого князя Михаила, давно запутался в делах военных. Мне сдаётся, что спроси его, как дела идут на таком-то фронте, то он в точности не ответит, потому как велика Россия, велик фронт, а генералы врут о своих победах, так что не знают, победители они или побеждённые.

Застряли мы с Федором Козиным и с моим побратимом Устином в Галиции. Сидим, ждём часа, когда генерал Брусилов накопит оружия и снарядов, чтобы начать наступление. Потеха!

Война эта непонятна солдату. Затеяли её буржуи, чтобы через нашу кровь себе мошну набить. Идут разговоры, что сам царь хотел через эту войну подавить нарастающий бунт в народе. Но выходит наоборот: народ стал злее. Обозлился и солдат, ить он тоже из народа. Бунта не миновать, потому как здешний народ живёт скудно и бедно, земель нету, все у помещиков. Мужик жнет, а помещик трубку сосет, первый голоден, второй сыт и пьян, и нос в табаке. Несправедливо то.

Много солдат уходят в плен, дабы живу остаться. Такое нами осуждается. Еще больше солдат дезертируют, образуют отряды и грабят своих же. Таких банд много в брянских и других лесах. Это тоже худое дело. Но будь царишка умнее, то он бы кончал войну немедля и что-то бы придумывал, что-то решал, ибо сам народ может кончить войну…»

– Крамола! Прекратить чтиво! – заверещал Рачкин, до него только что дошёл смысл письма, а вначале даже поддакивал.

– Вот кого ты взрастил, Исак, – усмехнулся Бережнов. Он радовался и огорчался, что Пётр льет воду на мельницу социалистов. А радовался тому, что его мысли подтвердил солдат. Будет революция, будет народная война, значит, надо с еще большей силой готовиться к схватке, чтобы раз и навсегда поставить здесь свою республику, свою новую Выговскую пустынь. Жить без властей, жить своим тесным миром. На кой ляд сдались эти власти?

Исак Лагутин ответил:

– Праведно говорит сын, войну надо кончать. Мало воевали, а уже много перебили люду.

– Значит, и ты на стороне Сонина?

– Время покажет, – пожал плечами Лагутин.

– Кажи документы! – рвался к Шишканову Рачкин. – Может, ты с каторги бежал?

– Документы? Вот документы. – Шишканов передал Рачкину свое «Проходное свидетельство», справку о ранении и отпуске домой. – А война-то, господин Рачкин, пострашнее будет каторги.

– Дайте же ему под дых, чтобы не мешал читать письма служивому! – закричали бабы, зашумели мужики. – Читай, Шишканов!

– Могу, но как же власти?

– Читай, мы сами власти! Не мешкай, читай!

– Это письмо от Макара Сонина. Мы с ним случайно оказались в одном лазарете. Время было поговорить и написать. Макар ранен в руку, кисть слегка задело, часть мизинца ампутировали. Домой его не отпустили, чуть подлечили и снова на фронт. Вот он пишет: «Ежели эта война затеяна по воле божьей, то где же бог? Ежели царь Помазанник Божий, то пошто же бог не поставит его на путь истинный? И внял я, что наш царь такой же помазанник, как я китайский император. Он – Николай Кровавый, как обозвал его народ. И не от бога он нам дан, а от черта лысого…»

– Молчать! Заарестую! – снова взвился Рачкин. Волостной Мартюшев тоже подал свой голос.

– Читай дальше! – шумел сход.

«Мы шли на войну с верой в царя и в Бога, с верой в наших генералов. Но всё это скоро похерилось. Хотя солдаты, когда я был в армии Самсонова, дрались за семерых, а генералы дрожали осиновыми листами. Шлю я им всем солдатское проклятье! Но скоро супротив войны заговорят все, ибо всем понятно: мужику бить мужика так же лихотно, как хозяину убивать любимую собаку. Мужику надо жить в мире, землю пахать, племя растить. А мужиков стравили, гудят в уши, что во всём виноват германец. Я слушал один допрос германца, тот говорил, что русские первыми напали на Германию и хотят отнять землю у германцев. Врут народу те и другие, прячут правду от народа, сталкивают нас лбами, чтобы самим очиститься».

Настороженная тишина разлилась над поляной. Вот так Макар-летописец! Режет правду-матку. У баб на глазах слезы, мужики сдерживают тяжелые вздохи. А когда снова зашумел Рачкин, то его так сдавили, что он зайцем заверещал.

Макар далее писал: «Каждый, кто может читать, тот читал Святое Писание, там сказано, что, мол, кто посеет ветер, тот пожнет бурю. Ветер посеян, ждите бури. И будет та буря, когда ни рачкины, ни подначкины не удержат народ в узде. Зла много накипело. Война, которую затеяли царь и буржуи, держится на живульку, оставляя на полях своих тысячи солдат, делая тысячи вдов и детей-сирот. И быть земле пустыней. Потому каждый, кто мыслит по-божески, тот должен подняться и заставить царя прекратить войну. Надо заниматься делом, а не лить напрасную кровь. Бабы и мужики, подымайтесь против войны, тормошите царя и его ярыг[34]!»

– Взять! Под арест! – завозился Рачкин.

– Эй, кто рядом, стукните его чем-нибудь тяжёлым, чтобыть горло зряшно не драл!

– Меня можно под арест. Но ведь эти письма не я писал. Их писали ваши земляки. Вот сбе́гайте на фронт и возьмите их под арест. Я исполнил волю солдат. Безумные начали войну, умные её закончат.

– А ну, подай сюда письма, – подался к Шишканову Бережнов.

– Позвольте! Это письма Макара, я его отец, знать, мне они писаны, – забрал Сонин письма у Шишканова.

Исак Лагутин забрал письмо Петра.

– Отдать письма мне! Крамола! – вырывался от баб Рачкин, но тщетно. – Расходись по домам! Сход закончен!

– Не расходиться надо, а садиться и писать письмо царю, чтобы кончал с войной, – поднялась на телегу баба Катя. – От всего схода писать.

– Цыц! Я вам напишу письмо! Так распишу задницы, что нескоро сядете на них. Все по домам! И ты, Шишканов, тоже иди домой, – приказал Бережнов. – Чтобы ни писали наши солдаты, а война дана от бога. Чем она закончится, это уж бог рассудит.

Если сход ослушался Рачкина, то побоялся ослушаться Бережнова, хотя бы те же дружинники, староверы и бедняки, кто был должен по маковку Бережнову. Сход начал распадаться.

Шишканов тоже ушёл домой. Он своё дело сделал, заронил искру, а время её раздует до пожара-верховика. Сунулись было Мартюшев и Рачкин, чтобы схватить Шишканова, но на них так рыкнул Бережнов, что они подались назад.

– Хватит и того, что мы бросили его на каторгу. Сделали сами же из него большевика. Дурни, того не поймете, что пригрей мы Шишканова, обласкай, то и был бы он наш. Умен, хитер, такими брезговать не надо. Сами видите, что народ к нему тянется. А без народа мы пшик. Потому приказываю, чтобы Шишканова не смели трогать. Тронете, то пеняйте на себя. Скажите спасибо, что он не помнит зла, что мы ему причинили. Всё! Вы тоже по домам! – отрубил Бережнов.

16

К Шишканову забежал Сонин, хотелось поговорить по душам с живым человеком, а не через письма солдатские. Он с порога и спросил, мол, не социал ли тот демократ.

– Почти что. Мне до них еще дорастать надо. Но с ними.

– Почему?

– А потому, что они против этой грабительской войны. Они за мир. А мир – это сейчас главное.

– А много ли тех социал-демократов?

– Да есть. Но только средь социал-демократов идет разноголосица. Уже есть большевики и меньшевики. Большевики – за полный мир, за уничтожение капиталистов, за передачу власти народу, а меньшевики за продолжение войны и передачу власти буржуазии. Как это было когда-то во Франции, где власть захватила буржуазия. Есть ещё социал-революционеры. Те ближе к большевикам. Есть конституционные демократы, те за ограничение монархии, за конституцию для народа. Но все они за продолжение войны. На том и сломают хребет.

– Явственно просветил. Я с теми, кто против войны. Ты понимаешь. Проходил мимо нас один бродяга, не помнящий родства, так тот сказал мне о большевиках, будто они приняли учение Христа и хотят повести за собой народ. Исус[35] Христос ить тоже шёл за народ. Тоже ратовал за мир. Хоша не всегда, но ратовал. Так кто ты? Ну, не нуди же! Ты старое-то не помни. Каторга – это дело наших рук. Без вины засадили. Наши такое могут, ежли не больше. Да упредить тебя пришел, чтобы ты шибко-то не молол языком, могут схватить – и головой в прорубь. Степан Алексеевич это готов бы сделать сейчас, но ты читал письма наших ребят. Будто и не виноват. Но все знают, что и как. Читал, знать, согласен с теми писаниями. Расскажи больше про Макара. Ить он праведно пишет, варнак. Сын, поди. Он, хоть и росточком-то мал, но ума и грамотности не занимать. Я рад за него, что во многое вник. Пусть баба щас на стол соберет, а у меня спиртишко есть, с холодку-то и побалуемся.

– Как пить будешь-то, ведь у нас, мирских, кружки-то поганые, сам бы не опоганился, – усмехнулся Шишканов.

– Война всех опоганила. Наливай! Дэк, как там Макар?

– Воюет. Вместе с Евлампием Хоминым дерутся. Макар спас Евлампия в одном из боев, затем Евлампий – Макара. Так и держатся друг друга. Один ростом выше старого медведя, а другой мал да ловок. Вот и живы остаются. Евлампий в бой, как бешеный бугай, а Макар глядит в оба, чтобы кто в него штык не всадил.

– Дела… Что будет дальше-то?

– Надо сказать спасибо японцам, что они завязли в Китае, поверни бы на нас, то солоно бы было. Могло быть и здесь кровавое распутье. А что будет дальше, то каждому ясно: будет революция. Будет, потому что солдат начал думать. Шибко думать. Наша задача, людей честных, шире открывать солдату и мужику глаза на эту войну: кто её затеял, кому она выгодна. А через всё это сбить с трона Николая Кровавого. Трудно, но надо. Ибо без этого Россия не вырвется из застоя, что веками завис над нами. Если бы ты видел, Алексей Степанович, всё это: трупы солдат, умирающие деревни, умирающих от голода детей – то первый бы подал голос против царя.

– Я его давно подал. Но один в поле не воин. Уже был наказан нашей братией. Могут и к смерти приговорить. Бережнову выгодна война: мол, все ослабнут, тогда и он подаст свой голос, сделает здесь свою пу́стынь.

– Вроде и мужик не дурной, а думает дурно. Тот, кто поспеет оторваться от России, будет подобран другими. Да и не позволят Бережнову создавать свою вотчину. Сомнут – если не царь, то другие власти. Зашёл далеко Бережнов, а вот как он из этого выйдет?

– Сомнут – это точно. Пусть их будет тысяча, а в России мильёны. Забудем это. Ты мне скажи в точности, для чего ты голову под пули суешь? Ить дураков нема?

– Надо. Много разумных людей делают то же.

– Ну ин ладно. Я ведь еще к тебе пришел и затем, чтобы упредить, ежли будут притеснять, то айда ко мне в тайгу. Я там тайное логово устроил. Схоронимся, и никто не найдет.

– Зачем же?

– Арсёшка, Журавушка, я, Исак Лагутин встаем против войны. Ежли что, так сбежим, будем досаждать, как наши в старину досаждали царским ярыгам. Теперь давай всё на стол! Большевик ты аль нет? Ежли не большевик, то прощевай, недосуг мне языком-то молоть с каким-то недоумком.

– Большевик, что дальше?

– А дальше ты мне ответствуй, чего хотят большевики? Конец войне – это внятно, а что еще?

– Каждому сытность, землю, грамоту, волю и счастье.

– Это тоже внятно. Такое было у выговцев. Не тронь наших цари, то и жили бы ладно. Верят ли большевики в бога? Вот ты, к примеру?

– Что я? Твой сын Макар – и тот уже перестал лоб крестить.

– Тоже явственно. Значит, возьми вы власть, то та власть и будет властью антихриста, – утвердительно сказал Сонин.

– Ты против такой власти?

– Э нет, в Святом Писании сказано, что всякая власть дана от бога, даже антихристова.

– Так как же ты принимаешь большевиков: как антихристов или как учеников Исусовых? – улыбнулся глазами Шишканов.

– Тут поразмыслить надо. Сразу не ответишь. Исус Христос пришед на землю, чтобы искупать грехи человеческие, а мы то дело обернули так, что будто он пришел затем, чтобыть разобраться в греховности людской. Потом, он приходил, чтобы дать людям мир и счастье, того тоже не случилось. Может быть, вы продолжите деяния Исуса?

– Нет, Алексей Степанович, знай сразу, что большевики раз и навсегда отвергли бога как лицо никогда не существовавшее. Но они не собираются гнать и преследовать верующих. Есть желание, то верь, нет – бросай.

– Значит, вы против учения Христа о мире, добре, счастье?

– Нет, это мы принимаем. Потому что это народная суть. А вот такое, как зуб за зуб, око за око – отвергаем. В учении Христа, Алексей Степанович, столько путаницы, что многое надо отсевать, глаза на ту путаницу открывать. Исус Христос говорит: «Не убий», а сам убивает; «не обмани», а его устами обманывают и грабят народ; «не сребролюбствуй», а богачи сребролюбствуют. Ты знаешь то учение глубже и больше меня, поэтому тебе легче, чем другим, будет отделить зёрна от плевел, как это сделал когда-то покойный Макар Булавин. Добро посеял и твой Макар. Два Макара дали хороший заряд. Всё в учении божьем построено на обмане и лжи. Войну называют божьим промыслом. Куда зашли! Именем Христа убивают миллионы людей. Только власть народная, без религиозной путаницы, может дать людям то, для чего они родились на эту землю – всеобщее счастье.

– Каким же будет тот большевик? – сузил глаза Сонин.

– А вот таким: у тебя есть лишняя рубашка, отдай ее тому, у кого ее нет. Если у тебя доброе сердце, чистые руки, есть желание сделать всех счастливыми, то смело иди в большевики. Только такой человек может быть большевиком! Другим нет места в наших рядах.

– Ну что же, просветлил ум. Кажись, я могу стать большевиком? Побежал домой, а то припозднился чуток, стара[36] будет ворчать, – заторопился Алексей Сонин.

Наутро деревня загудела, как потревоженный улей, – Алексей Сонин объявил себя «большевиком Христовым», побоялся назваться просто большевиком.

Схватили Сонина и поволокли в молельню, чтоб свершить правый суд. Но Сонин ничуть не испугался суда. Он первым взял слово, заговорил:

– Есть в Святом Писании такие слова, мол, всякая власть дана от бога. Есть или нету? Вот и хорошо, что есть. Тогда могу смело сказать, что грядет новая власть. И она будет.

– Власть антихриста? – спросил Бережнов.

– Да, антихриста, но и она от бога. Сказано в Писании, что без слова божьего не упадет и волосинка с головы человека. Сказано? Тоже хорошо. Знать, и та власть будет от бога, ибо он того восхотел, тому и быть.

– Да, но в Святом Писании сказано, что, кто приемлет антихристову печать на чело и правую руку, тому гореть в геенне огненной, – прервал Бережнов.

– Сказано и такое. Но не кажется ли тебе, Степан Алексеевич, что эти слова не от бога, их приписали злые монахи, может, и ради шутки. Сам посуди, что выходит. Взял власть антихрист – ее дал бог, но тут же начертал, мол, кто ту власть приемлет, тому быть в огне. Это же издёвка над людом.

– Такое шлет бог, чтобы испытать крепость людскую, – стоял на своем Бережнов.

– Значит, ежли я остался при боге, не признал власть антихриста – снова война? Но ведь войны – это не божий промысел, тем более войны супротив законной власти. Мы воевали царя, потому как гонимы были, стали под его высокую руку – перестали воевать. И даже наши войны, как я мыслю, шли против учения божьего. Бог был и будет против войн, ежли только он настоящий бог, а не выродок вселенский. Он нам говорит – не убий, так пошто же он захочет убивать нас, ежли мы приемлем его же власть, им поставленную? Кому будет нужна та свара? Я объявил себя «большевиком Христовым». Потому объявил, что большевики против войны, за счастье народное и мир на земле. Праведно то или нет, судить богу, а не тебе. Ибо этот суд идет не от братии, а от тебя. Ты хочешь войны – ведаем, пошто. Но не даст тебе власть бог, ибо всё это идёт от властолюбия и корысти. Властелин должен быть бескорыстен и добр. А ты злобен и не добра желаешь нашим людям, а крови и смерти. И пусть каждый о том подумает.

– Блудослов! Антихрист! В огонь вражину! Пусть Шишканов отринул бога, так он в него и не верил, но как ты его отринул?

– Не отринул, живу с богом, молюсь богу.

– Хватит! Взять его – и на судное моление!

– Погоди с огнём, Степан Алексеевич, – поднялся Исак Лагутин, зло прищурив глаза. – Как бы самому там не оказаться. Ушло то время, когда мы инакомыслящих хватали и бросали в огонь. Кануло в Лету, больше оно не вернётся. Ежли уж царь издал закон о веротерпимости, то нам и подавно надо молчать. Алексей Степанович пришёл к такой мысли не за один день, знать, на то есть причина. А мыслить, думать, как того душа восхочет, не возбранимо. Это только при нашей братии такое возбраняется. Мы решили не допускать издевок и напрасных смертей в братии.

– Кто это вы?

– Братия. Ты думаешь, только один здесь правишь? Нет. Мы тоже начали думать за тебя, править, где можно, без тебя. Ты теперь не наставник – сам отказался, ты – командир. Наставник нам сам знаешь кто – Мефодий Журавлёв. Вот мы и порешили поставить, где можно, заслоны твоему разгулу. Ты человек без сердца. Тебе не жаль наших ребят, а своих сынов, кроме Устина, что льет кровь на войне, ты оставил. Надобны для дружины? Дело. Хунхузы обнаглели. Но и наших пожалей, не ярись. Я ить тоже против войны.

– У меня никого нет на войне, но я войну ненавижу, – заговорил Мефодий Журавлёв, смело заговорил как наставник. – Хватит нашим парням ходить по лезвию ножа, убит – не убит. Какая власть остановит войну, ту мы и признаем. Мы тоже когда-то называли антихристами царя и его ярыг. Теперь ищем других антихристов. Пригрел чуть нас царь, вот и пошли за него. А он сволочь из сволочей! И несть больше греха, как быть перевёртышем. А мы ими стали. Наши пращуры воевали царя, а теперь мы готовы с ним лобызаться. Противно то сердцу и разуму. Вельми противно!

– Я не жалую царя, вы знаете мою задумку, – ещё злее насупился Бережнов.

– Знаем. Но то пустая затея. Жамкнут – и нет нас. Надо всем вместе держаться с Россией, а не строить мраморных дворцов, где они без надобности. Безродный построил свой – кости преют в тайге.

– А ты читал, что пишут о большевиках, будто они хотят отнять у нас землю? Кто против них – того в распыл, – гремел Бережнов.

– Читал. Можно оговорить каждого, ежли это нам на пользу. Мы с тобой тожить делали это не раз. Оговаривают, знать, большевики правы в чём-то. Прав и Алексей Степаныч. Не от бога эта война. И нет бы тебе восстать против войны, так ты за неё. Задумка на то гонит, что тебе выгодна эта война, мол, чем больше прольем крови, тем легче тебе добраться до власти. Так? Все скажут, что так. И это тоже не от бога, а от дьявола.

Бережнов при этих словах вздрогнул, но смолчал.

– Мы за дружину, кою ты создал. Мы тоже в ней, но никогда эта дружина не пойдет против властей законных. Она била и будет бить только хунхузов.

– И хватит нам ходить на твоем поводке!

– Хватит! Мы уже сами выросли из тех штанов.

Гудела голосами молельня.

– Сговорились?

– Начали думать, куда и зачем ты нас ведёшь, – спокойно ответил Журавлёв.

– Ладно, ты же знаешь Сонина. Сонинский заполох каждому ведом. То он блудит, то он бражничает, на скачках деньги просаживает, теперь начал ворошить нашу братию, – хмуро заговорил Мартюшев. – Надо нам его приструнить…

– Хоть бы уж ты-то молчал! Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала. Сам хунхузишь дальше некуда! – сорвался Бережнов. – Потому молчи! Цыц! Ещё раз говорю, цыц! Вот я и думаю: а может быть, я не прав, – вдруг пошёл он на попятную.

Но люди этому не поверили.

– Может быть, я и заполошный, как вы меня называете, но не застыл в думах своих. А кое-кто из наших не токмо застыл, но еще и отупел. Дальше своего носа не видят, хоша и читают газетки. Степан Алексеич ищет брода в пожарище. Но знай же, человек, что его там нет и не было. Сгоришь, и пепел ветер раздует. Ты сам сбился, и нас сбиваешь с праведной стези. О большевиках мы разные пакости говорили, а они хотят того же, что хотел Исус Христос. Я с ними, и до конца! – отрубил Сонин и сел.

– Начнём суд по чести, – сказал Бережнов. – Моё дело сказать, что и кто есть Сонин, а ваше дело – судить. Сонин связался с дьяволом, ушел в стан книжников и фарисеев, чтобы с ними защищать власть антихриста. А это самый великий грех, коий может случиться с человеком. Предать свою братию, свой народ! Сонин сеет смуту, а за ним потянулись его дружки закадычные. Сказ один: либо пресечь смуту, либо дать ей расползаться. Сонина – на кострище. Предателя, что продался фарисеям за тридцать сребренников, – в огонь.

Прогудела последняя муха, гулко, предгрозово. Чья возьмёт?

– Григорий Мартюшев? – начал правый суд Мефодий Журавлёв.

– Смерть!

– Исак Лагутин?

– Жизнь!

– Я, Мефодий Журавлёв, то же говорю – жизнь!

– Жизнь!

– Жизнь!

– Жизнь! Жизнь, а не смерть, – хмуро сказал даже старший сын Бережнова Алексей. Против отца пошёл.

– Ежели Сонин сгинет, то грех падет на тебя, Степан Алексеевич.

– На тебя!

– Только на тебя, – хмуро бросали старики, старухи, бабы, парни, проходили мимо сурового командира, и эти слова били больнее любой плети.

Сник Бережнов. Не приняла братия его приговора. Отринула, значит, и самого тоже.

– Быть по-вашему! – зло усмехнулся Бережнов. Подумал: «Другим стал народ. Нет, не поставить с ним своё таежное царство. Пустая затея. Об этом же писал и сын Устин. Рухнула мечта. Война ожесточила людей. Знать, я делаю промашку. Думать надо, думать, Степан…»

И думал Степан. Не без дум он подвёл под судное моление Сонина. Хотел его смертью, смертью свата (в борьбе не может быть свата и брата) остановить то вольнодумство, которое неумолимо надвигалось на его братию, как волна, как снежный вал. Еретизм уже встал у поскотины[37], только ждёт своего часа, чтобы бросить людей в безверие. И всё это пошло́, как думал Степан Бережнов, от первых шагов Макара Булавина. Он и мёртвый страшил, звал мир к безверию, призывал к добру, заменив им бога. Он и мёртвый продолжал подтачивать веру Христову. А ведь все знают, что большевики сродни хунхузам. Отобрать, отдать, похерить… Но они обещают дать мир. А могут ли хунхузы дать мир? А вдруг дадут? Эко всё меняется: и время, и люди. Похоже, что каша круто заваривается.

Тяжелые думы теснились в голове Бережнова, а когда он не мог ответить на те или иные вопросы, запивал. Запивал он, и когда терпел поражение. Тем более теперь, когда люди отвергли его, проходили мимо него, будто мимо покойника. Заживо похоронили.

Бережниха и сыновья спешили спрятать ружья, топоры, чтобы нечего было взять в руки бушую-отцу.

– Может, и самому стать «большевиком Христовым?» – горько усмехнулся Бережнов, когда опустела молельня. – Нет, не таков я, чтобы складывать оружие. Вся жизнь – война.

И дикая потребность вновь появилась у Бережнова – беседовать с дьяволом. Когда был трезвым Бережнов, то не принимал всерьез дьявола. Знал, что это какой-то бред. От деда Михайло слышал, что такими же бредовыми мыслями жил его прадед. Но чаще в то время, когда был в подпитии. Он мог часами говорить с кем-то, но не видеть перед собой говорящего. Бережнов же Степан воочию видел дьявола…

– Ха-ха-ха! – раздался сбоку громовой смех.

Дьявол посмел войти в святая святых – к иконам, в молельню! Опоганил!

– Ну что задумался, Степан Бережнов? Отринул народ? Ушел в стан дьявола? Такое должно было случиться. Ибо дьявол добрее бога. Ты хотел собирать «войско Христово», ставить здесь таежное царство? Выбрось это из головы! Миллионы людей, а вас горстка. Горсточка тараканов. Раздавят, и не пикнете. Мартюшев – товарищ на один час. Он хунхуз, а хунхуз не станет человеком. А кто говорит на большевиков, что они хунхузы, – не верь. Они – люди, и самые верные слуги дьявола. Ибо дьявол – это добро, а не зло.

– Хошь бы сюда-то не заходил, ить место-то святое, – устало проговорил Бережнов. – Аль бога не боишься?

– Понавесили деревянных идолов и уже решили, что здесь живет бог? Идольство то, а не божество, Степан Бережнов. У вас и царь, будь он мудрее, мог бы стать идолом. Такова уж суть человеческая: в кого-то верить, кому-то поклоняться, делать из простака идола. Взять царя: он как все люди, и труслив, и добр, и жаден. Вот и ты хотел бы стать идолом, чтобы тебе поклонялись. Но сил у тебя мало, а будь сила, то ты многим бы свернул головы, чтобы возвеличить себя, по трупам бы шагал к власти той.

– Ладно корить, пошли в боковушку[38], – повел дьявола в свою келью, где столько было дум передумано.

Думал: «И правда, что дьявол, выходит, мудрее бога. Ишь ты, идольство! Люду нельзя выпрягаться – забуянит…» Шел по двору устало, тяжело шаркая ногами. Домочадцы смотрели вслед неугомонному старику, молчали.

В боковушке, что была пристроена к амбару, нацедил из бочки в жбан медовухи, протянул невидимому собеседнику:

– Пей, сатана! За что пить-то будем: за мое здравие аль за упокой?

– Пьем за здравие. Ты еще поживешь, ты еще повоюешь. Человек не живет одним шагом, будет и второй. Ха-ха-ха!

– Да не ржи ты, как жеребец! Что со мной будет, с нами?

– Что будет – ты, Бережнов, знаешь не хуже меня.

– И что же?

– К власти придет антихрист. Что, не веришь? Поверишь, ибо той власти восхочет народ. Прощевай, нонче у меня работы по-за глаза, генералов-двоедушников пытаю, в печи обжариваю, как цыплят, потом в смоле варю, затем в крученой воде, делаю их души смелее, добрее. А то ведь совсем оборзели дурни старые – предают. Я приду, может быть, в твой остатный час, может быть, еще заверну. Час твой скоро пробьет. Я буду рядом. Всё не один умрешь, а с дьяволом. Учти, с дьяволом, а не с богом!

– Приходи, черт тя дери! Но я устал от твоих пророчеств. А ить они правдоподобны. Мирские искушения, ложь, гордыня, двоедушие… И видишь, и слышишь ты дальше бога, шире бога. Где бог-то, пошто он не обмолвится со мной словечком? Прости мя, боже, ежли лишку сказал!

– Ха-ха-ха! Еще не то скажешь, когда острая сабелька зависнет над твоей шеей. Прощай! Ха-ха-ха!

17

Евтих Хомин – порождение Макара Булавина, похоже, был рад войне. Он богател, он надрывался. Его огромный дом, что высился над Ивайловкой, превратился в каторжную тюрьму. Сам Евтих, еще более располневший, побуревший, стал подобен гигантскому медведю, которого вдруг поставили начальником этого злосчастного места. Его рык слышали и дальние соседи. Он начинал рычать с первого пения пташек и замолкал, когда уже над деревней стояла полночь.

Дети, их мать Анисья, измотанная заботами о многочисленном семействе, как пчелки, сновали по двору: одни доили ораву коров, другие чистили конюшни, третьи пасли в поле табуны коней, четвертые бежали на мельницу…

Что там подворье Андрея Силова, что его крики, которые осуждает Арсё! Здесь то и дело свистела плетка, кто-то сдержанно вскрикивал, затем слышался топот ног, сопение.

– Мать вашу, дармоеды! Бегом гони! Сенька, ты – коров! Еще снега нет, попасутся на старой траве. Зинька, ты – коней. Берданы прихватите, в тайге дезертиры, хунхузы, чуть что, то палите не глядя. Вняли? Вот вам для почитания родителей! – свистела плеть, обвивая худые плечи.

– Дай им хоть поесть, ить голодных гонишь! – стонала Анисья. – Ну, что за жисть, никому продыху нету! Провались всё пропадом!

Взмах плети, и Анисья поспешно убегала в дом.

– Выбрось им по куску хлеба, и будя! – ревел вслед Хомин. – Один подоит корову, второй кобылу – и сыты будут. Нет, так кедрову шишку полущат. Васька, ты дуй к работникам на мельницу, чтобыть там был полный порядок! Еремей, а ты дуй на заездок[39], там Сенька сидит, поди, уже обожрался рыбой. Коня запряги, рыбу – сюда, да за икрой присмотри, чтобыть ни одна икринка не упала на дорогу. Шевелись! Минька, бери девок и дуйте в кедрачи, ночью был ветер, должно много шишек навалить. Сваливайте в кучу, а уж потом будем молотить, не то набегут чужие, из-под рук повыхватывают. Хватайте больше, без баловства у меня! Хлеба? Орешек сытнее хлеба, на подножном корму проживете.

Все пятнадцать душ разогнаны, все ушли, кто хотя бы мог поднять кедровую шишку. Шестнадцатый – Евлампий – на войне. К тому же подходит и Зиновий. Надо подкупить фельдшера, чтобы забраковал парня.

Евтих шел в дом. Анисья спешно поставила на стол таз с наваристым борщом, в котором плавал огромный кусок мяса. Встала за плечами одичавшего мужа. Вытирала кончиком платка набегавшие слезы. А слезы катились, катились.

– Цыц! Чего там всхлипываешь?

– Я молчу. Молчу, чего тебе еще надо? Господи, дети не кормлены, не поены, всех прогнал. Когда это кончится, Евтих? Не дети стали, а заморыши. Господи, прости мне мои шалые думки, знай, что так будет – передушила бы всех при родах. Будь ты проклят, Макар Булавин! Перевернуться бы тебе в гробу за то, что дал моим детям и мне такую житуху!

Удар пудового кулака отбросил Анисью к двери.

– Бог тебе в помощь, господин Хомин! – ввалился в дом Вальков. Перешагнул ногой Анисью, будто чурку с глазами. – Рано начал робить, рано. Роби – это дело твое. Бабу бить – одна услада. Я тоже свою хлещу почём зря. Добрее и милее делается. У меня к тебе дело.

– Какое еще дело? – медленно повернулся Евтих, вгрызаясь в кусок мяса.

– Триста пудиков пшеницы надо перемолоть. Попёр хлеб в цену. Лови птичку на лету!

– Плата золотом. Время тревожное, мало ли что. Согласен, господин Вальков, али как?

Эти двое друг друга называли только «господами», на потеху мужикам.

– Да уж куда от тебя денешься, согласен. Значит, можно гнать работников на мельницу?

– Ишь, торопыга. Хотя гони, сам счас буду. А нет, то Васька все честь по чести примет.

– К столу бы позвал, что ли?

– Много на чужое застолье найдется. У тя своего невпроворот.

– Где детва-то? Разогнал уже? Верна, всяка пчелка должна нести медок в свой улей. Но смотри, господин Хомин, как бы они тебе горлянку не перепилили. Дети счас пошли шалые. Прощевай!

Евтих наелся, сурово сказал:

– Ужиной покормишь, но не дюже. Сам горшки проверю. И нишкни у меня!

А в доме пустота, будто здесь сроду детей не водилось.

Ведет Минька девчонок по кедрачу, купают они свои подолы в инистой росе, как голодные медвежата, хватают шишки с земли, грызут орехи, чтобы хоть чуть утолить сосущий голод. Жуткая жизнь, каторжная жизнь…

Взошло солнце, брызнули золотистые нити среди стройных кедер, березок, кленов, заиграли веселые зайчики, довольные, сытые. Дохну́л ветерок, качнулся настоенный на хвое воздух, отряхнулась роса на плечи детей, они зябко поежились в своих рваных зипунишках. Не видят они всей прелести утра, но увидели, как свисла тугая лиана винограда с кедры, а на ней синие, росные гроздья. Наперегонки, как волчата, ринулись к дикому винограду, тянут, рвут лиану, запихивают холодные ягоды в рот: кто больше, кто быстрее. Кислота и оскомина во рту, в животе рези.

– Будя, давайте собирать шишки. Тятька увидит, то будет вам на орехи, – заворчал Минька и первым бросил в мешок шишку.

Стоголовый табун отборных коней притих у рощицы. Дремлет после ночной пастьбы. Вожак-жеребец положил голову на холку молодой кобылице, закрыл глаза, спит. Но уши его чутко стерегут тишину. Комаров уже нет. Кони лоснятся от измороси и сытости. Скоро за конями приедут купцы, скупят всех жеребчиков, они пойдут на войну. Кобылиц и племенного жеребца Евтих не продает. Снова посыплется золото в кубышку Евтиха. Но от этого не будет легче Зиновию, Ваське, будет тяжелее. Отец с каждым годом делается всё злее и страшнее. Все живут впроголодь. Сам же жрет за семерых да еще приговаривает: «Оттого я и сильный, что отродясь досыта не ел. Счас можно и поесть. Учитесь у отца, и будете здоровы и сильны. Зиму – на репе, весну, лето и осень – на травах. Есть на ночь тягостно, с утра лихотно. Цыц у меня…»

Крадется к кобылице Зиновий с туеском. Не всякая подпускает. Доит. Потом жадно пьет густое и сладкое молоко. Но чтобы утолить голод, надо четыре-пять кобылиц выдоить.

Стонет от безвыходности Зиновий. Косится на бердану. В голове задумка – убить отца. Убить, и самому досыта наесться, других накормить, а там хоть сто каторг. Зреет черная мысль. Растёт.

Сенька – погодок Зиновия – доит корову и живет той же мыслью: когда сдохнет отец. Он еще не дозрел до того, чтобы убить отца, но скоро дозреет.

А Хомин, не ведая об опасности, метался по своему обширному хозяйству: то он на паровой мельнице, то на паровой молотилке, то у коней, то у коров, которых тоже несметное стадо, – но эти коровы мясные, под нож скоро пойдут; то в мастерской, где мастера-работники гнули полозья, делали сани, колеса к телегам, телеги двух видов изготавливали. Это все Евтиха Хомина, каждый работает на него. Полоз к саням – рубль, каждый сноп – тоже копейка, которая тянет за собой рубль. Рубли, рубли, рубли, золотые десятки, пятерки серебряные – бумажных Евтих не признает. Так надежнее, так вернее. Плевать хотел Евтих на сберегательные кассы, свои деньги он в заветном месте сбережет. На эти рубли надо бы спасти Зиновия от войны… Нет, не будет спасать он сына. Чать, не пропадет. Бросать золото кому-то? А там Ваську надо будет спасать. Сенька, тот явно негож для войны: хил, плоскостоп. Э, пусть идут на войну – меньше ртов. А пока пусть куют деньги. Забежал в кузницу. Здесь малиновый перезвон молоточков – тоже куется деньга для Хомина. Плуг починить? Можно, гони пятерку, нож отковать – рупь. Деньга к деньге клеится. Жаль, что жизнь человеческая коротка, так бы можно и в знатные выбраться, горы подровнять и хлеба́ там засеять. Должен успеть еще многое сделать, ежели что…

И успевал Евтих Хомин хапать, рвать, держать детей и работников в черном теле.

Помнит Зиновий, как уходил на войну Евлампий. Они тогда строили новый заездок. Евлампий не заметил отца, вяло бил по колу, загоняя в дно реки. Плеть обвила его плечи. Вскрикнул Евлампий, схватил кол и бросился на отца. Рослый, пожалуй, уже мало в чем уступал в силе отцу. Но Евтих увернулся от кола. Ударил под дых, и Евлампий покатился по земле. Отец, пока сын не потерял памяти, сёк и сёк непослушника.

А утром – повестка на призыв. И ушел Евлампий, упросил воинское начальство забрать его на войну. Порот, так те полосы за дорогу заживут. Взяли.

И сразу – круг друзей. Еда в кучу, только Евлампий ничего не мог туда положить, кроме черствого хлеба, что сунула мать. И может быть, впервые в жизни досыта наелся Евлампий. Кто-то пошутил, что, мол, нам бы той едомы хватило на полдороги, за скольких воевать-то будешь?

– За десятерых, ежли кормить будут.

– Дома не кормили, что ли?

– Кажись, нет. Уж не помню, когда и ел, – застенчиво улыбался Евлампий, держа в руках рыжую пахучую булку.

Отец вырвал булку из рук сына, бросил:

– Хлеб едят вприкуску, вприглядку. Под пули не лезь, сам видишь, сколько делов дома. – Сунул булку себе за пазуху.

Загудели новобранцы, грозный гул прокатился по рядам. Хомин не стал ждать развязки, прыгнул на коня, ускакал в деревню.

– Очумел мужик, – бросил кто-то. – Жадность сделала зверем.

Зиновий задремал. А тут отец разбудил ременной плетью. Вскочил, сдернул с предохранителя затвор, едва ли понимая, что творит, в упор выстрелил в отца. Евтих охнул и начал заваливаться, но с седла не упал. Жеребец взял с места и унёс хозяина в деревню.

Зиновий обуздал дойную кобылицу, закинул бердану за спину и ушел в горы. В тайге одним бандитом стало больше. Кто-то будет умирать от его пуль, но ведь и бандитам надо есть.

Выходила Евтиха баба Катя. Пуля прошла по легкому, не тронув костей. Да и здоровье Евтиха спасло его, выдержало могучее сердце. За время болезни дети хоть чуть посвежели. Анисья успела их подкормить.

Евтих за поимку сына обещал пятьсот рублей. Но не так-то просто было поймать Зиновия. Он влился в шайку дезертиров. Мало того, что грабили на тропах людей, так однажды банда угнала табун хоминских коней, сумела перепродать купцу-барыге – с того и прожила безбедно зиму.

Всё круче и круче закипала жизнь в тайге.

Часть вторая. Росстань

1

Федор Андреевич Силов остановился на вершинке сопки, вглядываясь в синеющую даль. Тоскующим взглядом обласкал тайгу, облысевшую по осени и еще больше хаотичную. Сел на валежину, задумался.

Тысячи верст прошагал он по этим сопкам, нередко приходилось защищать себя от зверей и хунхузов, но начни он жить сначала, повторил бы то же. В тайге жизнь кручёная, но он любил ее: и эту сторожкую тишину, и легкие вздохи ветра, и гул тайги, и сумасшедшие грозы, и даже жуткие зимние бураны. Силов не просто все это любил, он сжился, сросся со всем этим, стал частицей тайги, дышал тайгой.

– Господи, ну пошто я должен куда-то ехать, делать нелюбимую работу! Маяться без всего этого? – провел рукой по сопкам. – Пошто?

Помолчал, сам же себе ответил:

– Нельзя смущать душу такими словами, недолго и дезертиром стать. Россия в беде, не след в тайге хорониться. Люди трусом обзовут.

Октябрь догорал, шел к концу 1916 год. Разноцветьем закатных красок полыхало небо. Тихо опадали последние листья. Тайга засыпала, уходила в зимнюю стужу.

Еще одна ночь у костра, чуткий сон… Утром пора выходить домой. А уж из дома трогать в дальнюю дорогу, проезжать шумные вокзалы, выстаивать очереди у водогреек[40] и, наконец, очутиться в не менее шумном и колготно́м Петрограде. Оказаться в каменных дебрях, где бродят крамольники, шумят противники войны.

Последний сон в тайге. Последняя тишина над спящим. Хотя какая уж там тишина! Только вчера над тайгой гремели выстрелы, и он, Федор Силов, перебегая от одной лесины к другой, отстреливался от бандитов. Едва ушел. Из всех бандитов узнал лишь Зиновия Хомина. Дважды стрелял по нему, но, кажется, промазал.

Нет, нужен новый поворот в этой жизни, новая жизнь, не то вся Россия станет бандитской. И этот поворот скоро должен наступить. Подымется народ, сковырнёт царя и его прихвостней, тогда, может быть, и наступит мир. Но как же быть с германцами? Ходил слушок, будто царь ищет зацепку, чтобы заключить мир с Германией, бросить союзников. Нет, союзники не допустят такого разрыва. Воевать России, пока народ не скажет своего слова. Это твердо уяснил себе Федор Силов еще в 1915 году, когда был мастеровым солдатом Путиловского завода, куда был призван из дальневосточной глухомани, чтобы плавить для войны сталь, делать для войны пушки. Там-то он и понял, что только большевики могут кончить войну, большевики и народ.

И Федор Силов, тайгарь, вольница таежная, человек, который в этой тайге нашел немало угля и железа, уже скоро, после завершения полевого сезона, снова вернется в Петроград и будет надрываться на нелюбимой работе: разгружать уголь, возить на тачке тяжелые чугунные чушки.

Недавно был разговор с капитаном Ваниным из поселка Ольга, которому Федор неоднократно помогал в проведении геологических изысканий. Ванин согласен, что царь и князь Михаил – полные невежды в военном деле, что генералы продали Россию, что надо ставить во главу России умных и честных президентов, как это делается в Америке.

– Но ведь этого мало? Мало. Поставим на американский лад президентов, а в России останутся бринеры, путиловы, морозовы, крупенские. Снова на них горб ломить? Тогда как? – спросил Федор.

– Что будет дальше, не знаю. Не раз мы доходили до этого места, и стоп машина! Может быть, тех Бринеров приструнит Государственная Дума.

– А в той Думе снова же будут сидеть бринеры. Себя-то они не обидят. Помнишь, ты говорил про Энгельса? Ты тогда не договорил. Энгельс за всем этим предрекал победу рабочего класса как класса правящего, класса-диктатора. После этой войны, которая перерастет в революцию, во многих государствах падут монархии, наступит всеобщий социализм. Это когда всё общее: земля, воды, недра. Когда все равноправны, сыты, одеты, обуты. И править этими странами будет рабочий класс. Отберем дворцы у путиловых и поселим туда рабочих. Хватит нам жить в наших лачугах.

– Федор Андреевич, эта мечта мне давно знакома. Это утопия. Несбыточность. Мечта социалистов-утопистов, так их называют. И вы, большевики, тоже утописты.

– А что бы ты предложил?

– Я пока ничего нового не могу предложить, кроме американской демократии. А социалистическая система управления государством – это бред. Рабочий и мужик у власти… Смешно. Мы тоже уже об этом говорили. Ты сам сказал, что не хватает тебе грамотешки, а то бы ты шар земной с оси сдвинул.

– А как же будет, когда победит революция?

– А так и будет, Федор Андреевич, что страной будут править диктаторы, в добром понимании этого слова. Будет обычное единовластие, чуть разбавленное жижей свобод. Нельзя править государством скопом, ведь каждая голова – это уже государство. Только диктаторство, пусть выборное, но диктаторство, как это было в Греции, как это есть в Америке.

– И выйдет снова, что один ноги бьет по тайге, а другой ноги бьет на балах? Так?

– Так, только так, товарищ Силов. Единственный путь, который бы я предложил России, – это путь американской демократии. Всё, что мы своими ногами и головой найдём, – для России. Для нас с тобой. Пусть нами правят крупенские, но лишь бы в дело, лишь бы процветала Россия. Ты сам знаешь, что буржуазия и интеллигенция уже сыты царем. Нужны свободы, нужны преобразования. И они будут. Народ будет накормлен. А когда народ сыт, то он не станет делать революцию. Революции делает только голодный, только униженный народ, когда уже дальше дышать нечем. А то, что ты предлагаешь – отнять всё у богачей, – может привести не только к революции, но и к гражданской войне. А это, Силов, страшно! Дворцовый переворот в сторону демократии, и хватит! А поднять на дыбы всю Россию – это ужасно. Энгельс – мой любимый пророк, но пророк страшный.

– Может быть, вы и правы, Борис Игнатьевич, но так дальше жить нельзя. И я пойду в революцию хотя бы потому, что народ голоден, потому что нас считают хамами, вонючими свиньями, будто мы рождены не от таких же матерей…

Силову не спалось. Уже и звёзды прокрутились на небосводе, притух костер, а всё не спалось…

В 1913 году ему, рудознатцу, присвоили звание проспектора[41]. Он подписал договор с Крупенским, что будет искать руды только для него и его акционерного общества, для престарелой императрицы Марии…

Война. Над родиной нависла опасность. Всех горных инженеров перевели в казённую разведку искать руды, работать на войну. Работали дружно, не вспоминали старое.

Год войны. Задохнулась Россия, выбилась из сил и Германия. На заводах некому работать. Всех, кто хоть чуть разбирался в железе, был мастеровым и немного грамотным, – всех призвали. Никто не смог защитить и Федора Силова от призыва. Сколь ни бегали, ни хлопотали Ванин и Анерт за Силова, его призвали. Ванин – либерал, застенчиво улыбался, разводил руками, мол, не получилось. Анерту чужд либерализм. Он жёстко говорил:

– Есть приказ, надо выполнять. Зиму все равно ты без дела сидишь. Там нужнее. На лето будем вызывать. Хорошо, что еще на завод, а не на фронт. Не дуйся, не так уж ты велик, чтобы держать тебя под стеклянным колпаком.

Мог бы этого и не говорить Анерт, не обижать Силова, но от фронта его отстоял именно он. Боялся потерять голову Силова, в которой еще много тайн. Сгодится. Силов себе на уме: памятные рудные точки у него явно есть на примете. Есть! Думает, что если покажет все, то его ценить не будут. Так понял Силова Анерт. Берёг как мог. Выдал удостоверение, рекомендовал использовать на геологической службе: «Федор Андреевич Силов, хуторянин из Широкой пади близ п. Св. Ольги, в 1914 и 1915 годах служил в моей партии. Он оказался человеком весьма смышлёным и трудолюбивым. Вместе со своими братьями производил все починки сельскохозяйственных машин (слесарные, кузнечные и столярные работы), хорошо знаком с горными породами и рудами и их поисками и разведками, умеет обращаться с простым и горным компасом и наносить наблюдения, почему может быть весьма хорошим мастеровым, десятником и т. п., посему вполне могу его рекомендовать на всякую подобную службу. Горный инж. Э. Анерт. 7.08.1915 г. СПб.».

Вспомнились события годовой давности: туманный Петроград, как на извозчике добирался до Путиловского завода, предъявил документы.

– Экая простота твой Анерт, – усмехнулся чиновник. – Он что, думает, у нас сельхозмашины чинят? Здесь, батенька мой, пушки льют, оружие для войны куют.

– Я могу ковать, слесарить…

– Тут он пишет о рудах, вот и пошлю тебя уголек разгружать из вагонов. Надеюсь, эта руда тебе известна? Ну и добре. Ша, завтра на работу. Сегодня подыщи себе уголок, мы квартир не даём.

Там-то и начало копиться зло, оттачивалось понимание. Десять-двенадцать часов на работе, два-три в очереди за хлебом, короткое забытьё в холодной каморке – и снова работа. Чужая, нелюбимая. Одна мечта – всласть выспаться, но, как назло, не спится.

Федор поднялся, подшевелил костер, снова прилёг, чтобы заснуть. Вспомнились слова Ванина: «Силов спит, а рудные точки растут в его голове».

– Нет, Ванин, сейчас не рудные точки растут, а сила для борьбы копится.

Снова в то пекло на шесть месяцев. Должен выдюжить. Борьба нарастает. И всему тому виной война. Неужели человек рожден для войны, для насильственной смерти? Нет. Он рождён для любимой работы, для счастья. Генералы друг с другом меряются умами, а солдаты расплачиваются смертями.

Большой объем изысканий выполнил Силов за лето 1916 года. С открытия полевого сезона дома был всего два дня, и снова в тайгу, на любимую работу.

Вспомнился приезд в родной хутор. Отец встретил суровым взглядом, набычился, даже руки́ не подал, спросил:

– Есть слушок, что ты стал большевиком. Так ли это, ответствуй!

– Стал, ну и что дальше?

– Я уже наслышан о вашей программе. Станешь вместе со своим Лениным грабить мой хутор, сводить крепкого мужика на нет? Мои дела по боку? Так я тебя понимаю?

– Так, но чуть не так. Ленин говорит, что земля тому, кто на ней работает. Ты работаешь на земле, тебе и жить. А вот помещики, – здесь их, правда, нет – тем придется отдать свои земли. Укоротим их разбой. Да и хапуг надо чуть попридержать.

– Значит, я хапуга? – побагровел Андрей Андреевич.

– Догадлив. Значит, что-то водится за тобой. Пока не поздно, сделайся чище. И только.

– А если останусь каким был, ты моим хутором будешь править?

– Народ будет править, ежели не одумаешься.

– Так, значит, хочешь отца и всю Россию пустить на ветер?!

– Нет. Сделать ее лучше, чище. Так что думай, тятя. Дай срок, и Россия встанет на ноги. Окрепнет так, что ни один гад не посмеет на нее напасть. А пока сидят эти недоумки, дела не будет.

– А мы восстанем супротив вас! – загремел Андрей Андреевич.

– Зря. Ить вас немного наберется. Вся Россия в окопах, вся при оружии, будет чем вас усмирить.

– Так, значит, точно быть революции?

– Точно. И кто будет путаться под ногами, тех в порошок перетрем.

– Вот ты, вот ты как заговорил, сынок! Знать, война, и верно, дело худое, ежли из тебя сделала большевика. Хватить бы тебя за патлы! Погожу. Одно скажу, что ты большевик не по убеждению, а по несчастью. Вот учитель Иван Масленников[42] – тот большевик по убеждению, с пелёнок, а ты просто пришей кобыле хвост, – пытался уязвить сына отец. – Придет время, и тебя за половинчатость к стенке поставят твои же друзья.

– Убеждение не приходит само по себе. Мог я остаться и не большевиком. Война, верно, стала тому причиной. Я избрал себе тропу и не сверну с нее. А ты тоже подумай, какой тебе тропой идти, когда выйдешь на росстань. Мнишь ты себя богачом, а ты не больше как сморчок. Даже твой Крупенской, Бринер – и те сморчки, супротив Морозовых и Путиловых. Все вы букахи-таракахи. Вот и думай, куда ногой ступить, чтобы не промочить ее. Убежденность? Не будь войны, то наш таёжный народ жил бы и дальше, считая, что он у бога за пазухой, война многим мозги просветлила. А случись заварушка, многие встанут на сторону мира, а его могут дать большевики, ибо только они не погрязли в разных сговорах и сделках. Ты в тайге можешь остаться один. Жамкнут тебя, и был таков. Ты знаешь наших тайгарей – вошкаться не будут. Сам такой же.

– Что прикажешь делать, товарищ большевик?

– Думать. Начни с того, что наш общий друг Крупенской кровно обидел твоего сына. Сунулся я к нему во дворец, а он и на парадное не пустил: грязен, вонюч, хам и таежная свинья. С этого тоже начинается большевик. От капелек делается человеком. А что мы дали Крупенскому, ты больше меня знаешь.

– На порог не пустил? – мотнул бородищей старый Силов. Его чистое, не по-стариковски молодое лицо исказилось гневом. – Не пустил? – пудовые кулаки грохнули по столу. – Врёшь!

– При встрече сам спросишь его. Счас снова укатил в Японию.

Надолго замолчали.

Даже когда Федор уходил в тайгу, Андрей Андреевич не вышел провожать его, насупленный, злой, ходил по двору, никого не подгонял. Что-то в нем надломилось. Он не считал себя равным с генералом, но и не думал, что сын его, он сам в глазах генерала не больше как подъярёмные кобылки, хамы. Глаза прищурены, крутые желваки ходят на скулах.

Федор внутренне улыбался: отец думает, отец оскорблен. Может быть, впервые в жизни он осознал отношение к себе как к ничтожеству и, встретив Анерта, потребовал от него объяснений.

– Ответствуй мне, Эдуард Эдуардович, мой сын, а это значит, и я, нашёл тысячи рудных точек, открыл десятки богатых месторождений, а какая нам будет от этого слава? А? Вот он и сейчас уходит делать то же, что делал много лет.

– Вы о чём, Андрей Андреевич? О славе, о бессмертии? Ну что, я отвечу, как ответил бы вам любой честный дворянин: не будет вам ни славы, ни почестей. Почему? Полагаю, потому, что вы мужики. Пусть талантливые, но мужики. Да, вы много делаете и сделали для России, так убеждал вас и я, и Крупенской, и Ванин. Но всё, что открыл твой сын, всё, что сделал ты, когда будут разбирать наши заслуги перед Россией, припишут Крупенскому, Ванину, Анерту, наконец. Мы открыли, мы разведали, а не вы, мужики. Нас будут помнить в веках, а не Федора или Андрея Силовых. Я вот пишу книгу «Богатства недр Дальнего Востока», в ней раза два будет упомянуто имя твоего сына, не больше. Остальное открыли мы: Ванин, Анерт и иже с нами. Всё! Мы, геологи, – народ ревнивый. Мы тоже, как и все первооткрыватели, не прочь поставить себе при жизни памятники в тайге на века. Покажи мне такого дурака, который бы отказался от первооткрывательства! Нет таких и не будет. Твой сын – проспектор, а ты наш помощник. Вы из серых кобылок, а мы горные инженеры. Большая рыбка всегда пожирает малую. Будь твой сын ученым, его имя давно бы гремело на всю Россию, на весь мир. У него глаз и нюх на камни. Но это поможет нам быть известными. На то и живут проспекторы, чтобы нас прославлять.

– Хорошо пояснил. А я-то, дурак старый, тем и жил, что, мол, не забудет меня Россия.

– Сразу забудет, как только понесут вас на погост. Генералы воюют, а не солдаты. Генералы побеждают, а не солдаты. Генералы будут праздновать победы, а не солдаты. Солдаты – ничейные люди, как и вы. Толпа, серая масса. Генералы будут праздновать победу, а солдаты расползутся по своим лачугам, чтобы зализать раны. Это правда, и правда голая, Силов. Близок тот час, когда и ты, и твой сын будете скрипеть зубами, изнывать душой и никому не докажете, что вы что-то открыли, что-то сделали. Ответом довольны?

– Премного доволен, – затаённо усмехнулся Андрей Андреевич. – Великий вы человек, Эдуард Эдуардович, такое, убей меня, никто не скажет. Или вы по-дворянски заносчивы, или вы так смелы и умны, что вам сам чёрт нестрашен. М-да… А ежли я прикажу сыну больше не искать руды, тогда как?

– Он будет искать. Он будет их нам показывать, потому что честен, да и сейчас работает на казну.

– Я ему посоветую находки свои не показывать вам.

– Опять же, честность не позволит ему обманывать нас.

– А где же ваша честность?

– Я уже все объяснил вам, Андрей Андреевич, больше не задерживаю, – кивком головы отпустил старика Анерт.

Анерт встретил Федора, дал ему инструкцию, где было написано: «Осмотреть месторождение серебро-свинцовой руды в Сухой пади, системы речки Арзамасовки, снять планы выходов рудных жил… Взять пробы… Определить падение и простирание, а также мощность серебро-свинцовой руды. Снять планы всех выработок, которые велись около села Щербаковка…»

И ни слова о плавиковом шпате, ради которого отзывался в эти края Силов, лишь строго взглянув, спросил:

– Есть слушок, что ты связался с большевиками?

– Говорят, зря не скажут.

– Не смей! Мы люди вне политики. Наше дело – искать руды, руды и только руды. Пусть политики занимаются политикой, а мы – делом.

– Волк не пойдет в собачью конуру, он будет искать волчью.

– Непонятно.

– Позже станет понятно.

Андрей Андреевич встретился с Ваниным и обратился с тем же вопросом. Ванин ответил:

– Я понимаю вас, Андрей Андреевич. Каждый человек хотел бы что-то оставить после себя: имя ли доброе, славу ли громкую. Но вы сможете оставить лишь добрую память, помогая России.

– А ежли изменить этот строй, может быть, там мы не будем забыты?

– При чем тут строй? – поморщился Ванин. – Душу первооткрывателя никаким строем не изменишь. Можно сменить сотни государственных систем, но нельзя изменить шкурнические начала человека. Для этого нужны века, тысячелетия, чтобы человек сделался чище, не столь бы пекся о своей славе, о бессмертии, если хочешь знать, эфемерном бессмертии.

– О себе не говорю, но вы хоть одно месторождение назвали именем моего сына?

– Нет. Я ни одного не назвал и своим именем. Зачем? Анерту не нужна слава, и я без нее проживу. Кому надо нас вспомнить, те вспомнят.

– А вы, Борис Игнатьевич, изворотливее будете Анерта.

– Почему же?

– Обхо́дите острые углы. Анерт будет откровеннее вас. Но суть-то одна. Прощайте! – поклонился Андрей Андреевич. А в душе – кипение, в сердце – зло.

Федор Силов вышел из тайги, выполнив задание Анерта, чтобы получить другое. Отец встретил его добрее, с какой-то грустью в глазах, еще непонятной Федору.

– Вот что, сын, ты прав, что мы нужны этим брандахлыстам, как серые кобылки, и не больше. Я прикажу тебе не искать больше руд. Хватит, сделал ты много, пусть другие сделают столько же.

– Пустое это, тятя. Ежли повадилась собака за возом бегать, то уж не отвадишь. У меня ажно тело зудится, когда я зря сижу дома. Искать камни – это тоже охота, только еще более приятная. Никого не убиваешь, а находишь – радуешься.

– Но знай, что твои начальники нигде не упоминают твое имя.

– Я знаю об этом, тятя, давно переболел этой пустяковой славой. Соль не в этом, а в радости первооткрывателя. Каждый день сулит тебе новую находку, и ты бежишь и бежишь за ней. Это хорошо, в душе песня. И пусть они не помнят нас. Придет час – и мы их забудем. Главное, надо знать, что всё, сделанное тобой – сделано для России! И не нудись за себя и меня.

Федор получил новую инструкцию, где Анерт писал: «Вам по той же программе осмотреть месторождения молибденового блеска около устья Сяо-Чингоуцзы, в верховьях реки Ванчина железную руду, месторождение серебро-свинцовой руды по Лязгоу, в трех верстах от деревни Соколовки. Анерт. Начальник Южно-Уссурийской партии Засучанского края».

Ушёл Федор, а Андрей Андреевич долго ворочался на печи. Как ни уляжется, всё жёстко, хотя под боком перина, под головой пуховые подушки. Этот гордый таежник не мог примириться с той правдой, которую получил из рук Анерта, Ванина. Думал: «Как это я, Силов, который гонял, рвал и метал, сам надрывался, чтобы сделать больше и для себя, и для России, вдруг оказался в нетях? Меня просто грабили, обманывали. А может быть, не обманывали, ведь и не спрашивал ни о чем Крупенского, Ванина. Значит, заблуждался? М-да. Что делать? Рассчитать рабочих, что продолжают работать, какая бы там ни шла война, на Крупенского, на императрицу Марию? Нет. Тогда просто вышвырнут с хутора и обесславят. Из этих лап тигровых так просто не вырваться. Может быть, прав Федька, что изжили себя наши министры-капиталисты, и царь тоже? Встать на сторону большевиков? Дело несложное. Абы в дело, абы к месту, и новой власти нужны будут руды, золото, серебро. Ни одна власть без того не проживет. Надо сказать Федору, чтобы придержал часть своих находок для новой власти, ежли она будет. Да и ванинские карты при случае прихватить не мешает. Особливо надо молчать о находке в Лудёвой пади[43]. Сгодится. Ежли всё будет народно, то и мы будем народны – всё наше…»

Далеко уходил в своих мечтах Андрей Андреевич, даже липким потом покрывался. Демократия – значит, свои рудники, свои дворцы. Полный разворот рукам и душе. Хорошо. С хрустом чесал волосатую грудь. Ванина пока не надо трогать, а будет шумок, тогда под крики и выстрелы спровадить, карты его захватить. Эти люди так просто своего не отдадут, пусть они либералы аль живоглоты – все с одного поля сжаты. Карты Ванина – это шальные деньги. Свой рудник в пади Лудёвой, рудник у Щербаковки, железоплавильный завод у горы Белой. Хватит сыновьи труды продавать за бесценок. Всем хочется пожить широко и ладно, свое имя оставить потомкам. Как ни клянут Бринера, а это он вдохнул жизнь в Тетюхинскую долину, он заставил всех зашевелиться, открыть свои кошельки. Нужны будут и Силовы. Федора – на выучку. Дело должно пойти. И тогда видно будет, что и как.

Своими мечтами поделился с Федором. Федор ответил:

– Глупые задумки. По-твоему выходит, что большевики для того затевают революцию, чтобы снова жили разные бринеры?

– Но ведь и большевикам не обойтись без бринеров? Кто им будет добывать свинец и серебро? Кто без ваниных и анертов, да и без тебя, будет руды прии́скивать?

– На первых порах, может быть, и не обойтись, потому как народ безграмотен. Но дальше нам с Бринерами будет не по пути. Это уж точно. Об этом нам говорят наши учителя, на это настраивают народ. Новая власть даст грамоту, даст новых инженеров. Бринеры же всячески будут стараться держать рабочего в серости.

– Вот здесь ты, сын, не прав. Тот же Бринер уже создал рабочие школы, потому что и ему нужны грамотные рабочие, чтобы грамотно работать на американских машинах.

– Но дальше того, чтобы работать грамотно на машинах, Бринер не пустит рабочих. У каждого монастыря свой устав. И нас господин Бринер не пустит в свой монастырь.

– Так, так… Выходит, что нам без бунта не обойтись?

– Нет, тятя, не обойтись. Он будет, он должен быть, чтобы вытянуть Россию за уши из серости и грязи. Большевики говорят, что мы не пойдем по пути Америки.

– А ежли всё же пойдем? – щурил хитрющие глаза Андрей Андреевич.

– Такое сделать проще: убрать царя, поставить на его место президента вместо Государственной Думы, коя уже провалилась, – Учредительное собрание. И живи, Россия, крепни, Россия. Это – половина мер, которая ничего не даст рабочим и крестьянам. Я тоже жил до Питера этими думами, большевики их перетрясли. Перетрясай и ты.

– Может быть, и перетрясу, буду ли я с большевиками или с кем другим, но с Россией навсегда останусь, с новой Россией.

Восток начал сереть. Так и не уснул рудознатец, мешали думы, воспоминания. В чем-то и отец прав: ежли убрать сразу всех бринеров, морозовых, то анархии не миновать. Значит, надо как-то сойтись с ними. Но как?

Федор поднялся, еще раз посмотрел на сопки, чтобы навсегда запомнить их изгиб. Если придется побывать здесь еще, то уж не заблудится. Даже не попил чаю, пошел на тропу, чтобы выйти к обеду в Улахинскую долину, в Каменку. Денек-другой пображничать у староверов. Он в последнее время часто думал о делах России, о том, что творилось в мире, и даже здесь невольно закрадывались мысли об этом. Под ногами шорох опавшей листвы, от которого шарахались в стороны звери. Под ногами то, что месяц назад цвело и благоухало. Всё стало навозом, тленом, прелью. При таком сравнении поёжился. И он, Силов, скоро может стать таким же тленом, каким стали уже миллионы людей. Не хотелось. Надо успеть найти новые рудные точки и передать свои находки в надежные руки. Что греха таить, не всё он передал Ванину и Анерту. И не передаст. Придут к власти большевики, тогда все карты откроет. А пока погодит.

Арсё и Журавушка обрадовались приходу Силова. Затащили его в пристройку, где жил Арсё, сгоношили стол, поставили туес медовухи, выпили, и потек неспешный разговор.

– Что Петроград? Каменная тайга. Заблудиться запросто можно. Народ там живет разный. И в этой разности всё переплелось: одни за царя, другие против, десятки партий. Ежли всех слушать, то можно и голову потерять, потому как каждый говорит от имени народа. А народ-то кто? Это мы, вы, рабочие. Вот кто народ. И каждый норовит на его хребте выскочить в верха, покататься, а потом отринуть за ненадобностью. Большевики – те с народом. У них всё просто, без завихрений: бело, значит, бело, а не чёрно. Другие же крутят, вертят, и пока скажут суть, такое наговорят, голова кру́гом. Не попади я в Питер, то, может, до се был бы помощником царю и его двору.

– А мы давно супротивники царя, – с порога заговорил услышавший последнюю фразу только что вошедший Сонин. – Но слиняли. Пошли за царя. Ну, здрав ли ты, Федор Андреевич? Добре. Наливайте и мне. Меня не бойся, я снова пошел супротив царя и войны. Наши хотели меня смерти предать, вернее, командир Бережнов хотел. Народ с ним не согласился. За что? Назвал я себя «большевиком Христовым».

– Таких не бывает, Алексей Степаныч. Есть просто большевики – социал-демократы. Христа они не признают.

– Пусть не признают, суть не в том. Но они супротив войны, царя и его плотогонов. Я их признаю, пусть и они меня признают. Будет бунт, я в то верю. Ну убрали мы царя, народ почал править миром. Так? Но ить народ – это стадо, а тому стаду нужен пастух, наставник, значит. Добрый наставник, ладный пастух. Есть ли у вас такой?

– Есть, Алексей Степаныч. Хороший пастух. Сам я его не видел, но кое-что читал. Ладно и складно пишет.

– Все пишут ладно и складно, говорят еще складнее, но спать приходится на жестковатой постели. Мягко стелют, а… – развел руками Сонин. – Хочу спросить больше. Вот, к примеру, убрали мы царя – он пустоголов, – а что же дальше? Куда будем девать рачкиных, мартюшевых, бережновых? А? Этих кровососов народных? Понятно, что вы хотите убрать кровососов покрупнее, а что же делать с этой мелочью?

– Вот этого сказать не могу. Как-то не задумывался.

– Ну, тогда ты ненастоящий большевик, как и Шишканов. Тот начал плести, что, мол, с такими людьми надо говорить, воспитывать, то да сё. Дураки. Эта-то мелочевка и не даст вам ходу. Они ить тоже стрелять умеют. А их в тайге нашей много. Так что же делать с мелочевкой-то?

– Не знаю.

– Ну ин ладно, потом узнаешь, что они и почем. Пошел я. Думал, ты настоящий, а ты еще так себе. Хочешь быть настоящим, то зри в корень. Вот мне бы поговорить с вашим Лениным, тот, говорят, настоящий. Денег бы не пожалел, поехал бы в Питер, чтобы душевно поговорить, правду настоящую узнать. Эх ты, охламон, под Лениным ходишь, а дела не знаешь! Ленин отсюда далеко, ежли что начнется, то кто нас поведёт? Ты? Так ты дело-то по-настоящему не знаешь. Наломаешь дров. Зряшно сгубишь народ. Понимаешь аль нет?

– Понимаю, – пристально посмотрел на Сонина Силов.

– Все вы ненастоящие! Негде мне повидать настоящего, чтобы все познать, душу свою наизнанку вывернуть. Где? Тебя спрашиваю, Силов! Знай, где они, то поехал бы в Питер, поговорил бы, все смерил, уж потом бы сук рубил. А то здесь ничего толком не знаешь, блуждаешь, как говорится, в трёх соснах. Так можно и умом трёкнуться. А ты черт-те что: назвался большевиком, а ни в зуб ногой.

В сердцах хлопнул дверью, ушёл. Ушёл со своей болью, со своим душевным стоном.

Федор тоже недолго бражничал. Начал спешно собираться, чтобы бежать домой. Побратимы пытались его удержать, мол, завтра выходим в тайгу, подбросим на конях до «кислой воды»[44]. Не удержали. Ушел. Ушел, чтобы через день-другой уехать в Петроград. Узнавать, учиться, чтобы стать хоть чуть, да настоящим большевиком.

2

В эту душевную росстань, в эту предзимнюю слякоть и распутье вернулся в Божье Поле с фронта Федор Козин. Этот отвоевался: хром, рука подвешена на грязном бинте, похудел, посерел, ко всему кашляет, будто болен чахоткой, смалит табачище. Раньше не курил. Постарел, будто ему не за двадцать, а за сорок.

Сбежались сельчане на подворье Козиных, которое запустилось и захирело без хозяина. Ждут, когда начнет рассказывать о войне фронтовик. А он молчит, будто оглушённый. Посматривает на людей, а в глазах слезы, крупные мужицкие слезы. Ждут и того, что, может быть, Козин видел кого из своих? Кое-кто продолжал думать, что фронт – это вроде деревенская улица, где можно каждый час встретить друга или недруга.

Козин молча начертил на грязи линию воображаемого фронта.

– Каждый вершок этой линии – тысяча вёрст. Можно ли запросто встретить там своего человека? А?

Замолчали. Раздумывают.

– И на этом вершке каждый час гибнет тысяча человек, собрать ту кровь – не вместится в речку нашу.

– Тогда расскажи о войне! – подался вперед староста Ломакин.

Ведь Козин – первый фронтовик за эти два года. Кто, как не он, должен знать правду?

– Война – это обычная работа, только чуть труднее, чем у пахаря. Кровей много, смерть всегда стоит за спиной. На всякой работе есть роздых, а там его нет.

– Где тебя так исковеркало-то? – пытал за всех Ломакин.

– На Австро-Венгерском фронте шли в наступление, кое назвали позже Брусиловским прорывом. Потешились ладно, почитай, четыреста тыщ взяли в плен. А уж побили сколько, то не обсказать. По людским телам катили пушки. Надрывались с дружком Петром Лагутиным, ну с тем, что обучал нас охоте. Устин Бережнов тоже был с нами. Так те сабли свои в ножны не вставляли. Бережнов – кавалерист, а мы батарейцы. В кровях тонули по колено. Все это по ночам мерещится. Тела, тела, тела, кровь и кровь. Страхотно.

– Сколько же это будет, четыреста тыщ-то?

– В нашем Божьем Поле двести душ женского и мужского пола. Значит, таких деревень можно было бы построить две тыщи. Целое таежное государство.

– Домой-то надолго?

– Это будет ведомо фельдшеру и воинскому начальнику. И судьбе тож.

Козин, уже сидя за столом, когда чуть выпил спирту, разговорился. А в глазах те же слезы. Не пристало мужику плакать, но что делать, ежли они текут и текут – непрошеные слезы.

– Видели мы, как германцы газом траванули наших. Что было! Господи, обсказать – и то страхотно. На земле валялись люди, как сутунки на речных косах. Другие еще бежали, куда-то бежали, будто хотели убежать от смерти, а она за ними. Потом ветерок крутнул в сторону германцев, и те попали под газ. Тоже навалили люду своего тысячи. И мы, наша «дикая дивизия», озверели. Отнес ветер газ, а мы следом. Казаки секли германца, спасу нет. Верст сорок гнали и рубили. Дороги, обочины дорог, поля – всё в трупах. По канавам кровь текла, как вода в распутье. Тягостно вспоминать. Не знаю, что думает люд честной, куда его затягивает коловерть? И куда затянет? А ить затянет! Сгинут и люди, и государства… Как тут у вас? Вижу, мирно, будто в глухом колодце сидите.

– У нас много лучше, но и здесь война всех подкосила, – начал рассказ Ломакин. Солдатки стали злее тигриц аль медведиц. Будешь зол. В пятнадцатом всё водой снесло – и хлеба, и овощи на полях. Голод у солдаток, а никто не чешется. Собрала твоя мать солдаток – и в Ольгу. Драку учинили с казаками. За наших ольгинские солдатки вступились, наводнение-то и их не обошло, там и пермские поднялись – и пошла писать губерня. Казаков загнали в их контору. Обложили, как медведей в берлоге, едва пристав упросил, чтобы выпустили его дать телеграмму в город. Пришёл корабль, с ним вице-губернатор Суханов[45]. Во всё вник, во всём разобрался, подкинул мучицы, зерна, семян, крупы. Ожили. Марфу как зачинщицу подержали чуток в каталажке, но вскорости отпустили. Потом они же взяли в шоры нашего купца Розова.

– Розов купец? – удивился Козин.

– Купе-е-ц. Да еще какой! Вона сам идет. Кормилец солдаток. Заставили стать кормильцем. Коней дает на пахоту. Заартачился было, но солдатки пригрозили дом сжечь, сдался.

Вошел Розов, его было не узнать: борода лопатой, усы закручены, одет в дорогой костюм, обут в хромовые сапоги со скрипом, золотая цепь через живот, который заметно выпирал, при шляпе, с тросточкой в руке. Козин не удержался и захохотал: чисто буржуй, которого он как-то видел на карикатуре в газете.

– Чего ржешь? – насупился Розов. – Сказал бы спасибо, что ваших от голодухи спасаю.

– С того и ржу, что вырядился ты, будто царя встречать. А у Козина и завалящего креста нет. Зря старался. Эх, господин Розов, а ить мужицкая-то лопотина[46] тебе куда больше к лицу, чем этот маскарад. Сидит все это на тебе, как на корове седло. Правду говорит народ, что на войне один худеет, а другой жиреет. Всех бы вас «розовеньких» взять, да на штык, чтобы люд чуток вздохнул. Не против германца воевать надо, а против вот таких, как ты, господин Розов.

– А землю германцу отдать?

– Корова ты яловая, землю отдать! А ты видел ту землю? Нет. Она уже кровями захлебнулась! Не дуй мне в ухо! – взревел Козин, подавшись к Розову.

– Я што? Я так, к слову, – попятился Розов.

– Как заговорил! Давно ли вместе лямку тянули? У кого-то в заднице засвербило – затеяли войну. Всех бы вас на одни вожжи – и на сук! Германскому мужику эта война тоже уже в горле застряла костью. Дарья, принеси стул купцу. Не обижайся, злы мы все стали.

– Да уж не обижаюсь, война и ангела сделает чёртом, – отступал Розов. – Всем иду на уступ, коли что…

– Идёшь на уступ, только всегда твой уступ начинается с рёва бычачьего, – проговорила Марфа, скромно угощая гостей.

– Как бы ни было, я за вас и за Россию радею. Недавно бросил на войну пять тыщ. Раньше о таких деньгах и не мечтал. Теперь и такое могу.

– Лучше бы солдаткам роздал, – проговорил Козин.

– Нельзя, царь из милости просил, не откажешь.

– А чего не бросать? С нашего пота нажиты. Дурак был Безродный, людей убивал, кровя лил, душу свою маял, а этот чисто гребет деньги лопатой. Умней других оказался, – вмешался Ломакин. – Всю долину, и дальше долгами опутал. Шныряет, не спит, деньги делает. Куда ты девать их будешь, когда усопнешь?

– Тебе на гроб чутка завещаю, – начал огрызаться Розов.

– Гад, а не человек!

– Без ножа каждого режет!

– Таким место в проруби!

– Хватит, бабы, галдеть! Вдруг опять не даст коней аль еще чего там.

– Утихомирим!

– Вишь, Федор, каково мне с ними жить? Для всех душа нараспах, а они меня же костерят почем зря. Пусть я гад, но где вы найдете такого купца, коий бы жил без разбоя торгового? Нету такого дурака. Был один дурак – энто Иван Пятышин из Ольги, но и того упёк на каторгу Андрей Силов. Да и сам купец ходил в холщовых штанах. А может быть вера такому? Нет. Купец должен иметь вид, дородность и осанку. Один берет ножом, а другой тароватостью. Ведь я корюсь вам до той поры, пока не вырвусь в большие купцы, а уж там, вот вы где у меня будете! – сжал волосатый кулак Розов. – И не пикнете! Потом узнаете, кто был для вас отцом и благодетелем! – с запалом, но как само собой разумеющееся, говорил Розов.

– Не пужай, пужаны. Знаем, с чего начал, но вот не знаем, чем ты закончишь.

– А где Гурин? С его ведь овец начал господин купец, – перебил перебранку Козин.

– На войне. Был слух, что ранен, лежит в лазарете, будто шрапнелью его посекло.

– Значит, и он побывал в том пекле, еще одним злоумышленником станет больше, – уверенно проговорил Козин. – Там зло быстро копится. Еще быстрее светлеют мозги. Ладно, вы уж не обессудьте, но мне пора на печь, кости ломит от окопной сырости, а тут еще и над тайгой мокреть.

Разошлись сельчане по домам. Лишь староста на чуток задержался.

– Ну, сказывай, как там и что?

– Что сказывать? Война там, чего больше. Я раньше думал, что родня, друзья, как говорится, на всю жизнь – это самые близкие люди. Там понял, что роднёй может быть и неблизкий человек, да такой роднёй, что только за него и болеешь. С Петьшей Лагутиным породнились. Как он там? Хочется убежать к нему, при случае защитить, свой дых ему отдать, душу новую вставить.

– Ладно, все это хорошо. Не крути, о деле говори. Как нам быть, к чему готовиться? Верить перестал?

– О деле? К революции надо готовиться, она не за горами, она за плечами. Всё на пределе, всё готово враз вспыхнуть. Готовить боевые дружины, патронами и винтовками запасаться. Полыхнет революция, а мы тут как тут.

– Вот это дело! Неужели начнется переворот?

– Как пить дать. Сама буржуазия к тому готова, а уж мы и подавно. Но, как говорят большевики, это преддверие революции, наша революция впереди. А пока война, голод и разруха. Солдатам пули вместо хлеба. Солдаты перестали верить их превосходительствам и царю. Петьша Лагутин за одно только упоминание царя ударил подносчика снарядов под дых, едва тот оклемался. Дела царя и его генералов никудышные. Будь сила у царя, то он бы всем крамольникам головы посёк. Но тогда надо сечь большей половине армии. Гудит фронт, уж не столь от боев, сколь от споров и разговоров.

Ехал я сюда с одним большевиком, некто Никитин, он сказал, что и здесь уже закручиваются дела. Будто Костя Суханов[47], сынок вице-губернатора Суханова, создал во Владивостоке тайный кружок «Молодая Россия», коий шумел за прекращение войны. Но будто в тот кружок попали три провокатора и завалили всё дело. В августе на массовке их всех поарестовала жандармерия. Сейчас всё заново надо гоношить. Звал меня в помощь. Обещал устроить на работу, я не отказался. Вот оклемаюсь – и в город, чтобы быстрее кончать войну и делать свою революцию.

– Значит, ты большевик?

– Всякий понимающий человек должен быть только большевиком. Только недоумок может остаться в стане врага. А наш враг – это буржуи, кои куют деньги с нашей крови, это помещики, кои живут нашим трудом, вся сволота, что наживается на этой войне.

Стукнула щеколда, открылась калитка, во дворе показался Федор Силов. Как всегда, при винчестере и с котомкой. С той же хитрющей улыбкой в глазах. Вошел в дом.

– Бог в помощь беседующим и страждущим! – поклонился друзьям.

– Федор Силов? Какими судьбами? Какими ветрами? – обнял его Козин.

– Теми же, что носят людей по земле, гуляют над сопками. Прослышал, что ты пришел, и завернул. Ну, сказывай, как там и что?

– Всё так же. Слышал, ты пристроился в Питере? Скоро назад?

– Скоро. Дарья, ходи сюда, подарунок занес детишкам.

– Не часто ли подарунки заносишь? – усмехнулся Козин.

– Пустое, в год по заказу. А ты откуда прознал, что в Питере?

– Каждый на виду и на юру[48]. Пока шел сюда, всё обсказали. И такое слышал, будто тебя от фронта спас Крупенской, мол, за его спиной прячешься. Да и братья тоже от фронта увильнули.

– На каждый роток не накинешь платок. Спешу вот снова туда. Пока ты воевал, девчушка и мальчонка подросли. Ну, ничё.

– Спасибо, дядя Федя, – поклонились дети.

– Чем я расчитываться буду с тобой? В прошлом году деньгами одарил, нонче тоже, – застенчиво улыбнулась Дарья.

– На том свете угольку под бок подсыплешь, чтобы сквознячку не было. Не люблю я сквозняков-то. Спешу в Петроград. Дела, похоже, круто заворачиваются. Учиться надо, тезка, шибко учиться, чтобы и здесь делать революцию. И все же как там солдаты?

– Худо. Ждут мира, но его не будет. Мечутся, большая половина хоть завтра в революцию.

– Ну и хорошо, ну и добре. Шишканова не встречал ли?

– Тот весь в революции. Солдаты вокруг него колготятся.

– Ну, тогда до свидания. Потопал дальше. Тороплюсь на пароход. А наговоров не слушай. Воевать за правду вместе придется.

Ушел Силов в ночь, дело привычное.

– Хороший он человек. Тоже спешит в революцию. Может быть, она и нужна, но боюсь я одного, Федя, что трудно будет расшевелить здешний народ. Тяжек он на подъем. Живет каждый тем, что, мол, моя хата с краю. Таких, как Силов, немного можно набрать. Он сегодня подарунок Марье, завтра – Дарье, и всё без корысти. А ты ляп – и обидел человека подозрением. А он ни однова здесь и не ночевал. Всё спешит, всё торопится.

– Ладно, ежли обидел, то прощения попрошу. Но ты на нашего мужика не клевещи. Запахнет жареным, то подымется. Конечно, заводские парни надежнее наших. Воевал я с ними: дружны, языкасты, дерзки. Ладные парни. Терять им нечего. А мужик сидит на земле, боится, как бы ее не отняли. Да и зад будет трудно от земли оторвать. Но я уверен, что оторвет. Нас, солдат-мужиков, наберется больше, чем рабочих. А каждый солдат – это уже большевик, почти большевик, – поправился Козин.

– Может быть, и так, но как только доберется до дому, так и обмякнет, забудет о войне, – заметил Ломакин.

– Я не обмяк, другие тоже не обмякнут. Конечно, здесь зла поубавилось. Но мы его не выживем своей мягкотелостью. За тоску по дому, за смерть друзей, за зуботычины и подозрения – не забудем вражинам.

– Рабочему люду, и верно, терять нечего. Был я на руднике Бринера, – продолжил разговор Ломакин. – Как только там живы люди? Мы живём, мы дышим, а там заживо гниют. Голод, в бараках холод, спят вповалку на нарах, тут же дети копошатся. Вошата́, духота, грязища. Все смотрят на пришлого, как на кровного врага. Не пришел ли ты отнять у них работу, заплесневелый хлеб изо рта вырвать? Ропщет народ, но Бринер начхал на тот ропот. У него казаки, он дает фронту свинец. Чуть что – крамольника под арест, на каторгу, а его ме́ста ждут другие, чаще манзы. Эти тише и покладистее. Был даже бунтишко, казаки нескольких человек застрелили, и всё стало на свои места. И другое, недавно встретил на тракте Силова Андрея Андреевича с Широкой пади. Так он первый спрыгнул с вершной, первый же и руку подал, еще и сказал, мол, ежли будет беда, чтобы заходили, чем сможет, тем поможет. Я ажно поперхнулся от удивлённости. Выходит, Силов умней Бринера?

– Может, и так. Но у Бринера казаки, а у Силова ограда хуторская. Бринер может убежать в город, а Силову бежать некуда. Вот и линяют люди, другую личину на себя надевают. А потом, есть люди побогаче Силова, но тоже идут за революцией, за большевиками. Взять Суханова Костю: отец вице-губернатор, а он на ро́сстань[49] с отцом пошёл, потому что честный человек и нет у него сил смотреть на измывательства над народом. Если Силов честный, то найдет себя и свою дорогу.

– А Розов?

– Что Розов? – хмыкнул Козин. – Этот, как милый, будет работать на революцию. Расскажи, как это он успел прорваться в купцы?

– Был помощником у Дряхина, что заменил Безродного. Пил с ним, но голову не терял, а тот терял. Под пьяную лавочку заставил Дряхина подписать на себя завещание, потому как он один был как перст, тот Дряхин. Подмахнул, а через неделю нашли утопшим в Голубинке. Копал то дело пристав, но не докопался. Так и стал Розов купцом.

– Выходит, и верно, нельзя стать купцом без разбоя?

– Выходит так, Федя. Есть разговор, что и Бринер разжился с разбоя. Он был управляющим купца Шувалова. Шувалов помер. Наследником остался один сын-полудурок. Ему бы лишь баб, яхты. Бринер все спроворил: и бабу, и яхту со матросами. Гуляй. Сам стал всем править. А потом благополучно утопил яхту, наследника и бабу, шуваловское же хозяйство себе прибрал. Был слух, что Шувалов раньше хунхузил, даже пытался русских грабить. А кто Бринер? Есть сказ, что он из голландских купцов-пиратов, грабил проходящие суда. Словом, немец обмишулил русского разбойника.

– На фронте тоже нами командуют немцы, может, с того и бьют нас. Как ты ни говори, что любишь Россию, а кровь-то немецкая. Знать, Германия ближе к сердцу. Да и царица-то двух слов по-русски связать не может. Около неё пророком крутится поп Распутин. Бабник, сводник, а на поверку сволочь. А та дура смотрит ему в рот, верит его предсказаниям. Э, что говорить! Продают Россию оптом и в розницу! Гады! – грохнул кулаком по столу Козин. – Каждый тянет одеяло на себя. А земля большая, ладная, продать есть что.

За околицей провыла собака, Федор Козин вздрогнул, подался на вой. Уж не Черный ли Дьявол голос подает? Обмяк. Нет, у Черного Дьявола вой гуще, тоскливее. Спросил Ломакина:

– Ничего не слыхал про Черного Дьявола?

– Канул в тайге, – заторопился домой. Не укорил Козина, что тот не доверил им пса.

Федор не задерживал гостя. Вышел в ночь и долго слушал тишину, забытые голоса тайги, деревенские звуки, тоже уже забытые. Тосковал по Черному Дьяволу, по тихому прошлому.

3

Начались затяжные осенние дожди. Редкая осень в этой тайге, чтобы с дождями, недобрая осень. Плачут окна, зябнут деревья под дождем. Дым из печных труб низко стелется к земле, тает в этой мокрети. Тайга серо-рыжая, потемневшая, насупилась и насторожилась.

Не любил Степан Бережнов осень, тем более такую слякотную. Родился он осенью, годы жизни отсчитывал по осени. А прожитый год – это безжалостная отметина в жизни. Даже день своего ангела не справлял. Страшился Бережнов смерти. А со страхом шла тоска, тоска по несбыточному, тоска по утраченному. Еще больше тосковал, когда подводил итог удачам и потерям. Потерь было больше, чем добрых дел, суета, чаще злобная. Понимал, что жизнь прожита зря. А как прожить годы, что еще остались? Как? Пойти за Шишкановым, Силовым и их братией? Нет. Царь смутил сердца людские, война перемешала народы. А большевики принесут еще худшее, страшное – революцию и за ней гражданскую войну. Это уж точно. Ни Бережнов, ни Хомин, ни Андрей Силов, ни Вальков не согласятся отдать свои земли за спаси Христос. Значит, война, война против бедных. В тайге их наберется немного, но их много на западе. Запутается народ, запутают его большевики так, что никто не разберётся. Но и держать руку царя нет смысла. Смешно помогать упавшему. Они, цари, вечно укоряли раскольников. Да что укоряли! Прочь гнали как бунтарей, инакомыслящих. Обвиняли их в косности, глупости.

– А царишко-то, и верно, туп и глуп, – сам с собой заговорил Степан Бережнов. – Аль не поймет, что бит, что война проиграна? Солдат зол, народ в накале. Цены на жратву растут, а заработки падают. Катится наша Россия в пропасть, и некому, что ли, подсказать царю, что и как. Я тоже не от ума гоношу какое-то «войско». Жамкнут, и мокрого места не останется. А что делать?

Может быть, прав Алексей Сонин, который недавно кричал на сходе: «Дурни, за кем тянетесь? Царь – дурак, а наш командир еще дурнее. Надо держаться тех, кто супротив царя и его недоумков. Большевиков держаться. Мы были супротивниками царя, ими и должны быть. Обмякли, по головке царь погладил. Не идти надо на ту наживку, а первым выходить на царя войной. Мы должны притулиться к тем мильёнам, что идут против царя. «Войско Христово!» Дураки! Поверните свою рать не за царя, а против! Я буду с вами, другие будут с вами!»

– Стоит ли брать тебя с собой, тезка-наоборот? – шепчет Бережнов, водит пальцем по запотевшему окну. Обвисли его плечи, замочалилась борода. – Напиться, что ли? Нет, надо трезво разобраться в этой правде-неправде, сумятице, распутье… – Косит глаза в сторону, будто уже видит черту небытия, голос дьявола слышит. Никого там и ничего там нет за той чертой. Дьявол – это от хмельного, от тяжких дум. Нет ни дьявола, ни Бога. А тогда кто и что есть?

– А ничего и никого там нет, – громко ответил себе Степан Бережнов. Даже оглянулся, не услышал ли кто?

Впервые вслух сказал Бережнов то, что вынашивал годами. Вот еще бы насмелиться и сказать эти слова братии, то-то было бы шуму! Нет, не поймут братья и сестры его откровения. Как не поняли или не захотели понять Макара Булавина. Да что Булавина, они отринули деда Михайло, учителя и пророка. А ведь каждый черпал из его уст и доброту, и знания. Каждому дед отдал частицу души своей. Нет, устрашатся безверия, отринут, как отринули тех правдолюбцев. Сумасшедшим наставником назовут. Есть за что: дьявола в хмельном бреду гонял, срамные песни пел, все мелочи припомнят, что накопила жизнь. Все! Пока при власти, не посмеют, а потом всё в одну кучу свалят, и тогда смерть – и физическая, и духовная.

Неужели все люди, кто грамотен, кто чуть мыслит, к концу жизни вот так же приходят к безверию? Может быть… Что было непонятно еще вчера, сегодня видно, как на ладони.

– Поди, хватит воду мутить? – спрашивал себя Бережнов. – Честно признайся, что был неправеден. Что, человек – бог? Добро – бог? По-макаровски? А? Но тогда надо уходить в пустыню! Утерять власть над братией? Нет, без власти, пусть она и малая, я не жилец. Познал её сладость, познал её неповторимость. Сразу пасть, как плохой всадник с горячего коня? Нет!

…И снова терзался:

– Нет! Нет! Без власти душа захиреет, тело умрет. Только власть, только сила власти держит нас в узде. А как же царь? Ить он, ежли у него отберут власть, должен бы пулю пустить в лоб. Должен, ежли он человек при уме и при силе.

Вот и Мартюшев познал сладость власти. А что творится с Хоминым? Оба хунхузят с хунхузами. Третью осень хунхузят. Прижали. Те в ответ, что не хунхузят, а воюют с хунхузами. Десятки людей свалили на дезертиров и хунхузов. Чем оправдались, когда их хотел прижать Бережнов? Боем с бандой Кузнецова, с которым на самом деле не поделили тропу разбойную. Сказали, что хотели уничтожить банду. Зиновий Хомин снова стрелял в отца, но промазал на этот раз. Осталось на тропе с десяток убитых с той и с другой стороны. Были и раненые, но, чтобы не тащить их через тайгу, добили.

Мир спутался в огромный клубок, как его распутать? Что есть правда? Где она?

– Хватит раскисать! – приказал сам себе Бережнов. – Надо наперво взять свата Алексея за хрип, потом Мартюшева и Хомина. Ежли и не построю Выговскую пустынь, то хоть многим насолю. Войско не распускать, готовить к новым схваткам. Братию надо приструнить. Заставить её пасть к ногам, из милости просить прощения. Отринули – так не раз еще попро́сят за обиду, – распрямился, глаза блеснули волчьим огнем. – Я вам устрою Варфоломеевскую ночь!

Приказал Красильникову и Селедкину явиться к нему. Пришли. Что-то наказал, они поспешно ушли.

Позвал наставника Мефодия Журавлёва. Ему сказал:

– Вы отринули меня как человека и как командира нашего войска. Вы не верите мне. А я уже говорил, что, ежели солдат не верит генералу, то тот должен застрелиться или, на худой конец, подать в отставку. Стреляться, по нашим законам, грешно, значит, я подаю в отставку. Передайте это народу, пусть выбирают себе нового командира. Аминь.

Мефодий с легкой усмешкой выслушал Бережнова:

– Передам. Народ примет твою отставку.

Бережнов шел домой и думал: «Что творю? Будь бог, то он тотчас же наказал бы меня. Значит, его нет. Пусть нет, я могу и не верить, но другие должны верить. Я их заставлю поверить. А дьявол, что блазнит меня? Пустое, я сам его придумал, это от болести душевной. Нет бога, нет дьявола, есть я – человек, коий должен вершить делами, как божескими, так и мирскими: миловать и карать. Властвующий может и не верить, но веру в людях крепить обязан. Сам не верь, но народ заставь верить в то, во что ты давно не веришь. Аминь».

Всю ночь люди видели свет в молельне: это молился Степан Бережнов, показывая свою веру в бога, свое прилежание к Творцу. А на заре, когда люди спали сладко и крепко, тишину разбудили выстрелы, даже взорвалась граната. Заполыхали дома Алексея Сонина, Мартюшева, Журавлёва, всех тех, кто не столь крепко верил в бога, кто шарахался с одной стези на другую. Как частые и тихие громы, отгремели выстрелы, затихли. Бандиты, или кто еще там, напали на деревню, угнали табун коней и скрылись, лишь оставили редкие следы на мокрой от дождя траве. Дать команду, чтобы преследовать бандитов, было некому. Журавлёв тушил свой дом, Сонин – свой, Мартюшев – свой. Бережнов же был в отставке. Бережнов молился. Даже когда пожар готов был перекинуться на его дом, он лишь посмотрел в окно, продолжая моление.

Дома догорали. Сухие, под краской, сгорели, будто порох. Бережнов сделал последний поклон, вышел из молельни, пропахший воском и ладаном, пришел на пожарище. Перекрестился и промолвил:

– За грехи наши шлёт нам бог эти наказания. Но ничего, дружно, со всепомощью построим новые. Однако надо кое-кому и задуматься. Аминь! – Повернулся и ушел в дом.

Народ загудел, народ зашумел, начал ругать Сонина за его богохульные разговоры, Журавлёва – за его плохое наставничество, мол, так просто принял отставку командующего, так тайком именовал себя Бережнов. Отринули самого верующего, самого святого человека, коий живота своего не жалел во имя веры в бога. Гнать Мефодия из наставников взашей, гнать из деревни Алексея Сонина! Будя, побулгачил, посмущал народ. Уже кое-кто добирался до шеи Сонина, другие тырчками гнали Журавлёва, ругали Мартюшева за его бандитизм. Ругали тех, кто оказался погорельцем.

Бережнов через щелочку в занавесках наблюдал за толпой. Вот она повалила к его дому. Пала на колени, здесь же стоял на коленях Журавлёв, Мартюшев, только не было видно Сонина. Тот вырвался из рук братии, взял винтовку и ушел в тайгу. С ним ушли Арсё и Журавушка. Ушли они, как думал Бережнов, по следам банды, чтобы отомстить дезертирам. Раздались крики, чтобы Бережнов вышел к народу. Не шёл. Пусть от криков перейдут к мольбам. Он, как царь Иоанн Грозный, долго не выходил к народу. За просьбами начались стоны и мольба. Вышел. Вышел насупленный, вышел грозный. Посмотрел на народ из-под кустистых бровок, тихо проговорил:

– Ежели просите, я готов порадеть за народ, но с тем уговором, чтобы всё сказанное мною тут же исполнялось. Как я понял, Журавлёв не осилил место наставника, кое я ему доверил, дабы не отвлекать себя от укрепления дружины; снова буду наставником. Второе: вы должны тотчас же изгнать из деревни богохульника Алексея Сонина и тех, кто пойдет за ним. Третье: мои слова, мои дела, и вы этому верьте, идут от бога, во имя веры в бога. Ежели согласны, то я готов снова служить вам верой и правдой.

– Согласны! Делай с нами, что хошь, но оборони нас от хунхузов!

– Веди, как раньше вёл, все дела наши, будь наставником и командиром.

– Добре, все в молельню, все дадут клятву на Святом Писании. Клятву в праведность дел моих, клятву на верное служение мне.

Это уже были заявления царя, а не наставника. Но люди пошли за Бережновым, люди отдались в его власть, испугались кары божьей, бандитов, да мало ли еще кого… При Бережнове никогда не было нападений на деревню, редки были пожары. А тут стоило отказаться от всего, и случилась беда. Народ во власти Бережнова.

Изгнать Сонина? Все за изгнание. И даже заявление бабы Кати, что она тоже уйдет, пойдет за мужем, не остановило людей, которые лишались великой лекарки. А где же сам Сонин? Баба Катя ответила:

– Пошел по следам хунхузов.

Арсё не терял следа, скоро нашли дезертиров спящими на берегу Улахе. Открыли пальбу, меткими выстрелами перебили половину отряда. Бежало десять человек. С ними ушли Кузнецов, Зиновий Хомин. Это главари банды. Старый и малый – сдружились.

Одного раненого привели в Каменку, он на допросе, который учинил наставник и командир Бережнов, сказал:

– Кто-то нам заплатил большие деньги, чтобы мы напали на деревню и подожгли дома Сонина, Журавлёва, Мартюшева. Приходили, как нам сказал Кузнецов, Селедкин и Красильников. Мы просьбу исполнили, а вы за что напали на нас? Говорили же, что не нападете!

– Куда ранен? В руку? Добре. Счас я тебя вылечу. Вот настой, сразу глотни весь стакан лекарства, и все пройдет, – сурово приказал Бережнов. – Это я просил ваших сделать доброе дело. Пей.

Выпил, тут же полезли глаза из орбит, перехватило дыхание, язык стал большим, немым. Пытался закричать пленник, но голос пропал. Настой борца сделал свое дело. Умер. Бережнов вышел к народу, сказал:

– Умер от отравной пули. Сказал, что напасть на деревню их просил Алешка Сонин с дружками, да они перепутали дома.

Сонин улыбнулся, спокойно ответил:

– Напасть их за пять тыщ рублей просил Степан Бережнов, и дома они не попутали. Кузнецов каждый дом знает. Отравил свидетеля. Но царей не судят, они могут казнить и миловать. Пошли, Катя, пошли в тайгу, там и будем жить. Ты, Саломка, тоже с нами. Отравителю не могу оставить свою дочь. Пойдешь ли?

– Пойду, тятя.

Бережнов не держал невестку, которая ненавидела его. Ушли. Все видели, как навьючил на кобылу свой скарб Алексей Сонин, приторочил к седлу винтовки для бабы Кати и Саломки, третью взял сам, тронул коня и пошел в сторону Сихотэ-Алинского перевала. Кто-то вздохнул и сказал:

– Он-то бы черт с ним, а вот Катю-то жалко. Многие помрут без ее догляда. Журавлиха тоже лекарка, но никудышная.

Ушли в осень, ушли в неизвестность.

Снова взял власть в свои руки Бережнов, кого надо, приструнил. Мартюшеву сказал, что если он не оставит худое дело, то его он просто прикажет убить в тайге, а нет, то дома отравит. Исаку Лагутину и Мефодию Журавлёву, хоть и жаль было дружков, для поучения всыпал по двадцать розог, отлучили на месяц от братии, наложили епитимью: поклоны, не спать с бабой и пост – вода и хлеб, – дабы дух быстрее смирился.

Выполнили всё, как приказал Бережнов. И он снова воспрянул духом, укреплял по своим деревням дружины, создавал подобные и в тех деревнях, где ему верили, где его поддерживали мирские. Кузнецову через Красильникова и Селедкина дал наказ, чтобы в эти долины носа не показывали – будут биты. Всё.

Кажется, всё, но нет, Бережнов понимал всю шаткость своей власти. Понимал и то, что братия, даже его братия, лишь отступила, затаилась, а вот когда снова выступит, этого знать не мог. Видел, что люди мало верят в его затею – таежную пустынь. Но молчали.

А тут еще травили душу эти надрывные письма от Груни: «Устинушка, дружок милый! Который раз я шлю тебе низкий поклон, но всё попусту. То ли нет тебя в живых, то ли мои письмена не доходят до твоих рук. Кланяются тебе мои подружки-каторжанки…

О, знай ты, как мы тут живем, то не раз бы дрогнуло у тебя сердце! И порют нас, и секут нас наши же каторжанки-палачихи. В прошлом году бежала я с Бодайбо. Еще раз судили, добавили пять лет. Теперь буду на каторге пятнадцать лет. Не жди меня. Я уже давно не твоя, а жена каторги. Ни жизни, ни мечты. Один стон и крик. Зачерствела я, задубела. В сердце ни любви, ни жалости. Вчера задушили в камере каторжанку-доносчицу. Прощай!..»

И так письмо за письмом, где Груня рассказывала о себе, о своей страшной жизни, а иногда обращалась и к отцу Устина:

«… Я часто думаю, умом прикидываю, может ли жить на земле такой человек, как вы… Пришла к мысли, что может. Ведь жил же Безродный, убивал людей из винтовки, страшный и злой был человек. Вы это делаете без выстрелов… Но не знаю, кто из вас страшнее. Думаю, что оба страшны. Хотя там смерть, а здесь медленное умирание. Есть ли в этом разница? Кажется, нет. Вы у меня отняли душу, человечность, сделали меня зверем. Смотрю я на своих товарок: копаются они во вшивом белье, спорят, ругаются и по делу, и без дела. И тоже все стали страшны. Вчера подруга убила подругу. Тяпнула по голове поленом, а та и дух испустила. Я сижу и завидую убитой. У нее уже всё позади: отчаяние, муки душевные, телесные. Не страшусь смерти. Духовно мы все мертвы. А разве можно жить без души? Подумайте!

Вы боитесь, что я отобью от вас Устина? Нет и нет. Я стала грязной черной бабой. Сама себе противна. А Устин – светлый родничок, и мои уста не посмеют его опоганить. Пишу я ему, потому что не с кем словом перемолвиться. Но я ни разу не написала, что люблю его, мол, жди и прочее. Нет и нет. Устин для меня потерян навсегда… Любовь к нему загасла, как только я выстрелила в Баулина, стала убийцей. Еще хотела верить, что люблю. Но всё напрасно. Зря душу рвала…»

И вот последнее письмо: «Господин Бережнов, простите, что докучаю вам. Больше некому. Прослышала я от наших, что Устин на войне. Жив ли? Пишу с Сахалина. Наше начальство сменило гнев на милость, выслало нас на вечное поселение в город Александровск. Зачем? Вот об этом-то хочу рассказать.

Прибыли мы на Сахалин – остров стона и слез. Выгрузили нас с парохода и поставили рядами, как ставят кобылиц на ярмарке. Пошло по рядам тюремное начальство. Супротив меня остановился начальник тюрьмы. Этакий сивый старик. Глянул раз, два, хмыкнул. Открыл рот, в зубы заглянул, за сиськи поцапал. Отвернулся, не пришлась. Одна сиська оказалась больше другой. Выбрал двух курносеньких и толстеньких баб, будто бы для работы по дому. Вторым заходом пошли купцы, тоже из бывших каторжан. На меня налетел рыжий детина, как ворон на падаль. Этот даже в зубы не стал смотреть, за сиськи цапать, а сгреб и поволок домой. По нраву пришлась. Потом я узнала, что этот купец был бывшим палачом тюрьмы, коий сек и вешал нашу братию. Здесь все бывшие. Теперь я законная жена купца-палача Смулина. Человек он знатный, ладно обворовывает каторжан. От него даже собаки с ревом убегают в подворотни, а люди на колени падают и тоже спешат скрыться с глаз.

Этот палачина нежно любит меня, сам себе портки стирает, а я, как барыня, хожу по базарам, магазинам, тычу в рожи жуликам базарным не просто рукой, а зонтиком японским.

Когда-никогда хохочу до слез над собой и над своей судьбой. От одного палача спас Черный Дьявол, попала в руки другому. Часто думаю: не попадись вы злым роком на моей тропе, не встреть я Устина, который с побратимами спас меня от Тарабанова, что бы было со мной?..

Теперь я жена палача, от коего шарахаются люди и собаки. А потом хотела вам напомнить о тех деньгах, что вы украли у меня. Не забыли вы о них?»

Бережнов ответил: «Не забыл. Лежат за божничкой. Когда прикажете вернуть – верну. Бережнов».

Трудный и непонятный человек Степан Бережнов. И чем дальше, тем больше его не понимают люди. Пример тому пятнадцатый год: наводнение, голод. Бережнов открыл свои амбары, раздал хлеб беднякам и голодающим, ни с тех, ни с других копейки не взял, своим – ни зернышка. Своей властью приказал открыть общественный амбар, который принадлежал членам братии, и семенное зерно раздать беднякам. Когда Переселенческое управление выделило зерно для пострадавших, он первый поехал в извоз. Сотни пудов хорошей пшеницы из Спасска вывез, тоже за спаси Христос.

А те же бедняки, те же мужики начали поговаривать, мол, это Бережнов делает ради того, чтобы в случае выборов голосовать за него.

Хомин – тот понятен. Он продавал хлеб втридорога. У него тоже были запасы хлеба лет на десять, если кормить только свою семью. Продал до зернышка, оставил семью без хлеба. На репе проживут. От неё, как он их уверяет, сила и здоровье.

У многих бедняков пали лошади. Бережнов всех своих коней, что паслись на выгонах, послал пахать им пашни. Это уже шестнадцатый год. Хомин и Вальков на пахоте сотни людей вогнали в долг неоплатный. Бережнов никого не сделал должником. А когда пришло время выбирать нового старшину, то он отказался. Снова избрали Мартюшева.

Добро и зло уживались в Бережнове.

В прошлую осень были убиты манзы на тропе. Пятнадцать человек кто-то расстрелял в упор. Сонин и Арсё доказали, что это дело рук Хомина и Мартюшева. Нашли гильзы от винтовки Мартюшева – она чуть раздувала патронник, и берданочный патрон от хоминского ружья – у того тоже была отметина на гильзе (в патроннике была ржавчина).

Бережнов не отрицал причастность этих двух к делу убийства манз, но ответил на все доводы:

– Убиты манзы. Худо. Но крик поднимать не след. Придет срок, мы и с этими сделаем, что сделали с Тарабановым – моление и смерть.

– Но они еще будут убивать! – возмутился Лагутин.

– Будут. Свое найдут. Манза, как ни говорите, – инородец. Потому молчок, ежли самим хочется жить.

Еще тогда Бережнов требовал изгнать из деревни Сонина, свата своего, как возмутителя спокойствия, который лезет не в свои дела.

Теперь Сонин ушел. Был слух, что он построил ладный дом, не на зиму или две, а на долгие годы на речке Павловке, назвал будущее селение Горянкой[50]. Будто плюнул под ноги Бережнову Арсё и тоже ушел к Сонину. Зиму промыкался Мефодий Журавлёв, а к весне конями перевез свое хозяйство в Горянку. Сонин объявил войну Бережнову, прислал письмо, где писал, мол, кто появится в его владениях, тот будет тут же убит без суда и следствия. И выходило, что война была объявлена всей братии. Охотники перестали ходить в верховья Павловки, ведь заполошный нрав Сонина знал каждый, да и стрелять он умел.

В тайге объявились беглые каторжники, будто бы они бежали с Сахалина. Построили зимовье, добыли оружие и начали жить тайгой. Бережнов послал к тем беглецам своих наушников, они донесли, что каторжников пятеро, но всего три ружья. Рваны и косматы. Приказал их перестрелять. Красильников и Селедкин выполнили «божье» дело.

Поговаривали, что в поселении Сонина собираются большевики, которые готовятся учинить революцию, и что их поят и кормят Журавлёв и Сонин. Бережнов собрал свою дружину, задумал пойти в Горянку и разбить Сонина. Но все дружинники наотрез отказались идти воевать с Сониным; мол, хватит и того, что изгнали праведного мужика, оставили всю округу без лекарки, люди умирают, а лечить болящих некому.

Здесь Бережнов еще раз почувствовал, что его власть шатка. Согласился с дружинниками, чтобы позже прижать их.

Прошли слухи, будто Зиновий Хомин ушел из банды и готовит других, чтобы напасть на Ивайловку, убить отца, забрать его богатство. Но это были лишь слухи. Зиновия видели вместе с Кузнецовым. Хомин за голову сына, которого ославил дезертиром и предателем, прибавил сумму, обещал выплатить две тысячи рублей. Но Хомину не верили, требовали деньги вперед. Хомин же не верил охотникам за черепами.

А окна плакали осенью. Гудел ветер. Бережнов думал, Бережнов искал брода в этой коловерти, но видел, что его нет и не будет. Впереди война, и война народная, которая, как половодье, затопит всю тайгу, сметет всех заполошных и инакомыслящих, оставит тех, кто найдет верный путь в том огне.

Но пока в деревне тишина, деревню мочалит дождь. Пробежит баба, накрыв голову мешком, прошлепает босый мальчонка – и снова безлюдье. Все сидят по домам, у каждого свой настрой, свои думы. А за всем этим растерянность и безнадежье перед будущим. Дорого бы дал Бережнов, чтобы узнать будущее, узнать думы людские. Но это никому не дано…

4

В тайге мокреть, промозглость. Изюбры, косули, кабарожки, кабаны замерли под деревьями и тоже мокнут. Ни прилечь, ни разогреться быстрым бегом. Холодно и голодно тигренку. Один. Хватит ходить за матерью, тигрица всё, что знала сама, передала тигрятам. А случится бескормица, ночами будут ходить к людям и воровать у них коров, коней, собак. Но при этом надо быть очень осторожными, бояться человека с железной палкой, своры собак, когда за ними идет человек. Учила обходить больших медведей-шатунов. Остальных же брать, есть, не бояться.

По лезвию сопки трусили волки. Они были сыты, мышковали, теперь спешили уйти от непогоды в свое логово. Их было шестеро. Этих волков вел Черный Дьявол. Вел уже новое племя. Те волчата давно ушли, лишь светло-серый волк остался при стае. Он давно покорился Черному Дьяволу, но при этом ждал своего часа. Должен настать тот час, когда он порвет горло Черному Дьяволу, припомнив все обиды и унижения.

Тигренок затаился за выскорью. Ветер дул от него, волки не должны учуять его. Черный Дьявол поравнялся с тигром. Тигр прыгнул. Прыжок был точен. Пес оказался в лапах страшного зверя. И, будь на месте Черного Дьявола другой волк, он неминуемо погиб бы. Потеряв голову от страха, не оказал бы сопротивления тигру. Но это был Дьявол. Он вывернулся из когтистых лап, еще нашел в себе силы рвануть тигренка за пах, разрезал клыками, как ножом, живот так, что вывалились внутренности. Отскочил в сторону и упал, истекая кровью. Час для светло-серого волка настал. Метнулся на Дьявола, чтобы впиться мощной пастью в его горло. Но за отца заступились волчата. Они дружно навалились на противника, смяли его, отбросили в сторону, начали рвать острыми клыками кожу. Волк покатился по жухлой траве, вскочил и побежал. Его никто не преследовал.

Волчица, которая раньше боялась даже свежих следов тигров, не обращая внимания на возню волчат, бросилась на тигра. Схватила за кишки, довершая начатое Дьяволом дело. Тигренок бросился следом за волком, путался в своих же кишках лапами.

Черного Дьявола окружили волчица и волчата, начали слизывать с его кожи кровь, зализывать раны. Подталкивали мордами, чтобы Дьявол встал и шёл в логово.

Тигренок забился под валежину. Он погибал. Долго будет умирать, если никто не поспешит оборвать ему жизнь.

Прилетели сороки, начали трещать, звать соседей, чтобы и они посмотрели на умирающего тигра. За ними прилетел ворон. Сел на дерево и прокричал: «Каррык! Каррык!» Дал кому-то знать, что видит хорошую добычу.

И он пришел, пришел огромный, бурый, косолапо переставляя ноги. Медведь не был голоден, желудей и кедровых шишек хватало. Но разве можно пройти мимо умирающего, оставить добычу мелким зверькам? Притом тигра, которого этот гигант не замедлил бы и здорового-то порвать. Он тигров ненавидел.

Медведь не спешил. Он дважды обошёл валежину, где затаился тигр, дыбя шерсть на загривке, чмокая губами, встал в отдалении. Он сразу понял, что тигрёнок обречён, это было видно по заполошному страху в его глазах. Не спешил нападать, фыркал, тянул губы, ворчал. И вот нацелился. Боком, всей своей мощью налетел на тигрёнка, отбросил ударом груди валежины, навалился на умирающего, но еще сильного зверя. Начал ломать, как кутёнка. Рев качнул сопки. И те, кто сиротливо дремали под елями, и те, кто шли на охоту, враз вздрогнули, насторожились и очертя голову бросились прочь от этого жуткого рева.

Тигренок не рвал медведя, только слабо кусал. С перебитым позвоночником еще пытался сопротивляться. Со стоном упал. Медведь придушил тигренка. Косолапо отошел в сторону, слизывая с морды кровь. Стало тихо-тихо, лишь капли хлюпали по листве – то плакали вершины деревьев холодным дождем. Моросило небо.

Шло время. Шла своим размеренным шагом таежная жизнь. Трудная, где каждый шаг может быть последним, каждый день – последним днем. То, что зверь убивает зверя – это закон природы, право сильного. И здесь, над этой тайгой, черным хвостом промелькнули миллионолетия, в которые многие народы и племена не трогали тигров, волков, считая их своими предками. Не трогали, и в тайге не делалось меньше изюбров, кабанов и другого зверья. Но вот пришли другие люди, которые не говорят, что они произошли от тигров или волков, а говорят, что их создал бог. Эти люди принесли не стрелы и копья, а дальнобойные винтовки. И сразу всё нарушилось в тайге. За полстолетия были перебиты почти все красные волки. Реже стали попадаться тигры, ушли в глухие леса барсы, убегали от людей рыси. Они сразу же отказались от единоборства с людьми, предпочли жизнь вдали от людского глаза, чего не захотели сделать красные волки. Серые волки еще будут жить, очищать тайгу от слабого и хилого. Но люди так или иначе разомкнут цепь, замыкающую природную систему. Погубят себя и тайгожителей…

И сейчас они идут друг на друга, чем-то похожие на лесных хищников, убивают и ранят. Люди не понимают зверей, звери не понимают людей. Мир сложен, мир необъясним.

Медведь, что пировал над тигром, рявкнул, схватился лапой за сердце и покатился под сопку, так и не услышав выстрела. К нему подошел человек, пнул медведя ичигом, посмотрел на разодранного тигра, не спеша пошел по тропе. Убил просто так, не ради добычи. Сделал свое гнусное дело, продолжил путь. Кто он? Человек. Хозяин земли…

5

Неумолчный перестук колес, который затихал только на станциях. За окнами заснеженная Сибирь, где всё ёмко, всё широко и просторно. Бери сошник в руки и паши необъятные земли. Только сопкам здесь, кажется, тесновато. Они толкутся где-то за далью, будто боятся шагнуть на сибирские просторы. Жмутся друг к другу. Но это уж их дело: захотят, то шагнут и сюда.

Федор Силов пытался представить, как его прадеды шли сюда пешком по дороге, которая струилась где-то у чугунки. Шли в свое неведомое Беловодское царство. Шли, а не бежали, как сейчас бежит дни и ночи пассажирский поезд из Владивостока в Москву, а оттуда в Петроград. Шли через такой же снег и вьюгу, что стонала и рвалась за окном. Шли, слушая перезвон кандальных цепей – сейчас каторжан возят в столыпинских вагонах. Шли, изрыгая мужицкую матерщину. Шли… Падали и вставали, снова шли. Шли за мечтой, за волей, за землей, а с ней и за хлебом. Шли и шли, чтобы сделать на берегу Тихого океана вольную Россию, чтобы сделать Федора Силова пленником этих сопок, от которых ему не оторваться, не уйти. Только смерть на чужбине их может разлучить. Идут они, и сейчас идут. Это их хвостатые тени мельтешат за окнами, тянут озябшие руки к теплу. Что-то кричат. Может быть, просят до последнего издыхания постоять за ту волю, за которой они шли, защитить их могилы от ворогов? Может быть, всё может быть… В мире тайн больше, чем знает об этом человек. Шли почти три года, а Федор Силов на восьмые сутки проскочит Пермь, родину своих отцов. Где-то на пятнадцатые он будет уже на другом конце России. Время и расстояния сместились…

Усталый поезд остановился у вокзала. Усталые люди, усталый город. Но где-то за этой усталостью Федор видит силу. Она проглядывает в походках мастеровых людей, во злых взглядах в сторону дворцов; угадывается по отдаленному и приглушенному гулу, который шел, может быть, с моря, а может, из самой глубины России, с гор ли Кавказских. Гул тот нарастал, надвигался, чтобы враз разразиться полыхающей грозой, выстрелами, криками, стенаниями. Революцией разразиться…

Тесно тайгарю в этих каменных коробках, душно в этой затхлой каморке, душно в городе, где небо никогда не наливается таёжной синевой, где небо похоже на застиранную, затасканную рубаху. Кто бы ее покрасил, ту рубаху! Убрал бы эти тучи копоти, волны промозглого тумана, что наплывают с моря…

Первый год было труднее. Ко всему еще он был один. Зло ворочал тяжёлой лопатой, выгружал уголь. Работа – не уснёшь. А чуть задремал, то жди матюжин, угроз отправить на фронт. Это унижало, и не было продушины, чтобы избавиться от унижения. Только сильнее горбился да злее щурил глаза. На матюжины не отвечал, оставался гордым и внешне спокойным.

Потный, припадал к воде, которая пахла железом, городом и еще чем-то своим, но не таежным. Припасть бы губами к таежному роднику! Тянулся к работягам, но его сторонились, не хотели признать за своего. Почему? А потому, что искал руды для самой императрицы Марии, а может быть, не для неё, а для Струве… Или не руды, а для кого другого души людские искал? Поди узнай! Открыть бы люк да сбросить туда этого бородача с хитрыми глазами! Поди знай, что за этими глазами прячется!

– Ломи, деревня, ленью германца не побить! – орал мастер, косился на Силова. Боялся облаять его матом. Вчера его вызывал к себе инженер с мартена. Силов скоро вернулся. Не нажаловался ли этот тихушник на мастера? Черт знает, какой этот человек – Силов. – А ну, навались, лодыри! От фронта по заводам свои головы прячете! Враз упеку туда, бога мать!

Силова перевели на завалку шихты. Подозрительно. Работа там не легче, но зато зарплатишка повыше. Народ повеселее.

И здесь Силова сторонились. Подтрунивали:

– Э, Федорка, роби, тя императрица не смогла отстоять, знать, дела наши плохи. Много ли руд для неё нашёл? Много? Ишь ты, человек нужный для дела, а ить не пожалела, сунула в самое пекло. Но она и здесь твои старания не забудет, – ломал под деревню свой язык завальщик Спирин. Приглядывался к таежнику. – Бери больше на лопату, бросай дальше. Навались!..

Путиловский завод гремел, гудел, пыхтел, чадил, дышал, будто живое существо, огромное, неземное. Небо в ядовитой гари, которая тут же оседала на плечи, дома, мостовые. Навались! За всеми слежка, за каждым глаз. На каждого, кто работал на этом заводе, был сыщик, а может, и два. Бери больше, бросай дальше… Вот один из тех. Не спускает глаз с Силова. Однажды подсел, заговорил:

– Ты наш, это сразу видно. Такое дело, дан приказ нам с тобой столкнуть Спирина в мартын. Все отвернутся, а мы его чуть плечами толкнем, а сверху шихтой привалим. Лады?

Удар пудового кулака отбросил сыщика в сторону. Запузырилась кровь на губах. Крики, матершина. Прибежал мастер, за ним начальник цеха. Что и как?

– А вот так, подсел ко мне и давай царя-батюшку богохульными словами поносить, мол, он дурак, недоумок…

– Молчать!!!

– Не удержался, врезал по зубам. Вдругорядь не будет такое говорить, – ровно говорил Силов. – Наши были с царем и до конца с ним будут. Это я о таежном люде говорю.

В глазах начальства недоумение, не меньшее и в глазах рабочих, тем более Спирина. Спирин считал Силова сыщиком. А про того, кого он ударил, знали, что жандармерией здесь пристроен. Черт! Где же истина? А? Неужели Силов нашенский? Нет… Деревня, а с ней надо держать ухо востро.

Улеглись крики. Зашибленного увели. Федор подошел к Спирину:

– Вот что, Спирин, этот тип подговаривал меня сбросить тебя в мартын. Поостерегись. Таким мы в тайге не даем ходу, пулями останавливаем. Но здесь не тайга. Не веришь? Вижу, не веришь.

– Спасибо! Верю. Это Сабакин, знаем, кто он. Мог такое сказать. Значит, я уже встал им поперёк горла. Ну вот что, Силов, даю тебе адресок, завтра воскресенье, приходи, разговор есть. Эй, покатили! Мартын жаден, как царский двор, – без налета деревенщины кричал Спирин. – Вперёд, за царя и отечество!

Анерт прикатил в Петербург, зашел на завод, посмотрел, как работает Силов, тут же укатил в Геологический комитет. Налетел на Крунского, старшего советника комитета, закричал:

– Вы что? Ошалели?! Куда вы бросили Силова? Разве я вам не писал, что этот человек небывалого таланта на руды? Самородок! А его на завод? На самую грязную работу! Я не хочу знать, что творится на Руси, я хочу знать, будет ли жив Силов. Ведь его могут убить рабочие! Он может простудиться и умереть! Это же безмозглость! Силов – наши с вами миллионы! Что хотите делайте, но добейтесь перевода Силова на лёгкую работу. Десятником, слесарем в теплый цех, черт знает кем, но на легкую! Здесь от него пользы на грош, а там лежат миллионы. Эх, Россия, не умеем мы брать от людей того, что они могли бы дать! Умоляю вас, продержите Силова зиму хоть под колпаком, но чтобы летом он был у меня.

– Мы будем делать всё возможное. Снова обратимся к императору, чтобы вернуть вам Силова. Будем хлопотать, будем добиваться, – отбивался от Анерта чиновник, напомаженный, наутюженный.

– Креста у вас нет на шее. Вместо него бы петлю надеть! Такого человека на самую трудную работу! Куда катимся?..

– В революцию, господин Анерт. И тот же Силов первым накинет на всех петлю, которой вы грозите мне. Вы многого не понимаете, сидя в тайге уссурийской, Эдуард Эдуардович. Заговоры, кругом заговоры. Мы с вами скоро будем свидетелями небывалых событий.

– Каких?

– Узнаете. Подождите, вскоре узнаете.

– Мне ждать некогда, завтра выезжаю на Восток, но прошу вас, сделайте исключение для Силова.

– Попытаюсь. Прощайте!

Силов забежал по адресочку. В холодной и тесной каморке принял Спирин. Здесь уже сидело человек пять, о чем-то тихо переговаривались. Федор снял с бороды морозные сосульки, степенно поздоровался со всеми.

– Товарищ Силов, мы навели справки о тебе. Куланин заинтересовался тобой. Поговорить хочет.

– Он кто, большевик?

– Сначала человек, а уж потом большевик.

– Тогда подожду.

Пришел Куланин. Познакомились. Спирин улыбнулся, сказал:

– Силов спрашивал, мол, большевик ли ты? Так кто ты?

– Большевик. И верно ты ему ответил, что вначале человек, а уж потом большевик. Человеком быть нелегко, а большевиком еще труднее, тем более что большевики ставят перед собой задачи одну труднее другой.

Куланин рассказал о положении на фронтах, в стране, после чего долго и дотошно расспрашивал Силова о тайге, народе, их делах. Разошлись друзьями.

И вот сейчас, год спустя, Силов вновь спешил на явочную квартиру. Тут же попал на лекцию Куланина. Куланин тихо говорил:

– Начнём с того, что русская буржуазия готовит дворцовый переворот. Это самое свежее, что я могу вам сообщить. Мы, большевики, готовы поддержать этот переворот. Это доброе начало. Это преддверие той революции, которая будет…

Куланин развёртывал перед собравшимися картины, которые породила война. Мужика забрали из деревни… Деревня сократила посевы… В городе с бешеной быстротой растут цены на продукты. Россия в долгах перед союзниками. Ей грозит превращение в полуколониальное государство… В городах стачки и забастовки. Выступают рабочие под лозунгами: «Долой царя!», «Долой войну!» Солдатки требуют вернуть домой их мужей, матери – сыновей… Армии революционизируются. Генералы понимают, что война проиграна. Договор, который хотел бы заключить с Германией царь, заключить не удалось. Солдаты гибнут от нехватки медицинской помощи. Там, где укрепились большевики, произошли массовые братания с противником. Выступления против войны. Солдаты той и другой стороны начали понимать, что мужик мужику не враг, а друг, брат.

– Думающие буржуа, – говорил Куланин, – понимают неизбежность краха политики царя. Ежли Россия проиграет эту войну, то те капиталы, что вложили, канут. Поняли они, что царизм изжил себя. После переворота намереваются создать конституционное правительство, во главе которого стоял бы другой монарх, например, великий князь Михаил. Но уже с ограниченной властью царя. За это ратуют Милюков, Гучков, другие политические деятели.

Большевики готовы пойти на этот первоначальный сговор, чтобы потом повести за собой массы, ибо буржуазия будет воевать до победного конца, чем и погубит себя.

Ленин в своих теоретических трудах доказал неизбежность народной революции, потому что в России как никогда подготовлена почва для нее. Пролетариат победит буржуазию. Наша задача – разъяснять, работать среди солдат, рабочих, среди крестьян, чтобы войну империалистическую превратить в войну гражданскую, где победил бы народ.

Из всего сказанного Федор Силов понял, что Николай Кровавый попал в капкан. Смена министров, командующих была похожа на чехарду. Но от этого дела не улучшались. Царь был бы рад заменить и солдат, но других взять было неоткуда. В России продавалось все: и интересы народа, и сама Россия. Процветало казнокрадство, взятки – понимающие хотели иметь на черный день лишнюю копейку.

– Россия, – рассказывал дальше Куланин, – в целом похожа на чумное государство, где идет бесшабашный пир. Машина, государственная машина, которую цари отлаживали веками, начала разваливаться. Это понимают и царь, и его приближенные. Хотя министр внутренних дел Струве, человек не без ума, пытается удержать от развала эту машину, увеличил штат сыскной полиции, проводит жестокие репрессии. Но увы! Колесо истории не остановить. Информация, которую каждое утро получает Струве, неутешительна. Бунтующий народ можно усмирить, но нарастает оппозиция царю. И стремление буржуазии к управлению государством, и недоверие приближенных к царю, и создание ответственного перед Думой «министерства доверия», и создание такого правительства, которое бы закончило войну с победой – это уже опасно. Но Струве не с того конца тянет ниточку. Может быть, и понимает, что нужно усмирить народ, понимает, что бунт народа – плохо, но больше страшится не народа, а буржуазии и приближенных царя…

И верно, самодержавная машина разваливалась на ходу, теряя болты и гайки. Но пока эта машина неслась вперед, навстречу своей гибели. Монарху российскому уже в глаза говорили о его бездарности как царя и полководца. В морозный декабрь был убит Распутин, придворный чародей и гадатель, брошен в прорубь. Убит офицерами, а не мужиками. Это тоже был своеобразный протест против царя. Даже не просто протест, а желание спасти династию Романовых, которая окончательно деградировала.

– Если мы, – шагая по комнате, продолжал Куланин, – потерпели поражение в девятьсот пятом – седьмом годах, когда пытались провести буржуазно-демократическую революцию, то сейчас поражения не должно быть. Народ русский терпелив до поры до времени. Еще и потому уверены в победе, что русский народ, уже доведенный до отчаяния жесточайшей эксплуатацией, голодом и разрухой, не будет дальше терпеть такое. Мы сбросим с плеч своих варварство и рабство.

Почему мы согласились поддержать буржуазно-демократическую революцию? Потому что сила не на стороне большевиков. Урал, Сибирь, Дальний Восток, а также многие области России в руках эсеров и меньшевиков. Они своими многообещающими лозунгами повели за собой народ. Но когда будет сброшен с престола Николай Кровавый, когда лозунги всех этих партий повиснут в воздухе, ибо буржуазия будет вести войну до победного конца, а те же меньшевики и эсеры ее поддержат, то народ поймёт, на чьей стороне правда, за кем ему следует идти, а от кого отмежеваться. Настанет час, когда мы поднимем свою социалистическую революцию. Сейчас мы с вами стоим перед жутким фактом: русский народ либо должен сломить власть эксплуататоров, либо погибнуть, потому что материальные ресурсы России, да и всего мира в целом, настолько напряжены, что человечество уже не может дальше жить в таком напряжении. Выход один: либо народ вручит свою судьбу революционному классу, который сумел бы вывести Россию из тупика, либо он должен в большинстве своём погибнуть. Вот пример, на котором можно показать всю гибельность нашего положения: шахты недодали угля, остановились паровозы, пароходы. А в поездах хлеб, хлеб для городов. Не пришел хлеб. Начались спекуляция и анархия в продаже хлеба. Нет хлеба – начались забастовки, голод, остановились заводы. И будь ты хоть сто раз монархистом, задумаешься, что и как. А сейчас такие факты налицо. И если Россия будет продолжать войну еще два-три года, можно без пророчеств сказать, что она погибнет, народ погибнет в огне войны, голода и жесточайшей разрухи. Кто нам поможет? Америка? Может быть, но за наше спасение она потребует золото, которое тает, как свеча; она потребует колоний, к примеру, Сибирь и Дальний Восток. Так и растащат Россию по кускам, погубят Россию. Кое-кто скажет, мол, Россия велика, можно и потесниться. Но согласен ли кто-либо из вас, к примеру, ты, Силов, отдать себя в рабство чужеземцам?

– Нет. Воевать будем против них.

– Значит, еще одна война. Погибнут еще миллионы. А выход есть. Ленин предлагает заключить мир, мир без аннексий и контрибуций. Землю – крестьянам, отобрав ее у помещиков. Поставить рабочий контроль над фабриками и заводами, над шахтами и рудниками, создать новую государственную машину взамен старой, с новым социалистическим строем, где было бы все чётко отлажено и еще более чётко работало. Но мы знаем, что всё это нам никто не поднесет на золотом подносе, за это мы должны бороться и бороться. Либо Россия станет промышленной страной, либо она станет колонией Германии, Турции или Австро-Венгрии. Кровь из носа, но драться за новую Россию, чтобы спасти ее от гибели. Более того, спасти русский народ от нового рабства, от колониализма, а может быть, и от физической гибели большой нации.

Если вы готовы на жертвы, готовы быть на стороне русского народа, если вам дороги интересы России, то идите в народ и разъясняйте политику нашей партии, отрывайте народ от болтунов и крикунов. В спокойствии и размеренности наша сила.

Наша партия призвала народ в следующее воскресенье выйти на улицу, чтобы отметить годовщину Кровавого воскресенья, отметить стачками, политическими забастовками. Пусть враги видят рост наших рядов, нашу силу.

Вот пока и всё. Будут вопросы? Времени в обрез. Сейчас по одному расходитесь. Прощайте! Спирин, проводи меня. Подпили мы с тобой ладно. Веди гулевана!

6

Во Владивостоке слякоть, хотя уже начало января. Грязный снег по обочинам дорог, чавкающий под ногами снег на тротуарах. Грязные потёки на стенах домов, на окнах. Пелена дыма и тумана над морем и городом. Бегут, трезвонят трамваи, спешат люди…

Шишканов после второго ранения вернулся в город, не спеша шел по Владивостоку. За заснеженной Сибирью осталась война, душный лазарет, Петроград, где Шишканов разыскал Федора Силова и через него встретился с большевиками. От них получил задание проинформировать социал-демократическое подполье Владивостока о создавшемся положении в Петрограде, в центре России. Владивосток не Петроград, хотя много общего в погоде: те же туманы, промозглость, но меньше страстей и революционного накала. В его тяжелом чемодане революционная литература, из-за которой можно легко снова угодить на каторгу. Но Шишканов не трусил, у него есть защита – Георгиевский крест, поэтому ехал смело, рассказывал мещанам о геройстве русских солдат, которые горят желанием разбить германцев. Совсем другое он расскажет владивостокскому подполью.

И вот он выступил на явочной квартире:

– Не надо быть провидцем, – ровно говорил Шишканов, – что в России назрела революция. Это понимает и царь, и его приближенные. Они ищут выход из создавшегося положения. А выход один – это заключить сепаратный мир с Германией, а потом верными войсками задушить революцию. Но против мира крупная буржуазия, которой невыгодно терять свои прибыли на военных поставках. С другой же стороны, рабочие и солдаты требуют прекращения войны. Верхушка судорожно ищет возможности, чтобы удержаться у власти. Но, как это понимаем мы, большевики, час настал. Просочились сведения, что скоро заговор будет приведен в исполнение. Заговорщики хотят с помощью гвардии задержать поезд, идущий из Ставки, и в поезде заставить царя отречься от престола государства Российского, принудить царя передать корону малолетнему сыну, при регентстве великого князя Михаила Александровича. Таким образом, в России должна установиться конституционная монархия. С планами заговорщиков согласны союзники. Англия и Франция, по их утверждению, много капиталов вложили в дела России и терять их не хотят. Большевики поддерживают этот заговор, более того, поддержат и революцию, которая станет первым этапом к захвату власти народом.

Но мы должны разоблачать планы буржуазии, готовить народ к новым боям, проводить здесь, на далекой окраине России, забастовки, демонстрации, митинги, разъяснять народу порочность политики буржуазии.

Мне также предложено передать вам, большевикам-дальневосточникам, что ваша позиция по отношению к другим партиям вредна и порочна. Вы работаете в содружестве с эсерами, меньшевиками, максималистами и даже с анархистами. Всё это идет вразрез с решениями Пражской конференции 1912 года, где истинные большевики отмежевались от меньшевиков и других партий, которые стоят на антинародных платформах, работают в содружестве с буржуазией, ратуют за продолжение войны, целуются и милуются с буржуазией. Мало того, так кое-кто забыл девятьсот пятый-седьмой годы, когда меньшевики и эсеры выступили за ликвидацию революции, за переход на легальную работу совместно с буржуазными партиями.

В горнице зашевелились, зашумели, кто-то громко сказал:

– Еще одного раскольника послал бог на наши головы.

Раздались смешки. Никитин, который вел собрание, поднял руку:

– Тихо! Товарищ Шишканов, вы выступаете не просто перед собранием, а перед руководителями разных партий: большевиками – похоже, ты к их числу относишься, – меньшевиками, правыми и левыми эсерами, максималистами, анархистами. Ты призываешь большевиков отмежеваться, но от кого? От каких партий? Ведь все эти люди горят желанием сбросить с престола царя, навести порядок в России. А это значит, передать власть в руки Советов, отдать власть народу. Пусть народ решает, с кем ему быть, а не одни большевики. Легко давать инструкции сверху, но тяжело их выполнять снизу. Я не вижу разницы между анархистами, коммунистами и большевиками…

– Погодите, куда я попал? Вы-то кто?

– Я анархист-коммунист, товарищ Шишканов. Это вас удивляет? Пусть не удивляет. О нас ходят разные толки, но мы, как и все мыслящие люди, против царя, против гнета той или другой власти, мы за свободную и всеобщую конфедерацию труда, без эксплуатации человека человеком. Мы против каких-либо диктатур, даже диктатуры пролетариата. Всем должен руководить народ, совместно, без нажима с той или другой стороны.

– Всё ясно, можете дальше не продолжать, – сел Шишканов.

Взял слово Константин Суханов, студент, недавно прибывший из северной столицы. Это большевик, но и он возразил Шишканову.

– Может быть, наши товарищи и правы, что нам пора отмежеваться от всех партий, но они сидят в Питере, где тысячи большевиков, а у нас десятка не набралось. Многие товарищи в подполье, в эмиграции, бо́льшая половина в тюрьмах. И мы при такой постановке вопроса сверху можем остаться в вопиющем меньшинстве. Мало того, так мы внесем разлад в наши общереволюционные дела.

Мы можем дискутировать, соглашаться или не соглашаться с другими партиями, мол, созрел ли наш народ для социалистической революции или не созрел, но мы ни в коем случае не должны отпугивать от себя те партии, которые будут вершить дела революции. Кое-кто не принимает анархистов всерьез, мол, это люди, требующие безвластия. А уж такого ли безвластия? Я знаю программу анархистов, которая предполагает создание союзов землеробов, рабочих, интеллигенции, которые будут руководить государством, ратуют за создание общества на основе «вольных коммун». Есть и у них что взять. Они тоже враги царской диктатуры. Никитин не раз в тюрьмах сидел, побывал на каторге – всё за народ страдал. Что же, по вашему мнению, его надо отринуть от себя, сказать, что вы, мол, товарищ Никитин, неправы, ваша программа порочна, уходите с революционной сцены? Я глубоко убежден, что нам нужны и анархисты-максималисты, и меньшевики, и эсеры. Это всегда будет вносить свежую струю в нашу совместную работу. Кто хоть чуть революционер, тот с нами, – закончил речь Суханов.

– Тогда зачисляйте в свои ряды кадетов, октябристов, а с ними Бринера, братьев Меркуловых, Пьянкова, Чурина, всех капиталистов и судовладельцев, ведь они тоже за революцию. Но какую – это еще вопрос, – не скрывал раздражения Шишканов. – Мне понятно, что вас страшит междоусобная война, вас страшит одиночество, но вам всего этого не миновать. Народ будет с теми, кто покончит с войной, кто накормит его, даст все, чего не хватает народу. До свиданья! – откланялся Шишканов.

И не знал он, какой расшевелил муравейник, что после его ухода все партийные руководители навалились на Суханова. Кричали, что, мол, большевики из центра хотят обойти всех на вороных, что все остальные партии готовы покинуть большевиков, которых всего лишь жалкая кучка. Но Суханов всё это спустил на тормозах, спокойно отвел все нападки. Предположил, что в центре ошибаются и там без Ленина идёт что-то не то. Ленин готов быть в дружбе со всеми партиями, спорить – да, но разрывать отношения Ленин не согласен и не согласится.

Разошлись, поругивая большевиков из центра. Суханов разыскал Шишканова на постоялом дворе, где он остановился проездом, хотел знать без лишних ушей последние сведения из центра.

Шишканов повторил, что на Пражской конференции, еще в 1912 году, истинные большевики порвали с меньшевиками и будут впредь отмежёвываться от них, как и от других партий, чтобы не внести раскол в свою партию. Суханов же спокойно ответил:

– Всё это правильно, но нам, большевикам, надо держать себя сообразно обстановке. Я правду сказал, что нас, большевиков, настоящих большевиков, здесь единицы, тогда как из других партий наберется за сотни. И потом, мне не понятно, как можно отгонять от себя тех, кто перенес ужасы каторги, ссылок? Ведь они тоже боролись против царя и его диктатуры. Пойми, Валерий Прокопьевич, здесь не Центральная Россия, а далекая окраина, где свои условия, где сложился свой уклад. Здесь мало бедняков, нет безземельных, всем дают землю. И лозунги многих партий – ориентация на крепкого и грамотного мужика – здесь находят единомышленников. Рабочих, которые могли бы стать нашей опорой, здесь мало. Промышленные центры – это Владивосток, Сучан, Тетюхе.

– Ваша соглашательская политика заведёт нас в болото оппортунизма, вы просто не будете поняты народом. А бедняки здесь есть, рабочие тоже. Просто вы еще не нашли должной опоры, потому боитесь разрыва с этими болтунами.

– Может быть. Но я уже сказал, что здесь другие условия и возможности. Это не Питер, где брось палку и попадешь в крамольника. Окрепнем, тогда и заговорим. Вы идёте в волость, вот и попытайтесь повести за собой крестьян, если вам это удастся.

– И поведу! Народ поймет, чего хотят большевики и чего хотят другие партии.

– Тогда с богом! Добрых вам дел, – откланялся Суханов.

7

Россия, как огромные мельничные колеса, начинала раскручиваться. Жернова набирали ход. Попади между этими жерновами – и ты превратишься в ничто. Но россияне, доведенные войной и разрухой до отчаяния, давно уже забыли думать о себе. Окунулись в водоворот страстей, готовились к великим свершениям во имя России, народа российского, но в более широком плане, чем то, что делали когда-то раскольники. Россияне готовились на века изменить строй в России. Сделать новую Россию, великую Россию. Люди забывали о себе, отдавали свои жизни во имя грядущего.

Дворцовый переворот свершился. Царь отрёкся от престола. Власть перешла в руки Временного правительства. Теперь мир может спать спокойно и ждать манны с неба. Временщики обещали дать миру хлеб, вывести Россию из разрухи и, победив германца, покончить с войной. Но не поверили обещаниям рабочие Петрограда, вышли на улицы, где уже гремела выстрелами революция. Задумка буржуазии – убрать одного царя, другого посадить на престол – явно провалилась. Великий князь Михаил отказался от короны. Пророческие слова Энгельса сбывались. Вся нечисть всплыла наверх. В городе грабежи, насилие, убийства. Рабочие и солдаты патрулировали город. Вступали в схватки с черносотенцами, полицией и грабителями. Не хватало оружия. Было решено напасть на Арсенал и вооружиться.

В ночь напали на Арсенал. Здесь был и Федор Силов. Споро разоружили охрану, начали развозить оружие по заводам и фабрикам, мобилизуя всех ломовиков. Пролетариат вооружался. Это не входило в планы заговорщиков. Войска, верные Временному правительству, вышли на подавление восстания. Полиция, казаки – все против рабочих.

С колокольни Александровского собора дробно стучал пулемет. Пули веером поливали мостовую. Там засели полицейские. Бросок под пулеметы дорого обошелся Путиловской дружине. Залегли, затаились. Федор Силов прижался к углу каменного дома, в серых сумерках пытался поймать на мушку прорезь щитка у пулемета. Стало светлее. Пулемет не смолкал. И вот в эту скороговорку вклинился выстрел охотника. Пулемет смолк. Но снова заговорил, зло, взахлёб. Второй выстрел Силова заставил пулемет замолчать. Дружина бросилась к собору, с ходу взяла его. С колокольни, из окон собора, будто чучела, полетели полицейские… Победа!

– Солдаты идут! Гвардейцы идут! Полк георгиевских кавалеров идёт!

– Федор, к пулемету! Занимай оборону! – подал команду Спирин, размахивая маузером.

И тот пулемет, который только что, как из брандспойта, поливал свинцом рабочих, ударил по цепи гвардейцев. Ударил по славе и гордости России, по тем солдатам, которые, не думая о смерти, защищали от немцев Россию, но сейчас превратились в душителей революции, обманутые и брошенные под пули.

Большевики предупреждали рабочих, что это не та революция, которая даст свободу, мир, хлеб, что после этой революции, буржуазной, буржуазия постарается тут же задушить революционные вспышки. Время для социалистической революции не пришло. Но бои уже шли, жернова продолжали раскручиваться.

Георгиевские кавалеры шли в рост, одни падали, другие тут же занимали место упавших. Шли те, кто заставил царя отречься от престола. Шли, как ходили на парадах, не кланялись пулям. Шли молча, без выстрелов.

Федор бросил пулемет, он был бледен. Вскочил, закричал:

– Стойте, гвардейцы! Негоже русским в русских стрелять!

Но его крик потонул в залпах дружины, в гулком шаге наступавших. Дружина дрогнула и начала отступать. Отступать перед этим жутким молчанием, перед хрупом сапог по мостовой. Отошли, рассосались по улицам и улочкам. А гвардейцы всё шли и шли, печатая шаг по брусчатке, шли, оставляя за собой товарищей по оружию, друзей, шли, чтобы показать свою смелость, дерзость, бесстрашие. Шел цвет, шла гордость России.

Спирин выматерился, закричал:

– Как ты смел бросить пулемет? Ты предатель рабочего класса! Тебя надо поставить к стенке! Становись, гад, пристрелю!

Но Спирина одернули:

– Не тронь, с каждым такое может случиться.

– Будь это полиция аль жандармерия, то не бросил бы он пулемет, но это шли герои. Потому не ори! – защищали Силова.

– Верно. Не трожь Силова. Такая оплошка с каждым может быть.

– Ладно, прости, погорячился. Конечно, жутковато убивать тех, кто час назад был с нами, – согласился Спирин и засунул маузер в кобуру.

И долго-долго Федор Силов видел этих гвардейцев, что падали и падали на мостовую без стонов и криков. От его пуль падали. Просыпался, вскакивал, обливаясь холодным потом. Пытался оправдать себя, но не мог: он убивал героев российских. Смотрел на свои мозолистые руки, тягостно думал: «Что-то тут не так. Царь отрекся от престола, у власти Временное правительство, которое поведет народ к Учредительному собранию, а там, может быть, к миру, хлебу и свободе. Но убивать своих? Ежли такой ценой будут брать власть большевики, то с меня хватит. Может случиться такая бойня, что небу будет жарко…»

Хотя Силов понимал, что своё не отдадут ни капиталисты, ни помещики. Не отдадут свои земли даже деревенские богатеи. Значит, война. Гражданская война, а там смерть знакомых, не исключено, и родных.

«Может быть, правы эсеры, меньшевики, что наш народ еще не готов к социалистической революции, что к этому надо его подготовить, да и не только народ, но и Россию в целом, а уж тогда начинать. А может быть, они правы и в том, что можно взять власть в руки рабочих мирным путем, через Советы рабочих и крестьянских депутатов? Без крови, без бойни… Черт знает, кто прав, кто виноват…», – размышлял Силов, не находя ответа.

Восемь дней и ночей без сна, всё в боях, всё в патрулях. В городе поутихли выстрелы. Но та и другая стороны копили силы. Монархисты готовы были вернуть царя на престол.

Силов со Спириным идут в казармы. Идут смело, идут без оружия, там не может быть противников. Молчат солдаты, угрюмо слушают большевистскую правду о том, что в России разруха, что народ голодует, что в деревнях бабы, старики и дети умирают с голоду, что еще одно усилие – и в Германии тоже вспыхнет революция, а может начаться и мировая революция. Молчат солдаты. Страшно смотреть, когда молчит солдат: знать, затаился, знать, ищет брод в этом огне, в этой коловерти. Никто не знает, куда он шагнет, но каждый знает, что воевать солдаты не хотят.

А с чего хотеть-то? Каждый день – смерти, оброс солдат щетиной, провонял порохом, по́том, вша точит тело, и эти поражения за поражениями… Что Брусиловский прорыв? То капля в море поражений. Нет большей горечи для солдата, как отступление. Потом эти бессмысленные атаки, после которых многие солдаты остаются лежать на ничейной полосе, а кто жив – снова в свои окопы. Что, командирам мало тех смертей, что уже были? Непонятно, что бросок был впустую?

8

Устин Бережнов впервые напился. Размахивая фронтовым маузером, орал:

– Я требую немедленно отправить меня на фронт! Ежли не отправите, то сейчас начну стрелять! Туранов, Ромашка, заходи со спины. Хватит нам воевать с рабочими! Хватит проливать кровь своих братьев! На фронт и только на фронт! Там я знаю, кто мой враг, а кто друг. Здесь я запутался. Не могу стрелять по своим, и баста. В свой полк, и больше никуда! Тотчас же, и без промедления! Ну! – дважды выстрелил в потолок.

Генерал подался назад.

– Успокойся, Бережнов, слышишь, поручик, возьми себя в руки! Не будь бабой. Я тоже войсковой генерал, а не каратель, не жандарм, но если надо, если того требуют интересы России, тогда как?

– Никак! Если вы меня не отправите на фронт, я перед вами же пущу себе пулю в лоб. Хватит, больше не могу! Понимаете, не могу! Мы с вами заставили отречься от престола царя, и хватит с нас. Вызвали на парад, а тот парад обошелся мне отречением любимого царя. Да, да, любимого. Он мне эти кресты на грудь цеплял, я ему дал слово служить верой и правдой. А я?! Я слово свое нарушил.

– Так надо было. Царь запутался в делах военных. Хорошо, поручик, твоя гвардейская рота завтра же будет отправлена на фронт. Не хватало нам еще того, чтобы гвардейцы затеяли драку между собой. Стыдно георгиевскому кавалеру так раскисать!

– Знать бы мне имя того пулеметчика, что косил нас с колокольни, на куски бы изрубил. То, что он был из большевиков, – это точно. Сорок человек, и каких, полегло! Мои сорвиголовы! Мои головорезы! Придет час, дознаюсь, кто был тем пулеметчиком.

– Пустое, поручик, того пулеметчика, может быть, давно в живых нет. Не горячись, готовь роту на фронт.

– Роту? От роты осталось хрен да маленько! Вот вам и переворот! Вот вам и революция!

– Может никого не остаться, в том числе и вас, поручик. Дела закручиваются страшнее страшного…

Устин снова на фронте. Молчит он, молчат его гвардейцы. И они приложили руку к отречению царя. Стали пешками в той большой игре. В еще одной игре. Когда сильные мира сего прекратят эту безумную игру? Сколько же их будет, тех игр? Ответа на эти вопросы пока нет.

А смерть и здесь продолжала метаться одичалой кошкой. Всех делала равными: солдат и генералов, героев и трусов. Смотрит Устин на трупы, а на лицах у всех блаженное спокойствие. Дезертировал солдат от грохота войны. Ушел за грань жизни, где всё тихо и мирно. Покойники уже не воины. Душа и тело сроднились с землей. Нет, Устин уже не верил, что душа и тело после смерти могут разъединиться. Нет. Они едины. Бог и души – это выдумка богословов.

Как-то Туранов спросил Устина:

– А есть ли душа у земли?

– Есть, Туранов. И, как и у человека, живет в единстве.

Земля плакала кровавыми слезами, стонала от разрывов снарядов. Смертельно раненная и усталая земля. Ей, как и солдатам, нужен был мир и покой. А что её ждет впереди? О том никто не ведал.

Не успокоился Устин и на фронте. Нет. Никто здесь уже не верил в победу русского оружия – ни генерал, ни солдат.

Как бы там ни было, пока сидел царь на престоле, здесь, на фронте, еще была какая-то вера, пусть слабая, но вера в победу, кто-то кому-то подчинялся, даже строились планы разгрома Германии. Но вот свергли царя, и всё перемешалось. При одном выстреле бегут в панике солдаты, не хотят умирать невесть за что. Бежит солдат, и всё в нем кричит: «Жить, жить, жить!» Даже шинелишка, которую бросил солдат при отступлении, и та просит жить.

Всё чаще и чаще штабс-капитан Устин Бережнов, назначенный командиром кавалерийского батальона вместо Ивана Шибалова, бросает «дикий батальон», чтобы спасти своих от полного разгрома. Спасти горькой ценой гибели своих товарищей, а потом стыдит бегущих, струсивших. Да что там, стыд – не смерть. От стыда можно глаза отвести, а от смерти их не отведёшь. Смерть не отведёшь.

Устин уже не раз молил судьбу, чтобы ранили его. Умирать не хотел. Отдохнуть бы в лазарете, от войны передохнуть. Но обходят его пули и сабли. Бывает же такое… Нужно как-то с мыслями собраться, на себя со стороны посмотреть… Если в первый год войны он говорил: «Враг пришел на нашу землю. Мы должны прогнать его, мало прогнать, так еще и разгромить на его земле!» Теперь он таких громких слов не говорит. Он видит гибель России как сын ее, как герой ее. Пытается в меру сил предотвратить гибель, скорую гибель.

Замена правительства ничего не изменила. Россия в конвульсиях, Россия на последнем вздохе. Всюду страх и растерянность. Этим страхом живут и солдаты, и генералы. Живет в страхе и Устин, страшится гибели России. Только в боях тот страх куда-то уходит. Перед ним враг, его надо уничтожить.

Помнит Устин… Это было во время Брусиловского прорыва, когда ему в роту дали пополнение. Полковник Ширяев не внял словам Устина, приказал бросить роту в бой. Ширяева не любил генерал Хахангдоков за неумелость руководить боем, даже обвинял его в трусости. Не любил Ширяева и Бережнов, но не посмел нарушить приказ. Повел роту в бой. Но дрогнули его конники, побежали. Иван Шибалов заметил отступление, бросил наперерез германцам две роты. Оторвал от роты Бережнова уланов. Не помоги Шибалов, то погубили бы всех уланы, догнали бы новобранцев и начали рубить, плашмя сечь саблями, сбивать с коней. Остановили. Молчит суровый командир. Слова не нужны. Молчат солдаты. И понял Устин, что эти больше не побегут. Что бы ни случилось, будут стоять насмерть. Так и было. Многие из бегущих стали георгиевскими кавалерами.

Видит Устин столпотворение вавилонское. Солдаты не слушают командиров, солдаты братаются с врагами. Может быть, только его батальон продолжает подчиняться Бережнову, командирам. Но и здесь, как замечает Устин, началось брожение. Хотя и те, кто братается, если они настоящие солдаты, понимают, что нельзя оставить окопы, открыть фронт врагу. Братание братанием, но, если германская армада ринется на просторы России и захлестнет ее, загорятся деревни и города, польется кровь невинных людей. Иначе германцы и не воюют: сошлются, что кто-то выстрелил в их офицера, и мирное население будет расстреляно, всё уничтожено и разграблено, как это уже делалось не раз и не только в России.

Дезертирство еще более усилилось. Солдаты бросали окопы и убегали домой. Нет, штык в землю не втыкали, а уходили с винтовками: мало ли что, пригодится в хозяйстве, вещь нужная.

Бережнов был совершенно уверен, что в его батальоне нет и не может быть большевиков, хотя брожение усиливалось. И вдруг увертливый чернявый офицер поручик Колмыков объявил себя большевиком, начал подбивать солдат на братание, требовал кончать с войной. Об этом было доложено генералу Брусилову. Брусилов приказал судить изменника полевым судом и расстрелять для примера. Но пришло предложение Временного правительства, чтобы Уссурийская дивизия направила в Петроград делегацию на предпарламентские выборы. Брусилов включил Колмыкова в состав делегации, избавился от ненадёжного офицера. Вскоре пришло известие, что Колмыков откомандирован Керенским на Дальний Восток для организации казачьих полков. Полк же Ширяева снова стал кавалерийским, а не казачьим.

Вскоре, возвращаясь из штаба, Бережнов еще издали увидел, что в его батальоне творилось неладное. Митинг! Щупленький солдат убежденно говорил:

– Товарищи солдаты! Власть захватили буржуи, они не покончат с войной. Они заставят нас воевать до победного конца, ибо боятся потерять нажитую на войне деньгу. Но никто из этих господ даже не делает попытки заглянуть в душу солдата, которая похожа на половую тряпку, затертую и растрепанную. Не поймут они и того, что только мир может спасти Россию. Но мир сам по себе не придет, его надо завоевать, а это значит – брататься с германцами, искать дорожки к их сердцам. Показать, что мы не хотим войны, что мы жаждем мира, как жаждут воды в пустыне. Все люди – человеки. Все хотят жить. Мы думающие люди, нас много, и мы заявляем, что мы, солдаты, должны и обязаны держать фронт. Но в то же время мы должны требовать мира и быть готовыми к социалистической революции, революции очистительной, когда власть перейдет в руки рабочих и крестьян, а всякая мразь будет сметена с лица земли. Мы должны быть готовы строить новую Россию, великую и могучую Россию!

– Товарищи солдаты, наши доблестные кавалеристы! Прав Макар Сонин, что нельзя нам бежать с фронта…

«Макар Сонин, сват, батюшки, наш летописец!.. Макар Сонин – большевик!» – подался в седле Устин…

– Нельзя открывать фронт, отдавать германцам на растерзание нашу Россию. Нам надо готовиться к большим, очень большим испытаниям. Только социалистическая революция может дать мир народам, спокойствие на земле. Временное правительство не даст нам ни того, ни другого. А раз так, то война. Снова война! Мир или новая революция, хотя она так и так неизбежна. Мы, солдаты российские, должны сказать Временному правительству свое твердое: «Нет войне!» – закончил под одобрительный шум свое выступление офицер-артиллерист, в котором Устин без труда узнал побратима. «Вот тебе раз! Пётр Лагутин тоже большевик! Когда он успел переметнуться в стан большевиков? В стан предателей народа, немецких шпионов? Командир батареи, прапорщик, знающий и умелый офицер, которого любят батарейцы, конники, и враз – чужой».

– Не слушайте их! Они, и верно, большевики, которые хотят продать Россию. Продать, чтобы под эгидой германцев править нами, – влетел на лафет Туранов. – За смерть гвардейцев им нет прощения! Мы скажем вам «нет», господа немецкие шпионы! Нет миру, даешь войну, и войну до победного конца! В этом нам помогут союзники. Дадут нам денег и оружие. Мы должны победить. Если нет, то будем мы спины гнуть на германцев и господ большевиков. Ленин – это ихний голова, будто бы сейчас сидит в Берлине и с самим кайзером чаи распивает. Вот так-то! Он готов продать наш народ с потрохами, абы самому стать большевистским императором.

– Молодец, правильно, все большевики – немецкие выкормыши! – раздались в толпе разрозненные голоса.

– Мы социал-революционеры, я лично поддерживаю выступление предыдущего оратора, георгиевского кавалера. Воевать надо до победы, отстаивать честь России. Смею вас заверить, что большевики приведут Россию к еще большей разрухе, к анархии в промышленности и в войне, потому что они сплошь безграмотны и серы. Им нужна кровь русского народа, которую они пустят совместно с германскими солдатами…

– А это еще кто? – спросил Устин Ромашку, своего ординарца.

– Этот из пополнения.

– Откуда эта нечисть появилась в моем батальоне?

– Это уж вам знать, господин штабс-капитан, – пожал плечами Ромашка.

– Всех в три шеи гони, а того солдатика и Петра Лагутина придержи. Сам буду с ними говорить.

Ромашка молча подошел к эсеру, сдернул его с лафета, дал по шее, повернулся к Устину, будто спросил, мол, еще кого бить?

Устин прошел к центру сборища, прищурил голубые глаза, тихо сказал в наступившей тишине:

– Я не мыслю, что кто-то из моего батальона дезертирует. Но хочу сказать господам и товарищам: кто хочет оставить батальон добровольно, пока мы не приняли присягу на верность Временному правительству, тех я своей властью отпускаю. Но, как только мы присягнем новому правительству, дезертиров и говорунов буду расстреливать собственноручно. Всё. Можете расходиться.

Устин повернулся к Макару Сонину:

– Ну здравствуй, Макар Алексеевич, рад тебя видеть в новом обличье! Здравствуй и ты, Пётр, тоже рад видеть тебя. Я знал, что ты с большевиками, но как-то не вязалось, что ты, раскольник-старовер, возьмешь сторону большевиков-анархистов. Приглашаю вас в блиндаж. Ромашка, готовь чай! Есть желание поговорить с товарищами. Туранов, ты тоже заходи.

Бережнов не кричал на своих подчиненных, как это часто делали другие. Неприсягнувшая армия – это пока что толпа, которая живёт и держится на вере в командира.

Устин сел на чурку, подпер руками подбородок и глубоко задумался. Вошли побратим и сват. Вяло бросил:

– Садитесь кто где хочет. Садитесь, садитесь, не на допрос вызвал. Вольны вы пока в думах, вольны в делах – не присягали. Но хотел бы я всё же знать, на чьей вы стороне?

– На стороне русских, на стороне России, – спокойно ответил Макар, бросая вещмешок на нары. – Вы хотели бы верить Туранову и тому эсеру, что мы шпионы? Зряшно. Мне, нам, большевикам, куда больнее, чем этим говорунам, видеть Россию в поражении.

– Туранова не трогай. Он с первого дня войны со мной. Трижды ранен, но ни разу не ушел в лазарет.

– Хорошо. Неужели ты не понимаешь, Устин…

– Прошу без «ты», Макар Алексеевич! Называйте меня «господин поручик», вернее, «господин штабс-капитан». Еще не привык к новому званию.

– Как прикажете! Неужели ты не понимаешь, господин штабс-капитан, что иного выхода у России нет, как заключить мир?

– Если понимаю, что же прикажете делать? Царь пытался заключить мир…

– Затем, чтобы утопить Россию в крови. Нам не такой мир нужен. Нам нужен мир, где каждый бы получил свободу, землю, гражданские права.

– Разве у тебя этого нет?

– У меня есть, но у других этого нет. Надо, чтобы было у всех.

– Да, Макар Алексеевич, не ожидал я от тебя такого поворота.

– А ты можешь ожидать, какой ты сделаешь поворот в этой коловерти? Придет час, когда ты встанешь на росстанях и не будешь знать, куда пойти, куда послать своего Коршуна. Увидел я его и обрадовался, будто дома побывал.

– Оставим восторги! А если Временное правительство даст народу и Учредительное собрание, и Советы, тогда что вы запоёте?

– Мы будем петь то же, что и пели, что вся власть народу, всё для народа. Временное правительство может и дать народу власть, чтобы поиграть в демократию. А когда его сторонники, если это только удастся, выиграют войну или успеют заключить мир, то попытаются сделать то же, что хотел сделать царь и его приспешники – задушить крамольников.

– А ты что молчишь, побратим?

– Макар дело говорит, а я слушаю.

– Макар Алексеевич, вы чей? Откуда и куда следуете?

– Направлен партией большевиков для работы с солдатами.

– Хорошо, выполняйте задание. Но прошу сию же минуту покинуть расположение моего батальона! Вы поняли? Сию же минуту, или я схвачу вас и прикажу расстрелять!

– Подымется рука?

– Должна подняться, когда дело касаемо всей России.

– Хорошо. До свиданья, господин штабс-капитан!

– До свиданья, Макар Алексеевич. А ты, Лагутин, останься. С тобой будет особый разговор.

– Нет, господин штабс-капитан, не след мне оставаться. Охолонь чуток, тогда и поговорим. Спокойной ночи!

– Ну что ж, идите отдыхайте. И верно, поговорим позже…

9

Март. Первый месяц весны, радостный месяц, если бы не война. Хрусткие лужицы по утрам, пора готовиться к пахоте. И мужики, которых загнали в окопы, жадно принюхивались к земле, грустили. Руки соскучились по мужицкой работе, сердца соскучились. Вздыхали, лениво стряхивая с ладоней землю.

Враждующие стороны молчали. Не война, а сидение в окопах. Никто не стрелял, никто не хотел идти в наступление. В окопах сидят кавалеристы полка Ширяева, занимает отрезок фронта и батальон Бережнова. С флангов – пехота, позади – артиллеристы. Тишина.

Еще одно тихое и морозное утро, которое, как и прошедшие, не предвещало боя. Но вот в окопах зашевелились солдаты. Гул, топот ног, шорох земли…

Устин поспешно оделся, выскочил из блиндажа, остановился на бруствере. Из окопов выползали российские солдаты, выползали без оружия и кучно шли в сторону германских окопов. И оттуда тоже выходили солдаты в мышиных шинелях. Устин понял, что началось братание. Кто его подготовил? Всё ясно, впереди русских шли Пётр Лагутин, Гаврил Шевченок и еще с десяток предводителей. И вот стенки сошлись. Остановились на ничейной полосе. Минуту постояли друг против друга, затем с ревом и криком смешались. Нет, это был не кулачный бой, это встретился мужик с мужиком. Солдаты обнимались, целовались, трясли руки, хлопали по плечам, плакали. До Устина доносилось:

– Рот фронт!

– Мир! Дружба!

– Пах-пах нету!

– Гутен морген!

Смешал бог языки, но можно руками и глазами договориться.

Потемнело в глазах у Устина, голова пошла кругом. Предательство! Разве не от пуль этих людей погибли его лучшие кавалеристы, друзья? Разве не эти люди подняли меч против России? Закачался. Сколько крови, и всё напрасно! Разум помутился. Бросился к пулемету, чтобы дать очередь по своим, по врагам, все они сволочи, все они предатели! Большевики! Бей гадов! Припал, сейчас полыхнет послушный пулемет… Но…

На Устина навалились, скрутили…

Русь, послушная и покорная Русь, покатилась в пропасть. Русь, которая месяц назад шла в бой, гнила в окопах – выпряглась! И та Русь, которая точила пушки и винтовки, тоже перестала быть послушной. И та Русь, что брела по распутью, по пыльным дорогам, брела с суковатой палкой, с сумой за плечами, тоже вздыбилась. Страшно. Старая Русь преобразилась! Отбросила суковатую палку, подняла винтовку, но не против германца-мужика, а против своих же.

Устин очнулся в блиндаже.

Значит, всё. Значит, нет уже России, а есть толпа непослушных солдат. И у солдат давно исчезло смирение. Суровы стали лица, тяжел и решителен взгляд. Погибнет, пропадет Русь!

В блиндаж влетел полковник Ширяев, заорал:

– Ты, командир гвардейского батальона, ты, прославленный солдат, как ты позволил брататься с врагом?

Эко не к месту, не дал додумать, что будет и как. Вскочил Устин с нар, зло посмотрел на Ширяева, тихо ответил:

– А вы пойдите и верните. Идите, идите. Запретите им брататься. Я не смог. Да и не смогу. Туранов, а моя рота ушла ли?

– Нет, господин штабс-капитан, она с вами.

– Вот вам и ответ, господин полковник. Но ежли бы ушла и рота, то я тоже промолчал бы. Все хотят жить, и германец тоже. Идите и поговорите с солдатами, может быть, вас поймут. Я говорить не умею. Хотя дед Михайло учил меня риторике, но не доучил, видно. Стрелять умею, рубить тоже, командовать, ежли солдат послушен. На большее неспособен.

В России будто бы тишина. Но не верит Устин той тишине, он уже слышит дикое и заполошное: «Бей! Круши! Мы старый мир разрушим…» А что будет затем? Вчера прищуренный глазок винтовки смотрел в спину Устину. Обернись Устин, и пуля вонзилась бы между лопаток. Чувствовал, но не обернулся. Не нажал на спуск стрелок. Может быть, струсил, а может быть, пожалел мужицкого офицера? А сегодня этот мужицкий командир чуть не полоснул из пулемета и по тому неизвестному стрелку, и по своим ребятам. В глаза им не может смотреть Устин, и потому, что они братались, и потому, что он, командир, чуть их не убил.

– Ромашка, кто видел, что я бросался к пулемету?

– Я и Туранов, остальные глазели на братание.

– Страшно мне, Ромашка. В Питере били своих, здесь я чуть не оказался карателем. Но ведь и наши неправы… Брататься с врагом! С теми, кто убивал наших! Это всё равно, что руку убийце подать.

Опомнись, Русь, остановись, присядь на придорожный камень, подумай! Еще есть время подумать. А если без дум, то превратишься ты в разворошенный муравейник. Это жутко, Русь! Это страшно!

Пришло письмо от Колмыкова. Он писал, что, мол, работы по горло, занят организацией антибольшевистской армии, чтобы преградить путь большевизму, который может хлынуть и на Дальний Восток.

Устин нервно захохотал, сминая письмо.

– Вот те и большевик! Ошибся генерал Брусилов. Не большевик Колмыков, а самый обычный авантюрист. Хотел быть в глазах солдат героем, на том и играл. Трус и сволочь! Большевик и антибольшевик. Уж, скорее, кто был крамольником, так Иван Шибалов. Этот-то читал даже на фронте запрещённую литературу. Читал Плеханова и Ленина. Из прочитанного делал выводы, говорил о будущем России Устину. Чего скрывать, не один пуд соли они вместе съели. Не раз спасали друг друга от смерти. Шибалов грамотен, начитан. Учился в Петроградском Технологическом институте, перед войной его выставили, ушел в школу прапорщиков, служил, затем война. Был эсером, но, когда ему предложили совершить террористический акт, ушел из этой партии. Только и сказал: «В спину стрелять не буду». Он еще в начале войны говорил Устину: «Эта война поднимет мир на дыбы. И Россия, лапотная и голодная Россия, такое выкинет, что мир удивится. Она превратится в огромное поле боя, где стрельба в спину станет обычным делом. Воевать будут все, даже те, кто не хотел бы. Война всех затянет в свою воронку».

Прав оказался Иван Шибалов. Поздно взывать к разуму и кричать, мол, стойте, люди! Пусть в этом мире восторжествует разум! Поздно: люди перестали понимать друг друга. Глыба уже поползла с горы, жди большего обвала, который сомнет и перекрутит мир. Поостерегись, Устин. Первый аккорд дан. Будет и второй.

Мечется Устин. Обманули его царь и генералы, струсили, предали! Хотя не так уж плох был для Устина царь Николай Второй. Храбрых, похоже, любил, хотя сам, как оказалось, был не из храбрых. Отказаться от престола… Да что там! Саблю вон – и в бой! Нет, не выхватил он сабли, чуть шикнули на него, и он, покорный, сдался. Показалось, что царь пристально посмотрел Устину в глаза и отвернулся. Жалко стало Устину царя.

Где сейчас Иван Шибалов? Уж он-то бы объяснил что и как. Помог бы выбраться Устину из трясины, которая начала засасывать. Ранение у Шибалова было серьёзное, больше года может проваляться в госпитале. Не повезло. А может быть, наоборот: всё передышка. Вот бы и Устину так, отупел уже от крови и войны…

Вспомнилось, как они с Шибаловым находились в разведке, где батальону приказано было не вступать в бой, а узнать намерения противника. Шибалов отобрал самых отчаянных. Они ушли за линию фронта, лежали в рощице, считали пушки, солдат. Лавина передовых войск противника прошла. Шибалов, пожевывая соломинку, размышлял вслух:

– Самые опасные для нашего строя – это большевики. У них самая ясная и чёткая программа. У них точные и далеко идущие планы. Они поведут за собой народ, сомнут всех противоборствующих и инакомыслящих. И на развалинах старого мира будут строить новый. Программу большевиков ты знаешь. Вот что они сделают, когда победят: накормят народ, ибо сытый ворчать не будет, затем дадут народу грамоту, приобщат его к мировой культуре, чтобы народ не просто жил и шел за лозунгами, а понимал бы суть и программу нового строя. Строя без капиталистов и помещиков. Это всё реально. И тогда, когда наши люди будут грамотны, учёны, пусть кто-то попробует нас победить…

Сколько у тебя в роте грамотных, умеющих написать письмо? Пять-десять человек. А самый грамотный ты. Но и ты далек от всеобщей культуры. Далек от понимания законов развития общества. А будь у тебя в роте все как один грамотные, знающие, это были бы не просто головорезы, а грамотно воюющие люди. Легче было бы тебе с ними или нет? Легче.

Но наше далеко неразумное правительство не хочет дать грамоту народу, сделать его культурным. Почему? Всё просто: серятиной управлять легче, меньше раздумий, меньше крамолы. Боясь народ, оно забывает, что с отсталостью народа отстает и наша промышленность, сельское хозяйство. Ты обратил внимание, что, чуть грамотнее мужик – он тут же выбивается в крепкие хозяева, чуть грамотнее рабочий – он тут же выбивается в мастера? Вот и ты стал командиром потому, что грамотен, мыслишь шире, чем простой солдат. Поставь на твое место безграмотного мужика – он не проведет так умно бой, чтобы малой кровью, он бросит солдат на пулеметы, нахрапом мужицким захочет взять.

– Но ведь есть у нас безграмотные, но умные солдаты.

– А кто сказал, что наш мужик дурак? Он самый умный среди народов, но он сир и нем. Будь наш мужик грамотнее, то давно бы потеснил своим плечом высокоразвитые капиталистические страны. А мы пока страна сохи и мотыги. Будь так дальше, то азиаты скоро нас обгонят. Стыд и срам!

– Хорошо, а ты-то согласен с их программой? – спросил Устин.

– Если честно, то у меня есть ряд сомнений. Вот их клич: «Мы старый мир разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим, – кто был никем, тот станет всем…» Это опасный и дикий клич! Создатель этого гимна, как я понимаю, подразумевал крушение отжившего строя, а не просто разрушение старого. Я говорил с солдатами-большевиками, люди, конечно, безграмотные, но поднаторели в чем-то. Так вот они говорят, что надо крушить церкви, соборы, уничтожать все произведения культуры. Умно это или нет? Нет, конечно. Это обычная геростратовщина. Для умного человека гимн понятен, для дурака – призыв к разорению, к сносу сложившегося веками, и таких дураков наберётся несколько возов. Это-то и будет крушением России. Но не только это. Я не согласен и с тем, что надо полностью разрушить государственную машину и создавать новую. Это очень опасно. Любые реформы, любые нововведения опасны для такого гигантского аппарата. Понимаешь ли ты, что такое государственная машина, государственный аппарат? Нет? То-то, что нет. Это, брат, огромная разветвлённая система государственных органов и должностных лиц, которая движет миллионами нитей. Это императорский двор, это министерства, это всевозможные комитеты, это армия и полиция, банки, фабрики и заводы, это дипломатические отношения с другими государствами, торговые соглашения, военные, это все мы – люди, которые тоже вовлечены в эту машину. Представь, что государственная машина враз разрушилась. Что воцарится? Анархия, и только анархия. Всё надо строить заново, строить на пустом месте. А ведь то здание создавалось веками, по кирпичику собиралось. Развалить легко, а где брать новые кирпичи, как строить новую машину? Строить свои, отличные от других, государственные традиции, понятия? На это потребуются века, дружище! Века! Начнутся поиски, находки, потери, а жизнь спешит, жизнь торопит. Хорошо, если во главе той машины встанет умница, а не дуболом, тогда, может быть, сроки создания машины сократятся. Нет – от добрых намерений большевиков останется куцый хвост.

Шибалов задумался. Устин пытался представить то, о чём говорил его командир. Но не мог. Виделось что-то хаотическое, страшное.

– Я так думаю, что даже малая ломка той машины повлечёт за собой шаг не вперед, а назад. А тут хотят сломать полностью, – продолжал делиться своими сомнениями Шибалов. – К государственной машине надо подходить, как к хрупкой вазе. Я за дворцовые перевороты, за революцию, но за те, которые бы улучшали государственную машину, а не уничтожали ее. Это гибель. Ни один болт или гайка не должны вывалиться из той машины. У аэроплана убери один болт, и он рухнет на землю. Так и здесь. Но у большевиков иного выхода нет. Они противопоставляют себя всему государственному аппарату. Машина может пойти вразнос. Вот и будем смотреть, как она выйдет из того виража.

– Но ведь ты сам говорил, что старая машина рушится?

– Рушится, Устин, рушится. Но её надо не разбивать колуном, а чинить. Заменять устаревшие узлы и механизмы.

– Большевики, и не только большевики, хотят всюду создать Советы. Наши в старину тоже жили Советами. Что из этого получится?

– Получится чепуха! Это дань демократии, и не больше. Если в старину, с тем узким кругом государственных интересов, можно было управлять Советами, то сейчас это невозможно. Ты уяснил суть государственной машины, уясни и дальше, что Советы умным деятелям только руки свяжут, а дураку и сто советчиков не помогут.

– Выходит, что во главе нашей империи праведно стоит царь?

– Нет. Царь изжил себя. Он консерватор, оброс друзьями, которые, как и Советы, не дают ему даже поиграть в демократию, не то чтобы что-то изменить в той машине, дать какие-то свободы. Нужен вождь, умный вождь, который бы жил интересами народа, а не собственными. И даже если у того вождя будут Советы, то теми Советами будет управлять он, а не Советы им. Только так, и не иначе.

– Мне тут один эсер долдонил, что Россия пойдет по пути Америки.

– Тоже чепуха. Если власть возьмут в свои руки большевики, то они американского демократизма у себя не допустят. Почему? Да потому, что это снова будет капитализм. Большевики, как никто другой, понимают, что в Америке не совершить революцию, ибо там большая часть народа сыта, одета и грамотна. Значит, условий для социалистической революции нет. А пусти бы мы Россию по американскому пути? Ничего бы не изменилось, кроме того, может быть, что бурно начала бы развиваться промышленность, ибо частнособственнические интересы – превыше всего. Надо бы повернуть Россию на путь социализма, ан нет. Того народ не хочет. Сейчас же всё налицо: война, голод, разруха. Народ обозлён, народ пойдет за тем, кто поманит его куском хлеба, миром.

– Знаешь ты много, Иван, а вот почему-то не идешь за большевиками. Так ведь можно остаться на росстанях.

– Я уже сказал, почему: потому что боюсь их дерзости и размаха. Многое мне чуждо и непонятно. А потом, едва ли примут меня, интеллигентика-болтуна, в свои ряды большевики, рабочие и крестьяне, пусть даже моя мать, мой отец сами были бедными мещанами. А когда большевики дорвутся до власти, то не будут чухаться с нами, говорунами. Там всё будет просто: за нас – отбрось все сомнения, против – вставай к стенке. Вот ваш Шишканов, встречался я с ним, где он сейчас, не знаю; этот человек будет руководить Россией через револьвер, на большее у него ума не хватит. Грамоты – кот наплакал, пыжится, будто уже у власти. Еще противны мне разговоры о равноправии, где кухарка и я будем заседать в одном Совете. Всё это бред. Был и останется закон джунглей, где сильный покоряет, убивает и поедает слабого. Шишканов – сильный человек, он может подавить любую личность, но ума у него, на мой взгляд, мало. А эти разговоры о коммунах? Это же сказки для психически больных. Будет так в тех коммунах: соберутся в кучу люди разных толков, понятий, ума, работоспособности, сожрут то, что свалили в общий котел, и разбегутся. Коммуны были в первобытнообщинном строе, они были среди раскольников, но их никогда не будет среди цивилизованных людей. Просто не хватит всех благ, чтобы прокормить тех коммунаров. Это всего лишь посулы и обещания народу.

– А кто не обещает? Все партии что-то обещают, и не что-то, а почти райскую жизнь. Едут на народе, как на заезженной кобыле. Попробуй разберись в этой сумятице.

– Победит та партия, во главе которой будет стоять самый мудрый вождь, вот так-то, Устин Степанович Бережнов. И все будут душить и подавлять противников. Говорить о коммуне сейчас глупо. Коммуна может быть тогда, тут я могу снять твои сомнения, когда государство будет настолько богато, что сможет каждого обеспечить всем и вся. Но тогда вопрос, начинать или не начинать жить коммуной, останется открытым. Почему? Да потому, что к той коммуне надо будет подготовить человека, учти, каждого человека, а не массы. Это значит, выбить из мозгов жадность, рвачество, мещанство. В первую очередь человека надо готовить к той коммуне, а уж во вторую очередь – копить богатства. Вот выйдет Россия из этого кошмара и ты убедишься, что и при социальной системе твой же сосед захочет жить лучше тебя, есть слаще тебя. Закон «быть сильнее, быть виднее другого» останется в силе. Я хочу жить сегодня, а не завтра. Завтрашний день меня не устраивает. И чем больше будет богатеть народ, тем шире будут его потребности. От этого большевикам не уйти и не отмахнуться.

– Сложный и думающий ты человек, господин Шибалов. Запутаешься и многих за собой поведешь. С кем же ты будешь?

– С народом. Раз часть идей большевиков я принял, может быть, в спорах приму и вторую часть. Где можно, буду доказывать никчёмность их задумок. Если они докажут свою правоту, сдамся.

– Но ведь твои взгляды идут против большевиков? – пытал Устин.

– Взгляды, Устин, неподсудны, подсудны действия. Я всей душой против царя, но я воюю, на его стороне воюю – значит, с ним.

– Ты сам сказывал, что большевики порвали с меньшевиками, мол, их линия идет вразрез с линией большевиков.

– Но они не говорят, а действуют. Они сейчас имеют больше веса у мужиков, чем большевики. А там еще эсеры, монархисты, анархисты. То и выйдет, что большевиков раз-два и обчелся. Но они, и только они, поведут за собой народ, а все эти откатятся.

– Потому что они люди действия?

– Да, Устин, большевики – люди действия.

– И ты нарушишь присягу, ежли что?

– О присяге, в случай чего, забудь. Будто ты и не присягал. Она как изопревшая рубаха: чем раньше сбросишь, тем скорее перестанет зудить тело. Ветерком свежим обдует.

– Пропадешь ты, Иван, с такими путаными мыслями! Сгинешь, – тяжело вздохнул Устин.

– Пропаду, это точно. Здесь не пропаду, в другом месте пропаду. Но и ты не жилец, ежли будешь придерживаться монархии. Изгнила она. Держись большевиков, и твой Коршун придет к финишу первым.

– А если нет, если я буду воевать против большевиков, тогда как?

– Тогда встретимся на том свете и всё обсудим, – хохотнул Иван.

Через день, когда они возвращались из разведки, Шибалова посекло шрапнелью. Вот уж невезуха! Так, в беспамятстве, и увезли в лазарет. Где он сейчас? Что с ним? Никто ничего не знал.

Теперь Устин один. Один со своими мыслями и сомнениями. Побратим, Пётр Лагутин, его сторонится. Большевик и монархист – разница есть. Хотя этот монархист свергал царя. Но свергал во имя другого царя. Не получилось. Где и как просмотрел Устин побратима? Когда и почему нарушил побратим завет деда Михайло – жить в дружбе и согласии? Кто это похерил? Война, только война!

И снова братались кавалеристы Бережнова. Вернулись радостные и возбужденные. Уже не отводят глаза, а дерзко и с вызовом смотрят на командира, что, мол, не кричишь, не сучишь ногами?

Сегодня с утра сунулись снова брататься, а по ним из пулеметов, винтовок, пушек. Около сотни добрых ребят полегло. Германцы заменили у себя ненадёжную часть. Всыпали нашим. Но и наши взорвались – и огулом в бой. Смяли германцев, добрую половину перебили…

10

Закипает Россия, как сталь в ковше сталевара, выплескиваются шлаки, стекает накипь, рождается новая сталь.

Над городом серые тучи, накрапывает дождь, ветер рвет и хлещет, гнёт деревья в дугу. Неуютно.

Федор Козин во Владивостоке. Никитин устроил его плотником в вагоносборочные мастерские. Здесь его застала февральская революция. Весть о ней пришла 14 марта, а телеграммой подтвердилась 15 марта.

Суханов, как его звали в народе, Костя, сын вице-губернатора, вместе с другими включается в работу. За Сухановым тянется молодёжь, за Сухановым тянутся рабочие. Он вождь и трибун, теперь он уже осуждает действия большевиков Владивостока за то, что они до сих пор не отмежевались от разных партий. Он поддерживает Пражскую конференцию. Ставит перед Никитиным вопрос, кем он будет, останется ли в лагере анархизма или полностью перейдёт на платформу большевиков. Никитин колеблется. Анархические идеи вжились в него глубоко. Но…

А город шумит: митинги, собрания, споры, раздоры. Но все едины в том, что если нет царя, то должна быть новая власть. В Народный дом хлынула грязная, пропахшая потом толпа: рабочие, солдаты, крестьяне. Все требовали создавать Советы, чего же ждать указов сверху! Царю дали по шапке, чего же еще раздумывать? Советы, и только Советы! Бей! Круши! Наша взяла!

И первый бой с эсерами и меньшевиками. Кое-кто вспомнил Валерия Шишканова, тогда его предложение о размежевании показалось многим чуждым, сейчас все встало на место. Вспомнить хотя бы то, что меньшевики и эсеры потребовали на заседании создать отдельный Совет солдатских депутатов, чтобы оторвать солдат от масс, повести за собой. И здесь, на этом собрании, Никитин, как никогда, увидел ту пропасть, в которую втягивала его эта политическая борьба. Лица своих друзей увидел. Заметался. А тут еще Федор Козин, которому Никитин так много помог, поднялся на трибуну и заговорил горячо и возбужденно:

– Ну и мудры же вы, господа анархисты, эсеры, меньшевики. Солдатский комитет! Оружие ближе к себе? Да знаете ли вы, что солдат, мужик и рабочий – это един кулак. Вчера он был мужиком, рабочим, завтра он будет солдатом. Я был солдатом, сейчас – рабочий. Не выйдет, не пройдет! И нам метаться от одного Совета к другому не след. Мы все должны быть едины, ибо у нас беды едины. Война охомутала всех одним хомутом.

– Верна-а!

– Правильна-а!

– Совет должен быть единым, дела тоже у нас едины! Мутильщиков за ноги – и в море! – рыкал зал.

Никитин задумался. Козин же продолжал:

– Вот Никитин, хороший мужик, помогает рабочим, а в голове – ералаш. Подай ему государство без власти! А без власти наш мужик и до ветру не ходит. А дай им волю да безвластие, они друг другу горлянки перепилят то за землю, то за бабу. Конфедерация труда и разные там союзы – дело хорошее, но над всем этим должна быть власть. Не будет – значит, и России не будет!

Выступали рабочие, солдаты, требовали создания единого Совета. И проголосовали за единый Совет. Для организации было предложено создать бюро из семи человек. Туда вошли Суханов, Никитин и другие товарищи.

Суханов, имеющий еще мало опыта как государственный деятель, при всем этом повёл правильную политику. Первое, что он предложил Никитину, – порвать с анархизмом и переходить на платформу большевиков. Если тот этого не сделает сейчас же, то рабочие его отринут.

Никитин понимал неправоту своих суждений, но было не так просто отказаться от своих идей, выношенных за многие годы. Государство без власти. Ни угнетателей, ни угнетенных. Хорошо. Может быть, хорошо. Но видел, что массы не принимают всерьез идеи анархистов. Без власти, и верно, может быть чёрт знает что.

На первом же собрании постановили: считать Советы центром для всех трудящихся города Владивостока и прилегающих поселков. Началась борьба, где могли победить только выдержанные и сильные.

В это время офицеры Владивостока во главе с поручиком Зосимом Тарабановым пытались создать свой Совет. Козин и Никитин немедленно прибыли на Русский остров. И здесь Никитин увидел, что только сильная власть, а не анархия может поставить Россию на ноги. Тарабанов был ранен, готовился после выздоровления выехать на фронт, но революция задержала его в этом городе. Он говорил по-военному четко:

– У всех создаются Советы: у рабочих, солдат, крестьян, – а как же быть нам? Кто мы? Если мы люди, выброшенные за борт истории, тогда прикажите нас расстрелять. Если мы люди, отторгнутые Россией, то прикажите нас изгнать за пределы России. Мы тоже люди, мы тоже хотели бы чем-то помочь возрождающейся России. Вы, господин Никитин, анархист, а мы офицеры, которым безвластие – это нож в сердце. Мы привыкли не рассуждать, а выполнять приказы командиров.

– Я не анархист, я большевик. Вы, господин Тарабанов, просто плохо были информированы.

– Значит, перекрасились. Но это дела не меняет. Я повторяю, что у нас тоже должен быть Совет, где мы могли бы решать, как и все, государственные вопросы. И мы их будем решать, хотите вы того или нет.

Никитин спокойно ответил:

– Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов – это новая революционная власть. Та власть, которая будет стоять только на защите интересов угнетенных. Вы же, люди белой кости, как были, так и остались угнетателями. Но если вы перейдете на нашу сторону, будете во всем поддерживать наши Советы, то вы с нами. Готовы ли вы отбросить прошлое и встать на новые позиции?

– Хэ, – хмыкнул Зосим, тот самый Тарабанов, который ходил в бой со стэком в руке, с папироской в зубах. За все бои он не убил ни одного противника, утверждая, что такую работу должны выполнять солдаты, а дело командира – командовать. С ним соглашались и не соглашались, но видели в нем боевого командира. Некоторые боевые офицеры даже подражали ему, бравируя своей храбростью. – Готовы ли? Может быть, и готовы, даже готовы защищать интересы России, но кем же мы будем? Кто наши интересы защитит? Выходит, что офицера может ударить, плюнуть ему в лицо любой хам? А будь у нас Совет офицерских депутатов, то мы могли бы за себя постоять. Мы готовы хоть завтра присягнуть на верность Временному правительству и, присягнув, защищать интересы России, а это значит, и интересы народа. Но если вам не нужны офицеры, если вы готовы сами нести всё бремя войны и власти, то я готов снять погоны!

Тут же картинно и демонстративно сорвал с себя погоны.

– Записывайте меня в рядовые! Я с сегодняшнего дня солдат России.

Никитин растерялся. Выходило, что Россия отвергает русских офицеров. Не знал, что и сказать. Но его выручил Козин, он ровно заговорил:

– Хорошо вы сказали, Зосим Карпович! Солдатам без офицеров нельзя, но и офицеры без солдат – никто. Переходите на сторону народа, на сторону солдат, и будете у нас красными командирами. Будем вместе защищать рабоче-крестьянскую власть. Нашу с вами власть, где не будет царя и угнетателей. Все скопом, дружно возьмемся за дело – и победим. А те, кто стоит за монархию, те, как ни крутите, будут нашими врагами. Вливайтесь в наш Совет, делайтесь нашими командирами. Милости просим! – широким жестом пригласил за собой господ офицеров Козин.

– Монархии уже нет, а есть Временное правительство, которое взяло всю полноту власти на себя. Мы готовы принести присягу новому правительству, так будьте и вы готовы признать нас, дать нам возможность создать свой Совет. У всех Советы, только у нас их нет, у тех, кто вместе с вами проливал кровь на полях России. Мы будем безгласны, будем безвластны.

– Да, мы отняли у вас власть, но мы готовы снова её дать вам, если вы будете с нами. Что, не хочется? Смердит, что солдат будет вмешиваться в дела командира? Не по нраву рабоче-крестьянская власть? Тогда решайте сами. Совет же мы запрещаем вам создавать! – отрубил Козин.

– Но это же узурпаторство. Это диктатура!

– А вы не тем же занимались? Потому молчите! – закончил Козин и вытер потный лоб рукавом шинели.

Большевики ушли. Тарабанов вскочил на стул и горячо заговорил:

– Господа офицеры! Всем теперь понятно, что мы стали никем? Нас превратили в ничто товарищи большевики. Предлагаю всем держать порох сухим. Они были плебеями, теперь ими станем мы. Что сделали плебеи? Они отобрали у нас власть! Мы должны сделать то же. К оружию! Не сдадим свою власть оборванцам. Пусть каждый из вас поклянется, что отомстит большевикам за поруганную честь!

– Шумишь ты много, господин поручик, – бросил полковник. – Честь? Что они тебе, девственность нарушили? Нет? Тогда не шуми.

Седоусый полковник, подперев голову руками, продолжал:

– Я не буду подсчитывать ошибки царского правительства, их было много, но начнем с ошибок большевиков. Они отторгли нас и тем самым поставили нас вне закона. С первых шагов сделали нас противниками, а это значит – врагами. А если бы они, захватив власть, пригрели нас, то уверяю вас, господа офицеры, большая половина нашей братии встала бы на сторону большевиков. Лучше иметь лишнего друга в этой борьбе, чем врага.

– Вы предатель! К стенке вас надо! – завопил пьяный Тарабанов.

– Помолчите, мальчишка, – остановил крикуна полковник. – Дайте вслух подумать. Предположим, они берут власть в свои руки, и мы с ними. Они же спокойно заменят нас своими командирами: неугодных – к стенке, угодных оставят при себе. В их руках будет телеграф, армия, вся государственная машина, аппарат подавления инакомыслящих. Так? Так. Они, как коршуны, начнут следить за действиями каждого командира, каждого подозрительного человека, как это было и при царе, где каждый третий – сыщик. И вот вам вывод из всего сказанного: у большевиков еще не созданы органы управления и подавления, большевики пока еще слабы. Сейчас мы самая сильная сторона. Так что, господа офицеры, мы еще вернём царя и его двор. Пьянство прекратить, слюни подобрать, вперед и с песней! Но пока надо ждать, пока надо прощупывать слабые стороны большевиков.

Не спали в ту ночь и большевики. Они понимали свое меньшинство, свою слабость. Суханов обеспокоенно и взволнованно говорил:

– Положение наше неустойчиво, шатко. Большевики только во Владивостоке. В других же городах засилье наших противников. Готовятся заговоры, создаются подпольные организации по борьбе с большевиками. Значительная часть рабочих с нами. Наша первостепенная задача – оторвать крестьян от меньшевиков и эсеров.

– Пошлите меня в Ольгинский уезд. Мне там многое знакомо, – подал голос Козин.

– Как раз Ольгинский уезд нас меньше всего беспокоит. Шахтеры Сучана прочно взяли власть в свои руки. Но вот в других уездах дела плохи. Там мы терпим одно поражение за другим, – резковато ответил Суханов. – Владивостокская городская дума создала КОБ – Комитет общественной безопасности, скорее, Комитет общественной опасности[51]. Они обязательно попытаются подчинить себе гарнизон города. Тогда Советы падут, будут разгромлены в своем зародыше. Что мы можем противопоставить нарастающему контрреволюционному движению? Почти ничего. В годы столыпинской реакции большевики Дальнего Востока и Сибири были разгромлены. Мы долго работали совместно с другими партиями, не порывали с ними идейно и организационно, теперь пожинаем плоды. Пролетариат здесь слаб и разобщен. Не подготовлен, чтобы понять всю сложность нашей борьбы. На то, чтобы продолжать революцию, они отвечают, мол, уже была одна, царь свергнут, зачем же вторая? Меньшевики увели у нас из-под носа крестьян и рабочих-ремесленников. Прав был Шишканов: нам надо было с самого начала растить ряды нашей партии, вовлекать сознательных в нашу борьбу. И сейчас нам надо не распыляться, а вести борьбу за Владивосток, затем уж за другие города. Упразднить Комитет общественной безопасности, крепче брать власть в свои руки.

11

Известие о революции привез в таежную глубинку Семен Коваль. Но не стал о ней говорить встречным и поперечным, а попросил Рачкина собрать богатых мужиков, староверов, волостную управу, мол, кое-что хочет сказать. В Чугуевке собрался тайный сход. Коваль встал у стола, заговорил:

– В Петрограде революция. Царь низложен. Власть перешла в руки Временного правительства. Я как анархист уполномочен Всероссийской организацией анархистов помочь вам создать в этом краю таежную республику, где не было бы Советов, а были бы федерации землепашцев, свободных людей. Вот вам мой мандат. Посмотрели? Буду говорить дальше. Нам надо всем сплотиться, сплотить свои силы, создавая дружины, отряды, а может быть, и армии. Мужицкие армии, которые могли бы защитить свой край от грабежа буржуазии, от грабежа министров-социалистов, от грабежа и насилия большевиков – всех, кто словом или делом посягнет на вашу свободу, на вашу демократию. Я еще в центре был наслышан, что Степан Алексеевич Бережнов создал здесь крепкие дружины для борьбы с хунхузами. Теперь эти же дружины пригодятся нам, чтобы бороться с еще более страшными хунхузами – с социалистами, которые хотят насадить народу диктатуру пролетариата.

– И где ты так научился говорить? – крутнул головой Исак Лагутин. – Раньше и двух слов связать не мог.

– Жизнь научила. Да и дело-то не в этом. Наша задача – не допустить вторжения Советов в нашу волость, пусть пока здесь останется земское управление, но когда победит анархизм во всем мире, тогда и земское управление упраздним. Всё упраздним! Каждый человек будет жить, как его душа пожелает. Делать то, что его руки могут делать, а не по приказу свыше. Мы будем жить своими федерациями, своими общинами. Видится радость человеческая в том, чтобы жить свободно, чтобы быть творцами своей жизни. Степан Алексеевич, сколько в вашей дружине человек?

– Полтыщи уже набралось.

– На пока хватит, будем ставить здесь свою республику анархистов. Староверы же все века были анархистами, думаю, что и здесь они пойдут с нами.

– Надо еще будет посмотреть, что это за дорога. Кто же будет правителем той республики анархистов?

– Правителя не будет, а будет федерация землепашцев, все скопом будем решать наши государственные дела. Сходом, если хотите. Возможно, будут чуть позже и председатели наших федераций, которые будут соблюдать демократическую законность, порядок. Анархия, и только анархия, может дать стране спокойствие и порядок. Так что за дело, друзья и товарищи!

– Всё вроде и хорошо, – с сомнением протянул Хомин, – но как же жить без купцов, аль как там, буржуазии? Я ить давно рвусь в купцы.

– Ну и рвись. Будь купцом, но не таким, какие были. Купцом честным, чтобы не угнетал народ.

– Честным? Да разве же можно по чести стать купцом? Без обмана купцом не станешь.

– Станешь, когда у нас будет свободный труд, свободная торговля без налогов и пошлин. С этим спешить не будем, а будем делать то, что нам под силу. Победит анархия – она никого не даст в обиду.

– Шишканов почти то же говорит, но он большевик, – вставил Вальков. – Эко всё путаете!

– Большевистская программа только сулит много, но когда придут к власти большевики, то от той программы и крошки не останется. У них бандитская программа: отобрать у богатых, отдать бедным. У анархистов такого не будет. Но и не будет таких миллионщиков, как Чурин, Бринер, Пьянков и иже с ними. Мы этих-то потесним, но никогда не тронем свободного купца или мужика.

– Шишканов говорит другое. Говорит, что только партия большевиков может дать народу всё, а остальные партии отделаются посулами, – ввернул Бережнов. Программа анархистов ему была близка. Он готов был их поддержать, но хотел знать, что за этим кроется. Ведь и Шишканов приходил к нему, тоже соловьем заливался, мол, никто не отберёт землю у того, кто её обрабатывает, никто не посягнёт на свободу мужицкую, надо только помочь большевикам сбросить власть буржуазии, поставить во главу народ. Не сговорились. Шишканов не обещал создать республику в тайге, он обещал переустроить всю Россию, в которой Бережнов снова будет в тени. Коваль – этот ближе, и задумки сходятся.

– Шишканов здесь? Его надо немедленно арестовать и расстрелять. Этот нам всю обедню испортит.

– Это за что же? – удивился Исак Лагутин, который был приглашен на эту тайную вечерю Ковалем, похоже, по ошибке. – Он ведь георгиевский кавалер, ранен не единожды. Вы ведь были дружками. Непонятно…

– Когда речь идет о судьбе России, о победе анархии во всем мире, то не может быть дружков и сватов, братьев и отцов. Отстоять Россию и анархию от посягательств других партий – вот что главное. Тем более от большевиков, которые уничтожат культурного мужика, а взамен дадут России мужика-бедняка и лодыря.

– Тем более непонятно, ведь у анархистов нет насилия, как вы говорите, господин Коваль…

– Товарищ Коваль, – поправил Лагутина оратор.

– Нет насилия, а вы готовы сейчас же убить человека?

– Если он враг свободе, враг нашей анархии, то его надо убить, и без промедления!

– Круто заворачиваете. Не выпасть бы из саней, – хмуро бросил Лагутин.

– Хватит! – оборвал Бережнов. – Дело говорит товарищ Коваль. Хоша они и вместе уходили на каторгу, но пришли с фронта разными. Шишканов – мужик мудрый, помудрей будет вас, товарищ Коваль. «Убрать»… Над этим еще надо поразмыслить.

– Так как, мужики? – пропустил обидные слова Семен.

– Дело говоришь, – поднялся Мартюшев, – но менять мы счас ничего не будем. Была волостная управа, пусть будет земская. Один хрен. А готовиться надо. В этом есть соль. Всё, что вы сказали, мне по нраву. Как другим? Те пусть и скажут.

– Мы-то можем и сказать, а как народ? – усомнился Лагутин.

– Народ будет делать так, как мы порешим, – прогудел Бережнов.

– Быть посему. Как с Шишкановым?

– Чуток повременим, – отрубил Бережнов. – Успеется. Шишканов вреда нам не делает. – Бережнова смутило то, что Коваль так легко отказался от бедняков, хотя и сам из бедняков. На это Коваль ответил, что, мол, задача анархистов – сделать всех богатыми: сегодня бедняк, а завтра богач.

Дошло и до народа известие об отречении царя. Шишканов, пользуясь указаниями Владивостокского Совета, предложил создать и здесь такие же Советы. Развернул агитацию за Советы. Выступал перед беднотой с программой большевиков, но здесь-то и допустил ошибку. Бедноты набралось не столь много. Надо было звать за собой и мужика среднего достатка, даже богатых, ведь и среди них было много противников войны, царя и его прислужников. Надо было понять, что здесь в основном жили либо бывшие бунтари, либо в прошлом безземельные или гонимые, как староверы. А прошлые обиды не так легко забываются. Мог бы получить большинство, но его не оказалось. Тем более, что основная масса бедноты ходила под Бережновым, жила его помощью и добротой. И стоило Бережнову цыкнуть, как все откачнулись от Шишканова.

Шишканов задумался. Выходило, что правы владивостокские большевики, которые убеждали звать и вести за собой всех, кто против царского строя, а не отталкивать от себя даже несогласных с программой партии, но борющихся за новый строй в России.

Коваль же оказался на волне, он выступал перед богачами, беднотой, призывал, убеждал.

– Большевики только обещают дать мужикам хлеб и землю, а мы уже её даем. Вот Степан Алексеевич Бережнов отдает часть своего земельного надела беднякам, мало землю дает, так даёт и семена для посева, чтобы каждый из нас был так же сыт и богат, как и все землепашцы. Только равноправие, только свободный труд могут вывести бедняков из нужды, а это может дать только анархия, только крепкая спайка среди нашего брата. Так за дело, товарищи! А если хотите знать программу большевиков, то она такова: взять власть в свои руки, а уж потом вершить свои земные дела. И получится, что вся власть Советам, деньги кадетам – это так называемая партия конституционных демократов, которые ратуют за ограничение власти царя; землю большевикам, типа Шишканова, который подбивает бедноту отобрать у культурного мужика землю, а хрен – вот что останется мужикам. Беднота, которой у нас наберется с гулькин нос, почнет править, обольшевичится, остальные будут у них рабами.

И Коваль победил Шишканова, легко победил, потому что не грозил обобрать богачей, наоборот, обещал каждого сделать богатым. Поддержанный народом, создал милицию, куда вошла вся дружина Бережнова, заставил дать присягу на верность служения Всероссийской организации анархистов, где каждый бы до последнего вздоха защищал эти земли от большевиков. Царь низложен, теперь только защитить землю от большевиков – и в мире наступит райская жизнь.

Коваль предложил избрать новый состав волостной земской управы, но при этом потребовал исключить из списка всех избирателей, которые поддерживали Шишканова. С ним согласились. Шишканов опротестовал эти предложения как одно из нарушений демократии. Его арестовали и бросили в холодную кутузку.

Сонин узнал от друзей о свержении царя, тут же приехал в Каменку и уже здесь узнал об аресте Шишканова. Бросился к Бережнову. Бывший наставник насупленно встретил своего противника, но промолчал. Не такие уж они враги, чтобы надо было за ножи хвататься. От Бережнова Сонин узнал, что уже избрана волостная земская управа. Лагутин отказался вмешиваться в политические распри. Стал нейтральным. Избрали председателем Коваля, членами – Мартюшева, Хомина, Бережнова, начальником милиции – Рачкина. И на первом же заседании вынесли решение расстрелять Шишканова. Правда, Бережнов снова подал голос против расстрела:

– Воевал, мытарился, многажды ранен. И вообще, Шишканов – это мой грех, его каторга – дело моих рук. Пусть живёт. Выслать, и будя.

– Он снова вернется. Такие люди, товарищ Бережнов, из своих земель не уходят, они могут уйти только в землю, – пророкотал Мартюшев. – Расстрелять!

– Непонятный вы человек, товарищ Бережнов. Ваша мягкотелость может нам боком выйти, – пожурил Бережнова Коваль.

После всего услышанного в Каменке Сонин был удивлен, когда Бережнов, несмотря на их очень непростые отношения, попросил спасти Шишканова.

– Будь он другим человеком, то не погрешил бы перед земством, а он сам по себе, он смелый и сильный человек. Спаси, Алексей Степанович. Свою братию я гоняю, как вот и тебя, но Шишканова жаль. Сделаешь?

– Не сомневайся.

– Коваль установил пароль, вы должны сказать охране «анархия», они вам ответят «мать порядка». Смените, а там уж вершите дело сами. Коваль, тот хошь и делает дело, но сдаётся мне, всё это идет не от души, а от корысти.

Холодище. За стенами кутузки ночь, сочно хрупает ледок под ногами стражников. Шишканову вечером прочитали приговор, мол, за смуту, большевизм, за раздоры среди народа приговорен к расстрелу. Какая бездарная смерть… Тем более погибнуть от рук дружка Коваля. Погибнуть и ничего не сделать! Друг… Значит, не каждый друг может быть другом. Неужели Семен враз из человека стал зверем? И всему виной Бережнов. Он бросил на каторгу, он, наверное, убедил Коваля убрать его. Позже тот же Бережнов уберет и Коваля. Он ему нужен на первый случай… Утром с ним будет покончено. Карликовые властители таежной республики не отменят приговора. А могло быть иначе, если бы Шишканов не повел здесь политику с чисто большевистской точки зрения. Надо было лавировать, подбирать друзей и среди богачей, просто быть мудрее и гибче. Прошибся, а ошибка будет стоить жизни.

В теле слабость, ноги стали ватными, страх сдавливал грудь. Умереть… Боялся смерти на фронте, но там всегда была думка, что не убьют. А здесь, здесь убьют и глазом не моргнут. А кто не боится? Кто спешит в небытие? А, то-то. Вырваться, выжить… Но как? Не вставать же на колени перед врагами? Не вымаливать же жизнь ценой предательства делу революции? Нет и нет. Смерть, как это ни странно, должна быть почётной, почётной в смелости человека. Труса никто никогда не вспомнит, и трусости не простят. Отвернутся с презрением. Значит, надо держать голову выше, принять смерть достойно. Хватит дрожать осиновым листом. Всё…

Шишканов, чтобы согреться, ходил по тесной кутузке, бил себя руками по бокам, приседал.

– Тпру! Стой, дура!

– Пароль?

Смены что-то буркнули. Разошлись.

– Не упустите, утресь всенародно будем расстреливать.

– Не упустим.

Голос знакомый, но чей? Застонал. Убьет его Семен Коваль. Сволочь, анархист, дезертир! Как его на фронте не пристукнул! Знал бы, что он пойдет на такое, то не дрогнула бы рука.

Коваль перед Февральской революцией дезертировал с фронта. Бежал с дружками в Петроград. Там уже твердо встал на позиции анархизма. По душе он ему пришелся: безвластие, федерации, возможно, и ему удастся встать во главе народа…

Звякнул пудовый замок. С хрустом вышел из косяка пробой. Распахнулась дверь. Торопятся, сволочи! Втихаря хотят расстрелять. И народу слова не скажешь. А речь Шишканов уже приготовил.

– Валерий Прокопьевич, выходи! Да не мешкай! Это я, Сонин с друзьями. Господи, да неужели не можешь пошевелиться? Хватятся, всех постреляют. Со мной Арсё и Журавушка, скоростно вызвал я их на помощь. Поди в сани, вот те тулуп. Ну, парни, с богом, не жалейте коней. Я покручусь здесь, ежли что, то уйду в сопки. Гоните в наше тайное зимовье. Пошел!

Пара сильных коней рванула с места и понесла санки по леденистой дороге. Мерцали далекие звезды, скрипели и постанывали под ветром деревья, пуржил март…

Бережнов и Коваль сидели в боковушке, лениво пили медовуху, так же лениво перебрасывались словами. Всё будто мирно, но глаза у каждого далеко не мирные. Они-то и выдавали душевную суть. Они рассказывали. Коваль уводит глаза в сторону, то же делает и Бережнов.

– Значит, будем жить без царя, а может быть, и без бога, так я понимаю? – лениво, похоже, без цели, пытал Бережнов Коваля.

– Без царя – это точно, сами будем царями, а вот без бога – того сказать не могу.

«Ну и скотина же ты! Похуже будешь моих наушников – Селедкина и Красильникова, – с раздражением думал Бережнов. – Во цари метишь! Уже чуть ли не царь: кошёвка, медвежья полость, сапоги со скрипом, денег полон карман. Худой человек. Хотя говорит дело и в дело…»

«Гад, посмел против меня выступить! Дай срок, пойдешь за Шишкановым. Припомню я тебе нашу каторгу! Царь таёжный!» – мысленно угрожал Бережнову Коваль.

– Тяжко будет народу, ежли всякие брандахлысты будут к нему подвязываться. Тяжко… – тянул Бережнов.

– А кому сейчас легко? Никому не легко. Наша задача – не допустить сюда большевизма, рвать его с корнем. Остальные партии нам не страшны. Сплошь говоруны, сплошь трусы, вот большевики – те опасны, как черная оспа, как холера. Всех сметут и всех передушат. Они четко понимают, чего хотят, куда поведут народ.

– А ты, ты разве не чётко понимаешь, что и как?

– Чётко, но поймет ли нас народ?

– Если не поймёт, значит, не чётко. Выходит, народ скорее поймёт большевиков? Так надо понимать?

– Это потому, что большевики поведут за собой бедноту, а ее у нас больше в десяток раз, чем людей с достатком. Вот пообещай тебе царство, рази ж не пошел бы ты за этим обещанием? Пошел бы, потому что это твоя извечная мечта. Большевики пообещают народу всё, поведут за собой. Земля, воля, разная разность. Вас почнут душить, притеснять. Значит, еще одна война. Мы, анархисты, не хотим насилия, не хотим войны, а большевики ее хотят, они ее сделают.

– Похоже, что вы, товарищ Коваль, боитесь?

– Не очень, но опасения есть.

– Значит, ваша программа не до конца продумана?

«Похоже, ты прибыл сюда порадеть о себе. Что же делать с тобой? То, что ты постараешься подмять меня под себя, это точно. А ежли я не дамся? Нет, спешить не надо. Коваль нужный мне человек, а когда станет ненужным, то прикончу, и весь сказ. Значит, жить дружно, драться за мечту вместе», – прикидывает Бережнов.

А Коваль свое: «Да, нелегко мне будет с тобой, Бережнов. Не Шишканов мой враг, а ты. С тем бы я еще мог сговориться, а с тобой будет трудно. Твоя братия тут сильна, да и ты силен, подомнёшь – и не пикну. Однако спешить нельзя, без Бережнова я никто…»

– Пора по домам, Семен Яковлевич. Докачу я тебя с ветерком до Ивайловки. Завтра у нас трудная работа – большевика стрелять!

– Дело. Поехали. Жалковато, дружком был, но надо.

– Тогда поехали! Игренька, поди, продрог.

Бежит сильный и злой Игренька, полозья кошёвки едва трогают дорогу. Мимо проскакала пара лагутинских жеребцов. В кошеве[52] трое. Вот и прижи́м, здесь дорога рядом с речкой идет. На речке темные разводья. Коваль, уронив голову на грудь, дремал. Здесь можно и расквитаться с Ковалем. Тянет Бережнов маузер из кобуры, но тут же прячет обратно: «Успеется, без Коваля многого не сделаешь. У него связи с центром. Рано еще убивать, сгодится. Всякая мошка, всякая пичуга на земле к месту. Чёрт, а ить я могу запутаться вконец! Гнал прочь Сонина, теперь же Сонину сказал, как спасти Шишканова. А может быть, только начинаю распутываться? Добрее стал – это уже старость. Годков бы десять назад не задумался, убрал Шишканова. Завтра будет шуму… Кому это выгодно, постараются свалить на меня. Ну и ляд с ними. Пошумят да на то же сядут. Пусть ищут виновника сами».

Утром был не только шум, но и переполох: сбежал Шишканов. Кто-то дал противникам пароль. Коваль рвал и метал. Рачкин допрашивал стражу:

– Кто вас сменил?

– А черт его знает, сказали пароль и сменили. Темно.

– Может быть, Бережнов?

– Нет, не он.

– Бережнова не замайте, он бражничал дома вместе с Ковалем.

И следа нет. Утром брызнула пороша и закрыла следы.

Приехал Бережнов, чтобы посмотреть на расстрел большевика. К Бережнову подскочил Рачкин, с подозрительным прищуром гла́за посмотрел на старика, спросил:

– До скольки у вас был Коваль?

– За полуночь прображничали. Ты в чём-то подозреваешь меня, товарищ Рачкин?

– Шишканов бежал.

– А-а-а-а! Прохлопали, значит, птаху? Вот с тебя и спросим. Может быть, меня в подозрение взял? Эх ты, христопродавец! Молчать, пичуга, еще слово, я тебя заместо Шишканова пущу в распыл! Пусть я голосовал против, но выпустил ты Шишканова, чтобы убрать меня, потому как много ты денег из меня вытянул за разную разность, мол, Бережнов выпустил, потому что сам большевик! Шишканов мой и твой враг. А ежели сказать тебе на ухо, то Шишканов – это единственный здесь честный человек, а вы все сволочь на сволочи и сволочью погоняете. Ты – вор, Мартюшев – убийца, Коваль – двоедушник, Хомин – бандит, теперича поразмысли, кто же правит народом? Все вы псы и бродяги. Все куплены и проданы мною. И если я скажу тебе, что вызволил Шишканова, то ты язык прикусишь и слова супротив меня не скажешь. Прочь с моих глаз! – в довершение своих слов дал пинка. Рачкин вылетел из своей клетушки.

Коваль был встревожен. Он-то знал: если выкрали Шишканова, то сто следопытов его не найдут, если того не захочет Бережнов. А он этого явно не хочет. Что же делать? Шишканов может много бед натворить… Прохлопал, надо было сразу приговор привести в исполнение.

Труси́л Игренька… Бережнов, глядя на открывающиеся с перевала дали Улахинской долины, думал: «Зря я пожалел Шишканова. При случае это мне припомнит Коваль. Ну и чёрт с ним. Шишканов погоды не сделает, а один грех будет снят с души. С Ковалем не ссориться. Коваля пригреть. Сделать вид, что ищу Шишканова. Крепить свою дружину. Коли будет у нас анархия, то власть вырвать из рук Коваля труда не много надо. Жить и бороться! Но и Шишканова не убирать. Авось и он пригодится в этой борьбе, в борьбе за власть».

Пуржили мартовские метели, падали последние снега. Посланные Бережновым Красильников и Селёдкин донесли, что обнаружили Шишканова, Арсё, Журавушку и Сонина в верховьях Соболиного ключа. Там они построили целую крепость-зимовье. Голыми руками не взять. Пока возьмёшь ту крепость, то много людей убьют. Стрелки́ всем известные.

– Вы ничего не видели. А то, что видели, даже во сне не вспоминайте. Продадите эту правду Рачкину – это будет для вас последняя продажа. Вняли? Наведёте на след, то заказывайте по себе сорокоуст. Всё. Идите! Вот вам по сотне за сказ.

Забежал в Каменку Сонин, чтобы прикупить здесь патронов для винтовок, просто поговорить с Бережновым. Разговор был краткий:

– Ответствуй, кто ты? – спросил Сонин.

– Кажись, человек. А-а-а, почему Шишканова спас, а тебя чуть не убил? Так тебе ведомо, что я зол и жесток с нашей братией, а мирским – друг и брат. Шишканов нам еще обоим сгодится. Птаха, кажись, будет большая. Смел и мудр. Прошибку сделал? Со всяким бывает, я тоже всю жизнь только и делаю ошибки, но главное впереди.

– Ежли Коваль всерьёз будет у власти, как ты на то смотришь?

– Тогда конец нашей братии. Он своей анархией всех самустит. Жить без наставника, делать, что душа восхочет… Анархия – дело хорошее, сами мы из такешних же, но ковалёвская – не подходит.

– Значит?

– Значит, Коваль нужен как попутчик, а когда дорога приведет к месту, можно и избавиться от лишней поклажи. Красильников и Селедкин нашли вашу крепость. Поостерегись. Я их пужнул, но ты сам знаешь этих иудушек.

– Мы видели их. Хотели убить, но рука не поднялась, подумали, что они шли мимо нас охотой.

– Зря не убили. Убил бы кто, то втридорога бы заплатил за их смерть. Много они бед принесут людям, дай срок. У меня на это есть провидение.

– Убей сам.

– Разве ты сам сможешь убить собаку, которая тебе много доброго сделала? Её сможет убить только сосед.

– Эх, Степан Алексеевич, зря ты мечешься, зря душу рвёшь! Шел бы ты за большевиками, верное у них дело задумано. Они возьмут верх. Пропадешь ты в бесславии.

– Шишканов тебе о том нагудел или еще с кем встречался?

– Было.

– Что говорят?

– А то, что, окромя них, никто войну не закончит. Знать, народ пойдет за теми, кто кончит с той войной.

– Двоедушники, хоть и припугнул я их, приведут к тебе нашу милицию, потому бери патроны и дуй к своим. Прощевай!

Отряд милиции подошел к зимовью скрытно. Окружил, обложил, но из зимовья ни выстрела, ни крика, лишь кудрявый дымок мирно вился из трубы. В зимовье, на чурке сидел Лагутин и сортировал добытую им пушнину. Ни Шишканова, ни его дружков здесь не было.

– Руки вверх! – рявкнул Рачкин.

– Это зачем же? – удивился Лагутин.

– Забрать оружье!

– Вы что хунхузы аль русские бандиты?

– Молчать! Ты заодно с Шишкановым и Сониным! Куда ушли эти бандиты?

– Никого я здесь не видел.

– Сговорились, староверня! Скоро мы вас всех разгоним по тайге, все потянетесь за Сониным.

– Ты не очень-то словами сори, я ить их могу передать нашим дружинникам, Бережнову. Не наклепали бы за это, – возмутился Лагутин. – Я мирно здесь охочусь, соорудил зимовье от нападков хунхузов, а вы подкрались тише хунхузов. Знай, кто идёт, то задал бы вам перцу, – хитро щуря глаза, говорил Лагутин.

Рачкин сучил тонкими ногами, но ничего сделать не мог. Лагутина арестовывать не за что. Да и зря ляпнул про староверню-то… Бережнов враз поймет, чьи это слова.

В глухих ельниках речки Четыре пади затерялось запасное зимовье Сонина. Воюя против несправедливости, он понимал, что надо строить и запасники. От Бережнова строить, а Бережнов оказался снова своим. Ну что за человек? Разберись в его душе, пойми его душу…

– Бережнов и для меня загадка. То на каторгу бросил, то спас от глупейшей смерти. Чего он хочет? Коваль, этот ясен, как погожий день: сегодня – анархист, завтра может стать эсером, послезавтра – большевиком, где выгодно, туда он и пойдёт. А вот Бережнов?

– Бережнова я тоже боюсь, его непонятности боюсь. Коваль, и верно, ясен: авантюрист, прощелыга. Одно знаю: Бережнов хочет быть властелином в тайге, и дай ему силу – он им будет. Но ее у него нет. Ему убрать всю эту шушеру – одного плевка хватит. Но он через них-то и хотел бы сотворить свое царство. Почему он не голосовал за твой расстрел? А потому, что с ним вся беднота нашей долины и дальше. Проголосуй, то отринули бы они его, хотя каждый был пригрет Бережновым. Потому упреждаю тебя: что бы ни случилось, живи в мире с этим человеком. Кто тронет Бережнова, тому головы не сносить. Братию он душил и будет душить, а мирских защищал и будет защищать. И он поднимает не одного, а всех сразу. Это не Макар Булавин, что взрастил и вскормил Хомина. Все эти люди его, все с ним.

– Это верная политика. Не без ума мужик.

– Хе, мой сват никогда не был дураком, – чуть погордился Сонин.

– Но он злой, – бросил Арсё.

– Злой – то да, ежли дело касаемо братии. А вообще двоякий он, страшный. Он даже знает, что его «войско Христово» не больше макового семя против всей России, но не распускает его, а еще больше укрепляет, так, на всякий случай: может быть, придется отступать в тайгу, может быть, удастся сделать здесь свою вотчину. Но чую, что он уже ни во что не верит. Плывет по воде и по времени. Только времени-то у него для борьбы осталось мало. Но не хочет умереть в бесславии. Человек – букаха, а хочет оставить по себе славу, явственно, что добрую.

– Таким людям жить трудно, которые знают, что делают не то, но всё же делают это, – сказал Шишканов.

– А ты разве знаешь, что делаешь «то»? – повернулся Сонин.

– Думаю, что да.

– Только думаешь, а еще не знаешь, то ли делаешь? Так и Бережнов: думать думает, а конец задумки своей не знает. Все говорят, что за большевиками придет власть антихристов. Он её тоже боится, как боятся многие.

– Значит, плохая власть, если она от антихриста?

– Это еще ничего не значит. Дед Михайло верил и не верил в бога, Булавин тоже. Сын мой перестал в письмах поминать бога, Устин и Петьша тоже. Этим тот грех можно списать на войну. А мне, другим, кои начали сомневаться в святости Писания, можно ли списать? Макар верил в добро и совершенство человека, Михайло тоже об этом говорил. Я пошел за ними. Кто же прав?

– Всё просто…

– Непросто, Валерий Прокопыч. Бог-Добро будет посложнее бога-Христа. Это надо понимать так, что каждый живущий на земле делал бы такое, от чего другие становились бы чище и добрее, и, что бы там ни случилось, люди бы не бросались с дрекольем друг на друга. Чтобы творящий человек, умирая, мог бы сказать, что семя, брошенное им в души людские, дало могутные плоды. Умирал бы не в метании и страхе за будущее людей, а в полном спокойствии, ибо люди будут продолжать его дела, а земля хорошеть и делаться садом. Пошто я, ты, Арсё, Журавушка пошли другой тропой, чем Мартюшев и Хомин? А пото, что совестно нам, когда стонет во сне от голода человек, мечется от неустроенности душевной, потому как Россия не сильнеет, а хиреет. Значит, мы живем думками не о себе, а думками народными. Тем живет бо́льшая половина умного люда. Вот сгинул Макар, кажется, ничего уж особенного он не сделал для людей и земли, а доброта его начала все шибче и шибче прорастать. Знать, прожил не зря.

– А доброта Бережнова, как ее понимать? Может быть, он тоже радеет за судьбу всей России? – спросил Шишканов.

– Нет, это доброта та, о коей мы говорили, доброта ради корысти. Об этом уже было говорено, ежли не понял.

– Тогда и большевиков можно записать в корыстные люди, ибо они, опираясь на свою главную силу – бедноту, тоже хотят захватить власть.

– Как дело обернется, а то можно и в корыстные записать. Власть имущие, ежли хотят, чтобы ладно жил народ, должны быть добрыми, рассудливыми, мудрыми, наконец. Не уходить далеко от народа…

В тайге жуткая трагедия. Начался настовый период. Это значит, что за день верхняя часть глубоких снегов подтаивала, а за ночь покрывалась тонкой корочкой льда. Она легко держит собаку, волка, рысь, росомаху, но не держит копытных, которые оказываются в роли слабых и без вины виноватых. Разбой и убиение. Прав тот, у кого мягкие лапы. И ночью, и утром до восхода солнца слышатся в тайге истошные крики умирающих. Хищники в эти дни жируют.

Волки пригнали к зимовью двух изюбров, которые искали защиты, спасения от смерти у человека. Охотники услышали топот копыт, усталый храп зверей, выскочили из зимовья с винтовками в руках. Изюбры с ходу, едва не сбив охотников, проскочили за их спины и остановились под навесом. Волки же серыми тенями промелькнули в пихтачах и тут же скрылись. Охотники не успели по ним выстрелить. Потянулись к запаленным зверям, чтобы погладить их косматую шерсть. Изюбры не убегали, лишь дрожали от страха и усталости, принимали ласку человека.

– Вот тебе еще одна загадка, Валерий Прокопыч: зверь пришёл к человеку, ибо человек самый сильный из всех существ на земле. Доверился нам. А ить будь мы хапугами, чего стоит их перестрелять? Добыча сама пришла в руки. Но звери поверили нам, жизни свои доверили. А разве люди не делают так же? Бывает горе, бывает душевная путаница, куда пойти? К человеку, коему ты хочешь доверить свои думки. Доверил, душу нараспах раскрыл, нутро вывернул, куда больше! А тот человек, бац, и предал тебя. Мало предал, так под топор подвел. Как тебя Коваль. И этот человек, зная, что ты с болью и стоном пришел, не пожалел. Можно такому человеку жить на земле? Я считаю, что не можно! – говорил Сонин, поглаживая шею изюбрихи. – С Бережновым ни горем, ни бедой своей не делись – почует слабость, а как все сильные люди, он слабых не любит.

– Мы говорим, а они всё понимают, – уронил Арсё.

– Я задам им сена, – заторопился Журавушка.

Изюбры прижались к стене зимовья, аппетитно жевали ароматное сено, кося глаза на людей, будто спрашивали: «А вы не тронете?»

– Не тронем, не тронем. Живите, пока наст не сошёл, – ворчал Сонин, вытесывая новое топорище. – Нас не трогай, и мы никого не тронем. А вот трогают – приходится защищаться. Наст сойдёт, и уйдёте.

Шишканов, как и изюбры, поглядывал на сопки, ждал спада снега, устойчивой погоды, чтобы уйти в город и включиться в борьбу за власть Советов. Он немного боялся города. Тайга ему была ближе, здесь он чувствовал себя безопаснее. Город для него был ещё путаней тайги.

А из тайги тянуло сыростью и прелью, грибной прелью. Над тайгой гулял теплый, оттаявший ветер. На концах верб уже распускались цветы. Пахло мёдом. Шумно оседал снег в распадках.

Через неделю изюбры ушли. Ушли в простор таёжный по своим исхоженным тропам.

12

Мартовская ростепель ещё больше усугубила положение на фронте. Солдаты мёрзли, мокли. Серые лица, серые шинели, забористая брань, а следом самосуды над офицерами, выборы солдатских Советов.

Устин Бережнов не боится, что его могут убить свои же солдаты. Он из их среды. Могли бы давно убить, не спаси Туранов и Ромашка своих и его от той пулемётной очереди. Сейчас не убьют. Он мужицкий офицер, а не белая кость. Но ему понятно, что с ним вошкаться не будут, ежли он подымет голос против мира, погонит в бой. Как и всякий человек, он хочет знать правду. Идёт к Петру, своему побратиму: тот большевик, председатель полкового Совета солдатских депутатов, командир на уровне полковника Ширяева. Без ведома Совета Ширяев не может дать распоряжение или приказ. Дожили, чёрт бы вас побрал, господа советчики! Над командиром ещё одна команда, которую Устин Бережнов назвал «похоронной». Назвал зло, потому что и в его батальоне тоже свой Совет. Не война, а сплошные заседания и споры, где должен обязательно присутствовать командир. Ну потеха!

Лагутин смахнул с табуретки пыль, что сыпалась с подволока блиндажа, бросил:

– Садись.

– С вашего позволения, господин председатель Совета солдатских депутатов, сяду, – в глазах ирония, в глазах злой смех.

– Пытать пришел, мол, почему мы насадили в армии Советы? Спрашивай, отвечу без утайки.

– О Советах и спрашивать не хочу, потому что это глупость небывалая. Ну, Советы в деревнях, волостях, уездах, губерниях, а чтобы в армии – это, братишка мой, можно придумать только задним местом. Надо в бой идти, а тут Советы ещё не проголосовали, идти нам в бой или нет. Ха-ха! Я вот хочу опросить о другом: когда ты стал большевиком? Когда и как?

– По-моему, я им стал уже тогда, когда мы с тобой спасали Шишканова. Просто были честными людьми. Но я ещё не знал, кто такие большевики и за что они воюют против царя и его двора. Война меня окончательно убедила в правоте своих дел и вконец обольшевичила, когда я присмотрелся к маете и солдатской, и народной. Ты же, со своим геройством, что я никак не осуждаю, затем командирством – тоже похвально, – не сумел увидеть того, что я увидел. Ласка царская и генеральская запорошила тебе глаза. Мои же были чисты и широко открыты.

– Хорошо. Добрый ответ, праведный ответ. Но как случилось, что за восемь дней пала царская власть? Об этом я читал телеграмму Милюкова. Власть, которая правила Россией триста лет?

– Хочешь, я тебе отвечу словами Ленина? Не верь, что он немецкий шпион. Ленин писал нам, большевикам: «Чудес на свете не бывает…» Нет, кажется, не так: «…В природе и в истории не бывает, но всякий крутой поворот истории, всякая революция в том числе, дает такое богатство содержания, развертывает такие неожиданно-своеобразные сочетания форм борьбы и соотношения сил борющихся, что для обывательского разума многое должно казаться чудом…» Сейчас нам много приходится читать, учиться, но не всё наизусть запоминается. Да и не надо запоминать, главное – понять, уловить истину. Могу дать почитать. Может быть, чуть просветлятся твои мозги. Одно скажу, что революция, как о том писал Милюков, не свершилась за восемь дней, она началась много раньше. Её начало идет даже дальше, чем со времени Русско-японской войны. Но революция девятьсот пятого года, пусть ее разгромили, дала понять народу, что при сплоченности они могут сделать больше. К новой революции большевики готовили народ не покладая рук. Война ускорила революцию, потому что это не народная война, а грабительская. Словом, ты возьми кое-что и почитай. Может быть, когда и пригодится.

Устин при свете плошки[53] читал «Правду». Ленин писал: «…Это новое правительство уже связано по рукам и ногам империалистическим капиталом, империалистической военной, грабительской политикой…»

Об этом что-то говорил Иван Шибалов, мол, если бы и захотел царь прервать войну, то ему не дадут его советники, или что-то в этом роде.

«…На деле именно это новое правительство уже связано по рукам и ногам империалистским капиталом, империалистской военной, грабительской политикой, уже начало сделки (не спросясь народа!) с династией, уже работает над реставрацией царской монархии, уже приглашает кандидата в новые царьки, Михаила Романова, уже заботится об укреплении его трона… Правительство октябристов и кадетов, Гучковых и Милюковых, не может, – даже если бы оно искренне хотело этого (об искренности Гучкова и Львова могут думать лишь младенцы), – не может дать народу ни мира, ни хлеба, ни свободы…»

– Туранов, ты только послушай, что пишет этот Ленин. Головаст. Помнишь, Шибалов говорил, мол, царь – это король на шахматной доске, которому могут поставить мат не только противники, но и свои пешки. Мат, потому что король – тож пешка, но пешка крупная, окруженная мелкими, и эта мелочь при случае схрумкает короля и не подавится. Значит, то же самое сейчас творится и во Временном правительстве. Головаст Ленин и расчётлив. Всё по полочкам расставил. Может быть, прав побратим, что сила на их стороне. Туранов, ты присягал гучковым и милюковым?

– Так точно, господин штабс-капитан.

– Кончай, Туранов, есть имя у меня. Вот, слушай, что ещё Ленин пишет: «Помогите вооружению рабочих или хоть не мешайте этому делу – и свобода в России будет непобедима, монархия невосстановима, республика обеспечена. Иначе Гучковы и Милюковы восстановят монархию и не выполнят ничего, ровнехонько ничего из обещанных ими “свобод”. Обещаниями “кормили” народ и одурачивали рабочих все буржуазные политиканы во всех буржуазных революциях».

Та-ак, и далее: «”Наша революция буржуазная, поэтому рабочие должны поддерживать буржуазию”, – так говорят Потресовы, Гвоздевы, Чхеидзе, так вчера говорил Плеханов. Наша революция буржуазная… – поэтому рабочие должны раскрывать глаза народу на обман буржуазных политиканов, учить его не верить словам, полагаться только на свои силы, на свою организацию, на свое объединение, на свое вооружение»… «Жестокие уроки войны, которые будут тем более жестокими, чем энергичнее поведут войну Гучков, Львов, Милюков и К°, неизбежно будут толкать эту массу к пролетариату, вынуждая ее идти за ним. Эту массу мы должны теперь, пользуясь относительной свободой нового порядка и Советами рабочих депутатов, стараться просветить и организовать прежде всего и больше всего…»

– М-да, Туранов, Ленин и большевики – весьма опасные люди. Будь я во главе Временного правительства, я бы приказал тотчас же найти и арестовать Ленина.

– За что же? Сейчас свобода слова и выбора партий, разные разности. Тут уж кто окажется умнее да хитрее. А твой побратим Лагутин тоже человек опасный, в дела полка вмешивается. Боюсь, как бы его наши черносотенцы не пристукнули. Ходит-то без охраны.

– Разбежались наши пути-дороги с Петьшей. А вот зла на него нет. Но и с ним не пойду, душа не приемлет. Царь еще крепко сидит во мне. Как вспомню, что я был причастен к его свержению, на душе гадливо делается. Присягнул Временному правительству, тоже на душе пакостно, будто к чему-то дурному приобщился. Мне противны дела и мысли Милюкова, тем паче этого трепача Керенского, не по душе замашки Ленина, а чьи хороши – пока не разберусь. Запутался я, Туранов, без царя-то. А как ты?

– Мне не легче, чем тебе. Живём мы зажиточно, свои табуны коней, земли́ по-за глаза, и как только вспомнишь, что вся власть беднейшему крестьянству, так и наливается сердце злобой. Одно роднит меня с большевиками: то, что они хотят кончать войну раз и бесповоротно, но эти лозунги, мол, всё бедолагам – злят. Здесь они прошибают. А война, ясное дело, штука страшная. Почитай, из батальона нас трое целы.

– Ты прав, Туранов. Отец в письмах тоже этого страшится. Зовёт меня домой, мол, землю надо от большевиков защищать. А как ты ее защитишь, ежли побратим стал противником! Он же говорит, мол, все сознательные, честные, добрые скоро будут на стороне большевиков. Дела не в радость…

13

С Балтики холоднючий ветер. Небо серое, тяжелое. Прорвется сквозь тучи ленивое солнце – и нет его. Зябко и тревожно. Тревожно тем, кто сидит в окопах, тем, кто затаился в лачугах, тем, кто во дворцах, кто спешит по улице. Тревожно за себя и за судьбу России. Ночами гулко стучат сапоги патрулей, иногда раздаются выстрелы. Город патрулируют части, верные Временному правительству, город патрулируют матросы, верные Советам. В городе и в стране двоевластие. У Советов пока куцая власть, но и она у Временного правительства как бельмо на глазу. Взять бы эту властишку – да об угол, да мордой хамов в грязный сапог, чтобы не рвались к власти! Но пока не время, пока опасно, народ на пределе. Затаиться, играть и ждать. Развивать в людях оборонческие настроения, чем и занята шайка правителей и их божий глас – Керенский. Умелый оратор, который, выступая, явно говорит не от души, а играет своим красноречием.

Петроград ждёт Ленина. Ленин на многое откроет глаза. Прозреет народ. Быть новой революции. Ищейки Временного правительства на ноги подняты. Мечутся. Не пустить Ленина в Петроград! Не пустить в Россию! Но…

Ленин на броневике. Ревет и качается народ, вооруженный народ. Не до шуток. От первого этапа буржуазной революции ко второму! Никакой поддержки Временному правительству! Вся власть рабочим и крестьянам!..

Режут тьму прожекторы, слова, как пули, падают в народ.

Федор Силов здесь же. Кто-то жарко дышит ему в затылок. Нарастает мощное дыхание толпы…

Четвертого апреля Федор Силов был на собрании большевиков, где Ленин развил свои тезисы, а уже 7 апреля они были напечатаны в газете «Правда». Народ читал, народ размышлял. Каждый понимал, каждый воспринимал написанное по-своему.

«В нашем отношении к войне, которая со стороны России и при новом правительстве Львова и К° безусловно остается грабительской империалистской войной в силу капиталистического характера этого правительства, недопустимы ни малейшие уступки “революционному оборончеству”».

– Верна-а, – нетерпеливо чесал бороду Силов. Все это он слышал из уст вождя большевиков. Теперь читал, вникал, хотел понять.

«На революционную войну, действительно оправдывающую революционное оборончество, сознательный пролетариат может дать свое согласие лишь при условии: а) перехода власти в руки пролетариата и примыкающих к нему беднейших частей крестьянства; б) при отказе от всех аннексий на деле, а не на словах; в) при полном разрыве на деле со всеми интересами капитала.

Ввиду несомненной добросовестности широких слоев массовых представителей революционного оборончества, признающих войну только по необходимости, а не ради завоеваний, ввиду их обмана буржуазией, надо особенно обстоятельно, настойчиво, терпеливо разъяснять им их ошибку, разъяснять неразрывную связь капитала с империалистской войной, доказывать, что кончить войну истинно демократическим, не насильническим миром нельзя без свержения капитала…»

То же читал и Устин Бережнов спустя неделю, когда газета была доставлена на фронт. Щурил глаза. Вот оно, признание фактов, что в большинстве Советов рабочих депутатов большевики в меньшинстве. Да-а, но это пока. Большевики выяснят свои ошибки и, избавившись от них, добьются большинства, проповедуя необходимость перехода всей государственной власти к Советам рабочих депутатов. Вот за что они ратуют: не за парламентскую республику, а республику Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране снизу и доверху.

– Вот оно, о чем говорил Шибалов: «Устранение полиции, армии, чиновничества…» Вот она, гибель государственной машины снизу и доверху. Об этом тоже говорил Шибалов. Вот оно, крушение империи, старого мира. Ты слышишь, Туранов?

– Да уж слышу, – буркнул Туранов, починяя гимнастерку.

– Слушай дальше: «В аграрной программе перенесение центра тяжести на Советы батрацких депутатов. Конфискация всех помещичьих земель…» Это можно, это должно быть, – соглашался с Лениным Бережнов. – Ибо бесчестно, не работая на земле, брать с земли. И национализация всех земель тоже к месту. Но батраки, коих Ленин хочет поставить во главу, – глупость. Здесь большевики прошибут, оттолкнут от себя зажиточного мужика, затеют раздоры в деревнях, а там и до Гражданской войны недалеко. Созыв Учредительного собрания, ишь ты, и опять с большевистскими Советами, будто без них невозможно. Да, Туранов, ежели они сейчас и в меньшинстве, то скоро будут в большинстве, ежли уж я кое в чем с их позицией соглашаюсь.

– А чего тебе не соглашаться, у тебя нет фабрик, нет поместий, – смеялся глазами Туранов.

– Как чего? Ежли я пойду с большевиками, то, считай, себя и душу свою потеряю. Стану перевёртышем. Присяга царю, потом Временному правительству, если еще и большевикам, то там можно давать присягу хоть черту. И нет человека. Нет, товарищ Ленин, каким я был, таким и останусь, был против вас – и буду против. Отец пишет, что они развернули борьбу против большевиков, завели у себя анархию. Это еще глупее большевизма. Мол, с Ковалем готовятся создать в тайге республику. Отписал я ему, что он и Коваль – дураки. Их борьба – щенячий визг.

– Зря ты такое отписал. Ежли душа лежит к анархизму, то пусть себе тешатся. Все стоят на росстанях. Не ведают, куда пойти.

– Все ведают. Отец тоже. Мы знаем, что присяга временщикам – это предательство. Третьей присяги не будет…

Федор Силов тоже готовил себя к трудной борьбе, чтобы отстоять права бесправных. Страшило одно, что без Гражданской войны не обойтись. Федор Силов еще не отошел после расстрела гвардейцев. Душа хлипковата.

Пётр Лагутин выступал и выступал на солдатских митингах. Он уже охрип, разъясняя политику партии:

– В чем суть двоевластия? А в том, что рядом с продажным Временным правительством создалась власть Советов. Мы, пролетариат и крестьянство, одетые в солдатские шинели, являемся той властью, которая даст новые законы, отринув старые, выгодные не для народа, а для буржуазии. Народ – это власть, источник власти – не закон, проведенный через парламент, а прямой почин масс снизу и на местах. Замена армии и полиции как отделенных от народа и противопоставленных народу учреждений. Государственный порядок при такой власти охраняют сами рабочие и крестьяне, сам вооруженный народ…

Проходил такой же митинг и в батальоне Устина Бережнова. Что же, пока митинги и собрания разрешены. Ленин, голова большевиков, даже сказал, что Россия – самая свободная страна из всех воюющих стран. Это попустительство Временного правительства. Доиграются в свободу. После выступления большевиков и эсеров слово взял Устин. Никогда он не выступал, даже чуть смешался. Но скоро успокоился и заговорил, увидев знакомые лица своих конников, некоторые из которых подбадривающе кивали ему.

– Не знаю, как вас и величать: то ли товарищами, то ли господами. Большевики, как я понимаю, хотят свергнуть законное правительство, развязать гражданскую войну. Что она даст народу? И что есть народ?

Бережнов повторил концепции Ивана Шибалова о ломке государственной машины и о том, к какой анархии во всех делах это приведет.

– Роспуска армии, как я понимаю, боятся большевики, боятся, потому что для них живы уроки Парижской коммуны, когда армия версальцев разгромила коммунаров. Допускаю мысль, что мы с вами разоружились. Кто мы? Это я, вы – солдаты. Отдали оружие народу, а кто тем народом командовать будет, кто поведет ту толпу, если на нас нападет и кто-то из других захватчиков, кроме немцев, которые, я в этом уверен, не скоро сложат оружие. Народ без командиров с воплями и рёвом пойдет на пулеметы? Дудки! Народ не пойдёт, если его не поведут командиры, если его это делать не заставит жестокий закон. Ну пойдет десятая часть добровольцев, а остальные разбегутся по кустам. Вот ты, Габов, ты готов бросить оружие и уйти домой? – ткнул пальцем в сторону солдата Устин.

– Так точно, господин штабс-капитан! Хоть завтра. Хоть счас.

– А ты, верный мой рубака, Ромашка, ты пойдешь домой?

– Никак нет, господин штабс-капитан. Мы с вами повиты до могилы одной веревочкой.

– А вы, вы мои верные конники, мои головорезы, вы готовы пойти домой, зная, что эта война грабительская, что эта война чуждая для вас? – обратился уже ко всему батальону Бережнов. – Кто готов уходить домой, те поднимите руки!

Вскинулся лес рук вверенного Бережнову батальона. Большая половина была готова бросить винтовки.

– Ну вот, товарищ Лагутин, сами видите, на чем армия держится. Лишь самая сознательная часть этой армии готова остаться в окопах. Её держит либо приказ, либо понимание того, что нельзя открыть фронт немцам. Нельзя распускать армию!

– Можно и нужно в том случае, когда мы заключим мир с Германией. Можно и нужно, чтобы страной правил вооруженный народ, народ сознательный, народ понимающий, во имя чего и ради чего он это делает. А вы, господин штабс-капитан, всё поставили с ног на голову.

– Значит, не по-вашему поставил? Тогда прошу прощения. Я как понял вашу программу, так и выложил ее перед солдатами. Но и другое здесь понял. Раньше я думал, что все кавалеристы на одно лицо, все верны власти, народу, готовы головы сложить за Россию-матушку, оказывается, это далеко не так. Сколько умов, столько и мнений. Едино мнение у всех – это мир, а не война. Есть в моем батальоне эсеры, меньшевики, даже анархисты. Последние посмешнее будут других. Вот и послушаем вожака анархии, остальных мы слушаем уже второй месяц. Заговорили всех. Потапов, выходи и выложи свою программу!

На лафет поднялся огромный детина. Коновод. Вяло, будто слушал себя изнутри, заговорил:

– Мы стоим на самых правильных и твердых позициях, потому я от своей братвы буду говорить твердо и верно. Большевики – это враги всякого народа. Они хотят совсем немного: через народ захватить власть. Потом поиграют с нами в салки, возьмут за загривок и, как кутят, носами в отхожее место. Одно у них верно – это армию долой! Народу оружие! Народ – это власть! Я – это власть. А раз я власть, то мне не нужна никакая власть. Что хочу, то и делаю. Хочу – воюю, хочу – иду к бабе под бок. Соскучился, спасу нет, по бабе-то. Ночами снится, стерва. Значит, мы должны стоять до конца за то, чтобы в России не было никакой власти. Анархия, и только анархия. А это значит, что у нас будет полный порядок…

– Господи, – простонал какой-то солдат. – Какой только швали нет в армии! Господин штабс-капитан, да гоните вы его отсюда! Власть, безвластие, воры, грабители, а как жить честному человеку?

– Прочь!

– Вон! – туго зарычали солдаты. Анархист спрыгнул с лафета и смешался с толпой солдат.

Пришел приказ откомандировать Силова в Южно-Уссурийский край, на предмет поисков новых месторождений железной руды, а также решения вопроса сооружения металлургического завода и выбора варианта строительства железной дороги первой очереди в бухту Святой Ольги.

Федор Андреевич через Куланина был приглашен к Ленину в особняк балерины Кшесинской. Ленин нашел минуту времени, чтобы поговорить с рудознатцем. Он радушно принял Силова. Дотошно расспрашивал о богатствах недр Дальнего Востока. Силов сначала смущался, но, ободренный Лениным, сделал обстоятельный доклад об открытых им и его товарищами месторождениях.

– Прекрасно. Вы едете на Дальний Восток. Хорошо. Ваша задача – искать руды, но как большевик-коммунист вы должны еще искать нити к сердцам людским. Ведь революция не для одного Петрограда, она для всей России. Поэтому несите, рассказывайте народу правду. Ни одной минуты послабления в поисках руд, ни одной минуты послабления в борьбе с врагами. Дальний Восток – это наш форпост на Тихом океане. Оттуда мы будем сдерживать аппетиты наших соседей. А это значит, строить заводы, которые бы лили сталь для пушек и кораблей. Поэтому весьма серьезно отнеситесь к порученной работе. Вам понятно, о чем я говорю, товарищ Силов?

– Так точно, товарищ Ленин.

– Прекрасно и легко говорить с понимающими людьми. До свиданья. Легкой дороги вам, – энергично пожал руку Силова Ленин.

– Дорога будет нелегкой, – остановил Куланин Силова. – Вы должны передать владивостокским большевикам литературу. Немного набралось, всего три пуда. Довезти надо, Федор, обязательно довезти. Наша литература не доходит до Дальнего Востока.

– Довезу. Кто заподозрит мастерового-солдата? А с другой стороны, человека, командированного Геологическим комитетом к его высокоблагородию Анерту?

– Будь осторожен. До свиданья!

И снова поезд мчал Силова через всю Россию, через весну. На пашнях уже бродили вороны, выискивая червей. Но в деревнях тишина. Они, почерневшие за время войны, затаились и замерли. Глядя на проплывающие за окном деревни, Силов думал о том, что и здесь идет борьба, борьба умов, душ. Люди ищут брода в этой войне, себя ищут. Куда податься, к какому берегу пристать? Большевиков, кому не лень, оговаривают. Оборонческие настроения царят даже в вагонах. И здесь спорят, а случается, что и хватают друг друга за грудки с криком: «Предатель! Бей его! Германцу хочет отдать Россию! Воевать до последнего патрона!» А когда будут расстреляны последние патроны, что делать тогда?

Федор молчит, не ввязывается в политические разговоры. Он солдат, его дело – выполнять приказы. А ещё он солдат революции, ему дан приказ довезти запрещённую литературу, передать привет дальневосточным большевикам от петроградских большевиков. А вагонные разговоры ничего не изменят. И, наверное, в каждом вагоне по десятку шпиков.

Без особых происшествий добрался до Владивостока, получил инструкцию от Анерта и через неделю вышел пароходом в Ольгу, чтобы тут же заняться любимой работой. Соскучился по тайге – не обсказать!

В мае 1917 года во Владивостоке состоялся первый краевой съезд Советов. Газеты широко оповещали о работе съезда. Одно смущало, что на съезде было 103 делегата от разных партий и земств, а большевиков набралось всего двенадцать человек, казалось бы, капля в море. И всё же большевики Приморья не пасовали, они выдвинули на съезде свою резолюцию: «Пора кончать с преступной войной, которую затеяли царь и его приближённые. Народ устал, солдат устал, вся Россия устала. Разруха, голод, фронт рушится…» Большинство, которое составляли эсеры, приняло решение за продолжение войны. Большевики биты, должны отступить. Но, ободренные апрельской конференцией, первой легальной конференцией большевистской партии, состоявшейся в последних числах апреля в Петрограде, литературой, что привез Силов, получив второе дыхание, они дрались. С помощью рабочих и солдат Владивостока, доказав, что Комитет общественной безопасности сугубо буржуазный, добились его роспуска. Проводили неустанную работу, чтобы оторвать рабочих, солдат, крестьян от эсеров и меньшевиков, создавали профсоюзы на флоте, на заводах. Борьба между большевиками и меньшевиками по возвращению большевиков из ссылок, из заграницы обострялась. Большевики пополняли свои ряды за счет сознательных рабочих. Владивостокский Совет разоружил полицию, заменил ее милицией. То же происходило и в крае. Но не везде. Газета «Красное знамя», став боевым органом большевиков, неустанно разъясняла лживость буржуазии, двоедушие меньшевиков и эсеров. Авторитет большевиков и Советов рос, росла и сознательность рабочих и крестьян. Но до победы было еще далеко.

14

В половине мая Федор Силов был дома. Отец – это даже чуть удивило Федора – расцеловал сына, огладил большую бороду, приказал гоношить стол. Выпили по жбану медовухи, Андрей Андреевич поделился задумками:

– Ну вот, царя нетути, есть новая советская власть, а всё осталось по-старому. Зря ты пугал меня страхами. Демократия – это даже хорошо, мы тут с Анертом замыслили открывать свой рудник, деньги его, мои, Ванина – и дело пойдет.

– Тятя, не торопись. Придут к власти наши, отберут ваш рудник и вас прогонят. Большевики набирают силу.

– Ха-ха! Большевики?! Да их у нас раз-два и обчёлся. Ты да Иван Масленников, учитель из Ольги. Не смеши людей, сын.

Фёдор, теперь уже с твердых позиций, долго и кропотливо вдалбливал отцу программу большевиков, положение в стране, на фронте. Чего хотят и чего добьются большевики. Повторил сказанное еще год назад. Андрей Андреевич поскреб в бороде, хмуро сказал:

– Чёрт знает что! С такими замашками вас надо бояться. Дурни наши правители. Слетят, все слетят в яму. Кончили бы войну, отобрали бы землю у помещиков, дали бы роздых мужику, рабочему восемь часов работы, подчистили бы армию, пообрезали бы разные партии, и тогда бы вы ничегошеньки не сделали. А так вы многое сделаете. От слабоумья сгинут временщики. У вас зацепок много. М-да.

– Ну, что решил? Бороться против сына или?..

– Обождать. Богачом сделаться трудно, бедняком стать легче легчего, можно в один день. Я тут многое передумал. Чтобы ни случилось, буду с народом. Для Силовых Россия была и останется родной землей. Ежли народ пойдёт за вами, я тоже пойду. Не след мне стоять в стороне. Но ежли народ пойдет супротив вас, то не обессудь.

– Но России две: одна сирая, другая белая.

– Не пытай. Сказал, так и будет.

– Пойдешь с нами, а будешь думать о нас плохо?

– Не с вами, а с народом. И ежли будут плохие думы, то кто их услышит? Так-то, сын Федор, – мял мякиш хлеба Андрей Андреевич.

– Почему ты отказался быть в Совете, ведь тебя хотели избрать в Совет? – пытал Федор.

– Разве то Совет? Так, для отвода глаз создан. А потом, чего это я буду сидеть, говорить будто мудрые слова? Кому это надо? Делом лучше займусь. Значит, с рудником не торопиться?

– Не только не торопиться, но выбросить эту глупую задумку.

– Тогда я вас не понимаю, с чего же будут большевики богатеть?

– С тех же рудников, но уже народных рудников. Думай, отец, ты ведь собрался жить и драться за новое вместе с народом.

– С народом, с народом. Вот читай: «Братья, народ, нам выпала горькая судьба… Мы должны победить немцев, которые пришли на нашу землю, мы должны разбить оголтелых большевиков, которые рвутся к власти во главе с немецким шпионом Лениным, который задумал продать Россию и онемечить русский народ…» Скажешь, мол, неправедно пишут? И другое, та же «Далекая окраина» пишет, – Андрей Андреевич полистал газеты, – вот, слухай, хунхуз Юханька стал большевиком. Грозится собрать отряд красных солдат и пойти войной на власть. Выступал он в Ольге, кричал, мол, он сам красный, сердце у него красное, рубашка красная, он шибко воевай хочу, но верхом машинка летай нету. Ероплана у него нету. Грабитель, и стал большевиком!

– Знать, прозрел, знать, стал человеком.

– Прозрел? Ежли вы всякую нечисть будете примать к себе, то народ отринет вас. И праведно пишут, что вы рвётесь к власти, чтобы потом придушить нашего брата. И те, и другие играют на народе, как леший на балалайке. Нет продыху народу, и не скоро будет. Дайте мне волю, развяжите руки, я сворочу эти горы и народ уведу с собой. А воли нет – нет и демократии.

– Ты, тятя, хоть и преуспел, но плетёшься позади. Пойми, что те, кто льет грязь на большевиков и Ленина, как только закончат с войной, так прижмут народ, что никто и не пикнет. Буржуазия своего зазря не отдаст. Снова расстрелы, каторга.

– При вас этого не будет?

– Никогда. Кто с нами, тот наш.

– А ежли я буду против вас?

– Раздавим.

– Вот ты и попался, дружок. Ежли вас будут давить, то плохо, а ежли вы кого-то будете давить – энто хорошо? Так надо понимать?

– Так. Все, кто против народа, те враги наши.

– А кто народ? Разве я не народ? Разве Бринер не народ? Другой сказ, что мне и Бринеру надо чуть укоротить руки. Согласен. Но если нас под ноготь, с кем же жить будете?

– С народом. А Бринер – это не народ, это враг народа, который ради своей корысти готов душить и убивать народ. Даже за прошлое он должен понести наказание судом народным, за смерть и увечье своих рабочих.

– Всё понятно, сынок, кровей вы прольете ладно.

– Можно и без кровей. Передать власть в руки народа и начинать жизнь заново.

– Заново. Я-то могу начать заново, приберу золотишко, отдам народу хутор и буду жить в тиши. А вот сделает ли то Бринер? Захотят ли пойти на то братья Меркуловы, известные мукомолы, да мало ли еще кто? Есть слух, что вы офицеров отринули. Ванин сорвал погоны и выбросил в речку. То же сделал и Анерт. Ванин может смолчать, а вот Анерт не смолчит. И начнется потасовка.

– Если думать с этой стороны, то без потасовки не обойтись. Но нас больше; как только народ поймет всю гнусность брехни буржуазных газет, ораторов, он пойдет за нами. Те, кто дерут с народа три шкуры – это не тот народ. Это сквалыги и угнетатели.

– Всё понял. Ежли уж Иван Пятышин, что вернулся с каторги, тоже дерёт глотку за народ, то не обойтись без большой войны. Жулик, обокрал меня с домом-то терпимости. Выкарабкался. Снова за свое. Но ты забыл еще об одном народе, что спит до пятых пташек и от лени в бедности пребывает.

– Потому они ленивы, что не видят выхода из своей бедности. А встряхнуть их, так и они потянутся к новой жизни.

– Или к чужому добру.

– Правду сказал Ленин, что легко говорить с понимающими мужиками, а вот с такими, как ты, трудно. Споришь, мечешься.

– Я не мечусь, а в споре думаю, что делать и как быть. В нашей тайге провористый мужик скоро мог бы встать на ноги: бей зверей, лущи шишку кедровую – всё деньги, кои под ногами валяются.

– Скоро ты забыл, кем мы были и как жили. Тоже били зверя, добывали пушнину, а едва концы с концами сводили. Через мои находки стали зажиточными.

– Афонька Семин, он тоже народ? Бабу не раз пропивал, потому красивущая, а купцы на красоту падкие.

– Это уже не народ, а отщепенцы, осколки народные. Большевики о себе забыли, все делают ради народа.

– Потом своё наверстают. Это уж как пить дать.

– Правду мне Анерт сказал, мол, при любом строе будут жить разные люди. Одним почёт, другим презрение.

– Значит, Афоньке равности не будет? А ить он тоже называет себя народом.

– Для Афоньки – нет. Мудрым и смелым везде дорога, дуракам и пьяницам – тупик.

– И вы, большевики, будете через губу сплевывать, а другие на вас хребет ломать?

– Для того чтобы через губу сплевывать, надо быть Афонькой. Но чтобы быть настоящим большевиком, надо работать и день, и ночь. Даже при советской власти не будет равных, хоть об этом и говорят некоторые товарищи. Вот инженер и рабочий. Рабочий откайлил – и в шалаш. А инженер? Присмотрелся я к их работе. Я давно уже девятый сон досматриваю, а Ванин всё ещё над картами колдует, всё думает, размышляет. Потому по заслугам должен быть и почёт. Ежли во всем будет уравниловка, то всё это будет во вред делу. Кто глубже пашет, тому и хлеб белый. Ра́вность может быть в застолье, в разговоре, а когда дело касаемо работы, её не должно быть. Сравняй дела Ванина с моими, то и конец живинки.

– Одно на это сказать можно, что надо быть, и верно, человеком о сто голов, чтобы во всем этом разобраться, – махнул рукой старший Силов и замолчал. – Отдыхай. От таких разговоров устаешь больше, чем от пахоты.

Споры, споры и нет им конца. Разве что в тайге уходишь от этих споров. А уходишь ли? Если нет спорщиков, то сам с собой споришь. Фёдор шёл по тайге, веря тому лобастому человеку, с ещё большим вниманием осматривал камни. Формула поиска камней у Фёдора проста: искать камни красные, черные, рыжие и не похожие на все остальные. Искал железо, серебро, свинец. Чуть позже он выйдет с партией на изыскание места для строительства железной дороги. Найти путь, чтобы не так дорого обошлась та дорога, ведь её будут строить, как думал Федор, не купцы-подрядчики, а большевики.

Не проходил мимо деревень. После его прихода в Ивайловку ивайловцы скопом двинулись на каменцев, хотели по-доброму чуть припахать земель у староверов, но те их встретили с винтовками, мол, мы своим хребтом те пашни подняли, потому как пришли сюда первыми, делайте вы то же. Откатились. И верно, эти пашни ими не паханы, знать, отбери – то будет грабеж. А потом, ссориться не хотелось до времени. Надо кончать с войной. За это все, бедные и богатые. Здесь оборонческие устремления были слабее. И когда спрашивали Федора, как можно закончить войну, он читал Ленина, где все было четко и просто.

А Ленин писал: «Войну нельзя кончить “по желанию”. Ее нельзя кончить решением одной стороны. Ее нельзя кончить, “воткнув штык в землю”, употребляя выражение одного солдата-оборонца.

Войну нельзя кончить “соглашением” социалистов разных стран, “выступлением” пролетариев всех стран, “волей” народов и т. п. – все фразы этого рода, наполняющие статьи оборонческих и полуоборонческих, полуинтернационалистских газет, а также бесчисленные резолюции, воззвания, манифесты, резолюции Совета солдатских и рабочих депутатов, – все эти фразы не что иное, как пустые, невинные, добренькие пожелания мелких буржуа. Нет ничего вреднее таких фраз о “выявлении воли народов к миру”, об очереди революционных выступлений пролетариата (после русского “очередь” за германским) и т. п. Все это луиблановщина, сладенькие мечты, игра в “политические кампании”, на деле – повторение басни с Котом Васькой.

Война порождена не злой волей хищников-капиталистов, хотя она, несомненно, только в их интересах ведется, только их обогащает. Война порождена полувековым развитием всемирного капитала, миллиардами его нитей и связей. Нельзя выскочить из империалистской войны, нельзя добиться демократического, не насильнического мира без свержения власти капитала, без перехода государственной власти к другому классу, к пролетариату.

Русская революция февраля-марта 1917 г. была началом превращения империалистской войны в войну гражданскую. Эта революция сделала первый шаг к прекращению войны. Только второй шаг может обеспечить прекращение ее, именно переход государственной власти к пролетариату. Это будет началом всемирного “прорыва фронта” – фронта интересов капитала, и, только прорвав этот фронт, пролетариат может избавить человечество от ужасов войны, дать ему блага прочного мира.

И к такому “прорыву фронта” капитала русская революция уже подвела пролетариат России вплотную, создав Советы рабочих депутатов».

После прочтения только и был вопрос:

– Выходит, нам никак без Гражданской войны не обойтись? А жаль.

– Так и выходит.

Степан Алексеевич Бережнов десяток раз перечитал Ленина, покрутил письмо в руке, сказал:

– М-да. Разумнее и сказать нельзя. Как гвоздь в стенку вбил. Верно, ежли все переплелось и перевилось, попробуй расплести этот клубок, один сказ: рубить его надо и разбирать по концам. Одно худо, Федор Андреевич, с чего это ты ивайловцев на нас науськиваешь, а? Нет? Знать, они, не вняв правды, сами пришли. Но ить так и будет, сегодня они пришли с миром, а завтра придут с войной. Это ниче, ежли бы Гражданская война шла промеж большевиками и капиталистами, но ить в нее втянется и мужик. Худо. Я тебе по чести скажу, что сам чешу кулаки, с кем бы подраться, но вот вчитался, пригляделся – страх берет, оторопь под сердцем. Можно втянуться, запутаться, а я и без того весь в путне.

– А ты иди с народом.

– А ты покажи мне, кто здесь заглавный народ, с тем и пойду.

– Дык бедняки, их больше.

– Как сказать, больше ли здесь бедняков? Таких богачей, как твой отец и Хомин, немного, а таких, как я, почитай, в каждой деревне больше половины. Можно и обмишулиться. Знамо, со мной вся беднота, со мной и посильнее мужики, но заглавный ли это народ?

– Думаю, что да. А насчет земли, то че бы тебе чуток не поделиться?

– Тебе ли не знать, что мужик легче хлеб отдаст, чем землю. До земли он жаден, готов вместо хлеба есть. Да и делился уже.

– Как твое «войско Христово»? Не отпала ли задумка о таежном царстве?

– Хм. «Войско» держим под руками. А таежное царство? Как тебе сказать… Оно уже есть, ежли бы никто не мешал, то так и жило бы. Налогов мы никому не платим, так постановил народ; партия у нас одна – это анархисты. Я тоже анархист. Коваль праведно ведет дела, все ему верят. Потому тебе по старой дружбе советую не лезть в наш монастырь со своим уставом. Побьем. Можем и убить.

Не послушал Федор Силов Бережнова. Собрал сход в Чугуевке. Ивайловку анархисты прозевали. И только заговорил от имени большевиков, как тут же был схвачен. Рачкин учинил допрос с пристрастием. Несмотря на инструкцию Анерта, где было сказано, чтобы все земства, Советы, начальники милиции и другие должностные лица оказывали бы проспектору помощь, Коваль посадил Силова в кутузку. Хотел подвести под расстрел, но струсил, отпустил Силова, заявив:

– Товарищ Силов, не будь ты должностным лицом, мы бы вас расстреляли, но мы вас высылаем с нашей территории, лишаем прав гражданства нашей таёжной республики. Еще раз появитесь в наших местах – не обессудьте.

Приказал проводить Силова до перевала.

– Коваль, Коваль, ты ведь уже много повидавший человек. Что ж ты играешь в каких-то правителей, какие-то республики? Пора бы за ум взяться. Прощай, ежли что!

– Прощай! И больше сюда не заходи.

15

Арсё и Журавушка провели Шишканова тайными тропами до Сучана. В город идти отказались. Добрался до Владивостока. Нашел Козина в Корейской слободке. Встреча была радостной и шумной. Федор Козин сильно изменился после фронта. Куда девалась застенчивость, угловатость в разговоре… Он, высоченный, задевая головой матку, ходил, роняя колченогие табуретки, рассказывал:

– Два мира сцепились, не разнять. Распустили Комитет общественной безопасности, но эсеры создали новый. Но этот уже погоды не делает. Там сидят мелкие буржуйчики. Всем руководят наши Советы. Наши противники делают всё, чтобы унизить нас, даже не продают бумагу для газеты. Перекручиваемся. Меньшевики и эсеры на всех перекрестках кричат о большевистской опасности…

– Мало вы с ними целовались и миловались.

– Была ошибка, исправляем. Ряды наши растут, приехали из эмиграции Нейбут, Герасимов. Хорошо прошла первомайская демонстрация. Шли под лозунгами: «Долой войну!», «Вся власть Советам!»

– Лозунги хороши, но только ими не прекратить войну. Читали статьи Ленина о войне? Что он там пишет? То-то.

– Но и без этого нам нельзя. Сплочение рабочих и солдат проходит через такие вот демонстрации.

– Согласен. Еще что нового?

– Создали центральное бюро профессиональных союзов, избрали председателем Костю Суханова. Профсоюзы взяли под контроль все предприятия и организации. Воюю, Валерий Прокопьевич. Добились восьмичасового рабочего дня, а для служащих шестичасового. Но и враги наши не дремлют. На горизонте сгущаются тучи, они идут из-за моря. Прибыла американская делегация так называемой технической помощи России во главе со Стивенсом. Она будто бы должна провести реорганизацию сибирских железных дорог по американскому образу и подобию. Все это хорошо, но за этим кроются далеко идущие планы потеснить японский капитал, который был вложен в наши заводы, дорогу, а затем полностью его вытеснить. А это значит, японцы могут спровоцировать агрессию. Да, да! За миссией Стивенса в Россию прибыл посол США Фрэнсис, из США направлена миссия «для изучения вопросов, имеющих отношение к работе Уссурийской, Восточно-Китайской и Сибирской железных дорог», а отряды инженеров, мастеров, диспетчеров должны быть размещены между Омском и Владивостоком. За Фрэнсисом пришла миссия Гувера[54], которая тут же развернула шпионскую работу. Всё это шаги для обдуманной интервенции. А теперь включайся в работу, засучив рукава. Завтра я доложу о твоем приезде Суханову, работу даст. Работы по-за глаза… Что в тайге?

– В тайге тоже не мёд, чуть не расстрелял меня Семен Коваль. Образовал свою республику и вершит всеми делами. Коваль, конечно, пичуга, он будет чирикать до тех пор, пока это будет выгодно Бережнову, а потом его спровадят куда надо. Прохлопали мы многое, придёт час – будем наверстывать.

Проговорили до полуночи. Говорить было о чём, сходились в главном, что надо делать все возможное, чтобы повести за собой народ. Тот народ, что затаился в таежных деревнях и явно выжидает. Выжидает. Слушает сладкие речи эсеров, земцев, но пока молчит. Пока пассивно голосует за Советы без большевиков. В большинстве случаев пассивно. Он так же пассивно соглашается с программой анархистов типа Семена Коваля и не соглашается выступить войной против бунтаря Алексея Сонина, против большевика Федора Силова. Конечно, если начальство скажет, то могут для устрашения кого-то арестовать, даже согласиться на расстрел. Но, чтобы ринуться в бой, лить кровь – нет и нет. Кровей не надо, хватит их и на фронте.

– Надо нам расшевелить народ, разбудить, заставить взяться за винтовки, взяться во имя будущего, – настаивал Федор Козин.

– А может быть, без винтовок обойдемся? Может быть, оторвём народ и поведем его за собой, не проливая крови врагов?

– Бескровные революции бывают только в добрых сказках. Быть большой войне. Затаился народ перед грозой…

16

В небе ни облачка, ни ветерка. Не гудит тайга тревожным гулом. Все замерло и затаилось. Тишина. Не та тишина, когда вдали слышен крик кедровки, стон желны или пересвист рябчиков. Это тоже в тайге называется тишиной. А та тишина, когда даже рокот реки, и тот стал не слышен. Вязкая и давящая тишина. Она ползла, она стлалась над землей, давила, сметала всё на своем пути. Умолкли речки, придавленные этой тишиной. А звери, зверушки, птицы и пичуги, казалось, подавились ею. И крик человеческий тут же тонул в тишине. Всех пленила, всех раздавила тишина. Гроза, нужна гроза, которая могла бы порушить эту тишину. Откуда же быть грозе, когда небо чисто, как глаза ребенка?

Но вот сопка родила махонькую тучку. Она росла, клубилась, расползалась кроваво-серым пятном, тесня синеву, рождая в своей глубине грозные сполохи… И вот метнулась молния, утробно рокотнул гром. Икнула тишина, нырнула под выскорь. А туча, как застоялый конь, рванула с места и понеслась. Неукротимая, могучая, распластав крылья, полетела над миром. С ней громы, молнии, ветры, дожди. Всё враз смешалось, перекрутилось. И уже нет места тишине. Шла гроза, гроза буйная, гроза очистительная, страшная гроза. Падали от ураганного ветра старые деревья, крошились от молний скалы, кололось от грома небо…

Черный Дьявол метнулся в пещеру, в которой год назад жили побратимы Арсё и Журавушка. За ним бросились два волчонка. Спрятались от грозы. А следом в ту же пещеру вбежали люди. Их было пятеро. Это были бандиты, остатки недавно разгромленной банды Кузнецова. Разгромил ее анучинский отряд милиции.

Первым вбежал Кузнецов, предводитель банды, следом нырнул его помощник Зиновий Хомин, затем остальные. Страшные слухи распростронялись об этой банде. Они воровали и убивали. Милиционеры не раз брали банду в кольцо, но она, оставляя своих, уходила, уходили главари.

Люди и волки опешили. Черный Дьявол замешкался. Кузнецов успел выхватить маузер и выстрелил в Дьявола. Волчата, сбивая с ног людей бросились к выходу. Ушли. Дьявол, которому пуля обожгла плечо, метнулся в пролаз. Вслед ему загремели выстрелы. Пули, высекая искры из камней, рикошетили. Люди бросились за Дьяволом. Дьявол вылетел на скалу, на которой он видел Журавушку, понял, что в ловушке. Один выход – броситься с десятиметровой высоты на лапастые елочки. Прыгнул, ломая сучья, обдирая кожу. Кубарем скатился по склону. Оглушенный падением, на минуту потерял сознание. Очнулся, вскочил. А вслед гремели выстрелы, кричали люди, бесновалась гроза. Люди вернулись в пещеру. А когда улеглась суматоха, сидящий на камне у стены Зиновий Хомин резко повернулся к Кузнецову:

– А ведь это был Черный Дьявол! Вы, Лукьян Севостьянович, стреляли в Черного Дьявола. Жди беды! Этот пес никому ничего не прощает. Он убил Безродного за то, что тот убил Макара Булавина. Он убьет и нас.

– А, чепуха! – отмахнулся, как от мухи, Кузнецов. – Бог не выдаст – дьявол не съест. Да и Дьявол давно сдох, все видели, что он разбился, еле ноги волочил. А потом, люди многое приписали этому псу. Всем спать! Завтра работать будем. Вот уж подвалило нам счастье. Правду говорят, что не было бы счастья, так несчастье помогло. Гналась за нами милиция, а привела нас к дорогой плантации женьшеня. Беда только, что никто из нас корней не копал. Я слышал, надо выкапывать так, чтобы не порвать ни одного волоска с того корня. Но как это делать, не знаю.

– Будем учиться на мелочи, потом начнем брать старые корни. А после этого можно кончать с этой работой и подаваться в купцы, – мечтал Зиновий.

– Надо спешить. Вы заметили, что плантация угоена? Знать, есть у нее хозяин. Но тот хозяин – либо дурак, либо такой богач, что оставил эти корни на черный день. Мильены сидят в земле. Как только все это взять?

– Будем учиться. Не боги горшки обжигают, – твердо говорил Зиновий, сам же косил глаза на пролаз в пещеру. Если это был Черный Дьявол, то кто знает, что может произойти. В задумчивости проговорил:

– Как всё смешалось. Черный Дьявол и Макар Булавин поставили отца на ноги, а отец так оборзел, что я стрелял в отца. А что дальше?

– А дальше? Дальше тебя сожрет Черный Дьявол, а черти уволокут твою душу в ад, – мрачно пошутил Кузнецов. Дьявола он не боялся, не верил людским россказням о его дьявольском начале. – Утром я покажу тебе труп Дьявола, и ты успокоишься, забудешь мелочные страхи.

– А может быть, счас глянем? А? Золотые монеты прут из земли, но всему этому может помешать Дьявол. Он обид не прощает, – продолжал тянуть свое Зиновий.

Гроза отбушевала и ушла на юг. Бандиты высыпали из пещеры. Видели при вспышке молнии, которая озарила ярким светом всё вокруг, куда падал пес, растянувшись цепью прошли склон сопки, но Черного Дьявола не было.

– Да что он – птица аль кто?

– Он – Черный Дьявол, может стать и птицей. Гля, кровь на ветке осталась, не смыл дождь, знать, ты его ранил аль он себя.

– Искать! Найти! – уже затревожился Кузнецов.

Дьявола не нашли. Бандиты затру́сили изрядно. Кузнецов приказал установить охрану и меняться через два-три часа. А тут еще Зиновий со своими рассказами. Страх затаился за елями, страх замер в звездах. А когда человек поддастся страху, он часто бывает обречен…

Кто стоял на часах, тот настороженно слушал тишину. А когда боишься и напряженно прислушиваешься, то в тишине постоянно чудятся шорохи и скрадывающие шаги. Винтовка на взводе. Те, кто спал в пещере, тоже были настороже, спали вполглаза, тревожно.

Черный Дьявол доковылял до логова. Ныло тело, болела правая лопатка. Волчата и волчица зализали ему раны. К утру он был почти здоров. Все зажило, как на собаке. Был готов дать бой тем, кто ему сделал больно. Оставил волчицу и четырех волчат, двое были почти черные, сам ушёл в разведку. Подкрался к пещере. Пусто. Следы вели на другую сторону ключика. Увидел людей, которые усердно копались в земле, потели, отбивались от мошки и комаров, но дымокура не развели, как это делают честные люди. Отполз.

Часовой ходил по краю плантации. Ничего опасного. Тихо. Ни шороха старой листвы, ни треска сухого сучка. Привалился к дереву, кажется, задремал. Какой там Дьявол? Ранили пса, может быть, смертельно. Очнулся от мощного удара, будто кто поленом огрел по спине. Не успел и вскрикнуть, как страшные клыки перехватили горло. Забил ногами в смертельных конвульсиях.

Кузнецов только успел заметить тень Черного Дьявола, закричал, начал палить вслед. Бросились к убитому. Глянули, похватали выкопанные корни, чаще порванные, испорченные, гурьбой бросились к пещере. Страх помутил разум.

В пещере Зиновий, заикаясь, сказал:

– Ей-пра, Черный Дьявол приставлен кем-то охранять эту плантацию. Пропали мы!

– Молчать! Трус! В отца не побоялся стрелять, а пса боишься!

– Боюсь! Его все боятся. Надо убегать отсюда, пока целы! – вопил Зиновий.

– Несть больше греха, как стрелять в отца, – бросил кто-то из бандитов. – За тот грех нам Черный Дьявол отомстит.

– Заткнись! – оборвал бандита Кузнецов. – Все молчок! Дайте подумать. Заваливайте пролаз! Вода есть, едома тоже, посидим день-другой, может, уйдет отсюда Черный Дьявол. Бросить такое счастье? Лучше умру, но не брошу! Зиновий, затаись наверху и высматривай Дьявола, потом я тебя сменю. Может быть, мы его шоркнем.

– Уже раз шоркнули, одного потеряли, – проворчал Зиновий, но не ослушался, полез на верх скалы.

День, другой, третий сидели бандиты в осаде. Дозорные осматривали каждый кустик, трижды в кого-то стреляли, но промазали. И вот Зиновий увидел Черного Дьявола. Он вышел на чистинку и стал смотреть в сторону скалы. Прицелился, выстрелил, Черный Дьявол с воем покатился по траве. Бандиты выскочили на скалу. Сомнений не могло быть, на поляне лежал Черный Дьявол. Даже не пошли осмотреть труп, бросились на плантацию. Черного Дьявола нет, некого больше бояться. Жадно, неумело копали, рвали корни, но Кузнецов остановил разбой.

– Не спешите. У нас есть время, копайте так, чтобы не портить «золото».

Сам начал осторожно копать самый большой корень, тот, который посадил пращур Тинфура. Копали все, даже не выставили часового.

Один из бандитов ушел до ветру. Оттуда послышался вскрик, рык – и наступила тишина. Бросились к товарищу – он лежал с перехваченным горлом.

Снова панический бег в пещеру.

– Уходить, уходить надо отсюда, что накопали, уносить, – всхлипывал, как мальчишка, Зиновий.

– Легко сказать «уходить», а ить он следом пойдет, всех загубит! – скрипел зубами Кузнецов.

Их осталось трое. Двое требовали немедленного бегства. Кузнецов подумал – и согласился. В полдень бежали, чтобы подальше уйти от Черного Дьявола. Этой же ночью часовой, что пристально всматривался в насторожённую тьму, был убит тем же приемом.

Кузнецов и Хомин палили во тьму, умирая от страха, ждали утра. На выстрелы пришли хунхузы. Это был Юханька. Они друзья с Кузнецовым. Только и спросил, в кого, мол, стреляли. Кузнецов ответил, что отбивались от большего отряда милиции. Юханька тут же приказал свернуть своему многочисленному отряду с тропы, забрал с собой перепуганных дружков и пошел на юг. Решил пробиваться на Ольгу. В Чугуевку ему было заказано ходить, боялся дружины Степана Бережнова, самого Бережнова боялся. Но Кузнецов, когда понял, что они оторвались от Чёрного Дьявола, решил оставить Юханьку, уйти к «кислой воде», собрать разбитую банду, стребовать дань с Сонина, поставившего там свой дом. Тем более, что за разгром этой деревеньки Бережнов обещал две тысячи золотом. Щедрый старик! Кузнецов пока не спешил, остерегался Сонина. Лучше не связываться, пока сила не на его стороне. А вот дань-то стоит стребовать.

Юханька не держал. Немного отойдя, Кузнецов вдруг раздумал, круто свернул на Чугуевку. Через неделю они уже были в десяти километрах от неё, на подходе к Ивайловке. И вдруг Зиновий почувствовал что-то неладное. Засуетился, заметался. Схватился за винтовку, но выстрел в голову, точный, в упор, бросил его на травы. Кузнецов отрезал голову, завернул ее в пиджак убитого, пошел в Ивайловку.

Ночью он постучал в дом Хомина. Тот осторожно открыл. Зашел в дом, положил голову Зиновия на стол.

– Вот тебе голова твоего сына, он грозился нонче убить тебя, взамен ее клади сюда пять тысяч рублей золотишком, хотя нет, тысяч десять ассигнациями.

– Окстись, бог с тобой, за голову сына-бандита – и такую деньгу, – попятился Хомин. – Нет, нет. Как сказал, две тыщи, и не больше.

– Ну, тогда своей можешь лишиться.

Хомин вынес деньги, при этом сунул револьвер в карман. Но Кузнецов, забрав деньги, протянул руку за револьвером, холодно проговорил:

– Не надо, Евтих, со мной ссориться, а потом, я от пули заговоренный. – Выбрал патроны из барабана револьвера, вернул. Вышел и тут же растаял во тьме. Дело сделано, за голову получил большие деньги, теперь он один знает дорогу к той плантации.

Евтих схватил голову за кровавые патлы, унес ее в огород и закопал на задах. Всё, тот, кого он боялся днем и ночью, больше угрожать не будет. Черт с ними, с деньгами, – спокойствие дороже денег. Легко вздохнул. Свои деньги он вернет. Повалился на лежак и скоро раскатисто захрапел, так, что дзенькали стеклины в рамах.

17

Беспощадные жернова войны набирали бег и силу. Жестокий случай втянул в них Устина Бережнова. Комиссар Временного правительства, прибыв на фронт, много раз выступал перед солдатами. Призывая их воевать до победы, выбирал жертву, которая бы заставила многих солдат и офицеров задуматься. На этот раз ею оказался Устин Бережнов. Герой, гордость дивизии, разведчик, но и его батальон братался с германцами. Приказал, а не уговорил генерала Хахангдокова отдать Бережнова под суд, вынести такой приговор, чтобы все задумались. Им могла быть только высшая мера наказания – расстрел.

Но генерал отказался выполнять приказ.

– Я готов разжаловать его в рядовые, но, чтобы расстрелять нашего героя, нашу гордость во имя ваших идей – такого не случится. Только через мой труп. Тем более расстрелы на фронте отменены.

– Вот мои полномочия, по которым я могу смещать и расстреливать генералов, не только офицеров и рядовых. Поймите, генерал, Бережнов своей смертью многих удержит от разложения. Эта карательная мера прекратит братания. Она необходима. Если бы мы расстреляли дворянчика-офицера, ничего бы не изменилось, а мы расстреляем мужицкого офицера, которого, как вы говорите, все любят. Расстреливать будем при крестах и медалях, как героя. Пусть это послужит другим уроком, жестоким, но необходимым.

– Что страшен урок, то да. Пройти через сотни боев, остаться без ран, стать полководцем… М-да. Но поймите, что ни мой приказ, ни ваши полномочия не удержат солдат от выступлений за Бережнова.

О задумке комиссара Временного правительства тут же стало известно Совету солдатских депутатов. Пётр Лагутин своей властью как председатель Совета поднял батальон в ружье. На штаб полка были наведены пушки. Генералу Хахангдокову и полковнику Ширяеву была послана резолюция, где говорилось, что казаки четвертого батальона разгромят штабы, уничтожат всех офицеров, уйдут с фронта, если только штабс-капитан Бережнов будет отдан под суд и ему будут угрожать расстрелом. Комиссару Временного правительства во избежание кровопролития было предложено немедленно покинуть фронт, в противном случае он будет схвачен и расстрелян как зачинщик солдатского бунта.

Бережнов, сорвался, хотел было пойти в штаб дивизии, но его удержали в блиндаже солдаты. Геройство и честность сейчас не к месту, схватят и расстреляют, а потом митингуй.

– Вы не имеете права, хоть вы и Совет, удерживать меня.

– Мы имеем право, – спокойно отвечал Лагутин. – Сегодня под расстрел тебя, а завтра других. Расстрелы запрещены, и мы не позволим нарушить закон. Сдать оружие, Совет берет тебя под арест. Под арест, дабы сохранить тебе и другим жизнь. Часового в блиндаж! – приказал Лагутин. Сам же разоружил Бережнова. – Так-то будет лучше, побратим.

Комиссар Временного правительства бежал. Генерал Хахангдоков сам прибыл в батальон. Успокоил солдат, мол, Бережнова хотели расстрелять без его ведома. И тут же адъютант зачитал приказ, где говорилось, что за неявку в штаб дивизии, за дезорганизацию в батальоне, случаи братания штабс-капитан Бережнов разжалован в рядовые.

Выступил Пётр Лагутин, объяснил генералу, что Бережнова не пустили в штаб по решению Совета. Совет и в дальнейшем будет пресекать происки врагов новой власти.

– Не возражаю. Пусть Совет после моего приказа вернёт ему звание. Батальон принять прапорщику Туранову. Да без бунта у меня!

Уехал генерал. Устин тихо сказал:

– Ну что ж, дружба, принимай батальон. Все просто и всем ясно, что я царский выкормыш, а братание, разложение в армии уже ничем не остановить. Против меня временщики, против меня большевики. Здесь разжаловали, а там прикончат.

Фронтовые друзья молчали. Отводили глаза в сторону. Они-то знали, как больно ударило Устина разжалование. Почернел, враз осунулся. Но и полковой Совет не мог отменить приказ генерала.

– Дезертировать, что ли? Но до дому далековато, прихватят, в трусости обвинят, буду с вами до конца. Посмотрим, чем это кончится. Может клинок в ножнах заржаветь, маузер в кобуре, а фронтовая дружба – никогда. Принимай батальон, буду у тебя помощником, если что.

– Только не нудись. Сейчас рядовым куда сподручнее, чем офицерам, – успокоил Ромашка.

В ночь, тайно, штабисты генерала Хахангдокова хотели арестовать Петра Лагутина. Так же тайно расстрелять. Генерал знал, что первопричина всех смут – большевик Лагутин. Но сорвалось. Часовые вовремя заметили лазутчиков, открыли стрельбу. Двух убили, остальные бежали. Туранов и Устин Бережнов коротко переговорили с Лагутиным, приказали ему немедленно покинуть фронт и скрыться.

Устин, прощаясь, сказал:

– Так вот и будем: ты спасал монархиста, теперь мы спасаем коммуниста, так, кажется, вы теперь стали зваться. Прощай, побратим! Время рассудит, кто был прав, а кто виноват. Вот тебе документы. Проходное свидетельство на имя Шамшурина, и дуй, куда тебе хочется. Ну, напоследок поцелуемся. Доброго пути!

Лагутин был объявлен дезертиром. Гаврилу Шевченка как одного из зачинщиков братаний разжаловали из вахмистров в рядовые. Сумел откреститься от большевиков, мол, его смущал Лагутин.

Был опубликован приказ о наступлении по всем фронтам. Это вызвало негодование по всей стране. В Петрограде прошла демонстрация протеста. Демонстранты требовали опубликовать тайные договоры, передать всю власть в руки Советам, требовали мира, свободы. Многие города выступили в поддержку петроградцев.

Кризис Временного правительства нарастал. Милюков искал выхода из этого кризиса, а выход был один: опередить большевиков и заключить мир с Германией. Писал: «Я считаю восстановление государственности и объединения России первой и главной задачей, нахожу, что скорейшего разрешения нельзя достигнуть без контакта с германцами, и для этого необходимо заручиться согласием Германии на пересмотр теперь же, а не по окончании войны Брестского договора. Предлагаю по этой программе следующие положения. Правительство должно быть национальным, объединительным с самого начала, с первых шагов. Для этого необходимо, чтобы оно явилось на свет сразу как монархическое и могло бы говорить от имени некоторого объединительного ядра теперь же, а не будущей России. Для этого нужно остановиться на определенной личности кандидата на престол и вступить с этим кандидатом в непосредственные отношения, получив санкцию – действовать от его имени. Я предлагал бы отыскать в. кн. Михаила Александровича, местопребывание которого должно быть известно его близким в Москве…

Исходной точкой переговоров должна быть неприкосновенность всей прежней территории России, за исключением Финляндии и Польши… Я не отрицаю возможности идти относительно Украины несколько далее простой автономии: с тем, чтобы это служило образцом для других объединительных частей, но не соглашаться на особую армию, на остатки дипломатического правительства… Основным требованием я считаю суверенитет центральных органов, единство территории гражданства, а также создание верховной палаты по типу Бундестага…»

Далее Милюков, чтобы заткнуть ненавистные глотки германских буржуа, предлагал, чтобы при такой постановке вопроса Германия искала преимущества не в приобретении территории, а в экономической выгоде. Отдать под безграничную власть Германии Украину, Литву. Создать единство валюты между Россией и Германией. А Германия, в свою очередь, даст России денежный заём, поможет вооружением, которое отобрало у России же, чтобы восстановить армию. Ратовал за признание нейтралитета.

«Национальное правительство, кроме единства, должно дать России действительный мир и выход из войны, чего не могли дать большевики: в этом будет его санкция в глазах населения…»

А Петроград бушевал, как огонь в топке печи. Не протянув и года, пало правительство Милюкова. 18 мая образовалось новое коалиционное правительство, куда вошли меньшевики Скобелев и Церетели, эсеры Чернов и Керенский. Керенский стал главой правительства.

18 июня в Петрограде вышло на улицы до полумиллиона демонстрантов. Шли под лозунгами: «Вся власть Советам!», «Долой 10 министров-капиталистов!», «Ни сепаратных договоров с немцами, ни тайных договоров с англо-французами!» Это вышел на демонстрацию организованный рабочий класс, авангард революции.

Ленин писал: «Восемнадцатое июня, так или иначе, войдет в историю русской революции как один из дней перелома…

…Демонстрация развеяла в несколько часов, как горстку пыли, пустые речи о большевиках-заговорщиках и показала с непререкаемой наглядностью, что авангард трудящихся масс России, промышленный пролетариат столицы и ее войска в подавляющем большинстве стоят за лозунги, всегда защищавшиеся нашей партией…»

Ленин подчеркивал, что демонстрация восемнадцатого июня стала демонстрацией сил и политики революционного пролетариата, указывающего направление революции, выход из тупика.

В этой демонстрации плечом к плечу шли Макар Сонин, Евлампий Хомин, Пётр Лагутин, последний находился на нелегальном положении. Они видели неукротимую волю народа к свободе, к миру, его недоверие буржуазному правительству. Всем были понятны и близки слова Ленина, что буржуазия есть контрреволюционная часть населения. Прячась от народа, она устраивает заговоры и убийства.

Макар Сонин и раньше был уверен в себе, сейчас же приобрел еще большую уверенность в правоте своего дела. Его тень – Евлампий Хомин – всегда рядом, всегда мог защитить своего друга. Двухметровый гигант с ужасающе рыжей бородой, казалось, что он только что вышел из берлоги, не отошел еще от спячки, готов навалиться на любого, кто встанет на его тропе, тем более что разбудили до срока. Готов измять, сломать. Коротышка Макар заглядывал в глаза своему другу, толкал его в бок.

– Наша берет, гля, сколь народищу подвалило! Придём домой, то же у себя устроим, все переставим с ног на голову.

Евлампий только мычал да тряс головой, соглашался с другом. Он видел войну, бегство армий, солдат, но чтобы сразу столько текло народу, видеть не приходилось. Это тугая тёмная змея ползла и ползла по улице, запрудила Невский проспект, выплескивалась из переулков. Орала, требовала, проклинала. Проклинали те, кто потерял на этой войне руки, ноги, проклинали вдовы, сироты, требовали мира.

А Устин Бережнов совсем сник, совсем стал далек от революционных страстей, что бушевали на фронте, в городах, в России. Он весь ушел в себя и старался больше не ввязываться в политические разговоры. Хватит с него!

Он понимал, что наказан зря, но понимал и другое, что, не накажи его, надо было бы наказать другого, ибо у него оказались главные большевики. А они улизнули.

Второго июля весь фронт пришел в движение. Снова заговорили пушки, застучали винтовки, начали захлебываться пулеметы, падать люди, кони, задыхаться земля в пороховой гари. Покраснело солнце. Всё смешалось.

Устин Бережнов, сейчас в роли рядового, а ещё совсем недавно командира, умудренного опытом войны, с ужасом смотрел на эту безумную коловерть войны. Видел, как лениво идут солдаты в бой, стараются спрятаться в окопах, отойти, не приняв боя. Понял, что наступление вот-вот провалится, поэтому тоже не рвался вперёд, старался уберечь себя и Коршуна.

А ко всему еще Туранов явно не справлялся с ролью командира батальона. Не обдумав, бросил конников под пулеметы. Большая половина пала, остальные ушли в ложок. Туда же влетел полковник Ширяев. Он гремел, грозился отдать под суд командиров, приказывал наступать, но кавалеристы молчали, не шли в наступление.

Бережнова срочно вызвали в штаб дивизии. Его хмуро встретил Хахангдоков, выдавил:

– Рядовой, значит? Хорош георгиевский кавалер, я тоже хорош, – сорвался на крик, – приказываю принять остатки батальона, перегруппироваться и готовиться ещё к одному бездарному наступлению! Что делают! Ведь каждому ясно, что все это обречено на провал. Молчать! Ты ничего не слышал!

– Не могу принять батальон, ваше превосходительство. Душа не приемлет. Рядовым быть в такое время сподручнее.

– Это мне виднее, кем вам быть! Приказы не обсуждаются, а выполняются! – затопал ногами генерал.

– Другое время пришло, господин генерал, солдаты стали обсуждать приказы, а выполнять их некому.

– Но ты-то, ты-то другой человек? Ты-то должен понять, что Россия гибнет, что её будут спасать такие герои, как ты! – ровнее заговорил генерал.

– Геройство сейчас, господин генерал, не в почёте. За него можно голову потерять от своих же солдат. Батальона не могу принять.

– Адъютант! Прикажите арестовать штабс-капитана и расстрелять!

– Но, господин генерал, смертная казнь на фронте отменена, – козырнул адъютант в чине поручика.

– Я её своей властью восстанавливаю. Под арест. Пусть подумает, а потом доложит мне.

– Я не штабс-капитан, господин генерал, я рядовой вашей дивизии.

– Не рядись, сдай оружие – и под арест! Расстрелять еще успею.

3–4 июля в Петрограде возмущенные рабочие вышли на новую демонстрацию, хотя большевики пытались остановить рабочих. Остановить от вооруженного выступления, ибо армия в провинции еще не готова к восстанию. Тем более, что Временное правительство ввело в город реакционные войска, которые были готовы бить и душить революцию. Но удержать народ было уже нельзя. Пётр Лагутин, Макар Сонин и Евлампий Хомин метались на машине по Петрограду, пытались удержать людей от заведомого кровопролития. Но оно уже началось. Демонстрантов расстреливали в Выборгской стороне, откуда и пошло это восстание, завязалась перестрелка.

Ленин в «Уроках революции» позже писал: «Эсеры и меньшевики, как рабы буржуазии, прикованные господином, согласились на всё: и на привод реакционных войск в Питер, и на восстановление смертной казни, и на разоружение рабочих и революционных войск, и на аресты, преследования, закрытие газет без суда. Власть, которую не могла взять целиком буржуазия в правительстве, которую не хотели взять Советы, власть скатилась в руки военной клики, бонапартистов, целиком поддержанной, разумеется, кадетами и черносотенцами, помещиками и капиталистами…»

Верные Временному правительству войска начали жестокие репрессии, расправлялись с рабочими, солдатами столицы. Началась травля и избиение большевиков. Было разгромлено помещение «Правды», закрыты все большевистские газеты, начались повальные обыски, аресты. Ленин ушел на нелегальное положение.

Схватили Макара Сонина и Евлампия Хомина как солдат, которые изменили присяге, встали на сторону рабочих. Но продержали недолго, выпустили и бросили на усмирение Кронштадского мятежа.

Бежал из столицы Пётр Лагутин, получивший у военных «Проходное свидетельство» с правом проезда в Южно-Уссурийский край как служивый, следующий в длительный отпуск по ранению.

25 июля была восстановлена смертная казнь на фронте. Устина Бережнова, лишив всех наград, вели на расстрел.

Советы уничтожались, и в первую очередь – солдатские Советы, которые мешали ведению войны. Временное правительство объявило себя правительством спасения революции. Меньшевики и эсеры, другие партии добровольно сдали власть Временному правительству.

18

Владивосток тоже бурлил. Рабочие го́рода, солдаты гарнизона протестовали на митингах, собраниях, выносили резолюции, осуждали правительство за репрессии, за июльское наступление на фронтах. Здесь еще не было войск, которые бы поддержали Временное правительство. Но такие войска уже создавались, армию спасения революции создавал атаман Колмыков. Здесь же, не жалея сил, работал Зосим Тарабанов, каким-то образом недавно оказавшийся в казачестве. Маленький, рыжий, злой, как хорёк, выступал перед казаками, доказывал опасность, надвигающуюся со стороны большевиков, которые скоро порушат казачью старину, сделают казаков простыми мужиками. Убеждал, что мир может дать только Временное правительство. Почему бы и не постоять за мир и спокойствие на земле, которого, как понимали казаки-фронтовики, не хотят большевики. Похоже, и народом их программа не принята. Питер – другое дело, там крамольники на каждом шагу. Здесь народ более степенный и понимающий. А анархия, которая творилась в городах, идёт только от большевиков. Казаки все были против анархии, против крушения государственной машины.

Комитет безопасности как мог содействовал созданию такой армии.

В буржуазной прессе всячески осуждались действия большевиков. Буржуазия полностью оправдывала работу Временного правительства, которое предотвратило заговор анархистов, планировавших поднять восстание против законного правительства.

Расстрел июльской демонстрации обсуждался Владивостокским Советом. Большевики предложили резолюцию, которая осуждала действия Временного правительства. Но на этот раз меньшевики сумели повести за собой беспартийных членов Совета. Они протащили резолюцию, которая осуждала разрозненные выступления, вызванные темными силами, и призывала сплотиться вокруг ВЦИКа. Совет проголосовал большинством голосов и, более того, предупредил, что всякие выступления будут рассматриваться как измена революции.

А на второй день собранием Сибирского флотского экипажа по вопросу об июльских событиях в Петрограде была принята большевистская резолюция, там говорилось: «Пока вся власть не перейдет в руки Советов, не может быть устранена возможность таких случаев, какие имели место на улицах Петрограда 4 июля сего года…»

26 июля 1917 года владивостокские большевики проводили в Народном доме общегородское партийное собрание, куда были приглашены солдаты и рабочие. Борьба разгоралась и здесь, на окраине России. Пытаясь сорвать собрание, возглавлявший городскую думу лидер меньшевиков Агарев заявил:

– Мы не знаем, что и как было в Петрограде. Нет у нас точных данных. Поэтому вопрос о событиях в Петрограде требую снять с повестки дня. Говорить нам просто не о чем.

– Есть точные данные, есть о чём говорить, – раздался голос из зала. Между рядов начал протискиваться здоровенный солдат в пропахшей потом шинели. – Товарищи! – поднялся на трибуну Пётр Лагутин. – Я был свидетелем событий в Петрограде. Временное правительство залило кровью улицы города, разгромило большевистские редакции и типографии, пыталось схватить Ленина и предать суду. Большинство большевиков было против того суда, против явки в суд. Ибо суд – это орган власти, а власти у нас как таковой нет. Власть меняется почти каждый день, и явка в суд, как предлагали некоторые большевики, могла привести к убийствам большевиков и обезглавливанию партии. Это стало проще сделать именно сейчас, когда восстановлена смертная казнь и в правительстве сидят военные, которые не будут считаться ни с кем.

Да, большевики не хотели, чтобы рабочие выступили без подготовки, считали такое выступление стихийным, но были не в силах остановить его. Оно началось, это восстание, 3 июля, закончилось кровопролитием 5–6 июля. Керенский и иже с ним торжествовали победу над рабочими и солдатами.

После июльских событий В. И. Ленин находился в глубоком подполье, скрываясь от преследований Временного правительства. В письме «Марксизм и восстание» он писал Центральному Комитету: «Восстание, чтобы быть успешным, должно опираться не на заговор, не на партию, а на передовой класс. Это во-первых. Восстание должно опираться на революционный подъем народа. Это во-вторых. Восстание должно опираться на такой переломный пункт в истории нарастающей революции, когда активность передовых рядов народа наибольшая, когда всего сильнее колебания в рядах врагов и в рядах слабых половинчатых нерешительных друзей революции. Это в-третьих. Вот этими тремя условиями постановки вопроса о восстании и отличается марксизм от бланкизма.

Но раз есть налицо эти условия, то отказаться от отношения к восстанию, как к искусству, значит изменить марксизму и изменить революции. Это в-третьих».

Большевики увеличивали свое влияние на массы. 31 августа Петроградский Совет принял резолюцию, предложенную большевиками, где говорилось: «Подтверждая наше первоначальное решение о коалиционном правительстве, мы повторяем, что кризис власти, возникший из-за противоречий интересов правящих классов (буржуазии и помещиков) с классовыми интересами революционной демократии (деревенской бедноты и городской бедноты) не может быть устранен сотрудничеством этих классов в лице коалиционного правительства…»

Далее говорилась, что Петроградские события – это и есть продолжение того кризиса власти, который может быть устранен только переходом всей власти в руки пролетариата, а именно в руки Советов рабочих и солдатских депутатов. Революция протестовала против драконовских мер, применяемых Временным правительством по отношению к большевикам и их органам печати.

Протесты, резолюции, воззвания, чтобы временщики отменили смертную казнь на фронте и в тылу, ибо всё это играет на руку контрреволюции, направлено против свободы и демократии. Но все это повисало в воздухе, нужны были не бумажки, а действия.

Пётр Лагутин, Федор Козин, Валерий Шишканов – в гуще всех событий. То они выступают на собрании союза «Игла», то в вагоносборочных мастерских, участвуют в уличных митингах и демонстрациях, которые уже начали разгонять силой эсеры и меньшевики. То они едут на краевой съезд в Хабаровск, где совместно с другими товарищами отстаивают большевистскую программу действий.

Большевикам трудно. Их программа принята не всем народом, их многие не понимают. Но были те, кто верил в успех линии большевиков. В их числе был Шишканов, который убеждённо говорил:

– Только непобедимая вера в правоту нашего дела может и должна скоро повести за собой народ. Пусть мы сейчас забыли о земле, запах ее забыли, но ничего, скоро у нас будет земля и таежное раздолье.

На съезде решался вопрос об отправке делегата на Московское Государственное совещание, целью которого было сплочение буржуазии и помещиков. Большевики выступили против отправки делегата на это совещание, но большинством голосов была принята резолюция меньшевиков.

А несколькими днями раньше, 26 августа, телеграф принес весть о мятеже генерала Корнилова, имевшего целью захват столицы и разгон большевиков, Советов, установление военной диктатуры, которая бы приняла на себя всю полноту власти.

Размышляя об этом выступлении военных, их программе «спасения Родины», имеющей целью предотвращение прихода к власти большевиков, Пётр Лагутин сказал Федору Козину:

– Ты видел, как начинаются грозы в тайге? Видел. Так вот это и есть то предгрозье, которое родит большую грозу.

Керенский был активным участником этого заговора. Но, когда начался мятеж, он струсил и объявил мятежного генерала преступником. Он-то знал, что, захвати власть корниловцы, которые уже сидели наготове в Петрограде, ни ему, ни Временному правительству не существовать.

Корнилов двинул 3-й конный корпус на Петроград. И партия большевиков, которая преследовалась Временным правительством, призвала народ и возглавила борьбу с мятежниками. По призыву ЦК большевистской партии из рабочих и солдат столицы начали формироваться отряды Красной гвардии.

Странно и горестно было Макару Сонину и Евлампию Хомину, которые совсем недавно были участниками подавления революционных матросов Кронштадта, а теперь с теми же матросами шли на подавление контрреволюции. Макар ворчал:

– Бежать нам надо, Евлампий. Черт-те что! То мы с большевиками, то нас бросают супротив большевиков. Да я сам уже не знаю, кто я и что. Зовусь большевиком, а в их партии не состою. Борюсь, похоже, не столь за то, чтобыть большевики пришли к власти, а за то, чтобы нам целым остаться. Борюсь за мир, а сам еще из войны не вышел. Бежать надо, бежать!

– А куда бежать? Ить мы солдаты, кои должны защищать революцию, – вяло тянул Евлампий, шмыгая большим носом. – Можно и убежать, но как-то несподручно это дело-то, числимся в большевиках, а бежать от большевиков же.

– То-то, что числимся. Запутались сами и других путаем. Всё обрыдло. Вона, того матросика я хорошо помню, когда они шли на нас цепью, в него целился, промазал. Теперь же с ним против Корнилова прём. Столпотворение, а не война. Уже и не знаю, что и как об этом всём писать, – сокрушался Макар.

– Макар, кончай трёп, идут. Эко сила! Хорошо идут. Счас закувыркаются. Господи, ну кто придумал эти войны? Не могу привыкнуть в своих стрелять. А надо, – почти стонал Евлампий. – Не мы их, так они нас. Вот беда-то!

– Хорошо идут, как на параде, – согласился Макар, прилаживаясь к своей трехлинейке. А уходить из этой коловерти надо. В тишину, чтобыть голова чуть прояснилась. Эко руки дрожат, мушка перед глазом пляшет…

– Красиво идут. Многие столицы и солнца не увидят…

19

Шел и Устин Бережнов. Позади него, четко печатая шаг, шла карательная команда. В такт их шагов качались граненые штыки, их он видел по теням. Ведут расстреливать своего же человека. Эти не будут слюну пускать, раз надо, так надо. А спроси их, во имя чего они ведут расстреливать Устина, никто не ответил бы. Это те люди, которые боялись фронта, смерти боялись, но без страха и совести расстреливали своих.

Хрустела под ногами подсушенная трава, густо пахло осенними цветами, скошенными травами, зреющими хлебами, жарко, ласково, будто гладило теплой рукой, обливало негасимое солнце землю и непокрытую голову Устина… Духота. Душно земле, душно душе…

Четвёртый год Устин на войне, а вот, поди ты, честное слово, впервые унюхал запахи земные. Даже удивился. Ну пусть там, у фронта, эти запахи мешались с пороховой гарью, но ведь был же он на отдыхе? Почему там эти запахи не обонял? Почему ни разу не принюхался к этой благодати?

Сказал со стоном:

– Эй, ребята, развяжите руки! Да куда мне бежать, вас десять, а я один. Дайте подержать в руках цветок. А? Я же без оружия. Развяжите.

– Развяжи, Прокоп. Кто знает, может, и нас вот так же поведут, тоже о чем-то захочется попросить. Развяжи, господин вахмистр.

– Ладно, развяжи. До ложка близко, пусть его, побалуется цветами. У меня их мамаша дюже любит. Вся изба в цветах, вся ограда тож. Сам я тоже любил цветы. Счас не до них. А тебя что на цветы-то потянуло? – спросил Устина вахмистр. – А, герой?

– Не знаю. Я ведь тоже за войной-то их забыл. Для меня уже нет войны, вот и вспомнились, – Устин сорвал цветок, начал жадно нюхать. – У нас хоть и не хоронят со цветами, но вы бросьте парочку на могилу. Бросите?

– Бросим, ежели просишь. Может, и нам кто бросит. Все под смертью ходим. Кому умирать охота?

– Это верно – никому не охота. А что делать… – оборвал разговор Устин.

Идёт Устин, не может надышаться парной землей. До ложка близко. Там его и убьют. Не расстреляют, а убьют. Нет за Устином вины. Не захотел понять генерал, что разжалование для Устина было смерти подобно. Снова стать командиром душа не восхотела. Германцы не убили, так свои убьют. И все же добренький этот Хахангдоков, запретил расстреливать Устина перед своим батальоном. А может быть, струсил, что взбунтуется батальон? Решил втихаря убрать. Даже согласился на то, чтобы Устин умер с Георгиевскими крестами.

– Да снимите их. Родным отправлю. Бережнов того заслужил. Прощай, герой!

– Прощайте, господин генерал! – пристально посмотрел на генерала Бережнов.

«Ну вот и всё, – подумал Устин. Завело меня сюда мое двоедушие: то с царем, то против царя. За дело наказан. Прощай, земля! Прощай, Саломка! Да, в тайгу бы, хоть на час в тайгу…»

– Завязывать глаза аль не надо? – спросили конвоиры.

– Не надо. Я встану к вам спиной. Так, может быть, и страшнее, но ежли будете целиться в затылок, то и выстрела не услышу.

– А еще герой! – протянул вахмистр. – И могилка для тебя готова. Боишься смерти-то?

– Да привык уж. Видеть столько смертей – задубела душа. Кончайте, – устало махнул Устин рукой.

Устин встал лицом к могилке. Оттуда пахло глиной, прелой землей и сыростью. Ахнул за спиной залп, тягучий, раскатистый. Устин круто обернулся. Жив! Увидел, как конвойные, умирая, катались по траве, орошая ее липкой кровью.

Подбежал Туранов. Из леска коноводы гнали коней.

– Туранов, ты почему здесь? Кто тебе разрешил оставить позиции? Бога мать! – не все осмыслив, закричал Бережнов.

– Так надо. А позиции мне разрешила оставить совесть. Падай на своего Коршуна, Ширяев его уже себе присмотрел, и будем уходить.

– Но ведь это дезертирство?

– Хватит тебе пустое говорить. Пади и бежим, – торопил Туранов Устина.

И заметалась по балкам и оврагам преданная Устину рота. Та рота, которая не пошла брататься с германцами, видя в этом предательство России, уходила всё дальше и дальше на север, пробивалась через Пинские болота, шла на Могилев, Витебск, чтобы через эти города пробраться к столице.

– А там мы посмотрим и решим, что и как. Нет, так зайдём к нашему дружку Керенскому. – Устин встал в позу, сунул руку за отворот френча, как это делал Керенский, он однажды выступал перед их дивизией, рисуясь, прокричал: «…До победы! Россия станет страной великих преобразований, великих взлетов, как только мы победим германцев и начнем строить Великую Россию! Станет, обязательно станет».

– Красиво он говорит, якри его. Послушаешь – и плакать хочется. Бабы от его речей должны визжать, – похохатывал Туранов. – Ну, придём мы к Керенскому, и о чем будем говорить?

– Ни о чем. Пущу я ему пулю в живот, чтобы подольше покорчился, вторую – в морду, потом всю его свору в распыл. Вот и всё.

– Зачем же такое?

– А чёрт его знает, зачем. Просто чешутся руки пристрелить эту тварь, и баста. Хотя бы за то, что он послал меня на расстрел.

– Может, царя будем ставить?

– Нет, други мои, нас всего двадцать, а против царя миллионы. Это же не рота, а ее огрызок. Но и такой огрызок может натворить бед, если что. Убрать Керенского, и хватит с нас. А кто не хочет терять свои головы ради этой свиньи визгучей, тот может оставить меня, но Керенского я убью! Убью, и баста!

– Ладно, не гони. До Питера еще далеко. А потом, мы все с нашей тайги Уссурийской. Как тебя бросить? Как быть без тебя? Пока дойдем до Питера, может, и твои думки станут другими.

22 августа бережновцы были взяты конниками Корнилова. Генерал сурово посмотрел на замызганных кавалеристов, спросил:

– Чьи и откуда?

– Георгиевские кавалеры! Ушли из обольшевиченной дивизии генерала Хахангдокова. Идем на Питер, чтобы сбросить власть большевиков.

Генерал Корнилов чуть заметно улыбнулся. Он-то знал, что там за власть и какие сидят у власти большевики.

– Похвально. Генерала Хахангдокова знаю лично. Не похоже на него, что он стал большевиком. Но все может быть. Его «дикая дивизия» снискала добрую славу, орудуя за линией фронта. Хорошо, поручик, направьте гвардейцев в полк полковника Иванова. – Генерал нахмурился. – А кто может подтвердить, что вы не дезертиры? – в упор посмотрел на Устина осоловелыми глазами Корнилов. – Что эти кресты не сняты вами с убитых солдат?

– Если это степной полковник Иванов, то мы с ним лично знакомы. Участвовали в нескольких боях за линией фронта, – ответил Бережнов.

– Да, это он. Поручик, пригласите полковника. Если он не опознает вас, то буду вынужден расстрелять как дезертиров. Вы согласны? – снова пристально посмотрел на кавалеров подозрительный генерал.

– Так точно, согласны! – гаркнули кавалеры.

Устин вспомнил, как однажды три батальона полковника Иванова навалились на братающихся и порубили своих и чужих. Да, эти головорезы будут куда страшнее головорезов генерала Хахангдокова.

В блиндаж генерала вошел полковник Иванов. Резкий в движениях, с пристальным взглядом, метнул глазами на оборванных кавалеристов. Затем отдельно на Устина и, не обращая внимания на генерала, закричал:

– Прапорщик Бережнов! Вот так встреча! Какими судьбами? А ты не большевик? Нет, нет. Герой дивизии, гроза германцев не может быть большевиком. Мужик, а воюет за генерала. Господин генерал, этот герой однажды спас меня в бою. С вашего позволения, я беру этих гвардейцев в свой полк.

– Берите. Прощайте, господа георгиевские кавалеры, за вас поручился боевой полковник.

– Слушай, Бережнов, у меня в полку полный развал с командирами, не примешь ли ты один из каввзводов?

– Как прикажете.

– Почему ушел от Ширяева, Хахангдокова?

– Надоело мне воевать за этого полудурка Керенского. А когда я выступил против него, то меня приказали расстрелять.

– И это позволил генерал Хахангдоков?

– Может быть, он бы и не позволил, но на этом настоял комиссар Керенского, – не вдаваясь в подробности ответил Бережнов.

– Молодец! Рванём на Питер и сметем эту свору: и Керенского, и большевиков. Чин?

– Штабс-капитан, Туранов – прапор. Ромашка – вахмистр.

– Прекрасно. Пока взвод, а потом посмотрим.

Так Устин Бережнов оказался в полку Иванова.

20

Кавкорпус вступил в бои с красногвардейцами. И здесь Устин четко уяснил, после чего даже растерялся, что корниловский мятеж обречен на полный провал. Кавалеристы, даже казаки из уфимцев, головорезы «дикой дивизии», и то дрались неохотно, не говоря уже про полк Иванова. Зато красногвардейцы дрались насмерть, до последнего патрона. А когда выходил последний патрон, шли на конницу со штыками. И конники отступали. Большинство солдат осознавали, что война эта затеяна, чтобы посадить на трон ненавистного царя и его двор, а они бы подперли тот трон своими клинками, штыками. Да и большевики не дремали, они просачивались в части Корнилова и разлагали их изнутри.

А мир тесен. Во взводе Бережнова оказалось два перебежчика. Это были Макар Сонин и Евлампий Хомин. Ни тот, ни другой не знали, что могут встретить здесь Устина. Он должен был бы быть на фронте. Перебежчиков приняли, даже дали коней. Они тут же начали раскрывать глаза корниловцам. На привале после злого боя Макар Сонин рассуждал о политике:

– Задумка Корнилова проста: он хочет отдать немцам Питер и Ригу. Открыть фронт, а когда германцы захватят эти города, то ихними же руками задушить революцию, пустить в распыл и большевиков, и Керенского с его дурацким правительством, вообще всех, кто за революцию. Залить кровью нашу Россию. А там снова царь, буржуи, помещики – те, кому жаль потерять свое золото. А мы лей кровь ради того золота!

Устин Бережнов дремал в палатке. Услышал знакомый голос, проснулся.

– Неужели мы, русские мужики, снова посадим на трон царя? Это же противно нашему разуму. Изгнил тот трон и сам царь. Надо ставить новую Россию. Только новую.

– А ты кто? Кто вы оба, большевики или еще кто?

– Мы просто русские мужики. До большевиков не добрали, господин вахмистр.

– Хэ, дык ить знакомец. Помнишь, приходил в наш батальон и гремел за братание, чтобы не оставляли фронт? Я Ромашка. Мы здесь с Устином Бережновым.

Макар Сонин поперхнулся, чуть подался назад.

– Веди к Устину Степановичу, говорить будем.

– В палатку? Идем.

Устин с презрительной улыбкой встретил друзей.

– Ну что, господа большевики, садитесь, рассказывайте как и что.

– Тебе, Устин, везде мерещатся большевики. Ночами еще не снятся? – спросил Макар. Евлампий, как всегда, стоял за спиной. Верный телохранитель.

– Ты большевик или нет?

– Просто человек, а раз думающий – значит, большевик. У вас все, кто за правое дело, большевики. Тех к стенке. Давай начистоту: ты видел, как дерутся большевики, то бишь наши красногвардейцы. Теперь сравни, как дерутся ваши корниловцы. Почему они дерутся плохо? А потому, что чуют свою неправоту. Знают, что это за власть, а ежели вы победите, то другая власть пойдет на все ухищрения, преступления, чтобы удержаться на бровке.

И это была голая правда. Ее видел Устин, понимал Устин. Народ и армия явно не хотели видеть царя на престоле. Они, даже солдаты из богачей, не очень-то жаловали помещиков. Страшились, что, сядь царь снова на престол, все останется по-старому. А старинка уже оскомину набила. Более того, снова продолжение войны. А уж война-то так обрыдла, что и не обсказать.

– И всё же ты, Макар, большевик.

– Как тебе ответить? Душой будто бы большевик, но не все приняла от большевиков душа. Большевик – это значит все забыть, все отдать и жить думами и делами народа. Я же мужик. И как всякого мужика меня начинают одолевать разные нудливые мыслишки вроде этих, что, мол, возьми власть большевики, то и земли мне отведут на лёжку коровы. А ты знаешь, что зе́мли у нас есть, покосы тоже, живем не хуже других. Может статься, что станем жить, как все, худовато, да с натяжкой на завтрашний день, – уже забыв, кто перед ним, от души заговорил Макар. – Нет у меня партейной книжки, что носят при себе большевики настоящие. А ежли уж говорить как земляку аль сват свату, то уж запутали нас большевики и эсеры по самую маковку. Бунтанули матросы Кронштадта. Керенский нас из-под ареста – и на подавление того мятежа. Подавили. Пустили из своего брата кровь. Снова в Питер. Пошли вы на нас, мы с теми же матросами, которых мы расстреливали, встали стенкой против вас, мы ить не железные: то бей красных, то бей белых. В душе – росстань. Путня в душе. Хочется всё бросить и бежать отсюда. И убежал бы, но тебя зовут к себе большевики и говорят, что, мол, ты самый сознательный солдат, надо добить контру, а уж потом домой. Вот и крутимся с Евлампием, как белки в колесе. Обрыдло.

– М-да, значит, и ты ищешь брод в этом огне? – вздохнул Устин. – А я-то думал, ты его уже нашел. Большевики – те знают, где тот брод.

– А кто его не ищет? Только дураки без раздумий бросаются в огонь. Вот и ты мечешься. Обманули тебя, пошел против своих же.

– Меня, Макар Алексеевич, не обманули. Я шел и буду идти за царя и отечество. Новая власть себя уже показала, а придут к власти большевики – они еще больше себя покажут, многим глотки заткнут горячей пулей. Те кочевряжиться не будут, как эти временщики.

– Ты в этом убежден?

– Не совсем, если уж говорить честно. На твое честное признание отвечаю тем же: я вообще ни в чем не убежден. Будь я убежден в правоте действий Корнилова, то тут же приказал бы расстрелять тебя. И еще потому не могу отдать такой приказ, что сам бежал из-под расстрела. Дал себе слово: никогда, ни при каких обстоятельствах, даже перед угрозой смерти, не убью без боя человека. Это страшно, Макар, – идти на расстрел. Идешь в бой – не знаешь, которая пуля твоя. А там все знаешь, даже знаешь, кто тебя убьет. Боюсь, дружище, что скоро некому будет землю пахать. Нам дан приказ расстреливать большевиков на месте без суда и следствия. Большевиков я остерегаюсь.

– Напрасно. Они дадут мир и Учредительное собрание.

– Эх, Макар, Макар! Быть бы тебе, как и раньше, летописцем, а мне охотником. Дадут Учредительное собрание, разгонят Государственную Думу. А согласится ли с этим Корнилов? Другие офицеры? Согласится ли мужик, богатый мужик, у которого вы хотите землю отобрать? Нет, нет и нет. А это значит, Гражданская война. Это еще не начало Гражданской войны. Это худенький мятеж, который не сегодня-завтра будет подавлен народом, а не большевиками. Народ ненавидит генералов, а с ними и царя, как ты говорил солдатам.

– А ежли убедить всех передать власть в руки Советов, по-доброму потесниться?

– Надо читать Ленина, товарищ большевик, он сам говорит, что это сладенькие мечты. Никто без боя не отдаст своей власти, тем более своей земли. Не вышел и не выйдет из тебя большевик, хотя ты и на их стороне. Но я мотаться не буду, был монархистом, им и останусь.

– Что же, посмотрим. Жизнь покажет, время подскажет.

– Да. Пётр Лагутин – тот настоящий большевик. М-да. Все пошло наперекосяк, на росстань. Ладно, уходите и не травите наши души. Вы уже десятыми будете, кого я с добром отпускаю. Другие к стенке ставят, а я дал обет – не порушу.

И погас мятеж, как свеча на ветру. Растаяла армия Корнилова, как снежный ком под солнцем. Но многие поняли, что это и есть преддверие грозы, начало большой Гражданской войны. Корнилов дал слово генерала, что не будет больше воевать против законной власти, но всё это был брёх собачий. Вместо Корнилова встал генерал Алексеев. Никто за мятеж не был наказан.

Корпус ушел на фронт. А с ним и полк Иванова, в который влились бережновцы.

Часть третья. На краю пропасти

1

Макар Сонин и Евлампий Хомин всё еще не могли уйти от войны. После разгрома Корнилова они снова попали на фронт, стояли на охране Петрограда, молча, без криков и выстрелов шли на штурм Зимнего дворца. Правда, татакал им навстречу пулемет, но то ли бабы женского батальона не умели стрелять, то ли трусили убивать – палили выше голов из-за поленницы дров. Они же арестовывали испуганных, с посеревшими лицами министров, ощупывая их роскошные шубы. Патрулировали город. Просто делали революцию. Революцию во имя мира и справедливости.

Евлампий убедил Макара, что если началась на всех фронтах демобилизация, то она не минует и их. Тогда они уедут чистыми и смогут честно смотреть в глаза людям.

– А мы и без того можем смотреть честно. Мы сделали все, что смогли, – пытался доказать обратное Макар.

– Потерпим, еще немного осталось. Мне даже интересно стало, чем же это кончится?

– А тем, что мы с тобой, и вся Россия – на краю пропасти, полетим туда вверх тормашками, и вся недолга́. Полетим. Это точно.

В феврале 1918 года германцы нарушили перемирие и пошли в наступление. Макар записал у себя в тетради: «И еще раз повторяю, что Россия стоит на краю пропасти…» Макар видел ту армию, которая совсем недавно могла еще считаться армией, сейчас это был сброд в серых шинелях, усталый, перепуганный, который тут же бросал окопы и бежал от одного слова, что «наступают германцы». Продолжал запись: «Я говорил и говорить буду, что точно ее столкнут в пропасть. Была Россия – и нет ее. А я верил большевикам, я воевал с ними против царя и его ярыг. За мир воевал, но не ожидал, что этот мир будет не миром, а полным крахом для России. Ленин где-то прошибает…»

А Ленин-то об этом и говорил: «…Как вообще вышло так, что ни одно течение, ни одно направление, ни одна организация нашей партии не были против этой демобилизации? Что же мы – совершенно с ума сошли? Нисколько. Офицеры, не большевики, говорили еще до Октября, что армия не может воевать, что её на несколько недель на фронте не удержать.

Армии нет, удержать её невозможно. Лучшее, что можно сделать, – это как можно скорее демобилизовать её. Это больная часть организма, которая испытывала неслыханные мучения, истерзанная лишениями войны, в которую она вошла технически неподготовленной и вышла в таком состоянии, что при всяком наступлении предается панике. Нельзя винить за это людей, вынесших такие неслыханные страдания. В сотнях резолюций с полной откровенностью, даже в течение первого периода русской революции, солдаты говорили: “Мы захлебнулись в крови, мы воевать не можем”. Можно было искусственно оттягивать, можно было проделать мошенничество Керенского, можно было отсрочить конец на несколько недель, но объективная действительность все же прокладывала себе дорогу.

Это – больная часть русского государственного организма, которая не может выносить долее тягот этой войны. Чем скорее мы ее демобилизуем, тем скорее она рассосется среди частей, еще не настолько больных, тем скорее страна сможет быть готовой для новых тяжелых испытаний… Это был шаг правильный. Мы говорили, что удержать армию – это легкомысленная иллюзия…»

2

Ленин был прав, утверждая, что для упрочения советской власти и укрепления обороноспособности Советского государства насущно необходим выход из войны, завоевание мирной передышки и скорейшая демобилизация.

В дивизии генерала Хахангдокова началось полнейшее разложение. Гаврил Шевченок вырвал из этой дивизии полк единомышленников и повел его в Петроград, чтобы потребовать от правительства их увольнения, они, мол, дома будут защищать советскую власть. Никто им не возражал, никто не удерживал. Людям был нужен отдых. Малая передышка, чтобы всё обдумать, все соразмерить. О судьбе России подумать.

В приграничном Гродеково полк встретил будущий атаман Уссурийского казачьего войска Колмыков. Встретил без построения и музыки, чем немало оскорбил казаков и самого командира. Атамана информировали о большевистских настроениях полка и самого Шевченка.

Здесь уже работал в меру своего здоровья Иван Шибалов. Он помогал Колмыкову наладить штабную работу. Не удивился Шибалов, что Шевченок стал красным, он и себя считал чуть красным. Сейчас разберись: кто большевик, а кто не большевик. Не удивился и тому, что Шевченок – командир полка: храбрости не занимать, драться умеет, научится командовать и полком. Спросил Шевченка о судьбе Устина Бережнова, тот коротко рассказал о неудавшемся расстреле и дезертирстве Бережнова. Огорчил Шибалова.

Колмыков сразу невзлюбил новоявленного командира полка. Частые ссоры, разногласия. Пытался Шевченка подвести под расстрел – не удалось. Было ясно, что эти двое не разойдутся так просто.

А события нарастали, Россия жила тревожной жизнью.

В трудном положении оказались Устин Бережнов, его друзья. Снова фронт, затем уход с фронта, где полковник Иванов пытался освободить Николая II и его семью, но был бит, откатился. Устин Бережнов хотел увести роту на родину, но Иванов отговорил.

– Если где и есть власть большевиков, то только во Владивостоке. Здесь же, в Сибири, она чуть жива. Значит, надо начинать с Сибири. Пойми, Бережнов, там тебя тотчас же схватят как корниловца, как монархиста. Ты не Ромашка или Туранов – те могут затеряться в толпе, а тебя знают тысячи солдат-большевиков. Во Владивосток приехали большевики из Канады, Австралии, Америки. Там они сильны. Здесь мы без труда поставим власть монарха.

– Монарха нет.

– Была бы власть – монарх найдется. И въедем мы с тобой в Первопрестольную на белых конях. А там по домам – и будем курей разводить.

– Если будем въезжать так, как въезжали с Корниловым, то простите бога для, – колебался Бережнов. В бою – черт, а в жизни податливый на уговоры человек. Понимал всю авантюрность Иванова, но ничего поделать с собой не мог. Любовь к монарху, ненависть к большевикам, которые расстреляли монарха, многое затмила, запутала и закрутила.

Пётр Лагутин и Валерий Шишканов вернулись в волость. Вернулись победителями. Пока здесь обошлось без крови. Хотя Семен Коваль требовал от Степана Бережнова схватить большевиков, развернуть свои дружины и до последнего издыхания защищать свободу и анархию. Бережнов ответил:

– Анархия – дело хорошее, но ты почитай: власть взяли большевики, а не анархисты. Ежли бы взяли ваши, то и слов бы не было, что делать и как быть. Погодим.

Лагутин и Шишканов не стали создавать здесь Советы, вернее, не сладили с ними, зная настроения тайгарей. Здесь осталось то же земство, но с той разницей, что изгнали из земства Рачкина, Мартюшева, Хомина, однако оставили Бережнова. Ковалю же пришлось бежать в тайгу и прятаться по заимкам Степана Бережнова. Его защитниками стали Красильников и Селедкин. Бережнова такой поворот дела удивил, но он не подал виду. Не отказался от высокой чести быть членом земской управы.

Лагутин возражал:

– Бережнов при первом же случае даст нам подножку. Я знаю его настрой, ведаю о его задумках. И, вообще, мне непонятно: то ты воитель против меньшевиков и эсеров, а тут явного анархиста, человека, который мечтает быть царем таежным, взял под свою защиту. Я против.

– Может быть, и я против, но пойми, дружище, не время и не след затевать войну с Бережновым. Здесь главная сила – Бережнов и его дружина. В открытой борьбе нас сломит Бережнов, а в скрытой – мы его. Переманим дружинников на свою сторону – тогда и Бережнов будет никто. А пока, пока с ним надо мириться.

Из тайги вышли дезертиры. Вышли уже не бандитами, а, как называли они себя, победителями. Большинство охотно согласились служить в милиции, влиться в дружины. И здесь Лагутин воспротивился.

– Кто дезертировал раз, тот дезертирует и второй раз. Это не солдаты, а бандиты.

– Выбирать пока не из чего. Двести человек – это уже сила. Та сила, которая на первых порах будет сдерживать порывы Бережнова. Разве ты не видишь, что он тигром затаился и чего-то ждет?

– Вижу.

– Ну, тогда не вороти нос. Хлипкие это друзья, но могут сгодиться.

А скоро пришел Юханька со своим многочисленным отрядом хунхузов, снова подтвердил, что он красный и готов драться за дело красных.

Лагутин только вздохнул. На его вздох ответил Шишканов:

– Не горячись. Юханька, может быть, и сволочь, но в его отряде бо́льшая половина из бедняков. Эти явно будут с нами. Да и прошлое Юханьки, если закрыть глаза на последние годы, не столь уж противно нашему духу. Он защитник бедных, а это уже наш. Нам надо вжиться в его банду, пересортировать кое-кого, отделить уголовщину от настоящих красных, вот и будет тебе как начальнику милиции еще живая сила. Послушать тебя, то надо всех гнать, всем не верить. Я уже был один раз бит, второй раз не хочется. Будем опираться на того, кто с нами.

– Заигрывать и либеральничать с врагами революции?

– Не все враги, есть и друзья, которые еще не знают дороги в этом распутье. Действуй, окружай себя верными друзьями, вживайся в стан врагов, подрывай его изнутри.

А народ затаился, народ чего-то ждал.

И вот народ загудел, зашевелился. В связи с тяжелым положением в снабжении продовольствием промышленных центров были приняты постановления о налаживании снабжения хлебом и другими продуктами, терзаемых голодом рабочих. Из сельской местности нужно было срочно организовать поставки. Шишканов начал. Но как?! На это ответил Степан Бережнов первым своим выступлением. Он почти кричал:

– Значитца, так: пока вас не было, пока у нас была анархия, то бишь порядок, каждый работал, жил и молотил хлеба, зная, что всё это его. Вы пришли, и вдруг оказалось, что всё это ваше. Во, гля, товарищ председатель! Заместа плугов, сеялок, заместо злата и серебра ваша команда выгребла у меня хлеб из амбара, а дала вот эти бумажки. – Бережнов выхватил кипу расписок из кармана, что собрал в Каменке и бросил на стол председателя. – Так вы долго не продержитесь! Набычится мужик и враз сковырнет вашу власть!

Шишканов задумчиво перебирал расписки, что выдали продотряды за хлеб, картошку, мясо.

– Думай, Валерий Прокопьевич, а нет, то я живо выпрягусь! – грозил Бережнов, мягко переступая в теплых унтах.

– Думаю, Степан Алексеевич. А расписки-то ты зря выбросил. Плуги, сеялки… Сейчас пока надобны пули и винтовки. Придёт срок – по этим распискам советская власть всё заплатит. Даже вдвойне.

Бережнов заколебался. Протянул руку к распискам. Но Шишканов прихлопнул расписки ладонью, продолжал:

– Конечно, дать хлеба беднякам для советской власти накладно, но вам-то, Степан Алексеевич, это ничего не стоит. Это та толика, которую вы могли бы просто подарить новой власти. А уж она-то за такой подарок вас не забудет. Может быть, оставите нам на память эти расписки? Когда всё устроится, мы их будем печатать в газетах, хвалить своих помощников.

– Будя мне голову морочить, подай сюда бумаги! Хвалить нас не за что, не пришлось бы хулить, – зло схватил расписки Бережнов, не прощаясь, вышел. Обошел его Шишканов. Дурак, согласился работать с большевиками. Как теперь объяснить своим, что пошел ради корыстных целей: узнать ближе большевиков, а потом им же ударить в спину. А вышло, что они ударили ему в спину. Сонин, Арсё, Журавушка влились в его дружину, колготят народ. Если выступают перед верующими, то говорят, мол, всякая власть дана от бога. Перед беднотой – уже другое, что пришла, мол, ваша власть, потому вам надо держаться не бережновых и ковалей, а большевиков. Бережновых вы знаете. Ковали пташки залётные, а вот большевики – эти взяли власть навсегда. Петьшу Лагутина не узнать, стал чем-то похож на деда Михайло: говорит, будто писаное читает. Ему еще больше верят. А он свои «проповеди» начинает с рассказов о войне, о России, о тех заварухах, которые строят враги новой власти. Обещает каждому сытость, достаток, и больше того, мир и спокойствие на многие лета. Черт! Надо что-то делать.

Вернулся в Божье Поле Федор Козин. Он создал здесь Советы. Бывший староста Ломакин, чтобы это не слишком бросалось в глаза, стал председателем, а Козин – его заместителем. Это потому, чтобы никто не вздумал кричать, мол, Козин захватил власть. Ломакин был вечным старастой, быть ему вечным председателем Совета.

Козин, как только узнал, что пришел с фронта Гурин, его друг, с которым не раз ночевал у таежных костров, сразу же пошел к нему, видя в нем союзника и советчика. И вот уж поистине пути Господни неисповедимы, а человеческие – и того больше: Гурин встретил Козина зло. Хмуро выслушал, чего хотел бы от него Козин, вдруг сорвался на крик:

– Плевать мне на все! Это вы, большевики, учинили анархию в России, через вас все пошло кувырком! Ни армии, ни флота! Случись еще одно вражеское нападение, и каюк нам. Готовы продать пол-России германцу! Но это еще куда ни шло. Я, фронтовик, только ступил одной ногой на порог, а тут твои продотрядовцы, подай им хлеба, масла, яиц. А хрена с маком не хотели бы? А что взамен? Вот эти бумажонки? Только в нужник сходить! Мне раньше, ежели беда, то всё давало Переселенческое Управление, сейчас никто не дает, а брать все охочи. Да берут не спросясь, будто в свой амбар зашли. Это не правительство народа, а правительство грабителей! Всё выгребли, и пожрать нечего. Добро Розов помог, а то хоть зубы на полку. Как жить прикажете, товарищ большевик?

Этот крик, идущий из души, оглушил Козина. Да, Гурин жил богато. А сейчас и дом, и подворье – всё пришло в запустение. Амбар раскрыт настежь, знать, там пусто, не считая голодных крыс. Отошел от его распахнутой поскрипывающей двери и повернулся к Гурину.

– Ты был на фронте, видел голод, сам голодал, теперь такой же голод в городах. Кто городам поможет, как не мы? Сам когда-то говорил, мол, мужик всему голова, мужика надо писать с заглавной буквицы. Если мы не поможем городу, то не смогут рабочие пустить фабрики и заводы, которые бы дали нам плуги, бороны, мануфактуру. Мы – городу, а город – нам. Конечно, это наш недогляд, что у фронтовика выгребли почти всё.

– Не почти, а всё! – хмуро, но уже без прежней озлобленности буркнул Гурин.

– Голодный рабочий – не работник.

– Ежели бы работал тот рабочий, а то только тем и заняты, что митингуют да стреляют. Сучить кулаками куда проще, чем работать. Э, загубите вы Россию, господа большевики! Бунтовал я в пятом, но больше не зовите! Я против вас, потому как разумности не вижу в делах ваших.

– А где ты видел разумность?

– Пока нигде. Может быть, она есть у эсеров и меньшевиков, но вы и этих топчете. Они хош не кричат, что Россией будут править бедняки, а согласны жить в дружбе со всеми.

– Так ты с Розовым?

– А что, Розов – не человек? Пусть с подлинкой, но выбился в люди.

– Ну что ж, Гурин, думал, нам будет по пути, оказалось, что нет. Прощай! Жаль, что тебя обидели. Но, видно, не в этой обиде причина, она, та обида, копилась у тебя издавна, только, где надо, ты умел ее прятать. Таков уж человек. А мы тебе верили.

– Теперь не верите, потому как пошел супротив вас? А ты сумей поверить и тому, кто не во всём согласен с тобой! Поверь! Ага. Докажи, что твоя правота сильнее других.

– Постараюсь. А нет, то время за меня докажет, другие докажут. Прощай!

Федору Силову было не до революции, он продолжал работать в экспедиции Анерта, которая проводила изыскания для строительства железной дороги. Но, так или иначе, он и здесь делал революцию.

На Ольгинском перевале экспедиция встретилась с Владимиром Клавдиевичем Арсеньевым. Он шёл из Ольги в сопровождении одного лишь казака. Какие-то личные дела снова забросили его в этот таежный край. Любимый им, позже им воспетый.

По-мужски короткая радость. Присели под кроной столетнего кедра. Рабочие ушли ставить табор – дело к ночи.

– Что там? Как там? – кивнул в сторону запада Анерт.

– Бедлам. Здесь жизнь. В тайге только и можно душой отойти. Кучка бунтарей устроила в России ад кромешный.

– Так ли уж кучка?

– Точно. Не думайте, что там каждый обыватель ходит с винтовкой. Нет. Я тут сделал подсчет. В Приморской губернии живет за полтора миллиона жителей, а участвуют в этом шахсей-вахсее тысяч пятьдесят, и того меньше. И эти пятьдесят тысяч и устроили у нас бедлам. Митинги, собрания, ну и обыватель там же. Губернию лихорадит, обыватель не знает, к какому краю податься. Большевики сулят рай, еще лучший рай обещают другие партии, но последние явно теряют свой вес, цена их акций падает. И откуда все это на нас свалилось?

– Всё это нам принесла война, бездарная политика царского правительства, – вставил Федор Силов.

– Согласен. Но ведь царя свергли, начали строить демократическое государство, а вы бац – и устроили контрреволюцию. Мало вам демократии? Теперь белая часть России еще одну революцию готовит, а за ней – Гражданская война. Не многовато ли это для России, товарищ Силов? Я ученый, я вне политики, но я с самого начала осуждал деяния царя и войну, обрадовался, что пришел новый строй. А вы хотите разрушить всё, что было создано веками? Круто замесили кашу, не подавиться бы.

– Владимир Клавдиевич, не горячитесь, наше дело – искать руды, а политикой пусть занимаются говоруны, – пытался остановить Арсеньева Ванин.

– Я тоже так думал, Борис Игнатьевич, но понял, что оставаться добрым ребенком – по меньшей мере преступление. Ты мне говорил, что надо народ одеть, обуть, сделать его чистеньким. А как? Поймите же, сейчас самый забитый мужик тянется к политике, а мы, ученые люди, открещиваемся от неё. Все рвутся к власти, а нам подай безвластие. Чепуха! Не выйдет. Мы должны думать, и не только думать, но и действовать. А это значит, выбирать себе ту сторону баррикады, которая ближе к сердцу. Страшусь я за Россию. Загубят ее большевики! Загубят потому, что ею будет управлять кухарка. Ей бы впору управиться с черепками, а ее тянут к управлению государством. Что вы ответите на это, товарищ Силов? Наслышан, что вы большевик. Отвечайте.

– Отвечу. Первая буржуазная революция была преддверием второй. А та демократия, о которой вы говорите, – это пустой звук. Убрали царя, а что изменилось? Те же министры-капиталисты, те же фабриканты, тот же гнет народа. Народ был рабом и остался им. И революцию делала не кучка большевиков, а народ, народ сознательный, народ понимающий, а не ваш обыватель-мещанин. У него есть домик, есть доходик, чего же Бога-то гневить? А у кого этого нет, тот хотел бы иметь, а это может дать революция, могут дать большевики. А кухарка? Будет и кухарка управлять государством. Научим, подскажем и будет править за милую душу. Не боги горшки обжигают, а люди. Моя баба не раз говорила, что дай ей грамоту, то она бы запросто заправляла делами Государственной Думы, да не так, как это делали думщики, а с душой да с умом. Вот её первое государственное решение – заключить мир со всеми государствами, поприжать богатеев, чтобы часть их капиталов шла на процветание России, дать полную свободу мужику-творцу. Когда мужик свободен, он может все горы перепахать, а он закрепощен, ему не дают ходу. Большевики же хотят вообще убрать богачей, всё передать народу.

– Черт знает что! Или ты, Силов, знаешь что-то большее, чем мы, или прикидываешься знающим. Но от тебя пышет такой непоколебимостью, что и впрямь начнешь думать по-вашему.

– Может быть, я не столь много знаю, но понятие, что государством будет править кухарка, у вас ошибочно. Это не значит, что она будет заседать в парламенте или Учредительном собрании, но вершить делами сельсовета, волсовета она запросто сможет. А это уже частица государства. Вам ли не знать, из чего складывается государственная машина: из винтиков и болтиков.

– Всё это не то, Федор Андреевич. Я, чтобы стать ученым, потратил на то лучшие годы жизни, учился, познавал, хотел и хочу знать больше других. Переплюнуть кого-то, в конце концов. Не сидел на печи и не считал тараканов. В итоге тренировал свой ум, чтобы стать ученым. И вдруг безграмотную кухарку – к управлению государством, даже пусть сельсоветом? Чепуха. Здесь вы ошибаетесь. Баба есть баба. Дикарь брал власть силой, зверь добивается власти тоже силой, но современный человек власть должен брать умом, а не силой. Вы, большевики, просто безумцы, всё хотите сломать, всё уничтожить, а ко всему еще ориентируетесь на безграмотную кухарку.

– Я уже сказал, что будем учить и сами учиться.

– Но на это уйдут годы, годы ошибок, исканий. А Россия – это не букашка, это гигантская страна, и вы эту страну поставите у края пропасти. Да, да у пропасти! И будь я хоть сто раз мужик, буду возмущаться и протестовать. Я грамотный человек, но и я не смог бы управлять даже волостью. Для этого у меня нет таланта, выдержки. Для управления государством нужен недюжинный талант, гибкий ум с задатками государственного деятеля.

– Основная сила нашей государственной машины – это Советы. И они уже управляют государством.

– Но как? Одни в лес, другие по дрова. Были волости, но теми волостями руководили сверху, даже не руководили, а приказывали. Сейчас Советы пытаются приказывать снизу. Так надо понимать?

– Так, истинно так, ибо Советы знают, что делать и как делать, а верхние власти по незнанию могут ошибаться.

– Чепуха всё это. Игра в демократию или ширма для демократии.

– Нет, не чепуха, а настоящая народная власть! – посуровел Силов.

– Тогда прости, но вы, Силов, ни черта не разбираетесь в делах государственных, всего лишь прикидываешься понимающим, знающим.

– Нет, разбираюсь. Мы будем давать советы снизу, а вверху их будут принимать к делу.

– Это уже было на фронте, когда солдаты давали советы генералам. Смех и грех! Слава богу, отжила комедия. Мне понятны Советы, которые будут заняты тем, что Иванову дать столько-то земли, Сидорову столько-то, Петрова высечь за воровство и непослушание родителям. Дальше ваши полномочия должны кончаться. Еще там, что сеять, что садить… Это ваше дело. Но если человек, стоящий у руля государственной машины, будет выслушивать ваши советы и пытаться делать по-вашему, то скоро он очутится в психиатрической больнице, если не окочурится. Диктатура пролетариата? Тоже чепуха. Она нужна большевикам на час. Затем будет диктатура той партии, которая возьмет власть в свои руки. И если во главе будет умный и волевой диктатор, в добром понимании этого слова, то Россия сможет еще выкарабкаться из этой разрухи. Обязательно сможет и без ваших Советов, но через кнут и розги. Без этого не жить России.

– Я не согласен с вами, Владимир Клавдиевич, что Россия не обойдется без кнута и розог, – запротестовал Ванин. – Россия давно протестует против кнута и розог. России нужна деловая демократия. Понимающая демократия. Вопрос в том, дадут ее большевики или меньшевики.

– А как вы принимаете диктатуру пролетариата? – криво усмехнулся Анерт. – Это те же кнут и розги. Не смотри так пристально на меня, Федор Андреевич, я еще не поспел, чтобы поставить меня к стенке. Но если будет ваша диктатура, то нам с Ваниным не миновать той стенки.

– Вот, чтобы этого не случилось, нужна демократия, – кивал в знак согласия Ванин.

– Только демократия, господа, и никакой диктатуры, – согласился и Анерт. – Ну, вот видите, Владимир Клавдиевич, до чего вы договорились. Кнут и розги. Быть вам в одной паре с Силовым. Вы отрицаете диктатуру, но за кнут и розги. Такое не каждому будет понятно. Вы так или иначе за чью-то диктатуру, какой партии – неизвестно, но диктатуру. И она уже началась. Отбирают частную инициативу у заводчиков, у крепких мужиков, ставят везде свой контроль, каждый лезет со своим советом. Вы правы, можно обойтись и без советчиков, но кто будет ставить на ноги разрушенную Россию?

– Контроль правильно установлен, чтобы наши не брали себе излишки, пускали бы их на развитие заводов, – нахмурился Арсеньев.

– А потом Силов национализирует заводы, выгонит заводчиков. Это те же кнут и розги. Ну, чего молчишь, Борис Игнатьевич? Владимир много говорил, пока сам не запутался. Говори и ты.

– Не хочется. У меня плохое предчувствие, будто уже ведут меня на расстрел лишь за то, что я инженер, белая кость. Кто был никем, тот станет всем. Это страшит. Придет час, и мы не будем нужны господам большевикам. Свои инженеры будут. И слова Силова не пройдут по ветру. Он знает, что делать, как делать. Зря вы его сбрасываете со счёта.

– Простите, может быть, я путаюсь где-то, но я совершенно солидарен с Каменевым и Рыковым, что Россия не созрела для революции социалистической. Народ не созрел. Ленин убедил меня, что лишь при таком стечении обстоятельств можно взять власть в руки: разруха, голод, брожение масс. Но можно ли ловить обстоятельства ради того, чтобы взять власть в свои руки? Ловить в ущерб России? Конечно, создай большевики условия, когда народ бы начал жить лучше, чем жил, то не поднять бы его на революцию. Я совершенно согласен с Лениным, что если в Германии Карл Либкнехт не поднимет революцию, то Россия погибнет. А с ней и большевики.

– Она и без того погибла, только наша гражданская совесть держит нас на работе. Так и хочется всё бросить и убежать в Америку или ещё куда. Всюду голод, партизанщина, анархия. Еще хуже стало, чем было при Керенском.

– Бежать куда-то я бы вам не советовал, господа. Лучше быть нищим в своей стране, чем королём в чужой. Там вы и погибнете, – запротестовал Арсеньев. – Я до конца буду с Россией, что бы с ней ни случилось.

– И с врагами, – отпарировал Анерт. – А это значит, станете предателем.

– Предателем будет тот, кто бросит свой народ.

– А народ, товарищ Силов, – это стадо баранов, которых гонят господа большевики на убой. Если бы не попустительство, не глупость Керенского, то не случилось бы захвата власти. А вы, Владимир Клавдиевич, похоже, скоро станете большевиком. Народ, – зло протянул Анерт, – этот народ уже воет по деревням от ваших реквизиций. Вернём, мол, долги потом. Вы умрите сегодня, а я верну завтра. И все это ведет к гражданской войне. Силы против вас уже копятся в народе. Ваш фанатик Ленин перекрутит всю Россию, зальёт её кровью своего же народа. А будь демократия, будь Ленин человечнее, то не стал бы он ратовать за гражданскую войну. Дал бы волю, и все закрома российские были бы полны. Гражданская война вконец ослабит Россию, любой турок ее сможет прибрать. Вот вам ответ на все разговоры, товарищи большевики.

– Гражданская война необходима, без нее не обновится Россия. После нее Россия встанет на ноги, – спокойно ответил Силов. – Но хотел бы я знать, где вы будете, когда случится Гражданская война?

– Здесь же, с вами, в тайге. Я уже дал себе слово, что не вмешивался и не буду вмешиваться в политику, хотя на сердце кошки скребут. И на этом разговор закончим. Пойдемте чай пить, – поднялся первым Анерт.

– А я так не поступлю, не буду стоять в стороне, но, если разберусь, что большевики не правы, буду против них воевать.

– А если они не правы? Совсем не правы, господин Арсеньев?

– Я уже сказал, буду против них воевать.

– Почему бы вам сразу не пойти за ними? Зачем долго разбираться? Силов пошёл сразу.

– Тоже не сразу, – усмехнулся Силов. – Война в том помогла.

– Да, не будь этой глупой войны, Силов просто остался бы правдистом, бунтарем-одиночкой.

– Правильно, Владимир Клавдиевич, война многим мозги продула. И зря вы все боитесь Гражданской войны. Устал народ? Устал, но, когда разная сволочь почнет тот народ сечь и убивать без разбора, Гражданская война поднимет его дух. А такое будет, такое надо предвидеть. Воспрянет народ и даст врагам под дых.

– Не будем спорить, наше дело верное – работать с пользой для России.

Однако разговор не прекратился и после сказанного Арсеньевым. Силов продолжал рассуждать:

– Владимир Клавдиевич горячеват. Я его знаю ещё раньше вас. Но без горячности и крутости в тайге нельзя. Он и в политике горяч. Сам, помнится, называл большевиков хунхузами. Разобрался. Конечно, вместо плуга расписка – это обидно. Это что-то от Юханьки-хунхуза. Но надо понять и то, что Россия три года с лишком сидела в окопах. Сидела та Россия, которая должна была давать хлеб. Если в 1915 году было собрано столько хлеба, что можно было прокормить всю Россию и еще сделать запасы, то второй год войны сократил те запасы вдвое. А третий вообще ничего не дал. Россия осталась без хлеба. Еще присовокупим сюда потерю Украины как житницы России, затем Малороссию, Новороссию и весь Юго-Западный край. Тот хлеб остался в руках противника. Что у нас осталось? Сибирь, Приуралье, часть Заволжья. Этими землями и при добром-то урожае не прокормить народ. Хлеб есть, но мало. Значит, надо каждому чуть подтянуть кушак и ждать нового урожая. Установить государственную монополию на хлеб. У кого есть излишки – отдать народу. Но кулак не хочет отдать излишки.

– Да, но вы кулака объявили классовым врагом? – прищурился Арсеньев.

– Объявили после того, как он поднялся на борьбу с большевиками. Решил задушить революцию голодом, не без наушничанья эсеров и меньшевиков. Вернуть Россию к старому. Для кулака старая власть выгоднее, чем новая.

– Он держался бы и новой власти, если бы вы не подчеркивали везде, что всему голова бедняк и рабочий, – бросил Анерт.

– Может быть, здесь мы и прошибаем, но голод пришёл, значит, надо брать хлеб силой, чтобы спасти народ и революцию.

– Брать силой – вот вам ответ, Арсеньев, на кнут и пряник. А что бы вам, правителям, не купить тот хлеб за деньги? Не брать их за горло, а по-доброму купить? – не сдавался Анерт.

– А где те деньги? Золото у белых, они разворовали золотые запасы, финансы расстроены. Только война с кулаком может нас спасти, Россию в целом.

– Я недавно встретил Ивана Шибалова, раньше мы были приятелями, сейчас он работает на Колмыкова, то бишь против большевиков, так он мне развил чёткую картину крушения государственной машины и обнищания России. Хотя кое в чем согласен с большевиками, что, мол, социалистическая революция необходима, что надо рвать все старые договоры с государствами Согласия, что надо учить народ править государством. Но ярый противник разрушения государственной машины утверждает, что ее не разрушать надо, а лишь чуть реставрировать. Но, как мы видим, государственная машина уже разрушена. Какой же выход, господа? – спросил Арсеньев.

– Выход один: вернуть на места чиновников, сговориться по-человечески с мужиками-кулаками, демократизировать революцию, а не создавать репрессивную диктатуру. Вы, товарищи большевики, уже оттолкнули от себя кулаков, то же делаете и с интеллигенцией.

– Все это добрые намерения и пустые слова, Эдуард Эдуардович. Кулак никогда не будет поддерживать большевиков, хоть по шерсти его гладь, хоть против, ибо большевики полностью исключают эксплуатацию человека человеком, хотят сделать каждого зажиточным. А если будут все зажиточны, то кто же будет работать на кулака? – с сомнением произнес Арсеньев.

– Но и ваши намерения тоже пусты. Без частной инициативы, без конкуренции, без желания быть сильнее и выше соседа – вы и с места не сдвинетесь. Что движет человеком? Это дисциплина, безработица, то, что я уже отмечал ранее. Вы хотите, чтобы не было безработицы, в ответ на это вы получите тысячи лодырей, бегунов, которым нечего терять: с одного завода выгнали, он ушел на другой. Но когда за его спиной будут стоять десятки, он будет работать во всю силу, чтобы не потерять место. Получится то, что никто ни за что не будет отвечать. А это страшно. Это породит безразличие и лень умов, – развивал свою теорию Анерт.

– Нет, при нашей власти частная инициатива не будет изжита, наоборот, она получит новое звучание, – вставил Силов.

– Например?

– Соревнования, поощрения передовых рабочих и крестьян.

– Как поощрять?

– Материально.

– Значит, та же песня, но уже с другого конца.

– Возможна и конкуренция одного завода с другим.

– Э, всё это пустые разговоры, – поднялся и Ванин. – Пошли к табору. А твой отец сдал ли излишки хлеба?

– Первым сдал.

– Обольшевичился. Вот уж не подумал бы, что Андрей Андреевич будет защитником большевиков, считал, что он, как барс, будет драться до последнего издыхания. А он тут же сдался, – потянулся до хруста в суставах Ванин. – Что бы там ни было, а наше дело – искать руды.

– Непросто он и сдался. Даже не сдался, а понял, что того барса могут обловить, убить; в добром случае – оставить в одиночестве. Он мужик, к тому же мудрый мужик, таких бы в России побольше, – ответил за Силова Анерт. – Одним полубольшевиком прибавилось. Это уже плюс большевику Федору Андреевичу: воспитал своего отца.

– Мой отец не был большевиком и не будет. Вы правы, он однажды сел и подсчитал, что будет с Россией, если вернется старая власть. Первое, что сядет снова на престол царь, который запустил все дела, как худая баба свой огород. Временное правительство мало что изменило, продолжало войну, вело к гибели народ и Россию. Большевики дали мир, пусть недолгий, но мир. Большевики, как все о том кричат, отдали германцам Украину и Польшу, предали своих братьев. Придёт час – вернут. Но ежли придут к власти монархисты, то они ради своей корысти отдадут Дальний Восток и Сибирь японцам или американцам, в том числе КВЖД, Кавказ – англичанам, Урал – французам, и от России останется пшик. И тогда сказал отец: «Надо, сын, отбросить все дрязги и драться за Россию. Приказывай, что делать, чем помогать?» Первым начал собирать дружину из родни, вооружать ее, готовить к предстоящим боям. Посчитали ли вы это?

– Как-то не задумывался, – пожал плечами Арсеньев.

– А вы задумайтесь, разложите все по полочкам, потом решите, что и как. Вы можете сказать, что эти страны далеко, мол, верно сделали большевики, что заключили мир с Германией. Вы, господин, Анерт, об этом говорили. Но они близко. Их миссии уже толкутся в нашей стране.

– Вы, Федор Андреевич, сказали, мол, решите, что и как. И все же хотелось бы нам знать, что будет с нами, офицерами? – спросил Арсеньев. – Есть слушок, что вы офицеров душите.

– Кто из офицеров с народом, того не тронут, а кто против, то, думаю, церемониться не будут, как не церемонились царь, Милюков, Керенский с инакомыслящими.

– О Николае II я бы не сказал, что он не церемонился. Он даже Ленина, зная, как опасен этот человек, не поставил к стенке. А ведь царю доносили о всех деяниях Ленина! – возразил Анерт.

– Тогда пошто же зовут Николая Кровавым? Всё вы знаете, повторять «аз», «буки» не буду. А Ленина он к стенке поставил бы, ежели бы схватил.

– Кто с народом – тот наш, кто против… М-да, – в раздумье заговорил Арсеньев. – Керенский казнил большевиков от имени народа. Не будет ли это похоже на балалайку, которую каждый может взять в руки и бренчать, что на ум взбредет? Конечно, сила у того, кто с народом, у кого армия. У большевиков, хоть они и победили, пока нет ни армии, ни народного большинства.

– Будет и армия, будет и народное большинство, когда народ поймет нашу правоту. Сейчас многим трудно разобраться в этой мешанине, но придет час – разберутся. Пойду, дам команду, чтобы ужин гоношили, а то у нас гость, а мы его баснями кормим, – промолвил, отходя, Силов.

– А зря, однако, мы перед Силовым ду́ши раскрываем… Всякое может случиться…

– Что может случиться? Силов – порядочный человек, да и большевики не такие уж дураки, что без разбора будут хватать нашего брата. Мы им нужны, мы ведь тоже народ, – возразил Арсеньев. – Но если они будут хватать инакомыслящих и ставить к стенке, то я первый же возьмусь за оружие, хотя я слуга России до последнего вздоха.

– Но всё же, хоть вы уже и ученый с мировым именем, надо быть осторожнее, – чего-то опасался Ванин.

– Я вас понял, Борис Игнатьевич: неважно, простой ли ты мужик или учёный, но ежели ты враг власти, то тебя надо либо подчинить себе, либо убрать с дороги. Но с таким человеком, как Анерт, который знает геологию Дальнего Востока, знает тысячи месторождений, рудных точек, с ним в любом случае придется считаться, если даже он будет против большевиков.

– Как это понимать? – усмехнулся Анерт.

– А так: можешь ты соглашаться или не соглашаться с большевиками, любить или ненавидеть их, но если ты работаешь на них, то бишь на Россию, не выступаешь с оружием в руках против них, то какой же ты враг?

– Нет, Владимир Клавдиевич, большевики не та порода, которая будет держать у себя под боком инакомыслящего. Они сами на своей шкуре испытали, сами знают, насколько опасен такой человек, и церемониться не будут. В этом уж поверьте мне. Меня редко подводит моя интуиция. Сколь ни велики были Чернышевский, Пушкин, Толстой, но поднимали голос против царя и были гонимы. А мы поднимем – нас просто-напросто расстреляют.

– Не осторожничайте, не пугайте меня тенью Ивана Грозного, времена не те, – стоял на своем Арсеньев.

– Иван Грозный многим покажется добряком, – с расстановкой проговорил Ванин.

– Если это так, то что же делать?

– По-хорошему, нам надо бы не словами сорить, а воевать. Но, к сожалению, мы не воины, мы словесно стоящие в оппозиции к большевикам. Опасны ли мы для большевиков? Думаю, что да. Ведь пока у них все это строится на песке, можно большую часть народа оторвать и повести за собой. И если бы мы все сплотились, то и оторвали бы, создали бы здесь вторую Америку. Но мы ученые, нам лень заниматься этой вознёй, да и некогда. Хотя надо бы, – устало махнул рукой Анерт.

– Может быть, и так, но у большевиков есть что-то народное, праведное, хотя многое претит мне, – раздумчиво произнес Арсеньев.

– Хватит, от таких разговоров больше устаёшь, чем от работы, – проговорил Ванин и первым пошёл к табору, где звучал смех, стучали топоры.

3

Гудело над Каменкой стальное било, звало народ на сход.

Захлопали калитки, посыпал народ на сходную поляну. Широко и размашисто шагал Степан Бережнов; не спеша, с достоинством – Пётр Лагутин, лениво – Мефодий Журавлёв, с ним Алексей Сонин. Эти двое вернулись из тайги, снова поставили дома́ в Каменке, чтобы не быть в стороне от событий. Горянку же пока закрыли, оставили её как запасную позицию. Сидят там старики и старушки, молятся богу, добро и дома стерегут.

По стальной полосе била железным прутком баба Катя. С ней рядом стояла нищенка. В руках суковатая палка, рваный армяк на плечах, разбитые лапти на ногах. Кого-то напоминает эта нищенка, но кого – забыли люди.

– Братья и сестры, – грудным голосом заговорила баба Катя. – Перед вами Груня Макова-Безродная. Напоминать не буду, что было и как, вы не должны бы такое забыть.

Груня поклонилась толпе.

– Теперь она возвернулась к нам. Пришла не мстить нам за изгал над нею, а спросить со Степана Алексеевича Бережнова свое кровное. Нашла я летопись своего сына Макара, там написано, что Степан Бережнов украл у Груни Маковой десять тысяч ассигнациями и пять тысяч золотом. Кто не верит, может посмотреть руку Макара. Помните ли вы, люди, такое?

– Помним.

– Ведаем!

– Вернуть деньги страдалице!

– А вора судить! Снова начал воду мутить. Снова что-то затевают с Семеном Ковалем!

– Хватит их слушать! Гнать из деревни, как он выгнал Груню.

Степан Бережнов схватился за револьвер, но тут же опустил его назад в карман. Убьют и глазами не поведут. Нет, не Груня тому виной. Это Пётр Лагутин сбил против него народ. Э, что Пётр! А сам? Сколько сам творил неправедности! Вот и отрыгнулось. Народ не верит ему, народ отринул его… Снова отринул.

– За «царя таежного» это тебе, Степан Алексеевич! Возомнил себя! – поднялся на помост Алексей Сонин. – За твое двоедушие. За гонения. За задумку пустить нашу братию под пули, послать супротив невесть кого. Гнать из деревни не след. Но от наставников отстранить надобно. Как может наставлять человек, который в душе своей запутался и вконец запутал свою братию? Запутал и замурыжил!

– Ну вот, Макова-Безродная, люди будто ждали этого часа, чтобы через тебя на мне отыграться. Вот и всё. Был Степан Бережнов, гроза и карающий меч братии, сбросили с «престола». Таежная республика, «войско Христово». Ха-ха! Себя потешил, людей посмешил. А дальше что?..

– Скажи и ты, Груня, скажи, сколь много зла тебе причинил этот пёс бузой, – уже гремел Алексей Сонин.

– Нечего мне говорить. Бережнов приложил к моей судьбе руку, много приложил. Но, не будь его, это бы сделал другой, – как-то без зла, даже безразлично ответила Груня.

– Вернёшь ли украденное Аграфене Терентьевне? – повернулся к отвергнутому наставнику Сонин.

– Знамо, верну. Лежат целёхоньки за божничкой. Я ей об этом писал. Можно было бы и без схода обойтись. Ну да видно, это было братии выгодно. Через эту зацепку – и носом в лужу. Сан наставника с себя сам снимаю. А вы, Аграфена Терентьевна, пошли со мной, получишь свои деньги. Так бы их полиция отобрала, а я сохранил. Твоя взяла, Алексей Степанович. Пошли…

Бережнов вернул деньги Маковой. Присел на лавку, устало спросил:

– Как ты вырвалась? Садись, дело прошлое. Братию от соблазна охранял, а она вон как со мной обошлась. Да уж ладно. Устал я, товарищ Макова, аль как там тебя. Теперь оговорен до конца жизни. Придёт час, всё мне припишут: и тебя, и задумку о таежном царстве, и «войско Христово», и смерть бандитов. Это просто делается. Я был головой, с меня и спрос. Царь затеял войну, генералы проиграли. Царя по шапке, а генералы живы. Виноват во всем царь, а не его подчиненные. Ну, так как ты вырвалась?

– Убили моего палачика. К нам ведь тоже пришла революция. В моем деле разобрались и освободили. Снова вольна. Для Устина уже не гожа, может быть, ты сосватаешь, – грустно улыбнулась Груня.

– М-да. Нет вестей от Устина. Похоже, сгинул! Война, а там все может быть. А в такой коловерти никто и весточки не подаст. Куда стопы направишь? Может, останешься в деревне? Сама видишь – братия за тебя.

– Нет, пойду в город, там подыщу себе работу, не сдохну. Теперь уж не сдохну. Двух бандитов пережила.

– Ну, смотри сама. Прощай! Что прознаешь про Устина, то пиши…

Груня завернула к Сониным. Села на лавку, уронила руки на колени. Даже не взглянула на прошмыгнувшую мимо нее в горницу диковатую Саломку. Задумалась. Сжалось сердце. Поплыли круги перед глазами. Закружилась голова. Прошлое больно стебануло. Надежд увидеть Устина или снова полюбить его не было. Да и не хотела она той встречи. Все перегорело. Тряхнула головой, рассыпала косы, тихо сказала:

– Саломея, ты меня не бойся. Не за Устином пришла. Да не смотри так сердито. Стара я для Устина, душой и телом стара. Каторга состарила. Баба Катя, не слышно ли чего о Шишканове?

– Как же, он у нас голова, земством заправляет. Но худы его дела. Третьеводни кто-то стрелял в него. Промазал. Явно не охотник. Подозревают Евтиха Хомина. А неделю назад стреляли в Петьшу – Устинова побратима…

– Пётр, он в земстве? – подалась Груня.

– Там же. Большевиком стал. Туда же подались Арсё и Журавушка. Счас они дома, Саломка, позови их, пусть проводят Груняшу к своим. На дорогах стало опасно. Петьше тоже нелегко. Милицию, что собрали из дезертиров, он разогнал. Все сплошь ворами оказались, начали хватать крепких мужиков, отбирать у них деньги и золото. Ещё куда ни шло, что хлеб берут под бумажки, но то, что до денег добрались – это бандитизм. Вот Лагутин-то и приструнил их. Кузнецова, коий убил в Кокшаровке старика (всё хотел с ево стребовать золото), под расстрел приговорили, но тот убежал в тайгу, а с ним и эта банда. Пригрозил, что при случае посчитается с Лагутиным и Шишкановым. Но счас собрали ладный отряд, всё больше из бедняков и фронтовиков. В том отряде и мой старик. Макара-то помнишь ли, ну моево сынка? Пришло письмо, что едет домой. Уж как оно дошло через такую мешанину, того понять трудно. Газеты уже сколь дней не приходят.

Арсё и Журавушка проводили Груню до Чугуевки. И не зря. Мимо них проскакал на рыжем жеребце Мартюшев, опалил взглядом побратимов и Груню, скрылся за поворотом. Чуть позже догнал их Степан Бережнов. Проскакал мимо и тоже слова не сказал.

Лагутин первым облапил Груню. Настя тоже была рада гостье. Прибежал Шишканов. Начались разговоры, воспоминания. Вспомнить было что. И тот выстрел по Безродному, и смерть Баулина, и тюрьму… Но Устина не вспоминали. Обходили его, как запретную тему.

– Оставайся у нас. Работы всем хватит. Будешь секретарем в нашем земстве, – уговаривал Шишканов.

– Нет, пойду в город. Там ждёт меня знакомый по Сахалину. Из большевиков, с ним и буду работать. Вот кто бы проводил меня? Когда шла сюда, не боялась, нищенка, а пойду отсюда уже богачкой. Могут ограбить, больше того – и убить.

– Добре. Завтра идет почта до Спасска, сопровождать будут Арсё и Журавушка. Они-то и проводят тебя. Банда Кузнецова шалит на дорогах. Это наша бывшая милиция. Обрадовался я, дезертиры, мол, против царя, а они просто грабители, чуть всю долину против нас не подняли. Едва угомонили народ. Юханька тоже было со своими хунхузами ко мне, прогнали тоже. Петро таких двоедушников за версту чует. Да и его побратимы нюх еще не потеряли, – ровно говорил Шишканов, осуждая себя. – И верить бы хотелось каждому, а опасно. Люди руками до нутра лезут, а рассмотришь – сволочь из сволочей.

– О Черном Дьяволе ничего не слышали?

– Я видел его в верховьях Кривой. С волками повязался. Шёл ко мне, но волки узвали за собой, – с грустью проговорил Журавушка. – Большущий. Еще больше стал. Вот и все.

– Вот и все… – тихо повторила Груня. Тоже загрустила.

– О себе-то что не рассказываешь? – спросил Шишканов. – Как там каторга?

– Неинтересно. Каторга есть каторга. Сильный подавляет слабого, а добрякам так вообще места нету. Не люди, а звери. Там человек перестает быть человеком. Наивысшее наслаждение – унизить ближнего; больше того – уничтожить его. Грязь, вечная вонь, стоны, кровь, смерти. Все обычно, как мы с вами хлеб едим, как воду пьем. Хочешь из человека зверя сделать – отправляй на каторгу. А если еще Сахалинскую, то и вовсе ладно.

Утром Груня уезжала с почтой. Везли деньги, письма. Пять милиционеров сопровождали почту. Знать, бандиты живы. От них можно и нападения ждать…

4

А Черный Дьявол, до сих пор не забытый людьми, жил неспокойной жизнью дикого волка. Всегда настороже, всегда готов к бою. Его оружие – клыки, его оружие – смелость.

Пришла зима. А с ней новые трудности, борьба за продолжение рода. Волки сбились в стаи, шли по тайге, оставляли за собой опустошение. Привёл стаю волков светло-серый волчонок. Может быть, затем и привел, чтобы отомстить Чёрному Дьяволу. Сильный и заматеревший, а с ним молодая волчица, десяток волков. Повёл стаю на логово Дьявола, чтобы разорвать обидчика. Но по молодости своей ошибся. Волки отказались идти в бой. С сильным должен драться сильный. И было бы бесчестно всей стаей нападать на одного или трёх волков.

Тогда светло-серый решил напасть на Дьявола из засады. Он трусил открытого боя, чувствуя силу своего отчима. Дьявол шёл с охоты, нёс на спине косулю. Молодой волк бросился на него, сбил мощным ударом груди. Дьявола спасло то, что он кубарем скатился с сопки, успел вскочить на лапы, и светло-серый волк не сумел впиться в горло врагу.

Волки стояли поодаль. Волчица, которая фактически была вожаком, не спешила броситься на Дьявола, предлагая дружку показать свою силу. Короткая сшибка, и её друг лежит убитым у ног Дьявола. Но Дьявол не пошёл к молодой волчице. Он спокойно забросил добычу на хребет, затрусил к своему логову, чтобы накормить раненную в поединке с изюбром подругу. Молодая волчица зарычала: такого ещё не бывало среди волков, чтобы сильный вдруг отказался от самки, сильный не продолжил свой род. Бросились всей стаей на Дьявола.

Дьявол метнулся от волков. Одному против десятка, да ещё в гущаре тайги! Драться – значит погибнуть. Начал уводить за собой волков на чистый лёд Кривой речки. Здесь он даст бой. Там должны многие погибнуть, а кто останется, тот будет покорен, будет долго служить Черному Дьяволу, его волчатам. У него их осталось двое. Заматеревшие ушли, молодые остались.

На припорошенном снегу речки Дьявол сделал то, что он когда-то сделал с божьепольскими собаками. Он не дался, чтобы волки кучей навалились на него. Подпускал тех, кто вырывался вперед. Короткий удар – и волк катился по льду с перехваченным горлом или раздробленным позвоночником. Метнулась на Дьявола и волчица, и тоже была брошена на лед с вывороченными внутренностями. Волки остановились. Минута раздумья – и начался пир. Волки поедали волков. Только к волчице никто не смел подойти. Наелись, а она так и оставалась лежать на льду, погибала за свою опрометчивость, за свою волчью ревность.

Дьявол коротким рыком приказал волкам следовать за ним (их осталось четверо), вернулся к косуле, повел волков в логово.

К весне с Дьяволом остались два волка, остальные разбрелись по тайге, ушли с ними и его волчата. Не держал. По закону тайги никто никого не удерживает.

А когда пришло лето, во владения Чёрного Дьявола пришли люди. Среди них был один человек, который когда-то ранил Дьявола. Дьявол его не забыл. Их было много. Хотя у Дьявола и волков забот и без того хватало, надо было кормить волчат, однако Дьявол приказал волку и волчице заниматься добычей, а с одним из волков решил прогнать пришельцев из этих сопок.

Пришла ночь. Банда Кузнецова, в которой было несколько манз, спала у костров. Кузнецов подстегиваемый жаждой забрать дорогие корни, собрал вокруг себя самых верных людей. Манз же взял, чтобы правильно выкопать корни на плантации. Но пока никому не говорил, куда идет и зачем ведет. Знал и другое: когда будет выкопан последний корень, он убьет всех, даже друзей, даже этого главаря анархистов Семена Коваля. На попечение Кузнецова его передал Бережнов, пригрозил смертью, если что-то с Ковалем случится. Но что значит угроза Бережнова, когда у Кузнецова за спиной будут миллионы! С ними он уйдёт в Китай и там откроет большой магазин по типу магазинов Чурина. А своих сообщников Кузнецов решил отправить на тот свет всех сразу. У него с собой взято столько стрихнина, что можно было бы отравить полк, а не эту банду из пятнадцати человек. По доле порошка в спирт, когда будут праздновать удачу, – и нет людей.

Кузнецов тру́сил Чёрного Дьявола. Не думал, что тот посмеет напасть на такую ораву, но всё же выставил трёх часовых, хотя и не объяснил им, что надо остерегаться Чёрного Дьявола, чтобы заранее не посеять панику среди бандитов. Ночью к костру прибежал смертельно раненный манза-часовой, из шеи его туго хлестала кровь. Прохрипел: «Моя убил Черный Дьявол!».

О Черном Дьяволе были наслышаны как русские, так и манзы.

Да, это мог быть только Черный Дьявол. Бывает, что обычные волки нападают на людей зимой, но не летом.

Лагерь загудел, закричали по-китайски, по-корейски, матерились по-русски. Начали палить в ночь, сечь пулями чащи. А когда рассвело, вся эта толпа, забыв про двух убитых, даже не похоронив и того, кто умер у их ног, бросилась прочь из заколдованных сопок. Бежал и Кузнецов. Все его планы рухнули. Как ни уговаривал людей пойти войной на Черного Дьявола, никто не согласился. Только Коваль, прищурив глаза, спросил:

– Зачем ты нас вел в эти сопки?

– Я хотел через Кривую выйти на Иман, чтобы там погонять большевиков, собрав большой отряд партизан.

Он называл свою банду партизанской.

– Дело. Тогда нам надо обойти те места, которых так боятся люди, и выходить в задуманное место.

– А чёрт его знает, как обойти те места! Как только сунулись люди на Кривую, так и не вернулись. Поначалу я думал, что там орудуют хунхузы, но скоро сам узнал, что там убивает людей Черный Дьявол. В тайге о нем боятся даже вспоминать. То манзы видели его, то он убил четверых манз.

– А как ты убил Зиновия? Где ты его убил?

– Отец заплатил, вот и убил. Деньги не пахнут, кровь пахнет. Заплатят за твою голову хорошо, то же будет с тобой, – смеялся в глаза Ковалю Кузнецов.

– Но ведь я могу убить тебя первого.

– Тогда ты скоро сдохнешь в тайге, и твой анархизм не поможет. Здесь пока я и Юханька хозяева, да вот еще Черный Дьявол. И не сдохнет же, тварина.

– И всё же, скажи мне честно, зачем ты вёл нас туда? – не отставал Коваль.

– Честно? Неужель вы, товарищ Коваль, думаете, что у людей еще осталась честность? А?

– А как же? Разве я не честно воюю за анархию?

– Не дурите мне голову, вы через ту анархию хотели бы иметь от народа хлеб с маслом, но, как я понимаю, он вам дал хрен с маком. Все, кто вопят перед народом о честности, сами до мозга костей бесчестны. Честный! Ха-ха-ха! Если бы вы были честны, то, придя домой, снова бы взялись за соху. Нет, вам подай власть. Сволочь ты, Коваль! Ты даже хотел убить своего дружка Шишканова. Вот его ещё можно назвать честным, не спутайся он с большевиками, не рвись к власти. За что? А за то, что он не бросился искать тебя и мстить тебе за испуг, и, когда я служил у него, он даже сказал мне, мол, коль встретите Коваля, то пусть идет домой, не тронем, будем делать из него человека. Мол, Семен еще не совсем пропащая личность.

– Не верю! – вспыхнул Коваль.

– А ты поверь, если ты называешь себя честным. Поверь и вернись к Шишканову, может быть, еще и должностишку подбросит. Милиционером поставит, а может быть, начальником сделает. У него ведь не всё ладно идет с Лагутиным. Лагутин – тот максималист-большевик, хочет всех вражин убрать, оставить только друзей, как убрал с должности меня, Юханьку. Шишканов ему противоречит, мол, надо делать все по-ленински: если будет нам полезен буржуй, то и буржуя держать при себе, полезен генерал, то и генерала пригреть. А мелкую буржуазию, так он вообще не хотел бы трогать, всем, мол, места хватит под солнцем. Но и Лагутин по-своему прав. Он требовал арестовать меня и Юханьку и предать суду за бандитизм и дезертирство. Орал, мол, неважно какая сейчас власть, Кузнецов с дружками дезертировали не от царя, а от России. Шишканов провошкался. А Лагутина я обязательно убью. Сволочь, хоть и прав в чем-то. Снова я партизан. Трех наших Лагутин пустил в распыл. Хорошие были парни, что резать, что стрелять умели. А о чести и не заикались, знали цену и себе, и той чести. Потому молчи о чести-то, коли сам быдло.

Вернулись к «кислой воде», чтобы оттуда напасть на Горянку и ограбить стариков. Хотя Коваль был против насилия над старцами, но на него цыкнули, и он замолчал. Приказали быть участником грабежа.

– Раз повязался с нами, то чего уж там. Жрать-то что-то надо. А кормить мы тебя задарма не будем. Бог сказал, чтобы каждый добывал хлеб в поте лица своего, – издевался Кузнецов.

Одно радовало Кузнецова, что если Черный Дьявол не пустил их на эту плантацию, то не пустит и тех, кто владеет ею. Значит, пока жив Черный Дьявол, за судьбу плантации можно не опасаться. Она под надежной охраной. Но через год-другой стоит наведаться. Трех часовых потерял, жалко ли? Самому бы остаться живу, а там пусть Дьявол хоть всех передушит.

Шли с осторожностью. Заметили на тропе двух пешеходов. Залегли. Взмах рукой – и путники были окружены, тут же обезоружены. Это были Арсё и Журавушка. Они шли тропой в Ольгу. Прошел слух, что туда завезли большую партию американских винчестеров, хотели закупить десятка два. Ведь винтовка Винчестера – мечта любого охотника: легка, прикладиста, безотказна на охоте и в бою, точно бьет. Несли с собой по десятку соболей, по полтысячи рублей ассигнациями.

– Ну, вот и попались, большевички, – зло щурил глаза Кузнецов. – Куда и зачем чапаете? Не знаете? Обыскать! Хорошо. Молодцы! Ладную деньгу вы нам подбросили. Спаси вас Христос!

– Их надо расстрелять! Это они вызволили Шишканова из кутузки! – вмешался Коваль. Не вмешайся он, то быть бы побратимам убитыми.

Кузнецов вспыхнул, оскалил зубы, раздельно ответил:

– Пока здесь командир я! А если я командир, то прошу мне не подсказывать. Анархия у нас не в почете! Это будешь своим отрядом командовать! А вы, побратимы, дуйте назад. В Ольге вам уже делать нечего. Я вам все прощаю: и то, что вы лили грязь на меня, и то, что вы большевики. Бегом!

Арсё и Журавушка не стали ждать повторной команды, круто повернулись и побежали по тропе. Винтовки у них отобрали. И только когда они скрылись за поворотом, Кузнецов понял, что Коваль был прав. Ведь побратимы побежали в Горянку. Загодя поднимут переполох, а чего доброго, так их теперь встретят выстрелами. Хотя из чего им стрелять? У стариков не должно быть оружия. Скрипнул зубами, набросился на Коваля:

– Кто просил тебя лезть со своим языком. Смутил мне разум. Догнать! Бегом!

Так просто догнать Журавушку и Арсё?! Первый мог бежать рядом с конем целый день, второй, пусть и короче были у него ноги, тоже мог бежать целый день без устали.

Арсё на бегу ругался:

– Плохие мы стали охотники, в прошлом году ограбил нас Юханька, в этом – Кузнецов. Совсем не стало глаз и ушей.

Вспомнили, как Юханька пришел зимой в их зимовье, когда они были на охоте. Устроил засаду и легко пленил. Убивать он их не собирался, но потребовал большую дань: двадцать соболей. Арсё возмутился:

– Раньше с нас брали дань хунхузы, но не больше шестой части добычи, почему ты берешь почти всю добычу?

– Потому что ты, Арсё, уже много лет не платил нам дани. Беру за те годы, за которые ты не платил, – мирно улыбался красавец Юханька. Человек, который был неотразим для женщин не только из-за красоты, но и потому, что носил на груди самый дорогой в мире ус самого старого и большого тигра. – Передай всем русским охотникам, всем нашим охотникам, что отныне, раз прогнали меня русские, снова сделали хунхузом, буду брать дань с каждого человека, который живет в деревне или тайге, по соболю с головы. Если откажетесь, то буду ночами нападать на деревни и убивать всех, кого успею.

– Передам, обязательно передам, – смеялся глазами Арсё. – Только не знаю, как вас встретят в деревнях. Здесь вы рысями крадетесь за охотниками, а там вам мимо сотни глаз не пройти. Бережнов умеет встречать таких гостей и провожать. Поймают – петля будет.

– За что же? – захохотал Юханька. – Бережнов большевик, мы тоже большевики, только чуть поругались, но скоро будем вместе. Петька Лагутин ругается, что мы грабим людей, теперь мы будем у них просто брать, как брали раньше: есть нам что-то надо. Мертвых не будет, все будут довольны, от других хунхузов спасать будем. А их скоро станет очень много. Кузнецов – хунхуз, потом еще придет один Кузнецов, потом три, десять. Я даже напишу вам расписку, как это делает Петька Лагутин, что взял от вас дань во имя мировой революции, а когда мировая победит, то мы ту дань вам вернем. Все большевики так делают.

– Тоже мне большевики! Скажите, спаси Христос, что мы не знали о вашем приходе, а то бы дали вам «дань»! Навалили бы, как дрова.

Позже были ограблены Алексей Сонин, Исак Лагутин. Революция революцией, а никто про охоту не забывал. Бывал на охоте и начальник милиции Пётр Лагутин. Ведь за эту должность пока платить было нечем, а вот голову снести грозились все, кто был обижен.

Сонин было запротестовал, но Юханька мирно сказал:

– Чего ругаться? Ты – большевик, я – большевик, ты – интернационалист, я тоже. Чем жить Юханьке? Грабить он больше не хочет, а жить надо.

– А если я тебе ничего не дам, тогда что?

– Тогда Юханька уйдет, но сильно-сильно будет обижаться на Алексея Сонина. А в тайге лучше иметь больше друзей, чем обидчиков. Кузнецов будет грабить Горянку, а кто ее спасет? Юханька.

С Сониным и сам Юханька не хотел ссориться.

– Сколько?

– Сколько дашь на пропитание Юханьки.

– Вот тебе три соболя, десять колонков – и катись!

– Покатился, – усмехнулся Юханька и ушел со своей бандой дальше.

Но зато он начисто ограбил Красильникова и Селёдкина. Пусть те, как всегда, и немного добыли, но Юханька на то сказал:

– Вы всегда добудете в другом месте. Какая вам разница – продавать соболиную шкуру или человеческую? Это вы умеете делать.

Пачками начали возвращаться охотники из тайги. Лагутин поднял на ноги милицию, Бережнов – дружину из тех же охотников. Собрали сход в Чугуевке. Все говорили коротко, но зло, в сердцах:

– До чего дожили: хунхузы с нас стали брать дань! Берут да еще кивают на большевиков, мол, и те тоже даром берут дань.

– Большевиков нечего тревожить, эти в дело берут, а Юханька держит банду, чтобы нам досаждать! Поймать и четвертовать!

– Верна! Его банда могла бы за милую душу робить у нас, как раньше робили.

– А те бумажки, что нам дают большевики, куда их?

– Туда же, куда и Юханькины.

– Дались вам эти бумажки, без власти нам не прожить. А приди меньшевики, те с того же бы начали, ить казну-то разграбили. Юханька – мелочь, грабили и повыше люди. Потому надо держать всем сторону большевиков, они правдивы, вернут нам долги.

– Хрена с два вернут! Обещал Митяй Дуньке девственность вернуть, да так и забыл.

– Хватит воду в ступе толочь, – поднялся Бережнов, – мы однова дали перцу хунхузам под Чертовой Лестницей. Пришел час снова сделать то же. Арсё и Журавушка – в разведку. Петьша, бери свою милицию, я – дружину, и дадим в удобном месте бой.

Арсё и Журавушка ушли в разведку, скоро вернулись, донесли, что Юханька от кого-то узнал про заговор и уходит в Ольгинский уезд.

– Слышали мы за костром, как он ругался, мол, ради них же стараюсь, а они на меня войной. Грозил, мол, еще попросите помощи, но уже Юханька не придёт.

– То Юханька нас грабит, то Кузнецов. Как жить? По тропам совсем нельзя стало ходить, – сокрушался Арсё.

А в Горянке сошлись все: старики и старухи, прибежали с полей манзы-работники. Затревожились, заволновались. Хоть и был наказ от Алексея Сонина, чтобы никому не говорили про винтовки, которые он припас на случай войны с Бережновым, пришлось его нарушить. Раздали винтовки работникам, сами тоже вооружились.

Кузнецов был уверен, что в Горянке нет оружия. Может, и наберется две-три винтовки, не больше. Коваль предостерег:

– Если те винтовки будут в руках Арсё и Журавушки, то и двух хватит. Две-то будет, это уж точно. А эти, – кивнул он на бандитов, – при первых выстрелах разбегутся. Одно слово – дезертиры, – презрительно бросил он, забыв, что и сам из их числа.

Кузнецов прислушался к словам Коваля. Обошел стороной Горянку и тронулся на Павловку, чтобы врасплох напасть на павловцев и ограбить их. Был слух, что ограбил, и даже убил несколько человек из тех, что оказали сопротивление.

И снова метался по следу Кузнецова Лагутин. Но все тщетно. Тайга велика, тысячи таких банд укроет. Вернулся ни с чем. Даже Арсё не смог найти грабителей. Похоже, они спустились речкой на лодках, возможно, на плотах.

Черный Дьявол продолжал жить, охранять плантацию побратимов, сам не ведая о том, как скоро эти корни будут нужны людям, чтобы отстоять завоевание революции. А забери их Кузнецов, то туговато было бы большевикам и партизанам…

5

Устин Бережнов и его преданнейшие друзья остановились в Омске. Во-первых, побоялись оторваться от полковника Иванова – умирать, так вместе! – во-вторых, страшились кары за участие в Корниловском мятеже, за попытку освободить царя, и последнее – непонятно откуда идущая ненависть к большевикам. Ведь писал же отец, что он дружит с большевиками, работает на них, но между строк намекал, что пока так надо, другой тропы нет. И здесь омские большевики не копались в прошлом Устина, даже помогли ему и его друзьям устроиться грузчиками на железную дорогу, где они днями и ночами, чтобы прокормить себя и коней, позвякивая Георгиевскими крестами, носили на спинах тяжелые мешки с мукой, солью, разгружали уголь, лес.

Сняли хибарки на окраине Омска. Зарабатывали неплохо. И можно было бы жить. Но тоска, тоска по родине, не давала покоя. Писем Устин никому не писал. Решил навсегда исчезнуть. Всё ему было противно: и работа, и этот город, и даже бурный Иртыш, куда Устин уходил в воскресные дни. За ним, как тени, его друзья: Ромашка и Туранов. Стоя на берегу могучей реки в старой затертой шинелишке, Устин неотрывно смотрел, как льдины напирали друг на друга, ломались, издавая звуки, похожие на взрыв. Мелкая крошка шипела, вода пенилась и бурлила. Река вырывалась из ледового плена. Шла весна. Шла и еще больше тревожила.

Устин помнил из рассказов деда Михайло, что они жили где-то в низовьях Иртыша. Там стояла староверская крепость. Жили ладно и складно. Может быть, убежать в тайгу и переждать это смутное время? Нет, от борьбы уходят только трусы, дезертиры. Лучше смерть на людях, чем бесславная смерть в одиночку в логу таежном.

А зло накипает, как вода на размытом льду. Протачивает она во льду дыры, затем вспучит реку – и тогда уже ее никто и ничто не удержит. Кругом предательство и обман. Большевики продают Россию и оптом, и в розницу. Спелись с кайзером Вильгельмом. Забыли о народе и его бедах, думают только о себе. Об этом пишут эсеровские, меньшевистские газеты. И Устин верил, хотя Туранов ему не раз говорил:

– Запутались мы с тобой, Устин, дальше еще больше запутаемся, и некому будет наши судьбы распутать. Чего бы это ради эсеришки нас обхаживали, зазывали бы к себе вместе с разным сбродом? А мы уже и есть сброд, другого имени нам нету. Честные парни давно уже дома, а мы тут колготимся. Ну прошиблись с Корниловым, прошиблись с Ивановым… Так кто в этой коловерти не ошибается? Давай двигать домой. Не хочу снова быть в роли карателя, кровопускателя.

– Не нуди душу. Поезжай, никто тебя не держит!

– Дружба наша с вами держит. Дали друг другу слово быть вместе до конца – будем, что бы ни случилось.

– Значит, быть вместе? А если мы станем злейшими врагами народа, кем стали сейчас большевики, то ты тоже будешь слепо идти за мной?

– Буду. Может быть, не столь слепо, но буду. Кто братался на крови, тот побратимству не изменит. Тебе Лагутин изменил потому, что то побратимство шло от игры. Но мы не изменим – ни я, ни Ромашка. России тоже не изменим.

– Без пышных слов… Оставь их большевикам, разным партийцам. Все кричат и пишут: «Ради России!», «Во имя России!»… А ты покажи мне ту Россию!

– Показать трудно, она похожа на дом после пожарища, где всё загажено, всё комом, в дыму и гари. И будет еще хуже. Ты присмотрись, какая только шваль ни точит амбар российский, чтобы выпустить зерно на пол! Оставить народ умирать с голодухи, посеять раздор и междоусобицу! И там погибнут самые сильные, мудрые, смелые, а дерьмо выживет. На фронте первым погибает трус. Здесь всё будет наоборот: первыми будут погибать те, кому дорога Россия. Шваль отстоится в сторонке.

– Господи, ну как ты мне надоел, Туранов. Все за Россию, все о России, и все врут, изворачиваются, абы повести за собой народ. Захватить власть. Оставь меня в покое, дай душе отстояться.

Но не дали Устину отстояться за ветром революции. Его друзья были приглашены на собрание, или, как назвал то собрание Устин, на тайную вечерю. Первым выступал, оглаживая холеную бородку, меньшевик:

– Да, господа, да, товарищи! Большевики, в этом надо признаться, захватили власть. Они открыто взяли курс на социалистическую революцию. У нас три пути, три позиции: поддержка большевиков, борьба с большевиками или нейтралитет. Мы выбрали борьбу с большевиками, пошли против засилья коммунистической диктатуры, которая ведет страну к гражданской войне, политическую свободу к смерти, народное хозяйство к разрухе. Мы противопоставили коммунистической диктатуре идею социал-демократии, которая должна дать свободы всем и вся. Власть в стране должна быть в руках Всероссийского Учредительного собрания, которое большевики не признали и разогнали.

Надо признаться и в другом, что большевизм в расцвете сил и твердо ведёт свою разрушительную линию как в политической, так и в экономической сферах. Большевизм отбросил забрало демократии, преследует нас, насильно уничтожает несогласные с ним партии. Свобода оккупирована. Надвигается полоса политического террора путем разжигания Гражданской войны при поддержке германского империализма. Вести разговор о восстановлении монархии, как того хотел бы кто-то из вас, – глупо и бесполезно. Монархия погибла навсегда. Надо вести борьбу за демократию, за Учредительное собрание, которое бы приняло всю полноту власти на себя, привело бы к миру и благоденствию в России.

И наши силы, господа и товарищи, не так уж малы, как кому-то может показаться. Эти силы, поддержанные народом Сибири и Дальнего Востока, уже ведут борьбу с узурпаторами демократии. На всей территории от Урала до берегов Тихого океана во главе Советов стоят наши люди, наши партии. А это значит, что народ с нами. И если большевики предали интересы народа, то мы их не предадим, не продадим Россию кайзеру Вильгельму, штыками которого большевики хотят удержать власть. Отсюда-то и идет расцвет большевизма. Этим-то и сильны большевики.

Мы против Гражданской войны, мы говорим товарищам большевикам, что Гражданская война вконец ослабит Россию, и ее сможет пленить любой захватчик. Но они не хотят, они толкают народ к той войне. Мы верим, что народ найдет в себе силы и сбросит тяжесть большевизма со своих плеч.

Опасен большевизм, не менее опасна и черная сотня, которая хотела бы восстановить монархию. Нам надо выбрать золотую середину, бороться против большевизма и против монархии…

Оратор не договорил, в тесном и душном зале громко прозвучал выстрел, человек на трибуне вздрогнул и начал заваливаться набок. Полковник Иванов дунул на дуло револьвера, положил его в кобуру, громко сказал:

– Это, господа офицеры, ответ тем, кто осуждает монархию. Господин или товарищ попал не по адресу. Труп в мешок – и в речку.

– Как всё просто, Устин: сказал не то – получай пулю, – вздохнул Туранов и первым пошел к выходу.

– Стрелять в инакомыслящего подло, но и не стрелять…

Пришло известие, что в Харбине объявился временный верховный правитель земли русской – Хорват[55]. 9 июля он обратился к населению с воззванием на станции Гродеково, провозгласив Всероссийское правительство. Целью его было объявлено «восстановление национальной верховной государственной власти» в стране, установление твердого порядка. Он захватил КВЖД, всю зону отчуждения и готовит армию к крестовому походу на Москву. Его шумно поддержала харбинская реакция, его заласкивают Страны согласия.

И это было началом. Заметно оживились кооператоры, духовенство, земцы, кулаки, белогвардейщина. Все они ратовали за Учредительное собрание, за немедленную борьбу против большевиков. Говорили, писали, обливали грязью, ничуть не стесняясь их присутствия. Этому сборищу подпевали эсеры и меньшевики.

– А большевики-то вопиюще слабы здесь, мне даже стало жаль их. Сомнут и растопчут, – проговорил Ромашка.

– А мы поможем, – блеснул темными глазами Туранов, крутнув черный ус. – Не жалей большевиков. Видит бог, они еще намнут нам бока.

– Поживём – увидим. Кажется, дело идет к вооруженным столкновениям, – оживился и Бережнов. Всё в нем напряглось, как перед боем, предчувствие надвигающихся событий стеснило грудь.

Полковник Иванов неожиданно вызвал Бережнова. Без предисловий заговорил:

– Вы, господин штабс-капитан, с благословения сибирских дружин, поедете со своими товарищами сопровождать секретную миссию в Челябинск. Ничего не спрашивайте, всё узнаете на месте. Кого сопровождать? Капитана Каппеля и капитана Гришина-Алмазова. Получите казачью форму, всем быть при крестах и медалях. Вид бравый, чтобы видели союзники, что не перевелись в России герои. Всё должно до поры до времени остаться в тайне. Готовы ли вы, господин штабс-капитан, послужить верой и правдой нашей многострадальной России?

Бережнов поморщился, как от зубной боли, уж шибко часто повторяют слово «Россия», вяло ответил:

– Как прикажете, господин полковник. Стрелять никого не надо? Эсеров аль меньшевиков?

– Оставьте, ошибся я с тем выстрелом. Исправим сообща. Эти говоруны пока нам по пути. В добрый путь…

Колеса отстукивали время. Устин стоял у окна, грустно думал: «Прав Туранов, далеко завел нас монархизм, запутал. И монархист ли я? На кой ляд мне сдался мертвый царь и вся эта монархия? Понятно, что генералы остались не у дел, а что же я плетусь за ними? Разве у меня отобрали землю, дворянство, звание? Звание хоть сейчас брось, хоть чуть позже».

Перед отъездом неожиданно встретился с полноватым моложавым генералом, который зачем-то зашел в штаб сибирских дружин. Устин неожиданно для себя спросил:

– Господин генерал, затевается большое дело, наши хотят сбросить власть узурпаторов-большевиков. Сможем ли мы это сделать?

– Вы хотите честного ответа, подъесаул, едва успев сменить кавалерийскую форму на казачью? (Устин совсем недавно стал подъесаулом, хотя фактически в соответствующем чине – штабс-капитан, штабс-ротмистр). Отвечу. Это чистейшей воды авантюра. Эта лишняя кровь, которую прольёт русский народ. Да, большевики не возятся с нами, гайки закручивают до упора. Но подумайте, что мы будем делать, когда снова дорвемся до власти… Всего вам доброго, подъесаул!

– Постойте! А где будете вы, господин генерал?

– Там, где подобает быть честному человеку. Хотите знать мою фамилию? Генерал Болдырев[56], можете доложить, что я против вас! Да, да, против – и перехожу на сторону большевиков. Ну что, удивились? Пойдемте со мной. Не хотите? Но если потеряете голову, то ищите ее под мышкой, там тож волоса растут. – Ушел, четко печатая шаг.

За время вынужденного сидения в Омске Бережнов многое передумал. Планы генералов и полковников ему стали понятны: любой ценой удержаться у власти. Восстановить монархию, где каждый из заговорщиков не прочь быть ближе к трону. А отсюда ненависть к большевикам, даже к учредилке. И тот выстрел, что сделал бешеный полковник, тоже путь к трону. Обманутый народ, обманутая Россия…

«Но я-то не обманутый. Я сознательно иду на это. А на что на это? На борьбу с большевиками? Здесь я правильно иду. Другого пути для освобождения России нет, как свержение власти большевиков. Но и эти, эти тоже не дадут народу свободу. Может быть, зайти в купе и застрелить дипломатов, возможно, его выстрелы остановят надвигающуюся бойню? Да, да, застрелить! Ребята помогут, только мигни…»

Думал, но сам продолжал стоять у окна, безразлично смотрел на мелькающую за окнами землю. Понял, что не выстрелит, не то чтобы духу не хватало, просто не знал: кто же прав, а кто виноват.

Все сильнее Устин втягивался в этот водоворот. Узнал, что в Челябинске состоятся переговоры с чехословацким и англо-французским командованием о совместных действиях против большевиков. Заговор был колоссальным. Восстание белых должно было охватить Урал, где командовал Дутов, Сибирь с десятками командующих: Семенов в Забайкалье, Колмыков в Приморье и еще разная шушера. И вся эта грязная накипь обрушится на русский народ. Здесь, на совещании, говорилось о ликвидации большевиков, советчиков и сочувствующих им. Предполагались массовые расстрелы, уничтожение непокорных деревень, городов, всех, кто поднимет оружие против «демократии» и «справедливости».

Ещё 23 мая 1918 года достоянием «белой» печати стало секретное постановление, о чем заведующий оперативным отделом Народного комиссариата по военным делам Аралов телеграфировал Пензенскому и Челябинскому исполкомам: «…Предлагаю немедленно принять срочные меры к задержке, разоружению и расформированию всех эшелонов и частей чехословацкого корпуса как остатка старой регулярной армии…»

Газеты злобно писали: «Захватившие власть в октябре месяце путем обмана и насилия петроградские большевики изо всех сил стараются угодить своим немецким хозяевам. Сначала они уничтожили российскую победоносную армию и заключили “справедливый мир” с германским кайзером Вильгельмом. Потом отдали целый край с русскими городами и селами, продали русских людей, все золотые запасы русского народа. Затем услужливо помогли германским империалистам совершить государственный переворот на Украине и 29 апреля дать украинскому народу гетмана Скоропадского, определенного ставленника Вильгельма.

Теперь большевики готовятся произвести новое предательство и по приказу Берлина обезоружить и продать наших братьев-чехословаков венгерскому императору Карлу для расправы над ними за помощь русскому народу и искреннюю преданность союзникам.

И все это делается от лица русского народа. Именем рабочих и крестьян.

Неужели русский народ, рабочие и крестьяне, и в дальнейшем так же безразлично будут относиться к преступной распродаже одному ему принадлежащих богатств?

Неужели он не предотвратит совершающегося предательства над его братьями-чехословаками и не сбросит ярмо немецких ставленников и большевистских комиссаров?

Пора понять, что этого требуют интересы не только России, но и национальная честь русского народа.

Впереди еще столько много светлых дней. Надо только действовать. Все остальное может быть дано русскому народу им же избранным Учредительным собранием…»

– «Много светлых дней!»… Это, Устин, звучит, как издёвка. Много черных и кровавых дней. С началом тебя Гражданской войны, где погибнет без малого половина России! Это страшит.

– Ладно, не каркай! – взорвался Бережнов. – Чехи после такого вранья оружия не сдадут. Значит, война. Но мы же её ждали. Чего бы нам сидеть в Омске, когда нас дома давно ждут?

Сигналом к восстанию должен стать приказ Троцкого, этого вождя Красной гвардии, военного комиссара. Как-то узнали, что такой приказ будет, но мало кто ведал, когда он будет. Ждали.

– Готов ли ты, Устин, умереть за Учредительное собрание? – спросил Ромашка. Они, похоже, спелись с Турановым. – Мы были корниловцами, но разве нас за это расстреляли большевики? Подумай.

– Думаю, много думаю. Не знаю, что такое учредилка, но и с большевиками пойти не могу. Нутро их не принимает. Мы сейчас можем ворваться на совещание и переколотить этих заговорщиков. Но это уже не изменит дело. За что-то воевать нам придется. Убийством заговорщиков не остановить ту глыбу, что зависла над Россией. Эсеры против репрессий, но разве на то согласятся офицеры? Они требуют уничтожить всех большевиков. А потом наши же офицеры начнут убивать этих говорунов. Так и будет. Шибалова бы сюда, может быть, он вразумил бы?

…И приказ пришел. Его монотонно отстучал телеграф. Троцкий приказывал: «Из Москвы, 25 мая, 23 часа. Самара, ж.-д., всем Совдепам по ж.-д. линии от Пензы до Омска.

Все Советы под страхом ответственности обязаны немедленно разоружить чехословаков. Каждый чехословак, который будет найден вооруженным на линии железной дороги, должен быть расстрелян на месте; каждый эшелон, в котором окажется хотя бы один вооруженный, должен быть выгружен из вагонов и заключен в лагерь для военнопленных. Местные военные комиссары обязуются немедленно выполнить этот приказ, всякое промедление будет равносильно бесчестной измене и обрушит на виновных суровую кару. Одновременно присылаются в тыл чехословаков надежные силы, которым поручено проучить неповинующихся. С честными чехословаками, которые сдадут оружие и подчинятся советской власти, поступить, как с братьями, и оказать им всяческую поддержку. Всем железнодорожникам сообщить, что ни один вооруженный вагон чехословаков не должен продвинуться на восток… Народный комиссар по военным делам Л. Троцкий».

– Вот и началась Гражданская война, – перекрестился Туранов.

Друзья промолчали.

Назавтра им было приказано срочно вернуться в распоряжение полковника Иванова в Омск. Выехали немедля.

Началась братоубийственная война в пользу Учредительного собрания, против Советов.

Сотня подъесаула Бережнова влилась в полк чешского капитана Гады. Гада начинал службу в армии санитаром, фельдшером, но уже в 1915 году получил звание капитана. Это был смелый и отчаянный командир. Русские звали его Гадом. Открылся Мариинский фронт. Здесь сотню переформировали в кавбатальон, командиром стал Устин Бережнов.

В первых боях под станцией Татарской, где бережновцы еще не принимали участия, Гада потерял до 400 солдат. 6 июня пошел в наступление на Мариинку. Чехословаки шли густыми колонами. Пулеметы красных косили цепи. У чехословаков и белогвардейцев было туго с боеприпасами, красногвардейцы недостатка в них не имели. Но они были малочисленны.

Чехословаки держали главное направление, русские же прикрывали их фланги конницей. Батальон Бережнова часто вступал в сабельные бои с красногвардейцами, но те упорно защищались. Лишь в десятом часу вечера бережновцы навалились всей лавиной на фланг красных, и красногвардейцы дрогнули. Правый фланг вогнулся, угрожая заходом белой конницы в тыл красным. Побежали, увлекая за собой весь Мариинский фронт. И началась кровавая бойня.

Нависла угроза над Омском. Омские власти панически эвакуировались. Они бежали на пароходах по Иртышу, увозя с собой бумаги и ценности. Чехословаки с ходу шли на Омск, батальон же Бережнова был брошен на перехват парохода, который увозил с собой золотые запасы и другие ценности. Но его поход не увенчался успехом. Пароход шел посередине Иртыша, уходил к другому берегу, пришлось лишь обстрелять его, но захватить не удалось. Да и пожалел Бережнов ставить под пули своих ребят. Черт с ним, с золотом, для него оно не дороже ржавого куска железа, дороги парни, с которыми столько прошел фронтовыми дорогами. Это поняли конники и были благодарны боевому командиру.

Батальон вернулся в Омск.

6

Макар Сонин, вконец исхудавший и измученный сутолокой перемещений, и его неразлучный спутник Евлампий Хомин наконец-то были демобилизованы и получили возможность двинуться на Дальний Восток. Господи, как бесконечно долго тянется этот эшелон! В начале марта прополз через Урал, к половине – едва добрался до Омска. Везде заторы, пробки, разноязычье, матерщина. Но пока ехали. Ехали и не ведали, что очень скоро им снова придется наступать и отступать, и всё по вине казачьего есаула, а вскоре атамана Семенова[57].

Кто такой Семенов? Потомственный казак с наклонностями Наполеона, родился в карауле Куранжа Забайкальского казачьего войска. Войну против большевиков начал с лета 1917 года, когда был делегирован на предпарламентские выборы к Керенскому. По его заданию, участвуя в заговоре, был участником попытки переворота. Главной целью было захватить Таврический дворец, арестовать Ленина и членов Петроградского Совета и немедленно всех расстрелять, чтобы обезглавить большевистское движение и поставить гарнизон Петрограда перед свершившимся фактом. Заговор провалился. Есаул Семенов назначается военным комиссаром Дальнего Востока, включая КВЖД, командируется в Забайкалье, где в конце сентября 1917 года начинает набор добровольцев – бурят и монголов – в освободительное войско, которое бы выступило против революции. Тихо обосновался в военном городке Березовка под Верхнеудинском, здесь пытался организовать манголо-бурятский полк, а вскоре перебрался в Харбин. Первое время бродил по «злачным» местам, но исподволь знакомился с контрреволюционерами, которые стекались сюда. Осмотрелся и начал вербовку. Вербовал всех, кого считал обиженными большевиками. А таких здесь было немало. Скоро имя Семенова стало той осью, вокруг которой завертелись грандиозные планы «возродителей России».

Даже президент Соединённых Штатов Америки Вильсон поверил этому есаулу. 11 мая 1918 года в беседе с государственным секретарём Лансингом дал последнему поручение: «Проследите, пожалуйста, очень внимательно за успехами Семенова и за тем, нет ли какого-нибудь законного способа оказать ему помощь». И другие союзники были готовы открыть кошельки для организации новой авантюры. Агент французского правительства Буржуа тоже остановил свой выбор на Семенове, дал денег для организации армии, так называемого Особого Маньчжурского отряда (ОМО). Отряд был укомплектован всем необходимым и в январе 1918 года выступил против Советов. Пользуясь попустительством существовавшего в Чите, принявшего на себя властные полномочия, коалиционного Народного совета, отряд беспрепятственно продвигался вдоль железной дороги Чита – Маньчжурия.

Семенов рассчитывал создать между Россией и Китаем государство, включающее южную часть Забайкалья, стать его лидером. Пока он себя «скромно» называл великим князем Монголии, кавалером ордена пророка Магомета. Понимал, что выход на большую дорогу мешают сделать большевики. А раз так, то их надо было уничтожить везде и всюду.

Семенов шел по Северной Маньчжурии, почти не встречая сопротивления. Шел, а следом оставались трупы замученных палачом Тирбахом[58], который наружностью был похож на зверя, а свирепостью – на саблезубого тигра. В этом немало помогал барон Унгерн, тоже умелец изощряться над жертвами, за что снискал славу «кровавого барона».

Скоро были заняты станции Борзя и Оловянная, что создавало реальную угрозу Чите. На захваченной территории устанавливался режим кровавого террора. Семеновцы творили чудовищные зверства, расправлялись с мирным населением, наладили настоящий конвейер смерти.

После ликвидации Народного совета большевики и советчики спешно принимали меры по мобилизации революционных сил для разгрома семеновских войск. Был создан Даурский фронт. Командующим фронтом был назначен Сергей Лазо, который прибыл из Иркутска по решению Центрального исполнительного комитета Советов Сибири.

Вскоре войска Даурского фронта начали победное наступление. Были взяты станции Даурия, Мациевская. Белобандиты отброшены за границу, ушли в Маньчжурию.

8 апреля высадились во Владивостоке англичане. Чуть оправившись от поражения, Семенов, именовавший себя «походным атаманом всех казачьих войск и Главнокомандующим русской армией на Дальнем Востоке», вновь перешел границу Забайкалья, а 28 апреля опубликовал декларацию, в которой объявил себя и своих приближенных, кадета Таскина и генерала Шильникова, «Временным правительством Забайкальской области». И снова беда нависла над этой землей. Забайкалье оказалось в огненном кольце: с запада надвигались белочехи, с юга – семеновцы, а с востока – японцы, американцы, англичане.

Председатель Дальсовнаркома А. М. Краснощёков и его товарищи сделали всё, чтобы остановить Семенова, мощь которого нарастала изо дня в день. Но бесчеловечная жестокость атамана и его подручных вызвала всеобщий протест. Рабочие и крестьяне поняли сущность семёновщины, массами вступали в ряды Красной гвардии, росло партизанское движение.

Эшелон, в котором ехали Макар Сонин и Евлампий Хомин, был остановлен в Иркутске. Паровозик отцепили, снова стоянка на неопределенное время. Объявили о митинге. Толпа солдат высыпала из теплушек. Сбилась серым комом перед платформой, на которую поднялся Краснощеков. Он вгляделся в заросшие бородами и щетиной лица усталых солдат, поднял руку, призывая к вниманию:

– Стыдно, товарищи солдаты, признаваться в своих ошибках, в своем неумении руководить такой огромной территорией, как Сибирь, как вся Россия. Но, если это так, то надо признаваться. Признаваться надо, говорить народу правду надо, а когда он узнает, что это не ложь, то не оставит свою родину в беде. Потому буду говорить правду, как бы она ни была горька. Снова на нас идет войной Семенов. Не один Семенов, идут японцы, американцы, чехословаки – все идут, чтобы возродить монархию или что-то подобное, несут на своих знаменах: «Вся власть Учредительному собранию!» Пока те и другие далеко, а близко от нас Семенов. Он идет уверенно, потому что знает наши силы. Белые офицеры, что засели в наших штабах, спешно «самораспустили» армию, с большой поспешностью списали из армии большевиков. Сейчас мы снова организуем армию, но без вашей помощи нам будет трудно.

Мы объявили добровольческий набор в армию, но скажу честно, что из этого мало что получилось. Командующий фронтом просит подкрепления. А его у нас пока нет. Только вы и идущие за вами эшелоны могли бы помочь великому делу завоевания революции. Тем более, что атаману Семенову удалось оттеснить красные части, путь вашему эшелону будет прегражден. Думайте, товарищи солдаты. А пока я вам расскажу о положении в Сибири и на Дальнем Востоке.

Японцы готовы высадиться во Владивостоке вслед за англичанами. Идут они под предлогом «водворения законности и порядка в России». Эшелоны чехов растянулись от Урала до Владивостока. На Сахалине сидит атаман Гамов, чтобы броситься на амурцев, в Южной Маньчжурии – атаман Колмыков, тоже готов ринуться на советскую власть и растерзать ее. Если мы не сплотимся и не дадим отпор атаманам и интервентам, то всё это будет выглядеть примерно так: чехословаки, которые поднимут восстание, уничтожат Советы в Сибири и на Дальнем Востоке, их поддержат интервенты и атаманы. Наша Сибирь с Дальним Востоком будет отрезана от России. И не только отрезана, так враги советской власти попытаются взять Москву и уничтожить все наши завоевания. Кто не с нами, тот с ними! Солдаты, если вы не пойдёте с нами, то попадете к Семенову!

– Снова придется воевать, Евлампий, – простонал Макар Сонин.

– Придется. Куда денешься, ежели просят? Не боись, чует мое сердце, что, сколь бы нас ни убивали, живы будем.

– Да не боюсь я, просто устал. В баньку бы. Ну ин ладно, воевать еще не отвыкли за дорогу.

– Семенов сделает нам баньку. Это уж точно.

А Семенов наступал. Он взял Даурию, оттеснив части красногвардейцев к станции Борзя. Следом поступило известие о восстании чехов и белогвардейцев в Сибири и в Приморье. Пал Омск, вскоре Владивосток и другие города. Семенов взял Борзю, а скоро и станцию Оловянную, здесь было много казачьих станиц, которые явно поддерживали Семенова. До Читы оставалось двести километров. Паника разъедала фронт. Но вот пришло сообщение, что на помощь забайкальцам идут части из-под Омска, Иркутска, Благовещенска. Все они хорошо вооружены, при пушках, большом запасе снарядов и патронов. Укрепилась уверенность в победе.

Макар позже записал: «Семенов оставил нам орудия, много провианту, винтовок и патронов. Но всё же это не победа. Ежели говорил правду Краснощеков, то Советам жить здесь осталось мало. Скоро падут. Но и Семенов – дурак: падут Советы в одном месте, возродятся в другом, это как переходная болячка: зажила на ноге, появилась на руке. И не убить Советы. Зряшная кровь». Бросил свою летопись в котомку, как самое заветное и дорогое, завернув ее в тряпицу.

– Разбили, а дальше чё?

– А дальше скажут, – ответил Евлампий, ковыряя в носу.

7

Омск в руках повстанцев. Командир Степного корпуса, уже ставший генералом Иванов и Уполномоченный временного Сибирского правительства Ляхович выступили с воззванием к Совету Народных Комиссаров. «Москва, Совету Народных Комиссаров. Из Омска. 10.VI. Власть большевиков в Сибири уничтожена, и временное Сибирское правительство, избранное Сибирской областной думой, состоявшей из представителей земских, городских самоуправлений, кооперативов, национальных казачьих советов, вступило в управление Сибирью. Ближайшей своей задачей Сибирское правительство ставит восстановление органов самоуправления, избранных на основе всеобщего, равного, прямого, тайного избирательного права, а также скорейший созыв Учредительного собрания, которое окончательно установит политический строй Сибири и отношение ее к европейской России. Временное Сибирское правительство не стремится к отделению Сибири от России, оно думает и печалится о тяжелом положении общей родины России. Выполняя поручение временного Сибирского правительства и приняв всю полноту власти в пределах Западной Сибири, уведомляю, что мы, уполномоченные временного правительства, готовы обеспечить скорейшую и непрерывную отправку продовольствия в голодающие губернии России и вступить в переговоры относительно условий снабжения Великороссии, которую временное Сибирское правительство считает неразрывно и кровно связанной с Сибирью. Но снабжение голодной России будет невозможно в случае попыток со стороны Совета Народных Комиссаров вторгнуться в пределы Зауралья с целью восстановления низвергнутых Совдепов. Эти попытки мы встретим вооруженной силой, и тогда движение продовольственных грузов в Россию должно быть приостановлено.

Извещаем вас об этом и ставим в известность население, дабы ведомо было, что вся тяжесть ответственности перед умирающими с голода людьми будет лежать на советской власти».

Совет Народных Комиссаров полностью опубликовал воззвание белогвардейцев, раскрывая картину заговора в Сибири, где одураченные чехословаки и крестьяне пошли за лозунгами меньшевиков, эсеров и белогвардейцев, ответил, что он «не вступает, разумеется, ни в какие переговоры с контрреволюционерами-авантюристами, которые стремятся только выиграть время, чтобы тем вернее вонзить нож в спину трудовому народу. Против мятежников двинуты надежные части, обеспеченные всем необходимым снаряжением и вооружением.

Захват контрреволюционерами некоторых узлов Сибирской железной дороги на время отразится, конечно, на продовольствии голодающей страны. Но взять измором революцию русским, французским и чехословацким империалистам не удастся. На помощь голодающему Северу идет Юго-Восток. Народный комиссар Сталин, находящийся в Царицыне и руководящий оттуда продовольственной работой на Дону и в Кубани, телеграфирует нам об огромных запасах хлеба, которые он надеется в ближайшие недели переправить на Север…»

Капитан Гада, прочитав то и другое воззвание, сказал:

– Русских погубит их доверчивость. Здесь мужики поверили нам, там мужики поверят большевикам. И другое, разве же можно говорить для всех, что много хлеба на Дону и Кубани, что он будет вывезен на север? Это всё равно что сказать врагу, что я хочу делать и что я сделаю.

Устин Бережнов почему-то понравился этому красавцу-офицеру, всегда подтянутому, чисто выбритому, щеголеватому. Он приблизил Устина к своему штабу. Часто беседовал с ним.

– Да, да, не возражайте! Армия Самсонова была только по этим причинам уничтожена и пленена. Русским надо учиться хранить свои тайны, секреты. Мы взяли Омск, теперь идем брать города Урала и Зауралья, если мы об этом будем звенеть везде, то нас могут встретить не хлебом и солью, а свинцом и железом.

Смешанная дивизия капитана Гады, вскоре произведенного в полковники, готовилась к отправке на Уральский фронт. Но об этом знали только в штабе.

Явный авантюрист, Гада, умный, хитрый, изворотливый, быстро рос как командир в глазах солдат и начальства. Мог быть суровым, добрым, даже злым, если что-то не клеилось, но всё это держал в себе. В разговорах Бережнов пытался выяснить воззрения Гады, задавая разного рода вопросы.

– Мы объявили большевиков вне закона, хотя против этого часть населения и даже меньшевики и эсеры. Это, по-вашему, правильно? Чем это кончится?

– Объявляют вне закона уголовников, убийц, но не партии. Это глупо, Устин Степанович. Разреши называть Устин?

– Ради бога.

– А кончится это полнейшим поражением нашей авантюры, господин подъесаул. И без сомнения. Пойми, мы убиваем людей во имя Учредительного собрания, с таким же успехом могли убивать во имя Советов, монархии, еще черт знает чего. Но каждый убитый порождает десятки живых врагов. Как? Очень просто. Вчера мы расстреляли десять большевиков… Кстати, знаешь, почему тебя не повысили в звании? Нет? Потому что ты отказался расстреливать. Это опасно, Бережнов. Если стал волком, то будь им, иначе тебе те же волки перехватят горло. Не будешь? Ну смотри. Обет, присяга – всё это игра. Так вот, их было десять. У каждого из десяти наберется по три родных брата, по пять-десять двоюродных и троюродных, а там – дяди, племянники, сваты и свояки. Убив одного, мы сразу же породили пятьдесят врагов, если не больше. Сегодня убиваем большевиков и сочувствующих им, завтра будем убивать всех подряд, потому что все будут сочувствующими или открытыми врагами. Наши репрессии обернутся против нас же. Но настоящих большевиков, как Ленин, Дзержинский, Свердлов, Троцкий, ряд других, – надо убивать сразу, без боя. Каждый из них стоит десятка наших генералов. И ещё мы будем биты потому, что каждый ваш офицер видит в своем же мужике хама, свинью, хотя от этой свиньи ест мясо. И когда мужик поймет, что к нему относятся презрительно, как и раньше, то злее врага нам не сыскать. На себе испытал это презрение. Как я ненавидел всех наших бездарных генералов, что кичились своими званиями!

– Теперь от ветеринара порешили добраться до генерала? – усмехнулся Устин.

– Вы не ошиблись. Приехать домой генералом, где меня каждый сопляк знает как лекаришку, – это здорово, Бережнов.

– Вы просто авантюрист, господин полковник, – вспыхнул Бережнов.

– Вы снова не ошиблись. Я с детства авантюрист. А здесь мне представилась возможность проявить свой характер. Это же прекрасно: доказать миру, чего я стою. И докажу, а потом хлопну дверью и уеду на родину. Лечить коней и дурак сможет, командовать же армиями, армиями уголовников, не под силу и генералу из семьи генералов. Им надо родиться. Из тебя тоже мог бы быть генерал, не будь ты столь честен и щепетилен. Это, Устин, всегда вам будет оборачиваться бедой.

Русь кипит. Бережнов на фронте при штабе Гады. Он командир дивизионной разведки. Здесь он увидел вопиющую слабость Красной армии, которая от первых ударов дивизии Гады поспешно покинула ряд сибирских городов.

Чехи и белогвардейцы всюду теснили красных. Расположение чехословацких войск к тому времени было примерно таково: владивостокская группа – четырнадцать тысяч солдат, сибирская, между Курганом и Иркутском под командованием Гады, – одинадцать тысяч, челябинская, где командовал Войцеховский, – девять тысяч человек и пензенская Чечека – восемь тысяч штыков.

Гада оперировал на два фронта – восточный и западный, если это можно было назвать фронтами, потому что здесь всё смешалось: красные под Мариинском, чехи под Иркутском, занят Омск, Красноярск. 27 мая Гада отдал приказ головным эшелонам наступать на Иркутск, по возможности захватить это гнездо большевиков, арестовать Советы, отрезать его от красных, что дерутся против Семенова.

26 мая у чехословаков, прибывших в Иркутск, произошло вооруженное столкновение с красногвардейским отрядом, который они разоружили. Чехословаки эшелона, стоявшего в двадцати километрах западнее на станции Батарейная, узнав о нападении в Иркутске, заняли станцию, захватив множество винтовок, пулемётов, склады военного снаряжения.

В результате переговоров руководство Центросибири приняло решение пропустить эти эшелоны на восток. Эшелоны продолжили свой путь и, прибыв во Владвивосток, укрепили и без того сильные части – вместо четырнадцати тысяч стало восемнадцать.

Колесо истории раскручивалось…

8 июня чехи захватили Самару, восстановили учредилку. А уже к 18 июня весь путь от Челябинска до Нижнеудинска был в руках чехословаков. На помощь отступающей в сторону Иркутска Красной гвардии, были брошены части иркутских подразделений, отряды анархистов, казачьи батальоны и вся артиллерия. Но всего этого было мало, чтобы заткнуть проран, тем более что кулаки ушли к белым, середняки заняли выжидательную позицию, принудительная мобилизация ничего не дала, мужики от нее уклонялись, не верили большевикам, считая, что дни Совдепии сочтены.

Был один выход, чтобы уладить этот конфликт: надо было послать к повстанцам делегацию. Кое-кто выступление чехословаков продолжал считать недоразумением. Из Мариинска в Красноярск выехала делегация из центросибирцев-большевиков. Ее принял командующий фронтом Кадлец. Информировал о скором прибытии Гады, который был уполномочен вести переговоры с большевиками.

Через четыре часа прибыл Гада. В состав его делегации входили молодые офицеры чехословацкой армии и несколько русских, в том числе и Устин Бережнов. Все чехословаки хорошо говорили на русском языке. Гада прочитал договор, где говорилось о мирной переброске чехословацких войск по железной дороге до Владивостока, о прекращении братоубийственной войны, сдаче оружия.

– Всё правильно, господа большевики, но я такой договор не подпишу и не уполномочен подписывать. Прошу прощения, господа! Мне очень недосуг. Господин майор, отправьте делегацию назад. До свиданья, господа! – откланялся Гада и ушел в свой вагон.

В Красноярске произошла встреча с полковником Эмерсоном, который обещал переговорить с чехами, он следовал в Москву для переговоров с Советом Народных Комиссаров, чтобы договориться об условиях сдачи в концессию сибирской железнодорожной магистрали. Хвалил Ленина, что он провозгласил концессионную политику. Ведь в России столько неразведанных богатств, что хватит на тысячи лет многим государствам разведывать их и пользоваться ими не в убыток друг другу. С помощью Эмерсона делегация из центросибирцев-большевиков снова прибыла в Мариинск. Гада дал лишь согласие, чтобы делегация могла следовать в Омск для переговоров с главным чехословацким штабом и обратно. Дал в сопровождающие Устина Бережнова, Ромашку, Туранова и несколько своих офицеров.

Устин отметил про себя, что большевики держатся уверенно, смело, будто еще на что-то надеются. Ведь не знали они, что Гада и Чечек, к которому ехали делегаты, крепко связаны с эсеро-меньшевистским правительством, и ни о чем они не договорятся. Заговорил с одним из членов делегации:

– На что вы надеетесь, господа большевики? Ведь у вас нет армии, нет никаких сил. У вас мелкие отряды красногвардейцев, мадьяр, немцев. Все вы будете разбиты. Вот читайте, что делается в России, – сунул газету делегату Устин. – Не желаете? Тогда я прочитаю. Смотрите, произошло восстание в Ярославле, там Советы полностью уничтожены, все завоевания большевиков похерены. Дальше – восстание в Муроме. Вот что пишут муромцы: они обвиняют большевиков в продаже интересов русского народа германскому империализму. Совет Народных Комиссаров подписывает декреты именем народа, но те декреты пишет для них кайзер Вильгельм. Исполняя приказы Мирбаха, вы заставили подняться против вас чехословаков. Ведь Мирбах приказал разоружить шестидесятитысячный корпус чехословаков. Ведь он требовал, чтобы чехи были переданы Австрии, где бы их до единого казнили как предателей монарха. А разве это неправда, что вы, одурачивая народ, цепляясь за власть, сами же опираетесь на штыки немцев, латышей, мадьяр и чехособак-предателей? Вот еще одна газета пишет, что пала Пенза, наши на Волге. Восстали мужики в Тамбове. Восстали эсеры в Москве, сам Дзержинский у них в плену. Мало этого? Так нам идут на помощь американцы, французы, японцы, китайцы, весь мир готов помогать честной политике наших государственных деятелей…

– Простите, господин подъесаул, вы с собой спорите или что-то мне хотели бы доказать?

– Вам, конечно. Чего же мне с собой спорить, себя в чем-то убеждать? Наше дело правое.

– Если бы оно было правое, то зачем бы вам доказывать все это мне? Лживое ваше дело, господин подъесаул. Не отрицаем, что на нашей стороне воюют немцы, мадьяры, чехи и словаки. Воюют те, кому дорога честь и свобода. Вы же – душители свободы, и ваша карта будет бита. Надеюсь, за высказанные мною мнения вы не поставите меня к стенке? Вы просто озверели, убивая наших людей, топите себя и Россию в крови. Это что, насаждение свободы путем насилия или начало насилия?

– Мне можете говорить даже больше, потому что я солдат и без боя еще не убил ни одного красного. В бою, там уж простите, кто кого. Вы сказали, что мы насильники, а вот наши газеты пишут… Читайте, здесь напечатан полностью приказ наркома внутренних дел Петровского.

Делегат выхватил газеты и начал вслух читать, чтобы слышали другие:

– «Убийство Володарского, убийство Урицкого, покушение на убийство и ранение председателя Совета Народных Комиссаров Владимира Ильича Ленина, массовые десятками тысяч расстрелы наших товарищей в Финляндии, на Украине и, наконец, на Дону и в Чехо-Славии постоянные открываемые заговоры в тылу наших армий, открытое признание правых эсеров и прочей контрреволюционной сволочи в этих заговорах, и в то же время чрезвычайно ничтожное количество серьезных репрессий и массовых расстрелов белогвардейцев и буржуазии со стороны Советов показывают, что, несмотря на постоянные слова о массовом терроре против эсеров, белогвардейцев и буржуазии, этого террора на деле нет.

С таким положением должно быть решительно покончено. Расхлябанности и миндальничанию должен быть немедленно положен конец. Все известные местным Советам правые эсеры должны быть немедленно арестованы, из буржуазии и офицерства должны быть взяты значительные количества заложников. При малейшем движении в белогвардейской среде должен применяться безоговорочный массовый расстрел. Местные Губисполкомы должны проявлять в этом направлении особую инициативу. Отделы управления через милицию и чрезвычайные комиссии должны принять все меры к выяснению и аресту всех скрывающихся под чужими именами и фамилиями лиц, с безусловным расстрелом всех замешанных в белогвардейской работе.

Все означенные меры должны быть проведены немедленно. О всяких нерешительных в этом направлении действиях тех или иных органов местных советов Завотуправ обязан немедленно донести Народному комиссариату внутренних дел. Тыл наших армий должен быть наконец окончательно очищен от всякой белогвардейщины и всех подлых заговорщиков против власти рабочего класса и беднейшего крестьянства. Ни малейших колебаний, ни малейшей нерешительности в применении массового террора.

Получение означенной телеграммы подтвердите. Передать уездным Советам.

Наркомвнудел Петровский».

– Ну, что вы скажете на это, господин большевик? Нас обвиняете в расстрелах, а сами?.. Помните, как вы шумели, когда применили снова расстрелы на фронте? Помните? Теперь сами за то же беретесь. Возможно, что надо и против нас применять репрессии, но ведь вы можете и честных затронуть?

– Господин подъесаул, кого вы считаете честными?

– Например, вас, большевиков, потому что вы не кривите душой, а идете и деретесь за свое. Себя, потому что я, не изменяя ни себе, ни присяге, дерусь за монархию. Не считаю честными тех, кто мечется от одной баррикады к другой. И даже этот приказ считаю честным, как это ни странно. Одно считаю нечестным, что вы путем обмана захватили власть. Это низко и подло.

– Так ли уж? Власть захватили рабочие и крестьяне. Они того хотели, а мы, естественно, их к этому готовили. Мы покончили с войной, мы хотим мирной жизни.

– Ха! Если бы вы хотели мирной жизни, то не стали бы отталкивать от себя инакомыслящих, а пустили бы их в дело.

– Ленин учил и учит нас, что нельзя видеть в каждом офицере врага, в каждом буржуе затаенного противника. И вы сами видите, что мы мало кого трогали. И это было нашей ошибкой. Надо было сразу издать вот такой приказ, прибрать к рукам врагов, а противников сделать своими друзьями.

– Я читал вашего Ленина. Хитрый мужик. Этот знает, что делать и как жить. Но он прошиб в том, что взял ориентировку на бедняков и рабочих, а нас выбросил за борт истории. Тем самым породил гражданскую войну. Она уже началась, и ее не остановить. И здесь вы будете биты.

– Это все весьма спорно. Кто будет бит, жизнь покажет, время покажет.

– Возможно, но если вы объявили меня вне закона, то я буду биться до последнего издыхания. Все будут. А это значит, что Россия будет обескровлена. И вы, большевики, с радостью ее продадите чужеземцам, как уже готовитесь продать железную дорогу, нашу тайгу, да мало ли еще что. Однако мы не дадим вам этого сделать, – ровно говорил Бережнов, хотя сам был напряжен от шальной мысли: выхватить маузер и расстрелять всю эту делегацию. Но он слово дал Гаде, что все будет в порядке.

– Понимаете, господин подъесаул, приказ вышел вовремя. Большевики так или иначе создадут свою Красную армию, призвав: «Социалистическое Отечество в опасности!» Если возьмут под надзор буржуазию, то применят массовый расстрел врагов, начнут обучать военному делу рабочих и крестьян. А это будет. Затем уже будет объявлена трудовая повинность. Вам и бежать-то будет некуда. Только за границу. А это – потеря Родины, потеря своей земли. Я был в эмиграции, познал, что и почем. Тоска, чужой язык, нравы, косые взгляды… Чужой человек. Тяжко это, господин подъесаул. Я дал себе слово, что никогда больше не эмигрирую, лучше смерть, каторга, но на своей земле. Ваши победы – это пирровы победы, победы на час. Почему? Да потому что нельзя победить народ, который понял, что им несут большевики, как они будут жить с большевиками. Извините, я вам так убедительно говорю, что даже боюсь, как бы монархиста не переделать в коммуниста.

– Мне это не грозит.

– Вы геростраты в большом масштабе, но и это мы сметём.

– А вы знаете о том, что Эмерсон дал вам возможность встретиться с чехословацким командованием, а посол США Фрэнсис рекомендует немедленно занять Архангельск, Мурманск, Владивосток, ударить в спину Советам? Нет? Так знайте.

– Кое-что уже знаем. Но и это вас не спасет.

– Ну что ж, господа большевики, прибываем в Омск. Поговорили, пощекотали души…

Омск был переполнен белогвардейцами. И откуда они взялись? Офицеры, солдаты, мужики с винтовками. Делегацию не приняли, чехи ответили кратко: «Заняты оперативной работой, не можем уделить делегации времени для встречи». Это передал Чечек, который свободно говорил по-русски.

– Считаю, что конфликт будет улажен. До свиданья, господа!

Обратную дорогу Устин молчал и не заговаривал с большевиками. Проводил их до нейтральной полосы, вернулся в Красноярск.

Здесь состоялся короткий разговор с Гадой.

– Господин полковник, мне непонятна эта игра с делегацией, – в упор спросил Бережнов.

– Господин подъесаул, мы с вами уже много времени вместе, по военному времени много, а вы до сих пор не поймете нашу тактику. Нам надо было выиграть время, чтобы вооружиться, собрать силы в единый кулак. И только тем кулаком можно будет разбить эту чернь.

– Но ведь вы сами из этой же черни, как и я.

– Да. Но я ненавижу большевиков хотя бы за то, что они приказали нас разоружить, а я уже говорил вам, что хочу вернуться генералом. Герострат поджег Александрийскую библиотеку, чтобы обессмертить себя. Он остался жить в веках. Наполеон был великий авантюрист, гений – тоже жив в веках. Я не Наполеон, но хочу стать хотя бы Геростратом.

– Значит, во имя геростратовщины вы готовы убивать своих и чужих?

– К сожалению, так, господин подъесаул. Только в революциях можно проявить себя и свою личность.

– Я уйду от вас, господин полковник.

– Никогда, господин подъесаул. Вам крупно повезло, что встретились с Гадой. Будь вы у другого командира, давно были бы обвинены в большевизме и расстреляны без суда и разных атрибуций судебных. Гада тоже палач, как и Каппель, Гришин-Алмазов, Дутов. Те уже начали расстреливать даже своих офицеров, чуть заметив вспышки большевизма. А это говорит о том, что и наша смерть уже близка, Бережнов. Держитесь за Гаду, если и побежим, то хоть на мою родину. Там я тебя не дам в обиду. Большевики живут под лозунгом: «Кто не с нами, тот не наш». Мы тоже перехватили этот лозунг. Взаимно. Но кругом ропот. У Дутова расстреляли целый взвод солдат – большевики! И скоро, как говорят русские, нам будет пора сматывать удочки. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить, как говорят французы. Но, чтобы ни случилось, от меня не уходи. Хочешь, будем вместе пробиваться в генералы? У тебя есть всё: слава, ум, умение воевать.

– Не хочу. Я сейчас много бы дал, чтобы люди забыли о моей славе. Стать бы снова солдатом…

– Ладно, Бережнов, ты честен, а это главное. Готовь своих, будем наступать на Иркутск и дальше. Береги себя. Ты мне нужен живой.

– Чтобы досмотреть последний акт трагедии?

– Думаю, трагикомедии. Обязательно досмотрим. Хоть ты и бывалый солдат, но у тебя побегут мурашки по коже, когда ты увидишь весь российской ужас. Ну, не скисай! Всё еще впереди!

8

Шли на борьбу с чешскими легионерами и белогвардейцами шахтеры с Черновских копей, с Судженки и Анжерки. Все хорошо вооружены, есть и пушки, и достаточно к ним снарядов. Но Гада продолжал продвигаться на восток.

11 июля части мятежного генерала заняли Иркутск. 14 июля его передовые части неожиданно появились на Култукском тракте восточнее Иркутска и обстреляли позиции красногвардейцев именно в том районе, где пришлость на какое-то время осесть демобилизованным Макару Сонину и Евлампию Хомину, так стремившимся вернуться в Уссурийский край на таежную Улахе. Вместе с саперами-германцами недалеко от Култука, что стоит на Иркутском тракте, они сооружали окопы по всем правилам саперного искусства: с ходами сообщения, с гнездами для пулеметов. Здесь работало до шести сотен китайских рабочих. Руководил работами участник германской войны Бевз.

17 июля прибыл Главкомверх Центросибири Голиков со штабом. Решено было в девяти верстах от Слюдянки укрепить позиции. Ко всему еще решили преградить путь взрывом тоннеля на Толстом мысу, взорвать также часть мостов и виадуков на Кругобайкальской железной дороге. Но не все штабисты согласились с такой мерой: мол, это достояние народа, мол, взрывом тоннелей нам противника не удержать.

Оборонительные работы еще не были закончены, когда 19 июля издали раздались артиллерийские залпы. Полураздетые китайцы бежали, едва завидев наступавших казаков.

Все оказалось проще, чем думал Устин Бережнов: здесь не было охраны. Разведчики в составе двух казачьих сотен, при легких пушках, скрытно подошли к саперам, обстреляли их. Китайцы бежали, бежал с ними и Бевз, но часть русских была схвачена, в том числе и Макар с Евлампием. Казаки бросились рубить безоружных, но их остановил Туранов, который к этому времени стал командиром сотни разведчиков. Вообще здесь был закон, чтобы безоружных не убивать. Подъехал Устин. Макар Сонин и Евлампий пытались спрятаться за спины пленных, но Устин их увидел.

– Ну, вот мы и снова свиделась, Макар Алексеевич. Туранов, всех пленных отправить к Гаде, а этих двух я сам допрошу.

Так были взяты бескровно почти готовые сооружения.

– Ну что, друзья, сказывайте, как вы оказались в стане красных? Вернее, снова у красных?

– А мы от них и не уходили, Устин Степанович, – спокойно ответил Макар. Евлампий молчал. Ему не нравился напряженный взгляд Устина. – Были красными, ими и останемся. А уж дальше твоя воля – казнить или помиловать. Но попади ты мне в руки, то я бы казнил тебя, господин подъесаул.

– Спасибо, сват, или как мы говорили раньше, спаси Христос! Сказал ты правду. Но хотел бы я знать, за что бы ты меня казнил?

– За то, что ты идешь супротив народа. Хотя, ежели по чести, то и я запутался: где народ, а где не народ. Голова кру́гом. Пробивались домой, а тут перегородил путь Семенов. С ним хлестались. Оба ранены были. Чуть оклемались – нас в саперы, мол, хоть работать не будете, но командовать-то сможете. Вот и докомандовались.

– М-да! Домой рвались? Вот и я рвусь домой, но никак не дорвусь. Ношусь с Коршуном из края в край земли, а где найдем мы с ним пристанище, то никто не ведает.

– А бог? – выдавил Евлампий.

– Оставь бога-то! Судьба все наши дела вершит, а не бог. Домой, значит… Скучаю, Макар, и я по дому, по Саломке, а не пишу, потому что писать не о чем – кровь и кровь кругом. Стоит ли об этом рассказывать? Ну вот что, отпущу вас, дуйте отсюда. Но прошу вас, пробивайтесь домой. Не вояки вы, вы – землепашцы. Если доберетесь до дому, то поклони́тесь от меня Саломке, мол, спешу к ней, скучаю, добегу, ежели пуля не остановит. Ромашка, проводи до леска, и пусть чапают. И больше мне в руки не попадайтесь, другим тоже. Мы разведчики, а не каратели.

Ушли Макар и Евлампий, ушли и себе не поверили, что ушли. Прибежали в штаб, доложили о наступлении Гады. А здесь, прямо у штаба, бушевал митинг. Выступал не то анархист, не то левый эсер, но потом говорили, что это выступал старый большевик.

– Товарищи! Мне сдается, что товарищ Троцкий – не наш человек. Это он сорвал мир с Германией. Это он своей телеграммой, своим приказом заставил нас пропустить чехословаков через Владивосток. Хотя мы требовали, чтобы чехи шли через Архангельск. Он хорошо знал и знает, что чехи и словаки настроены контрреволюционно. Это он, и только он, раздул пламя восстания, которое заливает кровью Сибирь и Дальний Восток. Он, и только он…

Грохнул сбоку выстрел, оратор повернулся на выстрел и начал медленно оседать, согнувшись пополам. Упал. Стрелок, один из комиссаров полка, передернул затвор винтовки, сказал:

– Гад, контра, кого вздумал костерить? Нашего вождя Красной армии?! И вообще, кончайте митинг! Расходи-ись!

Командующий Голиков и командир Даурского фронта Лазо, получив сведения от Макара и Евлампия, поспешно начали готовиться к отпору врага. В ночь на 20 июля начались кровопролитные бои. Дрались аргунцы, забайкальцы, красногвардейцы-железнодорожники, пришел на помощь своим кавалерийский отряд дедушки Каландарашвили. Бои продолжались круглые сутки. Красные не выдержали, белогвардейцы и чешский корпус Гады погнали их. Здесь преимущество было явное как в количестве оружия, так и в командном составе. У красных было мало военных спецов. Хотя здесь был генерал Таубе, по национальности немец, по убеждению правдолюбец, и полковник Новиков. Оба, позже пленённые, погибли в застенках белых. Несомненным преимуществом белых была четко налаженная разведка. Шпионы работали на железной дороге, в штабах, в военных учреждениях. Да и среди красных было немало таких, кто не прочь был в чем-то помочь белым. Например, на второй день боев показался бронепоезд белых, по нему из гаубиц 4,5-дюймовок было выпущено семьдесят снарядов, но ни один не достиг цели. Паника исключила всякую дисциплину. Катер «Волна», посланный для взрыва тоннеля на Толстом мысу, возвратился, разведка предупредила белых, и они не подпустили катер к месту взрыва. Позже было много разговоров об отважной разведчице Марусе, которая работала в тесном контакте с Устином Бережновым, хотя числилась в разведке красных. Запиской, брошенной в окно, она сумела предупредить белых, что взорван 39 тоннель – последний на Кругобайкальской железной дороге, что затруднило движение на ней почти на месяц. Маруся, столь яростно дравшаяся против белых, оказалась предательницей, и когда была разоблачена, то перед расстрелом спокойно сказала:

– Как вы не поймете? Я – дворянка. Кому, как не мне, защищать белых? Я не предательница. Я разведчица есаула Бережнова. Стреляйте! – И запела «Боже, царя храни!» Залп оборвал слова гимна.

Падали в вечность дни, уходили ночи. Всё падало. Советы всюду низвергались. Паника и анархия. Белочехи наступали. Им на помощь шел атаман Семенов. Анархист Пережогин ограбил Читинский банк и скрылся в Благовещенске, а затем ушел за кордон. Золото рубили шашками, обрубками расплачивались с извозчиками и кабатчиками.

28 августа на станции Урульга проходила последняя конференция большевистского правительства. Докладывал Сергей Лазо[59].

– Тревожное положение на западе, не менее тревожное оно и у нас. Чита пала. От Хилка до Могзона испорчен путь на пять дней. Это для нас передышка. За Карымской мы взорвали мосты, испортили телеграфные провода. Нам нет другого выхода, как распустить армию и перейти на партизанский способ войны.

В том же ключе выступил и Балябин:

– Мы понесли поражение, и очень серьезное. На это есть объективные причины: пятнадцать процентов наличного состава нашей армии стали уходить в отпуска, уходили и старшие года. Вопреки постановлению, по домам, к местам своего формирования уходили целые части, не говоря уже об отдельных лицах. Таким образом, когда началось наступление белочехов, у нас на фронте осталось мало бойцов, да и те были раскинуты на большом протяжении.

По данным нашей разведки, у Семенова четыре тысячи штыков и сабель, его банда составлена из бурят, хунхузов и казаков. Подпирают чехи, жмет Семенов, со дня на день жди японцев. Второй Аргунский полк отказался от службы, а четвертая сотня целиком ушла домой. Против Семенова, чтобы прикрыть наши части, была оставлена Куэнгинская сотня, но и эта ушла в сторону, не приняв боя. Решено ликвидировать Даурский фронт. Возможность сопротивления Семенову и белочехам исключена. Мы остались без артиллерии и броневиков. Армию распустить, организовать партизанскую войну. Фронтальную борьбу прекратить…

В таком же духе выступили и другие руководители армий.

Забайкалье было отдано Семенову, белочехи же довольствовались занятием Иркутска и других городов, помогли закрепиться Семенову в своем «поместье».

– Ну, Евлампий, а мы куда? Снова мы ничейные и снова не у дел. Давай драпать домой, там хоть люди свои, своя тайга. Здесь нас замурыжат. Хватит, навоевались под завязку. Пусть другие столь же повоюют. Так и тронем с молитвой да «Интернационалом», авось и пронесет нас нечистая сила. Богу не до нас. Пошли.

И пошли они, забросив котомки и винтовки за спину, пошагали по линии железной дороги. Долог еще их путь до дома, долог. Прошел слух, что сюда идут японцы, что атаман Колмыков уже осадил Хабаровск. Прошмыгнуть бы мимо мышатами.

– Должны прошмыгнуть.

– Прошмыгни, ежели Семенов объявил мобилизацию офицеров и солдат. Ежели нас в Иркутске подкупили правдой, то здесь будут брать штыками и плётками. Наш – то вставай в строй, а ежели красный – то иди на распыл. Да и другая сторона тем же занята.

– Чё же предлагаешь?

Макар молча снял винтовку, выдернул затвор, бросил винтовку на одну сторону насыпи, а затвор на другую.

– Ты тоже бросай, прикинемся мужичками, и баста. Надобно еще сменить шинелишки на рваные зипуны, и тогда наша взяла.

Не успели фронтовые друзья обменять шинели на зипуны, как нарвались на казачий разъезд. Были схвачены и отправлены на станцию Макавеево, где их без лишних слов бросили в «вагон смерти» – в тюрьму на колесах.

Но Макар не струсил. Он вошел в вагон, сел на лавку, по-хозяйски осмотрелся.

– Эко! Ране всё боле в теплушках езживал, а теперича в настоящем вагоне.

– Ты что, чокнутый! – удивился каратель. – Ить ты попал к самому Тирбаху. От него никто еще живым не уходил.

– Господи, Тирбах-Мирбах, да что, у нас нет русских палачей, что ли? – в сердцах то ли серьезно, то ли наигранно проговорил Макар. – В таком вагоне и поездить не грешно.

– Погоди, еще как запоёшь, Тирбах выбьет из тебя комиссарство.

– Что?

– Комиссарство, говорю.

– Тю, дурак, неужли нас приняли за комиссаров? Ну, дела… На фронте не убили, от красных ушли, а тут нас в комиссары. Разберутся, – спокойно говорил Макар, расстилая шинель на лавке.

– Ложись! – крикнул казак-охранник и первым упал на пол.

Макар только успел взглянуть на бронепоезд, что шел мимо эшелона, и тут же упал. Из бронепоезда взахлёб стучали пулеметы, пули прошивали вагоны, разили людей. Это забавлялся Тирбах.

Миновало. Поднялись. Макар спросил казака:

– Пошто он свое же добро портит? Окна побил, вас мог увечить. А? И откель ты узнал, что ложиться надо?

– Тирбах мимо всех поездов смерти таким манером проезжает. Вам что, вы живы остались. А в теплушках он навалил гору трупов, и никто их убирать не будет. А тут жара, передохнут все ваши.

– А кто наши-то?

– Красные, кто же еще больше. Аль и впрямь полудурки, что бегут домой с фронта, аль прикидываетесь такими? – пожал плечами казак, запирая купе.

– Ну, Евлампий, кажись, мы влипли добряче. Отсюда нам не выбраться живьём. Прошли огни и воды, и медные трубы, а попали Тирбаху в зубы. Наслышан я о нем.

В купе втолкнули избитого человека. Лица не узнать, разбит в лепешку нос, снята кожа. Но Макар все же узнал – это был комиссар их роты. Тихо присвистнул, сел и задумался. А Евлампий уже хлопотал над избитым: уложил на лавку, напоил из солдатской фляги, где осталась капля воды. Тоже узнал комиссара. К утру тот умер, не приходя в сознание. Но никто не пришел убрать труп. Он скоро начал разлагаться. В разбитые окна летели рои крупных мух, тошнотворный запах душил. Пытались кричать, звать на помощь, но все тщетно.

Неделя мук – и они у Тирбаха. Сам соизволил допросить комиссаров. Тирбах не стал изощряться в допросах, только спросил:

– Комиссары? Нет. Если нет, то будете. Пятьдесят шомполов – и на дыбу, а потом ко мне! – приказал Тирбах.

Снова привели друзей из предбанника, но они уже едва стояли на ногах.

– Теперь вы скажете мне, кто вы? Ну!

– Солдаты. С фронта идем домой, вот и влипаем: то к красным, то к белым. И каждый наровит тебя в нужник носом. А рази мы не защищали Россию и царя? – еле ворочал языком Макар. – Защищали, грю, ежели что – снова будем защищать.

– Неужели? Извините, господа солдаты, что я вас побил немного. Где воевал? На Северо-Западном? Армия Самсонова, знавал генерала. Этому могу и поверить. А в остальном не верю. Молчать! Одно понятно, что вы солдаты. Комиссары, те сильнее духом будут. Увести в общий вагон, без расстрела сгниют. Но если покажете мне комиссара, то отпущу. Тирбах тоже человек. Будете солдатами великого князя Монголии атамана Семенова. Вон! Пока отпускаю.

– Чтой-то Тирбах сегодня покладист? – уводя из бронепоезда удивился конвоир. – Эх, мужики, влипли вы, сгинете вы у этого гужееда. Топайте, топайте, бедолаги. Попади вы к Унгерну[60], то не вёл бы я вас в вагон, а нес бы на погост.

– Сам-то ты откуда?

– С фронта, откуда же еще больше. Тоже добираюсь до Уборки своей, но никак не доберусь: то красные перехватят, то белые. В прошлом годе перехватил Семенов, вот и мечусь с ним из России в Монголию. Эх-ма, но не дома.

– Так ты уборковский, земеля! А я каменский, Евлампий – ивайловский. Вот это да! – уже чуть отошел от пыток Макар. – Слушай, дружба, выручай, по гроб жизни будем тебе в ноги кланяться.

А над Забайкальскими сопками разливы солнца, пышное цветение лета, пусть чуть с суровинкой, но лета. Жаль было друзьям покидать эту грешную землю.

– А как вас выручить? Вас выручи – сам голову под топор. Как?

– А так: бежим вместях.

– Оно-то бы можно, но далеконько бежать, – замялся солдат. – Вчерась наши станицу казаков вырезали, признали за красных. А что будет завтра, то одному Господу Богу ведомо. Не могу.

В общем вагоне запах испражнений, разложения трупов. Нет еды, нет воды. Люди, как тени, бродили среди трупов, спотыкались о них, никто не пытался оттащить мертвого хотя бы в угол. Мертвые спали с живыми. Один сошел с ума. Ходил по теплушке, каждого спрашивал:

– А есть ли люди на этой земле? Хрена с два! Их нету! Остались звери, гиены и волки. А мы прах! Мы тлен! Мы трупы смердящие. Ха-ха-ха!

Макар застучал в дверь, закричал:

– Выпустите нас, мы комиссары! Слышите, мы вас обманули!

– Ты тожить трекнулся, ить убьют! – отдернул друга от дверей Евлампий. – Господи, что деется? Господи, обрати взоры своя на люд свой! Бога мать! Молчать! Молчать, грю, Макар! Молчать!

Но Макар и без того уже молчал, он потерял сознание. Но все лишь тупо смотрели на Макара, все понимали, что ни крик, ни мольба не спасут. Макар открыл глаза, поднялся, снова шагнул к двери, застучал кулаками. Раздался выстрел, вжикнула пуля, разбрасывая щепки, миновала Макара, но убила позади стоящего человека. Никто даже не обернулся на убитого, который проагонизировал, замер. Каждый был занят собой, своими тягостными мыслями. Вагонные заключенные медленно умирали. Все уже свыклись с этим умиранием, только Макар и Евлампий могли еще отчаиваться, чего-то бояться. А чего? Смерть уже стояла за плечами. Но скоро и они привыкнут, как человек к петле. Тоже будут умирать без дум и отчаяния.

9

Когда ошибается столяр, например, перестрогал доску, или слесарь – переточил кусок железа, то человечество от этого не страдает, но когда ошибаются государственные деятели, то от этого страдают виновные и невинные, страдает мир или часть мира.

Казалось, что весной 1918 года Владивосток жил уверенной жизнью, во главе стояли уверенные люди. Партийный центр возглавлял Краснощёков[61], который после разгрома семеновщины приехал во Владивосток, считая его центром Дальнего Востока. Заместителем был левый эсер Калманович. Исполнительный комитет Советов держал в своих руках молодой, полный боевого задора юноша Костя Суханов, уже более или менее искушенный в государственных делах. Заместителем был анархист-коммунист Никитин. Он все больше и дальше отходил от анархизма, делался большевиком, но замашки анархиста в нём ещё были живы.

И вот они, ошибки: Краснощёков ратовал за организацию Дальневосточной республики, тем самым часто игнорировал указания центра. А центр требовал, центр предупреждал о надвигающейся опасности. Но и Краснощёков, и Суханов, и Никитин, и другие приморские руководители, не искушённые в дипломатических делах, слишком идеализировали взаимоотношения с американцами. К тому же их ввели в заблуждение противоречия между американцами и японцами, а противоречий не могло не быть, ведь и те, и другие хотели прибрать Дальний Восток к рукам. Неумело играя на этих противоречиях, руководство само попало в расставленные ловушки-самоловы. Если американцы договорились с Советами о совместных действиях против японцев, которые, как и они, уже высадились во Владивостоке, то японцы договорились о совместной борьбе с американцами же против Советов и большевиков.

К маю во Владивостоке сбились тысячи чехов, которым владивостокцы предоставили лучшее жилье, питание – гости, как ни говори. Но дни шли, а Америка не давала судов для их перевозки.

Здесь же во Владивостоке была сформирована конная часть, хорошо организованы и вооружены отряды красногвардейцев. Здесь скопилось большое количество оружия и боеприпасов. Центросибирь[62] просила вооружение и боеприпасы, но руководители Владивостока не согласились отдавать оружие. Каждому было ясно, что вот-вот выступят японцы. И они высадились 5 апреля. Формальным поводом послужило нападение на японскую торговую контору «Исидо» и убийство двух японцев.

По указанию Центросибири было предложено немедленно вывезти весь запас вооружения, боеприпасов, взрывчатых веществ, оборудования как транспортного, так и промышленного назначения, принять все меры, чтобы не сдавать город без боя.

На это последовало возражение Никитина:

– Чего вы паникуете? Нам ничто не грозит, американцы с нами, японцы ведут себя вполне корректно. Американцы не допустят японского вмешательства, тем более восстания чехословаков.

Председатель Центросибири Яковлев доложил о положении во Владивостоке Ленину. Ленин остался весьма недоволен политикой владивостокских большевиков, приказал немедленно создать Чрезвычайную комиссию по разгрузке владивостокских складов. Он же направит председателя от ВСНХ[63], а заместителя выделит Центросибирь.

Предупредил, чтобы дальневосточники не питали иллюзий на тот счет, что Америка не позволит японцам проводить агрессию. Империалисты всегда договорятся друг с другом и объявят войну Советам.

Одобрил работу Центросибири, предложил принять самые решительные меры обороны: при отступлении всё взрывать, ничего не жалеть, кроме народа. Народ победит, всё в свое время восстановит.

5 апреля Ленин послал ЦИКу Советов Сибири телеграмму: «Вполне одобряю резолюцию Центросибири. Советую подготовить склады продовольственных и иных продуктов, хотя бы путем реквизиции, для того чтобы серьезно поставить оборону. С послами переговоры должны начаться у нас сегодня. Ясно, что никаким заверениям теперь нельзя дать веры и единственной серьезной гарантией является солидная военная подготовка с нашей стороны».

7 апреля Ленин послал телеграмму через Иркутск для Владивостока: «Мы считаем положение весьма серьезным и самым категорическим образом предупреждаем товарищей. Не делайте себе иллюзий: японцы наверное будут наступать. Это неизбежно. Им помогут, вероятно, все без изъятия союзники. Поэтому надо начинать готовиться без малейшего промедления, и готовиться серьезно, готовиться изо всех сил. Больше всего внимания надо уделить правильному отходу, отступлению, увозу запасов и железнодорожных материалов. Не задавайтесь неосуществимыми целями. Готовьте подрыв и взрыв рельсов, увод вагонов и локомотивов, готовьте минные заграждения около Иркутска или в Забайкалье. Извещайте нас два раза в неделю точно, сколько именно локомотивов и вагонов вывезено, сколько осталось. Без этого мы не верим и не будем верить ничему».

Но это не встревожило владивостокских большевиков и левых эсеров, тем более анархистов. Суханов в сообществе с руководством сообщил, что положение не безнадёжно, так как существуют громадные разногласия между японцами и американцами, да и с другими союзниками. Никитин, как от мух, отмахивался от советов Центросибири и даже Ленина. Его поддерживали Суханов и Краснощеков, да и другие большевики тоже были настроены сепаратистски.

Когда Чрезвычайная комиссия занялась разгрузкой портов и складов Владивостока, начались возражения со стороны Краснощекова, Суханова, Никитина. Мало того, так рабочие-железнодорожники угоняли составы на запасные пути, прятали вагоны с оружием, не без поддержки большевиков.

Дальше – больше. Краснощеков мотивировал все это тем, что грузы были предназначены для войны с Германией, что за ними установлено наблюдение, что если Чрезвычайная комиссия будет вывозить материалы военного назначения, то он вынужден будет просить союзников для охраны этих грузов.

– Поймите, товарищ Кулинич[64], – говорил он прибывшему по указанию Ленина во Владивосток для организации разгрузки порта члену ВЦИК, – у нас тоже чрезвычайное положение. Мы все время должны лавировать, чтобы не вызвать инцидента с иностранцами. Вы же своими действиями только усложняете обстановку нашего до сих пор благополучного положения.

Кулинич не выдержал и сердито возразил:

– Вы что, ослепли? Японцы в городе, здесь же американцы и англичане! Неужели вы думаете, что они высадились, чтобы пожить мирно в этом «благодатном климате»?

А над городом туманы, промозглые дожди.

– Возможно, и так. Ведь они, так называемые вами «враги», даже город не патрулируют, никто ничего не предпринимает, да и не будет предпринимать, потому что им не позволит Америка.

– Слушайте, Краснощеков! Вы мужчина или мальчишка? Немедленно дайте нам списки всего военного снаряжения и продовольствия, что есть в порту.

– Не могу дать. Союзники не позволят, всё это идет против Германии. Пусть у нас с ней и мир, но не могу.

– Тогда я тотчас же даю телеграмму Совнаркому и буду требовать, чтобы вас исключили из партии. Даёте или нет?

– Хорошо! Нам тоже приходится согласовывать свои действия с требованиями советской власти. Списки я дам, но не позволю ничего отгружать без ведома Владивостокского Совета. Вы тоже поймите нас: мы удалены от центра, случись беда, и никто нам не поможет. Мы сами должны защищаться.

– Поймите вы, наконец! Если эти товары, это оружие достанутся врагам, то и вам не поздоровится. Того требует ЦК партии, того требует Ленин, чтобы всё, что возможно увезти отсюда, пустить на пользу революции.

Кулинич добился-таки согласия Краевого Совета депутатов, чтобы началась немедленная разгрузка Владивостокского порта, железнодорожных складов. А товаров здесь было много. При въезде в город сразу же бросалось в глаза оборудование для заводов, станки, пушки, промтовары и продтовары, лежавшие по обе стороны вдоль полотна железной дороги. Но Суханов и Никитин не согласились с постановлением Краевого Совета об отправке грузов из города. Мешали в этом также думцы, земцы, которые безраздельно орудовали на складах.

В ответ на это Хабаровский краевой комитет чуть ли не в полном составе выехал во Владивосток, чтобы немедленно начать разгрузку Владивостока.

Против выступили Суханов, Никитин, Краснощеков. Суханов горячо говорил:

– Да поймите же вы, наконец, что открытая разгрузка ускорит интервенцию. Особенно оружия. Может быть, вы и правы, что нельзя бросить это добро, но и нельзя брать нахрапом. Мы, и только мы здесь, на окраине России, стараемся предотвратить интервенцию.

– Вы молодцы! А мы, что ли, делаем, чтобы она началась?! – взорвался Кулинич. – Вы были против политики мира, выступили со своим протестом против Брестского мира. Вы, опять же, только вы до сих пор женихаетесь с меньшевиками и эсерами. От вас тянется ниточка к меньшевику Агареву в городскую думу и в Областную земскую управу к эсеру Медведеву – самым ярым противникам Советов, а уже через них в консульский корпус.

– Пусть так, пусть мы еще не везде порвали с этими партиями, это связано с нашей отдаленностью от центра, но могу вас заверить, что чехи – наши истинные друзья. Они готовы так же, как и американцы, выступить в защиту Советов. Хоть сегодня, хоть завтра они пойдут с нами, чтобы вышибить из Гродеково атамана Колмыкова. Мы знаем его цель: он хочет ударить по Никольск-Уссурийску, чтобы отрезать от краевого центра.

– Ну вот что, товарищи! Прениям этим не будет конца. Завтра же начинаем разгрузку. Всё! – отрубил Кулинич.

Работать было невероятно трудно, потому что Исполком саботировал, где можно – мешал, а сам Краснощеков многими грузами пытался распоряжаться лично. Он даже подбивал рабочих угонять локомотивы, прятать порожняк, не говоря уже о загруженных вагонах. Многое доносилось консульскому корпусу. Но бо́льшая часть рабочих, что понимали серьезность положения, срывали эти замыслы, разыскивали нагруженные вагоны, доставляли локомотивы. С трудом удалось к половине апреля собрать два эшелона с грузами, которые были отправлены в Россию.

По заданию Центросибири надо было организовать отправку винтовок и патронов в Сибирь. Никитин, чтобы оттянуть время, отправил членов комиссии в арсенал к Попову. Тот категорически отказался выдать оружие.

– Вам отдай, а чем мы будем воевать? Пусть даже против японцев и союзников. Чем?

– Но ведь если захотят все это захватить враги наши, то они сделают это в первую очередь, – возразил один из членов комиссии.

– Мы увезем в сопки, скоро всё туда увезем. Вам ничего не дадим.

Чрезвычайная комиссия по разгузке Владивостока сумела отправить в Сибирь оборудование для патронного завода, но его перехватил Краснощеков на подходе к Хабаровску. Ничего не оставалось делать, как покупать оружие у контрабандистов-анархистов.

В маленькой, полутемной гостинице Кулинич встретился с главарем контрабандистов. Это был Кузьма Кузьмин – тот самый Кузьмин из Ивайловки, которого когда-то обобрал до нитки Хомин.

– Будем знакомы, Кузьмин! – произнес торговец, вглядываясь в вошедшего. – Кулинич? Очень приятно. – Пожевал губы. – Сколько вам надо винтовок?

– Хотя бы тысяч десять, несколько миллионов патронов.

– «Хотя бы», – передразнил Кузьмин. – Вы что думаете, у меня Тульский завод?! «Хотя бы»! Я не спрашиваю, с кем вы будете воевать, кого убивать… Революция в белых перчатках не делается, как и продажа контрабанды. Там и там кровь. Ладно, постараюсь. Не обессудьте, ежели винтовки будут разнокалиберны, однако с патронами все будет честь по чести, к каждой винтовочке по тысяче штук добудем, а может быть, больше. Когда платить? Когда доставим товар. У нас всё честно. Товар – деньги, деньги – товар. Хоть этим помогу вам. Я бы тоже тряхнул стариной и пошел бы за Советы… Да куда уж мне? Изворовался, запутался…

Кузьмин оказался верен своему слову: он скупал оружие через своих подставных людей, брал у американцев, чехов, англичан, но почти ни разу у японцев – они винтовки не продавали.

Вагоны с винтовками, патронами, гранатами и даже пулеметами уходили в Сибирь. ЦИК Советов Сибири готовился к отражению агрессии и выступлению белогвардейщины. Кулинич в той же гостинице производил расчеты с Кузьминым и другими контрабандистами.

И каждый день разлад: то с Исполкомом, то лично с Сухановым, то с Краснощековым, Никитиным; то они вдруг запретили отправить вагон цветных металлов; об этом было доложено консульскому корпусу, вагон уже опечатали, но рабочие под шумок сумели его отправить по назначению.

И даже когда выступили чехи в Сибири, это мало встревожило владивостокцев. А тут еще консулы всех стран увещевали руководство, что выступление чехов – это недоразумение, обычный конфликт, который будет улажен мирным путем. Но в то же время англичане деятельно готовили отряды белогвардейцев, снабжали их оружием, одеждой, продуктами. Строились заговоры.

Никитин тайком пробрался на телеграф, где подслушал разговор Гады, который говорил из Красноярска со здешними генералами, а затем лично с Дитерихсом[65]. Гада просил своих товарищей не торопиться с выступлением, выждать момент и ударить так, чтобы большевики никогда не оправились от удара.

Вечерело. Никитин заторопился к Суханову. Рассказал о разговоре Гады с Дитерихсом. Суханов взорвался:

– Кто вам позволил ходить на телеграф? Ходить без моего ведома! Запрещаю. Вы этим только создаете затруднения. Сибиряки уже спровоцировали на выступление чехов. А здесь то же устроить хотите вы, мой заместитель! Так я вас понимаю?

– Но поймите, Костя, ведь они и здесь хотят выступить! – защищался Никитин.

– Только что от меня ушел американский консул. Он заверил меня, а это значит весь Совет, что здесь выступлений они не позволят.

– Но…

– Без «но»! Спокойствие и только спокойствие. Наша сила в спокойствии.

– Или в барском благодушии, – без стука вошел Кулинич, снимая перчатки, сел на стул.

Суханов презрительно посмотрел на Кулинича, хотел сказать что-то резкое, но сдержался.

– Что молчите? Я вам принес точные данные, что чехословаки завтра выступят. Чем вы за это мне заплатите? – усмехнулся Кулинич. – Может быть, позволите отгрузить эшелон винтовок и патронов, чтобы вскоре всё вернуть вам для ведения партизанской войны?

– Обойдемся без войны. Это вы без неё жить не можете, а мы сможем.

– Не верите? Не был навязчивым и не хочу быть таковым. Но хочу предупредить, что дела ваши плохи, как и наши. Ленин не раз вас об этом предупреждал…

– Ленин, Ленин, окружили Ленина разные проходимцы и авантюристы и устраивают разные провокации. Но вам мы не позволим этого делать! – почти закричал Никитин.

– Ну что ж, товарищи, ночью ждите выступления чехословаков и разной сволочи. Прощайте.

– Ждем, ждем, – хохотнул Никитин, тая в глазах тревогу. Телефонный разговор и его встревожил.

Но Суханов отвел подозрения от чехов.

– Сегодня вечером мы назначили заседание Совета. Подождите минутку, позаседаете с нами, возможно, умное слово скажете.

– Вопросы?

– О работе ЧК, которая насильно увозит в Сибирь народное достояние, покупает у контрабандистов оружие. Будем рассматривать проект торговой палаты и разное.

– Простите, товарищи, сегодня у меня снова встреча с контрабандистами, да и не хочется быть арестованным, брошенным в тюрьму. Работы много, – откланялся Кулинич и вышел.

Рано утром чехословаки разоружили красногвардейцев. Затем без выстрела арестовали всех членов Владивостокского Совета, бросили в тюрьму, заняли под штаб здание Совета.

На улицах белогвардейцы хватали большевиков. Японцы демонстративно заряжали винтовки, шумно клацая затворами.

Чехи окружили военный комиссариат. Предложили сдаться. Началась пальба. Когда по зданию было выпущено несколько снарядов, красноармейцы выбросили белый флаг. Им было обещано сохранить жизнь, но пленников окружили белогвардейцы и на глазах у обывателей перестреляли, порубили шашками. Было убито и брошено на улице до ста человек.

Начались повальные аресты и расстрелы. Кулинич и многие члены Чрезвычайной комиссии успели скрыться. Скрылся и Никитин, он не явился утром на работу, тем самым спасся. Суханов был арестован в числе первых. Краснощекову удалось бежать, и вскоре он появился в Иркутске.

10

Город Владивосток в руках чехов. Это известие пришло во все уголки тайги. А через несколько дней – другое сообщение, что город взяли под защиту союзники во имя дружбы и симпатии к русскому народу. Кто был дальновиднее, тот понимал, чем кончатся те симпатия и дружба. Советы снова будут низвергнуты, власть перехватят белогвардейцы. А что они будут делать? Как они поведут себя? Можно было только догадываться и верить слухам…

Федор Козин поспешно собирался, чтобы в ночь уйти в Каменку, позвать с собой Петра Лагутина и снова уходить на войну, но воевать уже в своем крае. Зашел Гурин, косо посматривая на Федора, долго молчал. Наконец сказал:

– Ну кто тебя туда гонит? Сидел бы дома, большевики всё это затеяли, пусть они и расхлебывают.

– Эх, Гурин, Гурин, пропадешь ты со своей злобой. Надорвала тебе война душу – понятно, но что тебе плохого сделали большевики? Э, нечего сказать! Конечно, немногие бросились свою власть защищать. Все сидят по домам, даже ставни позакрывали, будто белые уже за поскотиной. Но недолго вам придется так сидеть. Придут, шомполами поучат – мозги светлее станут.

– Могли бы и не приходить, ежели бы вы добрее были ко всем. Новый мир построим… Достроились!

– И это говорит бунтарь девятьсот пятого года!

– Был бунтарь. Отбунтовался. Знай я, что так будут править ваши комиссары, то сроду бы не стал бунтарем.

– И такое в миру бывает, что верующий вдруг делался врагом всякой веры, коих я повидал немало.

– Но воевать за то, чтобы с тебя снимали портки? Увольте! Пусть Розов и вор, обманщик, но он не оставил меня в беде, всё дал, что мог. Раньше у него в лавке было всё, сейчас – крысы и вонь. Ограбила ваша братва и его. Всё похерили. Прощай!

– Прощай!

До староверской Каменки через перевалы и крутой подъем Чертовой Лестницы Козину пришлось прошагать больше ста километров. Там уже была собрана небольшая дружина, готовая выйти на помощь уссурийцам, где образовался фронт, шли бои.

Пётр Лагутин обнял Козина:

– Ждали и верили, что придешь. Пошли, перехватим – и по коням. Негусто нас набралось, но что делать! Народ затаился, чего-то ждёт.

– Ну, Петьша, что будем делать? – с порога спросил Бережнов. – Кажись, довластвовались, что все державы попёрли против нас?

– Рад?

– Не шибко. Был я с вами, а теперь куда податься? Может, посоветуешь?

– Бери свою дружину и пошли против этих всех держав. Один совет.

– Кишка тонка, чтобы с моей дружиной воевать против мира. Будь она потолще, то давно бы начал. Да всё страшусь. Что буду делать? Как всегда, выжидать.

– Запутаешься ты, Степан Алексеевич. Не распутать. Вот передаём тебе всю власть и ничуть не боимся, что не вернём её обратно.

– Ха-ха! Так и будет, что снова придет Коваль к власти. Теперь-то он многим старое припомнит.

– Тем хуже для него, для тебя тоже. Вы служите нам, но мы-то знаем цену этой службы. Как видите, не отказывались и от такой дружины, и от такой дружбы. Одно посоветуй Ковалю, чтобы он не очень-то злобил народ. Большевиков ему не взять, все уходят на фронт. Словом, ты, Степан Алексеевич, будь мудрее. Не вздумай бить со спины. Этого тебе никто не простит.

– Спаси Христос за совет, Пётр Исакович, постараюсь быть мудрым. Доброго вам пути!

– Ты, Петьша, за нас не боись, не дадим мы развороту ни Ковалям, ни другим брандахлыстам, – суетился Алексей Сонин.

Настя цеплялась за стремена, причитала:

– Хватит, поди, воевать-то, Пётр? Рази без тебя не добьют вражин?

– Не плачь. Без нас не добьют – это точно. Трогай! Ждите, скоро вернемся…

Дальневосточный Краевой Совет Народных Комиссаров объявил Дальний Восток на военном положении, обратился к народу с воззванием: «Завоевания рабочих и крестьян в опасности. Во Владивостоке белогвардейцы, правые эсеры и меньшевики воспользовались военной силой чехословаков, употребили все способы и заставили их пойти против рабоче-крестьянской власти.

Под защитой иностранных штыков и обманутых чехословаков они разгромили Владивостокский Совет, рабочую Красную гвардию, а теперь, прячась за спиной врагов народа, наступают на Никольск-Уссурийск.

Все рабочие и матросы, как один человек, встали на защиту революции, но сил оказалось недостаточно, и они после большого сопротивления отступают. Грязная рука предателей поднялась против завоеваний революции. Все на защиту Советов, ибо их гибель есть гибель России и революции!»

На помощь истекающим кровью владивостокцам спешили шахтеры Сучана, рабочие Свободного, Благовещенска. Но пока сила была на стороне белых.

Козин и Лагутин встретились с Гаврилой Шевченком. Это был уже известный командир Красной гвардии. Он пригласил друзей в свою палатку. По случаю встречи выпили спиртного. Разговорились.

– Как же ты разошелся с Колмыковым? Дружками, помнится, были.

– Были, даже побратались после одного боя. Но не всякое побратимство вечно, не всякое к сердцу. Не по душе пришлось Колмыкову, что я назвался большевиком. Споры, раздоры, попытка отравить. Хотел арестовать и предать суду. Но за меня пошли казаки из моего полка. Дальше – больше. Был я в отлучке, Колмыков схватил моего брата Ивана и расстрелял, мол, он распространял большевистские листовки. Он, и правда, то делал. Даже выступил перед казаками, доказывал, мол, Колмыков, Дутов, Гамов – все эти новоиспеченные атаманы хотят под флагом учредилки потопить русский народ в крови, а затем посадить на трон нового царя. Назвал Колмыкова авантюристом и проходимцем.

После этого мы и сцепились с колмыковцами. Дали им жару, угнали в Маньчжурию. Но они снова пришли и заняли Гродеково. Вот там-то и держали мы фронт против Колмыкова. Сейчас он рвётся к нам, чтобы свести со мной все счеты. Я тоже не прочь это сделать. Но суть не в Колмыкове, не в сведении счетов. Надо отстоять Никольск-Уссурийск, а уж затем двигать на Владивосток. Спас гада на фронте на свою голову!

– Как ты думаешь, устоим мы против белых? – спросил Козин.

– Тяжело будет. Но должны устоять. Плохо то, что мы остались без оружия. Прохлопали владивостокские советчики, не успели переправить оружие нам в тайгу. Всё захватили белые и чехи. А там столь было добра, что хватило бы на десять лет войны. Прохлопали ушами – будем отвечать потрохами. Так-то, друзья. Куда вас направить: к казакам ли, при винтовке и сабле, или на орудия?

– Куда же больше, как не на орудия. Стрелять из винтовки и рубить шашкой каждый сможет, а вот пушку не каждый знает.

– Не скажите, там и там нужна наука. Но не будем спорить. Пушки вас ждут. А вы, Валерий Прокопьевич, куда?

– Пойду с ним, буду хоть снаряды подносить, а там видно будет.

Тихое розовое утро подкралась и разлилось над Уссурийской равниной. В кустах на все голоса гомонили пташки. Поднялось солнце. По небу плыли редкие облачка. Вдали, курясь туманом, катил свои мутные воды Суйфун. Замерла и затаилась Фенина сопка, которую как могли успели укрепить защитники города Никольск-Уссурийска. Каждый понимал, что с падением Фениной сопки падет и город. Он отсюда просматривался, как на ладони. Из труб поднимались тихие дымы. В городе насторожённая тишина. Не видно людей. Лишь перекликались сонные петухи да выли собаки, почуявшие беду.

И вот взрыв снаряда разорвал тишину. Она враз раскрошилась, раздробилась от частой стрельбы: били пушки, стучали пулеметы, молотили тишину выстрелы винтовок. Густые цепи чехословаков вперемежку с белыми и японцами катились на город. Не выдержали, отошли. Снова бросились. Откатились. Красные части, переброшенные с Гродековского фронта, красноармейцы Никольск-Уссурийска, недавно организованные отряды из рабочих и крестьян упорно отражали яростные атаки противника, вооруженного новейшим оружием и броневиками.

Шишканов упарился подносить снаряды. Лагутин и Козин прямой наводкой молотили по противнику. Таяли цепи врагов, таяли ряды защитников. А бой разгорался все больше и больше.

Кавполк Гаврилы Шевченка десятки раз бросался в атаку, снова отходил на исходные позиции. Всем стало ясно, что город не удержать. Перевес был явный, тем более что японцы подбросили свежие силы.

К вечеру второго дня защитники Фениной сопки дрогнули, побежали, увлекая за собой даже смельчаков. Конный полк белых бросился рубить отступающих. Почему побежали? Потому что белочехи прорвали фланги и начали обтекать со всех сторон сопку. И быть бы многим порубленными, если бы вдруг с сопки не «заговорил» пулемет, отсекая белых от отступающих. Он строчил и строчил, иногда захлебывался, снова начинал строчить. Кто тот герой, что спас красных ценой своей жизни, – никто не знал. И когда белые повернули назад, когда уже с Фениной сопки начали бить пушки, поджигая город, пулемет замолк. Белочехи обстреливали город, не щадя детей, стариков и женщин. Красногвардейцы делали все, чтобы успеть эвакуировать ценности и советские учреждения. Их поддерживал бронепоезд «Освободитель». Он ушел из города последним. Отступая из города, красные части взорвали три железнодорожных моста.

Знаменательным было то, что пленные немцы и мадьяры, заключенные лагеря военнопленных, разоружили охрану, разбили склад с оружием, вооружились и первыми бросились против белочехов. Казалось бы, им надо было все сделать наоборот, пойти против красных. Но пленные знали, что, попади они в руки белых, то будут до единого расстреляны. Так поступали белые со всеми военнопленными немцами и мадьярами.

А уж тут, конечно, белогвардейские газеты расписали, мол, германцы дрались на стороне красных, потому что им это делать приказал кайзер. Не ново, много раз уже повторено.

Город пал. Чехословаки и белогвардейцы рыскали по городу, не обходя стороной даже больницы, искали советчиков, всех, кто хоть чуть был причастен к Советам, по отцу ли, по брату ли, вырезали рабочих и крестьян, имеющих у себя какое-нибудь оружие. Шли расстрелы членов рабочих союзов по полученным белыми спискам.

Один из батальонов белочехов выразил свой протест по поводу жестокого обращения с жителями, его командир переслал письмо об этом в штаб армии. В ответ карательный отряд предпринял попытку окружить и обезоружить легионеров, но командир батальона, а затем полка Вацлав Кировский разбил карателей и перешел с батальоном на сторону красных.

Здесь проявила себя в борьбе с Советами сотня Зосима Тарабанова, прорвавшаяся в город из армии Колмыкова, который, разбив Гродековский фронт, поспешно шел на Никольск-Уссурийск, чтобы соединиться с белочехами и вести с ними совместную войну против большевиков. Зосим Тарабанов собственноручно пытал и допрашивал захваченных рабочих, и, если жертва молчала, вспарывал ей живот, наматывал кишки на руку, как мужик мотает на руку веревку, и кричал:

– Заговоришь! Скажешь, где прячутся твои дружки!

Красные более ста шестидесяти километров отступали в сторону Спасска. Здесь решено было использовать бывшие укрепления, которые строились в период Русско-японской войны, занять выгодные позиции на подступах к городу. Спасск защищали двенадцать тысяч бойцов. Негусто, если учесть, что на красных шли белые, чехословаки, японцы. Но и в составе красных частей дрались чехи, китайцы, корейцы, мадьяры, поляки, эстонцы, литовцы и даже австрийцы. Чтобы как-то пополнить ряды красных, в городах Спасске, Имане, Хабаровске проходили съезды, где многочисленными голосами было решено мобилизовать всех граждан в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет. Предполагалось дать фронту до восьми тысяч боеспособных бойцов. Мобилизация, можно сказать, прошла успешно. Но сюда под видом мобилизованных, просто добровольцев влилось много врагов советской власти.

Колмыков лично давал задание Зосиму Тарабанову: подобрать лучших бойцов из своего отряда, под видом мужиков-бедняков втесаться в ряды красных и подрывать их армию изнутри.

– Что делать? Не саблей и револьвером размахивать, а пускать ложные слухи, что, мол, напрасно мы льем кровь, против нас идут все страны мира… Где возможно, подрывайте склады боеприпасов, при случае убивайте командиров. Понимаю, стрелять куда проще, чем вползти змеей в стан врага. Трудно. Но надо. Когда внедришься, пошлешь кого-нибудь из верных людей, чтобы они провели антисоветский съезд в Бикине. Там много казаков и староверов, которым едва ли по душе советская власть. Задание ясно? Действуй.

Зосим Тарабанов, одетый в крестьянский зипун, заросший рыжей щетиной, с десятком преданных ему людей, вооружившись старыми берданами, перешли на сторону революции, чтобы бить «белую сволочь». Это никого не удивило. Такие отрядики каждый день приходили из тайги, чтобы драться за Советы. Умело рассосались среди красных и начали свою подрывную работу.

Белые и интервенты, зная свой численный перевес, пытались взять город лобовым ударом, но скоро откатились, теряя раненых и убитых.

На заседании объединенного штаба Иван Шибалов предложил свой план взятия города.

– Обратите внимание, господа, вот укрепления, которые заняли красные. А теперь посмотрите на город со стороны деревни Воскресенки: здесь нет ни одного укрепления, местность ровная, где свободно могут пройти пушки, пехота и конница. Навалимся с фланга, здесь нас большевики явно не ожидают, а если и ожидают, то все равно мы сомнем их. И город наш.

– Хорошо. Что требуется для того, чтобы операция прошла успешно? – спросил Колмыков, хотя он знал план своего заместителя начальника штаба.

– Начать общий штурм города. Чехи наступают на укрепления, мы заходим во фланги красных, берем их в клещи и уничтожаем.

– План прекрасный, как вы смотрите на это, господа?

– Согласны.

– Вот и прекрасно, – улыбнулся Шибалов. – Красные тотчас же побегут. У них ведь не армия, а сброд мужиков. Мы же все старые армейцы, чехи тоже умелые бойцы, никто убивать не разучился. У них идеи, а одними идеями го́рода не удержать, к этому нужна военная выучка.

16 июля части Красной армии и Красной гвардии оставили цементный завод, а на второй день оставили город: не смогли устоять перед бешеным натиском противника. Начали отступать к Лутковке.

Об этом командование красных писало: «По стратегическим соображениям штаба недавно созданного Уссурийского фронта оставлены позиции города Спасска. В полном боевом порядке части отошли к станции Уссури, где закрепились на естественных рубежах широкой и многоводной реки, имеющей высокий правый берег, позволяющий создать долговременные оборонительные сооружения».

Так и случилось. Красные крепко засели на правом берегу Уссури. Мало того, что они оборонялись, так еще командование Гродековским фронтом разработало план контрнаступления против белых и интервентов. Три крупных отряда должны были форсировать Уссури. Предполагалось, что Центральный отряд нанесет стремительные удары по центральной группе войск, два других отряда сделают глубокий обход и зайдут в тыл противника, чтобы окружить его и уничтожить.

Гаврил Шевченок настаивал:

– Я очень прошу вас послать меня на Колмыкова! Разбить его и уничтожить – это дело моей чести. Я должен ему отомстить за все.

– Мщение, товарищ Шевченок, чувство благородное, но в данный момент мы должны мстить не одному Колмыкову, а всем врагам революции, – спокойно убеждал горячего командира командующий фронтом Сакович[66]. – Ты в порыве мщения можешь бросить бойцов на смерть. А умирать за революцию надо тоже умело и с толком. Командир Урбанович со своей группой и отряд под командованием Шевчука в четыре тысячи бойцов при двенадцати орудиях выходят с левого фланга на Каульские высоты, Флегонтов идет в центре, вдоль железной дороги. Вы, Шевченок, с шестьюстами красногвардейцами при шести орудиях и с десятком пулеметов грузитесь на речные пароходы, проходите по речке Сунгач к озеру Ханка, там ведёте боевые действия в глубоком тылу противника. Знайте, что вашей опорой могут быть только крестьяне. Мы помочь не сможем. Высадка у села Камень-Рыболов.

Шевченок, недовольный, что ему не дали возможность скрестить сабли с Колмыковым, покинул совещание, чтобы готовить отряд к трудному походу.

– Ну чего, чего ты беленишься? – зарокотал басом Лагутин. – Какая нам разница, кого бить и где бить? Кончай разводить сусоли и готовь людей.

Отряд Шевченка, пройдя на пароходах по живописным местам речки Сунгач, вышел в Ханку.

Стояло теплое и сухое лето.

– Эх, какое стоит вёдро! Сейчас травы бы косить, а не воевать, – вздохнул Лагутин. – Люблю косить травы. Духмяный запах над тобой, шелест трав и острая коса. Как там наши бабы да старики управляются? От Устина нет вестей уже почитай год. Не сгинул бы побратим. Запутался он в этой коловерти.

– Это уж так, – согласился Козин, опираясь на поручни пароходика.

А озеро Ханка катило и катило свои мутные волны, дыбилось и горбилось, как море. Утлые пароходики ныряли по волнам. Качалось небо, метался горизонт. Все ждали, когда покажется берег.

Скоро и берег. Уже стали видны дымы, мирные, спокойные дымы. Отряд Шевченка высадился, сельчане радушно встретили красных, уж эти-то не будут пороть и вешать, как делал в этом краю бешеный полковник Орлов, прибывший в поддержку Особого казачьего отряда атамана Колмыкова.

Имелись сведения, что у Орлова бойцов было столько же, сколько и у Шевченка, лишь на два орудия больше. Но Лагутин предложил пушки перебрасывать с места на место и громить врага прямой наводкой.

Три дня металась батарея Лагутина по позициям, три дня крошили их снаряды наступающие цепи противника. Разбили все пушки Орлова, немало белых перебили шрапнелью. Налетали и громили противника конники Шевченка. В боях с красными Орлов потерял за сто человек, отступил. Но им на помощь шел с крупным отрядом конников полковник Враштиль[67].

Шевченок провел короткое совещание, где предложил снова садиться на пароходы и уходить на исходные позиции.

– Нам против Враштиля не устоять. Умирать надо тоже с толком и пользой, – повторил он слова Саковича. – Отступление – это еще не поражение. Мы на деле показали нашу силу, имеем поддержку со стороны народа. Пока достаточно.

А земля дрожала, гремели бои. Бежал из Антоновки от неожиданно напавших партизан в одном споднем атаман Колмыков. Были взяты Каульские высоты, побиты японцы, отогнаны к Спасску белые, однако командование понимало, что если скоро выступят в полном составе войска́ интервентов, то они разобьют красных.

Но пока воевали, пока работали.

Запаниковали было белые и интервенты, но с прибытием союзных войск ободрились.

Меньшевики и эсеры, шпионы типа Зосима Тарабанова вели, и небезуспешно, подрывную работу среди красных, порождали дезертирство.

В середине июля 1918-го находящийся в Маньчжурии адмирал Колчак начал создавать военную флотилию на Сунгари, сформировал в Харбине морскую роту, чтобы захватить сторожевой пост и населенные пункты в устье реки. Рота справилась с заданием и создала плацдарм для нападения на город Хабаровск.

Все, кто мог, работали против советской власти. Эсеры и меньшевики вопили о передышке в классовой борьбе. Но под их же руководством Зосим Тарабанов успешно провел съезд в Имано-Бикинской волости, где казаки и кулаки требовали ликвидировать советскую власть и всё передать в руки земства. Здесь же Зосим создал казачий отряд в триста пятьдесят сабель и ринулся уничтожать советских работников, гулять по тылам красных. Пусть этот мятеж и был быстро ликвидирован, однако он нанёс большой вред делу революции, породил неверие в силу красных, даже панику среди советских работников.

Пока красные еще наступали и били белых и интервентов, но в конце июля – августе интервенция на Дальнем Востоке усилилась, Владивосток и его окрестности были «взяты под охрану» союзными державами.

2 августа 1918 года японское правительство издало декларацию, в которой указывало, что оно, «движимое чувством искренней дружбы к русскому народу» и «стремясь к согласованию своих действий с желаниями американского правительства, а также союзников, решило приступить незамедлительно к выделению соответствующих сил для предположенной цели» и выслать некоторое количество войск во Владивосток.

США просили японское правительство немедленно выслать свои войска в Сибирь.

8 августа и английское правительство выпустило декларацию, где говорилось: «…Мы приходим как друзья к вам на помощь… мы не имеем намерений навязывать России какой-либо политический строй…»

30 августа подобную декларацию выпустило китайское правительство. 19 сентября – французское, 5 октября – итальянское. Все, как один, клялись в любви к русскому народу, тем самым объясняли посылку своих войск в Советскую Россию.

И пошла на Россию чужая рать. Тридцать тысяч японцев, шесть тысяч канадцев, одна тысяча англичан, одна тысяча французов. Встречали их почетным караулом, устроили парад по случаю прибытия генерала Жанена. Владивостокский городской голова Агарев произнес речь:

– Союзница послала на нашу территорию одного из лучших своих воинов ещё в то время, когда исход великого состязания не был предрешен. Добро пожаловать, генерал!

Вслед за Жаненом прибыл японский генерал Отани, который по решению Верховного военного Совета Антанты принял на себя общее руководство союзными экспедиционными войсками, а также руководство боевыми операциями войск на Уссурийском фронте. Этому генералу тоже устроили парад. Парад союзных и белогвардейских войск. Парад принимал начальник штаба Чехословацкого корпуса генерал Дитерихс.

Ожидался приезд командующего американскими экспедиционными войсками Уильяма Сидней Гревса. С ним следовали сорок офицеров и до двух тысяч солдат.

Таким образом, на территории Приморья собралось до пятнадцати тысяч экспедиционных войск, хотя соглашение Стран согласия предполагало направить до семи тысяч.

В конце августа вся эта рать интервентов ринулась на вооруженные силы красных. Но сломить их сопротивление было не так просто. Красноармейцы и красногвардейцы продолжали удерживать позиции Уссурийского фронта, даже часто переходили в контрнаступление, отбрасывая противника далеко назад. С 26 августа красные начали отступать в сторону Хабаровска, были оставлены Иман, Свиягино. В последний день месяца оставлен Бикин. Интервенты и белогвардейцы рвались к Амуру. Хотя бои шли всё еще с переменным успехом, всем стало ясно, что противника не сдержать. Было решено действующим войскам на Уссурийском фронте разбиться на отдельные отряды и вести с врагами партизанскую войну. Таким образом, советская власть на Дальнем Востоке практически пала. Враги под колокольный звон, под гром оркестров справляли победу над большевиками. Начальник штаба Чехословацкого корпуса Дитерихс принимал гостей, чувствуя себя хлебосольным хозяином. И гости ехали, спешили, чтобы урвать пожирнее кусок от российского пирога.

11

Валерий Шишканов открыл глаза, невыносимо болела голова, болело тело. Ощутил легкое покачивание вагона, услышал мягкий перестук колес на стыках рельсов. За окном звезды. Кто-то склонился над ним, знакомым голосом зашептал:

– Он очнулся, товарищи! Простите, господа!

– Не тревожь, после контузии люди не сразу отходят, слышишь, Груня.

Шишканов лихорадочно вспоминал, как и что случилось с ним? Где Козин, Лагутин? Ага, вспомнил. Защитники Фениной сопки дрогнули и побежали, увлекая за собой и артиллеристов. Бежал Лагутин, Козин. Рядом замолк пулемет. На бегущих лавиной катилась конница белых. Шишканов припал к пулемету и отсек конницу от бегущих. Он долго, долго строчил и строчил, лишь брошенная граната оборвала скороговорку пулемета. Стало тихо и спокойно. К Шишканову, этого уже не видел Валерий, бросился белый и начал бить обмякшее тело прикладом. К истязателю подскочил чешский офицер, отбросил его в сторону, сквозь зубы процедил:

– Ты есть гнида! Русский герой добиваешь?

– Ты не машись руками-то! – надвинулся беляк. – Укорочу! – передернул затвор винтовки. – Нашел героя, это же краснюк! Дышит? Дай-кось хлобыстну ему в пасть-то…

– Да, он есть герой, все бежали, а он не бежал. Санитары, в лазарет, а уж дальше пусть решают власти. Пшел вон, скотина! – прогнал беляка.

Так Шишканов очутился в вагоне раненых, где лежали и стонали белые и красные.

– Где я? – спросил Шишканов.

– Тихо, Валерий, ты в плену. Чехи тебя спасли. Я Груня, сестра милосердия из Красного Креста. Нам белые разрешили ухаживать за ранеными пленными. Наше Общество Красного Креста потребовало сопроводить вас во Владивосток, чехи разрешили. Не все средь них сволочи, есть и люди. Поместят вас в тюремную больницу. Поспи, скоро город. Не бойся, мы вас не оставим, чем сможем, тем и поможем. Ты не ранен, а контужен. Это скоро пройдет, но у нас в тюрьме свой врач, он постарается задержать тебя в больнице подольше.

– Как ты сюда попала?

– Наше Общество нейтральное, мы помогаем красным и белым, всем, кто нуждается в нашей помощи.

– Давно ли?

– Как вернулась от вас, сразу же поступила на курсы сестер милосердия. Работала в морском госпитале, а теперь работаю на всех.

– Но ведь так можно черт знает кем стать? – даже чуть приподнялся Шишканов.

– Можно. Но мы уже не станем. Я пришла сюда по заданию Никитина. В нашем Кресте половина с нами. Теперь спи, вот, выпей порошок и спи…

– Валерий Прокопьевич, вставайте, приехали, – трясла Шишканова за плечо Груня.

Поезд стоял у вокзала Владивостока. Начали выносить раненых: белых направо, красных налево. Кто мог идти, те шли. Шел и Шишканов. Груни рядом уже не было. Перед тюрьмой закружилась голова, Шишканов упал. Но его тут же подхватили и понесли. Кто-то глухо сказал:

– Держитесь, товарищ комиссар, мы дома. Нам повезло, что на своих ногах и не ранены. Те, что уехали в другой лазарет – им не жить. Добьют беляки.

– Кто вы?

– Учитель Могилев. Вместе дрались на Фениной сопке. Я был комиссаром на соседней батарее. Я вас приметил.

Пришло тихое утро июля 1918 года. Солнце на несколько минут заглянуло в камеру, бросив решетчатую тень на пол, на заключенных, что лежали на больничных койках. Шишканов поднялся, выглянул в коридор. Удивило, что дверь камеры не была закрыта. Два чеха резались в карты на грязном столике. Бросили беглый взгляд на заключенного, продолжили игру. Шишканов пожал плечами и медленно пошел по коридору. Никто его не остановил, никто не закричал. Осмелился, заглянул в одну камеру, другую. Здесь сидели русские, чехи, мадьяры. Население смешанное, но явно неунывающее. Нашел Могилева. Тот улыбнулся Шишканову уже как старому другу:

– Отошел? Добре, можно открывать митинг и начинать агитацию за советскую власть. Только кого здесь агитировать? Охрану еще можно, а эти уже на сто рядов наши. Обратил внимание, что чехи хлопают ушами? При случае можно и убежать. Согласен?

– Да, – кивнул головой Шишканов. – Такой вольности я еще не видел в тюрьмах.

– Чехи говорят, что они цивилизованная нация, не то что русские, не будут чинить издевательства над заключенными, если они будут вести себя хорошо. Но и другое, что если кто-то убежит из камеры, то вся камера будет подвергнута репрессиям. Ещё подумаешь, бежать или погодить. Деньги есть? Тогда пойдем в лавку, купим махры. Есть и продуктишки, можно подкрепиться. Корм – дерьмо, но говорят, Общество Красного Креста по возможности подкармливает.

– Как вы попали в плен?

– Так и попал: перескочили мостик, а тут на нас чехи. Выщелкал обойму нагана, навалились, скрутили. Не тюрьма, а детский сад. Я уже кое-что изучил, расположение тюрьмы такое: первый этаж – это карцеры, грязные и сырые ямы, туда попадать не след, второй – камеры-одиночки, третий тоже, а наш уже общий. В одной из этих одиночек Костя Суханов.

– Как? Говорили, что он бежал.

– Нет, он не бежал, как говорят, даже не пытался бежать. А жаль. Убьют. Этот мятеж он и сейчас считает недоразумением. Не признавайся, что ты большевик, враз угонят в концлагерь на Вторую Речку, а уж там хана. Прикинемся мужичками-простачками, может быть, и выкарабкаемся. На Второй Речке каждую ночь гремят выстрелы, убивают большевиков. Вот тебе и цивилизация. Даже Красный Крест туда не пускают. Сюда же для него полный доступ.

– Много ли попало наших в плен?

– Очень много. Геройски умирали сучанцы. Они, хоть и вооружены были старыми берданами, долго сдерживали натиск чехо-собак. Много разговоров о геройстве Шевченка, он будто с остатками своего отряда долго осаживал белых. Потеснили японцы. Сволочи! И пока они будут здесь, поверь мне, нам не дадут ходу. Русский народ пришли защищать?! Как бы не так!

В лавке купили махры, копченой колбасы. Поели, закурили, прогуливаясь по двору тюрьмы.

К обеду пришла Груня с представителями Красного Креста, передали заключенным кружки, ложки, еду и белье.

Груня рассказала Шишканову, что красные отошли к Спасску, но ходят слухи, что и Спасск уже пал. Мало того, пала Сибирь, Забайкалье в руках Семенова, чехи всюду наступают. Что делать?

– Драться, Груня, драться.

– Но столь много лить крови – это страшно! На каторге и то было легче. А что здесь творится! Ловят большевиков, убивают подозрительных или сочувствующих из-за угла, насилуют, грабят. Слушай, я тогда хотела у тебя спросить про Устина, да так и не спросила. Где он?

– Видел я его несколько раз на фронте. Герой, весь в крестах и медалях. Но он не с нами, если жив. Он монархист до последней волосинки.

– Не может быть. Он такой добрый, такой человечный!

– Таким он и остался. Разве монархист не может быть человечным и добрым? На Николая II говорят, что он тоже был добрый и человечный, не был тверд, не был властелином. Потому, мол, и запустили Россию, что жили без кнута и розг. А будь Николай таким, как Иван Грозный, Пётр I и ряд других царей, мол, Россия бы шла другим путем. Говорят и такое, что война тоже началась по его доброте. Мол, на Сербию напала Австрия, а Россия заступилась, объявила всеобщую мобилизацию. Германия то же сделала, а затем объявила России войну. Всё это было так. Но только Германия давно была готова к этой войне, а Россия еще дремала. Вот тебе и доброта. Иная доброта граничит с глупостью. Устин, возможно, еще не растерял своей доброты, не озверел, но то, что он глуп в доброте своей, я в этом совершенно уверен. Неужели он не может понять, что монархии не будет и быть не может? А раз не понял, значит, глупец.

– Можно подумать, что большевики – до единого умники? Ваш Никитин вошкался с разной сволочью, оставил наших без оружия. Умен, очень умен! Теперь оружие добываем у воров и проходимцев типа Кузьмина.

– Какого Кузьмина?

– Вашего, ивайловского. Он сейчас, наверное, самый богатый человек в этом городе. Вся Миллионка[68] в его руках, все воровские притоны под его властью.

– Не горячись, я не осуждаю Устина. Даже больше, мне его по-человечески жаль. Случись с ним беда, то первый пойду на выручку. В такой мешанине может и умный запутаться. Таким, как Устин, надо помогать, открывать глаза на события, чтобы они были с нами, а не против нас. Скучаешь?

– Как сказать? Замужем я, чего же скучать? О прошлом скучаю, так это понятно. По каторге не будешь скучать, а чуть светлинки, вот и скучаешь. Теперь я не Макова, не Безродная, а Глушакова. Он большевик. Я тебе о нем говорила. Вот и решили мы, что тебя надо выручать отсюда. Ни в чем не признавайся, тебя тут никто не знает: мужик, и всё тут. Мы твои знакомые, мол, жили в деревне, на постое стояли. Выкупим под залог. Говори всё, что хочешь, только не правду. Это приказ большевиков подполья. Понял?

– Кажется.

– Добивайся допроса. Взят по принуждению красных, хочу жить мирно. Деньги? Деньги есть. Человек дороже денег.

– Будь здорова! – поцеловал Груню.

– Нечего целовать. Все, камер уходит! – зашумел чех, но, когда Груня положила ему в ладонь золотой, отвернулся и больше не кричал.

– Деньгами можно любому глотку заткнуть. Но их мало. Надо оружие покупать, своих выкупать. Доктор обещал подержать тебя в больнице подольше. До свиданья!

Но на второй день Шишканова перевели в камеру. Чешский доктор нашел его здоровым. Чехи-большевики предупредили Шишканова, чтобы был осторожен: в камере есть шпион.

Разносили жидкую баланду. Но есть было можно. Даже кое-кому попадались косточки. Часто заходил в камеру чешский доктор. Спрашивал о здоровье, есть ли чай, кипяченая вода, дают ли горячий суп.

Могилев сердито иронизировал:

– Чехи – культурная нация, даже в тюрьме порядок, о нас заботятся. А с другой стороны, разве не чешские легионеры объели хвост русской революции в Сибири и на Дальнем Востоке? Но видит бог, что они тем хвостом и подавятся. Обещают нас отпустить, защитить, но, как все культурные люди, дипломатически врут и ищут повод, чтобы списать нас в расход. Боятся молвы народов.

– Ты всех чехов не смешивай со всеми чехами, – с обидой заговорил чешский коммунист Николи. – Я доктору Шебестови фигу показал. Я ему сказал, что не вам нас судить, пусть нас народы рассудят. Мы служим трудовому народу, а не вам, куцым псам. Хотел на фронт отправить, но я ему на это язык показал. Грозил бросить в концлагерь. Но придет час, мы с доктором Шебестови ещё поговорим. Вот если они культурны, то сделали бы нам вошебойку, заедают, – гремел чех.

Чехословакам грозил полевой суд, который работал в Иркутске. Большевиков там расстреливали, других отправляли на фронт, тем самым пополняли чехословаками партизанские отряды.

– Будет нам суд. Но моя смерть ничего не значит. За мою смерть враги заплатят сполна своей же кровью.

Николи был уверен, что его расстреляют.

– Но другие, другие не забудут Николи, они покажут всем Шебестови, как можно обманывать чешский и словацкий народ. Не чехи и словаки пошли на русских войной, а отбросы, которые сумели обмануть наших братьев. Но, видит бог, скоро наши поймут и поднимут оружие против Шебестови, Гады, Дитерихса и других.

12

27 июля 1918 года, «Правда»: «Мировая бойня хищников крупного капитала вступает сейчас в новый период своего развития. До сих пор победоносной стороной был империализм Германии. Сейчас шансы на успех совершенно определенно увеличиваются у “союзников”.

Америка вводит все новые и новые резервы. Австро-Венгрии как боевой единицы не существует. Немцев все более и более теснят на Западном фронте франко-англо-американские войска.

В связи с этой коренной переменой меняется и все международное положение. А вместе с ним видоизменяется то положение, в котором находится наша Советская Республика.

До сих пор самым опасным для нас врагом был германский империализм, с оскаленными клыками шел он против Советской Республики, оторвал у нее громадные пространства, топтал ее своим грязным, кровавым сапогом.

Продолжать эту тактику вот сейчас, в данную минуту, он не может. Его людоедские, прежде такие острые зубы притупились и подгнили: сверху их притупил империализм Согласия, снизу их испортил червь разрухи и растущей революции.

Но чем больше военные успехи начинают переходить на сторону хищников Согласия, тем наглее становятся они по отношению к Социалистической Республике. Немецкий империализм попал уже одной лапой в капкан Западного фронта, другой – в капкан украинского восстания и австрийской революции. Его силы чрезвычайно связаны. Не так связаны они у империализма Стран согласия, у которого есть сейчас еще не пущенные в ход резервы: военные силы японского царя.

Хищники немецкого капитализма притворяются теперь ягнятами: им нужны с нами сейчас “мирные экономические отношения”. Они не могут, им невыгоден сейчас, в данную минуту, еще один фронт на Востоке. Наоборот, англо-французские биржевики прямо заинтересованы в создании этого фронта. Но какого?

Было бы крупной ошибкой думать, что они – сторонники революционной войны против империализма, хотя бы и германского. Нет, они – сторонники империалистской войны. Конечно, если бы раньше Советская Россия воевала бы с немцами, это шло бы отчасти и на пользу англо-французов. Но сейчас империалисты Согласия настолько усилились, что они хотят иметь свой собственный империалистский фронт на Востоке. Им нужны не войска, которые защищали бы советскую власть, диктатуру рабочих и беднейших крестьян против германских империалистов, войска, которые могли бы при случае отбить и атаки англо-французского империализма, погладив к тому же против шерсти нашу отечественную буржуазию».

Гада, держа в руке газету и глядя на Устина, излагал свои размышления по поводу статьи, периодически зачитывая выдержки из нее.

– А далее, господин Бережнов, – «Правда» пишет, что Страны согласия в то же время ищут надежные силы, которые открыли бы фронт на Востоке. Теми силами являемся мы – чехословаки и японцы. Высадка в Мурмане англичан – это уже сила. Потом Страны согласия высадятся в Баку. Таким образом, как сами о себе говорят большевики, они окажутся в крепких тисках. Если германцы попали в два капкана, то большевики попадут в тиски, – разглагольствовал Гада, размахивая газетой. – Но, Бережнов, ты пойми меня правильно, надо иметь большую силу, уверенность в себе, чтобы признаться в своих ошибках и просчетах. И это могут делать только большевики. А значит, они сильны, черт их дери! Знай я их силу раньше, то без слов бы перешел на их сторону. Мы – корпус международного капитала! Ха-ха! Знали бы наши командиры, что скоро от этого корпуса и лоскутов не останется. Наши солдаты большевизируются, и всё потому, Бережнов, что мы дико и зря многих расстреливаем. Я тебе уже приводил пример, когда против нас встанет стар и мал. Слушай дальше: «Если чехо-словацким батальонам, уже имеющим за собой тыл Западной Сибири, удастся продвинуться дальше на Запад, соединившись с англичанами, тогда и для немецкого империализма возникнет необходимость двинуть свои войска во чтобы то ни стало через Россию.

При таком положении дел немецкие империалисты будут, быть может, предлагать нам военный союз и «поддерживать» нас. Но мы знаем, что империалисты могут «поддерживать» нас только так, как веревка «поддерживает» повешенного. Подобно тому, как мы отказывались всегда от блока с англо-французским империализмом, мы отказываемся от блока с империализмом германской марки. Нам придется воевать тогда по-настоящему на два фронта, и мы будем раздавлены между двух жерновов.

Советская Россия превратится в таком случае в арену борьбы между двумя крупными врагами. Свалка их будет разыгрываться на прежней нашей территории. А это означает для нас самое худшее положение, какое только можно вообразить».

Черт знает что! Да в их положении любой блок выгоден! Не хотят. Я их начинаю любить. А потом, эта смелость: тайны свои делят с врагами. Свалка, Бережнов, будет невообразимой. Правы большевики, что вначале надо раздавить нас, а уж потом браться за других. Знаешь, почему надо вначале раздавить нас? Нет? Плохой ты ученик. Если они этого не сделают, им не будет открыт путь в Сибирь, отступать будет некуда. Они могут запросто сдать Москву, как это сделал Кутузов, а из Сибири добивать врагов своих.

– Москва падет – власть сменится.

– Чепуха это, Бережнов. Большевики будут вести с нами борьбу до последнего. Ты и без того видишь, сколько мы ни рвем, ни бьем, а большевиков делается всё больше и больше. Как в греческом мифе: надо оторвать Антея от земли. Но как? Выходит, мы его не отрываем, а наоборот, питаем землей. Скоро мы, Бережнов, будем сматывать удочки. Но куда ты побежишь?

– Никуда! Из России никуда! Тоже буду биться до последнего патрона, а там – что будет. Вообще-то, вы мне непонятны, господин полковник.

– Я уже тебе говорил, что авантюристы сами себе едва ли понятны. Я чех, а ты русский, но охрану своего штаба я доверил тебе с твоими орлами, потому что вам отступать некуда, а нашим есть куда. Но мы пойдем дальше. Мы взяли Иркутск, брали с тобой Самару, чтобы уничтожить Советы. Ты там обратил внимание на полудурков-правителей, которые выдают себя с головой. Пишут: «Советская власть свергнута, большевизм потерпел полное поражение на всей территории, подчиненной ныне Комитету членов Всероссийского Учредительного Собрания, но, несмотря на это, есть еще немало лиц, мечтающих о возвращении советской власти.

Лица эти вместе с отбросами населения усиленно возбуждают рабочих и крестьян против новой власти, пользуясь их недостаточной сознательностью и организованностью. Они внушают им, что рабочие вновь будут во власти капитала, а крестьяне будут лишены земли и подчинены помещикам». Вот так-то, адъютант Бережнов! А ведь правильно делают те «отбросы», что внушают правду рабочим и мужикам. Дай власть, и снова будет монархия, если не хуже. Наши и ваши секут мужиков, что забрали у помещиков земли, вешают протестующих рабочих. А вот, читай постановление о земле, где четко сказано, что моя земля есть моя, а не мужицкая. А что дали рабочим? «…Рабочий контроль, введенный комиссарской властью, отменен, и право рабочих организаций налагать запрещения на вывоз из фабрик тех или других фабрикатов также отменено…» и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь. Владелец фабрики снова вступает в свои права… Ну и ладно, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало, так ваши говорят.

– Да, но эта-то потеха нам дорого обходится. Что же дальше?

В Самару после взятия Сызрани 10 августа 1918 года прибыл военный французский агент при Чешском Национальном Совете, комендант Альфонс Гине. Полковник Гада и его адъютант Бережнов были приглашены на собрание военных руководителей. Здесь был предложен план дальнейших действий. Гине заявил:

– Главная задача – это удержать Волжский фронт до той поры, пока не подойдут союзники. Они уже скоро должны подойти. Держать плацдарм от Казани до Саратова. Мы по возможности и скоро попытаемся создать Северный фронт у Вологды и Мурома. Поэтому мы должны поторопиться со взятием Казани, затем через Баку соединиться с союзными войсками. Через Вятку соединиться с войсками, что будут подходить к Вологде.

Гине развил план, который должны выполнить войска союзников и войска Учредительного собрания.

Но предложить план – не значит его осуществить. И уже вскоре чешские легионеры оставляют волжские города один за другим. 18 сентября 1918 года генерал-майор Чечек, главнокомандующий Приволжским фронтом, взывал к гражданам России: «Казань пала. Симбирск очищен нашими войсками, из Вольска мы отступили. Как бы ни печальны были эти факты, мы не отчаиваемся. Мы уже пережили более тяжелые времена, чтобы теперь сохранить полное спокойствие и хладнокровие, к чему и вас всех, братья Русские, призываем», – Устин Бережнов читал недавно получившему генеральское звание Гаде объяснение Станислава Чечека причин отступления чешских легионеров, его объяснение превосходства «социалистической русской власти» тем, что командуют ее войсками германские офицеры и австрийский генерал. Читая, Устин выделил эту фразу голосом.

«События, о которых мы вам честно и открыто сообщили, являются следствием превосходства сил врага, которым уже командуют германские офицеры во главе с австрийским генералом. Не забывайте, что внутренняя война за Учредительное собрание на днях превратилась в регулярную войну с захватчиками-германцами, с которыми заключила достойный ее союз социалистическая русская власть – Совет народных комиссаров, – которая, к нашему сожалению, все-таки пользуется до сих пор у многих из вас для нас непонятными симпатиями…

…Не забывайте то, что несут вам на штыках своих подходящие советско-германские войска. Горе русским рабочим, и горе русским крестьянам. Горе русской независимости, над чем пусть задумаются те, кто в последнее время приняли германскую ориентацию. Такая перемена взглядов означает совершенное падение духа, недостойное великого русского народа…»

– Брось ты читать эту стряпню. Чечек написал это воззвание с глубокого похмелья. Он очень полюбил русский народ и русскую водку. Красными командуют германские офицеры и австрийские генералы! Дурни, так назовите фамилии командиров!

– Значит, тех командиров нет, господин генерал.

– Нет и не было, а если бы они были, то их бы незамедлительно вывесили на общее обозрение. Просто колотит нас Фрунзе, вот и завопили. Недавно Чечек писал: «Казань-Симбирск – это последнее усилие врага. Мы пойдем честно вперед в интересах измученного народа…» Дурак ты, Чечек. Нас бьют, а ты говоришь о последнем усилии врага. «Тучи счастливого мира, – издевался Гада, – которые появятся на Европейском горизонте. Больше мужества, граждане, больше спокойствия! Братья, больше преданности и любви к Родине! Мы заявляем, что Симбирск в скором времени будет взят обратно… На этот раз мы не остановимся перед Казанью, пойдем дальше и принесем на штыках своих измученной матушке Москве приветствия от всех вас, граждане, от всей уже освобожденной России». Ха-ха-ха! Это, Бережнов, цирк, где привязанный на цепь медведь грозит сожрать публику. Тебе не хочется плакать? А я, Бережнов, плачу, рыдаю. Дал по мозгам братьям-россиянам наш Чечек. Россия хохочет. А ты чего не хохочешь?

– Думаю, господин генерал. Еще и еще раз думаю, ну что вы за человек?

– Я уже тебе говорил, что я авантюрист.

– Но этого мало для понимания вашего авантюризма, – пожал плечами Бережнов.

– Пожалуй, ты прав, маловато, еще хочется помериться силой и умом с настоящими генералами, себя-то я не считаю настоящим. Выскочка. А отчего выскочка, отчего ваша учредилка и все блюдолизы повышают меня чуть ли не каждый день в звании? Оттого, адъютант, что я умнее их, храбрее их, вижу дальше их. Они надеются на меня, видят во мне своего защитника, как дети в своих родителях. А я слаб, я игрушка в руках толпы. Да, да, Бережнов, толпы! И если я буду дальше так же мудр, то та толпа сделает меня своим кумиром, ибо без кумира толпа ничто. Толпа – стихия, может быть стихией, если я пойду против нее. Пример – Вольский[69], председатель Самарской учредилки. Скоро побежит в Сибирь, только пятки засверкают. Его не признала толпа.

– Но ведь и мы побежим… – горько усмехнулся Устин.

– Да. И мы тоже, к сожалению. Но у нас ещё не все потеряно, у Вольского же всё: звание, имя, лицо человеческое. Я его предупреждал при тебе, что не с той стороны тянет нитку. Нельзя было ему идти за большевистскими лозунгами, жить с ними и этими же лозунгами пытаться победить большевиков. Он вернулся к старому, теперь пусть пожинает плоды. Я ему не защитник. Но ты не кисни. Что бы ни случилось, ты со мной. Это слово не настоящего генерала, но настоящего человека. В Чехии тоже есть хорошие девушки. Выше голову, есаул! Ты прекрасен в честности своей, а хочешь знать, и в доброте своей, прекрасен как мужчина. Значит, половина девушек Чехии падут перед тобой. Скоро мы покатим на восток, а там – на родину. Ты обиделся, что я не послушался тебя и расстрелял целую деревню мужиков, так пойми, если бы я этого не сделал, то половина офицеров-черносотенцев стали бы моими врагами. А мне нужны друзья, и только друзья. Не я хотел этого расстрела, а они. Но эти расстрелы настраивают против меня моих же чехов. Может случиться так, что мы с тобой останемся в великом одиночестве. Смотреть веселее, жить веселее! Это уже приказ!

13

А в Горянке тихо… Так тихо, будто эти люди живут в глубоком колодце, куда не доходят даже отзвуки отдалённой жизни мира. Хотя нет, вчера прибыл из Каменки гонец Арсё, который рассказал старикам и Саломке о том, что творится на белом свете. Власть большевиков пала. Из тайги вышел Коваль, с помощью староверской дружины сбросил остатки большевиков и полностью утвердился в земстве, снова начал насаждать свободный анархизм. Но, насаждая анархию, где должно быть всё чисто и свободно, Коваль схватил трех земцев из числа сочувствующих большевикам и расстрелял их.

– Да провалитесь вы все пропадом с вашими войнами и расстрелами! Скажи, Арсё, есть ли письма от Устина? – со слезами в глазах затаенно ожидала ответа Саломка.

Арсё долго рылся в своей охотничьей сумке, где хранились патроны, гильзы, разные принадлежности, испытывая терпение Саломки. Проворчал:

– Совсем память худой стала, как пересушенный туесок: что ни лей – всё вытекает. Думал, нету тебе письма, кажется, есть письмо, еще разные газеты.

Саломка выхватила толстое письмо из рук Арсё, прижала его к груди, побледнела. Побледнела от волнения, что же написал Устин? Как он там? Ведь за все эти годы тревог и ожидания не было от Устина по-человечески доброго письма, были лишь сообщения, что награжден тем-то, воюю там-то и ни слова любви или привета. Будто писал чужой человек, просто товарищ, который пишет в силу сложившихся отношений. Бросилась к речке, упала на прибрежный пригорок с густым запахом земли, трав, цветов. Долго, долго не вскрывала письма. Вскрыла и задохнулась от первых же слов.

«Прости, милая Саломка, я так был подл и нечестен к тебе. И только сейчас, сию минуту, когда пишу тебе эти строки, понял, что нет у меня ближе, любимее человека, чем ты. Кругом кровь, подлость, измена… Только ты, ты мой островок доброты и счастья, всё так же остался верен мне. Здесь же никому верить нельзя. Сказать честно, то я ладно запутался. А как выходить из этой путни, сам не знаю. То мы ставим одно из правительств, то своей же рукой сметаем. Все пишут и кричат о революционной демократии, а все до единого сволочи. Все зовут за собой народ, а все до единого тот народ ненавидят, играют им, как пастух на дудке. То меньшевики, эсеры (Вологодский, Марков, Патушинский и иже с ними) отнимали земли у владельцев, передавали их крестьянам, теперь, боясь тех же владельцев, всё возвращают обратно. А вот что сказал на днях мой друг – генерал Гада: “Мы стояли и будем стоять на страже демократии и ее завоеваний. Но здесь мы снова видим диктатуру единоличников-правителей, которые путем измены и нашего мятежа навязывают народу свой режим, как это делали большевики. И мы, мы сделаем всё, чтобы снова восстановить демократию, которой, может быть, еще и не было, но она будет. Считаем кризис власти неразрешенным, потому с этой глупорежимной сибирской демократией пора кончать”.

И мы с ней кончили. Всех депутатов съезда Учредительного собрания арестовали в Челябинске и отправили в город Шадринск, пусть посидят в тамошней тюрьме и подумают.

Но ты прости меня, я знаю, тебе эта политика, эта вся возня не к делу. Ты ждешь меня, и я спешу к тебе. Пока не могу добраться, но Гада мне обещал, что скоро, и очень скоро, мы будем в своих краях, если ещё не случится какой-либо заварухи… Я люблю тебя. Это я понял по тому, что начал тосковать по тебе…»

– И за это спаси Христос, что через столько лет начал тосковать, – грустно улыбнулась Саломка.

«Письма мне не пиши, все равно они не найдут меня. Целую многажды раз и спешу к тебе. Твой Устин. 14 июля с нарочным».

Над Сихотэ-Алинем благодатный август, первозданная тишина… Тихая тоска в сердце Саломки. Устала она от одиночества. Добро, хоть баба Катя вернулась. Окончательно разругалась с Бережновым, оставила заполошного супруга Алексея Сонина, решила уйти от мирских дел и жить спокойной жизнью. Да и дочку стало жаль: одна-одинешенька сидит в тайге, ждет Устина. Он, перевёртыш, всё воюет и воюет. Когда же мир? Вот такой, что завис над таежной благодатью.

А Арсё уже пытала баба Катя:

– Так на чьей же стороне Бережнов Степан Алексеевич? А?

– А черт его разберет, на чьей. Пока были большевики, был на их стороне, пришли белые, стал работать с Ковалем, секут и порют всех без разбора, кто хоть чуть держался стороны Шишканова и Лагутина. Все оборзели, озверели.

– А как мой старый дурак?

– Собрал отряд своих и ушел в сопки. Был маленький бой с бережновцами. Наших побили, немного ранили, немного убили. Ранен Журавушка, Исак Лагутин. Вот я и приехал за тобой, чтобы лечить раненых ехала.

– Провалитесь вы пропадом! Как подрались, так и вылечивайтесь. Неймется вам. Мало, что вся Расея в драке, так еще вы! Не поеду, так и передай старому, что не поеду. Дочка, ожидаючи Устина, уже тоской изошла.

– Может, поедешь? Шибко плохо Журавушке. Больно ему. Пуля раздробила ребра, хватила руку, ранила ухо. Весь в крови, сам не свой, нас не узнаёт.

– Черт раскосый, вечно ты заходишь издалека, так бы и сказал, что родненькому Журавушке плохо. Саломка, и где ты? Живехонько седлай коня, я пошла подбирать снадобья. Да винчестеришко мой достань, мало ли шалопаев-брандахлыстов счас по тайге шастает. Живо! Себе тожить седлай Каурку, свой винчестер прихвати. Так веселее будет. Без работы да с нудьгой можно и душу убить. Живо! Не стой, выводи коней из конюшни! – зашумела баба Катя.

Степан Бережнов рычал и ревел. О подходе крупных сил партизан ему донесли разведчики. Казалось, что уже всё, метания кончились, что власть в его руках. Но ее снова могут отобрать. С такой силой, где-то в триста дружинников, не устоять перед партизанами и бывшими красногвардейцами (Советы распустили их отряды, не устояв перед превосходящей силой белогвардейцев и интервентов).

– Что будем делать, Коваль?

– Ты больше меня знаешь, что делать и как делать. Снова будешь хороводиться с большевиками, тебе такое с руки.

– Было с руки, теперь не с руки! Не будь тебя, могло случиться иначе. У тебя на поводу шел.

– Тогда, господин главнокомандующий всеми таежными дружинами, будем воевать. Драться с партизанами, с большевиками. Дураку ясно, что их власть уничтожена, знать, недолог час, когда уничтожим и остатки. И хватит вам мотаться! Большевики – наши враги. Даже малое заигрывание с ними – уже предательство, – заявлял, как с плеча рубил, Коваль, расхаживая по горнице в широченных галифе и френче, поскрипывая хромовыми сапогами. – Значит, борьба, и борьба до конца!

– Да, запутала меня эта борьба дальше некуда. Случается и такая думка: а уж человек ли я? Не посланный ли я дьяволом на землю, чтобы творить зло людям, а ещё большее себе. Запутался в бесчестъе.

– Вот когда окончательно победит анархия, тогда всё встанет на свое место. Мы с вами будем героями не одного дня, а на века, на все времена, потому что анархия может дать людям всё. Никакие другие партии этого не дадут. Только наша партия будет добиваться полного раскрепощения народа от разных запретов, тем более от диктатур. Будем воевать со всеми, кто за диктатуру, будем вместе с теми, кто за свободу.

– Как же ты отличишь свободу от диктатуры? Мы тоже не столь уж много дали людям свободы, кое-кого и в распыл пустили.

– Для дела всё можно. А диктатуру от анархии, то бишь свободы, легко отличить: большевизм – это диктатура, царизм – тоже, приход интервентов на нашу землю – это тоже насилие и диктатура.

– Так с кем же нам воевать-то? – взмолился Бережнов.

– Воевать будем с белыми, красными и иноземцами.

– И как же мы будем именоваться?

– Анархистами. Большевики – красные, белые – белые, а мы будем зеленые.

– Проще сказать, бандиты.

– Бандиты – это партизаны, потому что они наши враги. Мы будем партизанами, а красных партизан будем звать бандитами.

– Экая путня.

– Да нет же. Пусть нас хоть как зовут, но когда будет наша власть, то мы себя сумеем возвести в мученики и герои. Неужели ты не поймешь того, что у кого власть, тот и герой, тот и праведный человек!

– Путаный же ты человек, Коваль! Зря ты это все затеял. Живи ты в дружбе с большевиками, может, и я недолго бы попрыгал, мне ведь Шишканов ближе и понятнее, чем ты. Ну ин ладно. Шишканов и другие большевики измены мне не простят. Воевать так воевать. Высылай, да живо, заслон на Михайловскую сопку, там и дадим бой партизанам.

Коваль отдал приказание выслать разведчиков в сторону Михайловского перевала, стал готовить дружину к бою. Воевать им было с чем: на триста дружинников приходилось десять пулеметов и неограниченное число патронов. Кузьма Кузьмин через посредство засланных в город дружинников не пожалел оружия для земляков, хотя содрал за всё чистым золотом. Пришлось раскошелиться «главнокомандующему» и другим богатеям, не обошло это и Хомина, который тоже был с ними заодно. Скоро вернулись разведчики, донесли, что в эту долину движется несметное число вооруженных людей.

– Ну, сколько? – рычал на Красильникова, ставшего командиром разведки, Бережнов. Это он поставил Красильникова командиром, решил, что хватит мужика держать в черном теле.

– Может, мильен, а может, тыща!

– Дура! Сравнил мильен с тыщей! Пересчитать!

– Ну, словом, сидели мы на сопке, – глотая слюну от страха, говорил Красильников, – гля, а они идут, тропа будто живая ползет и ползет. Гля на тракт, а там тожить люду, как мурашей. Вот и чесанули мы назад, чтобыть вас упредить.

– Так сколько же их?

– Тыщ сто аль двести, – чуть поубавил Красильников.

– Коваля ко мне! Ну вот что, Семен, уходим в тайгу. Созывай командиров, соберем дружину – и в тайгу. Дурни, на худой час не построили баз. Ну ничего. Лето – всё успеется.

Собрались насупленные и напуганные извещением командиры отрядов. Степан Бережнов отдал распоряжения, предостерег:

– Приказ таков: всех коней под сёдла, на каждое седло по два мешка муки, разной едомы; брать с собой топоры, пилы, но главное – оружие. Уходим далеко, но не настоль надолго. Строим базы, как это сделал Сонин. И у врагов можно учиться. Затем из тех баз будем выходить и тревожить врагов наших. Их же у нас боле, чем у моей Жучки блох. Бьём красных, бьём и белых. Те и другие недолговечны. Долговечна свобода и наша староверская анархия. Все по местам, будьте готовы к отходу.

– Сколько же коней брать? – подал голос Кузнецов. Он, пригретый Ковалем и Бережновым, пришел в деревню и влился в дружину.

– На каждого человека по два коня.

– Где их взять?

– Я понимаю тебя, Кузнецов. Тебе хотелось бы пограбить бедняков. Запрещаю! Хомин даст, Вальков даст, мои кони – это наши. У всех, у кого есть, – брать. Но только у тех, кто с нами. Бедных не трогать, чтобы лишний раз показать, что мы не диктатура и не насильники. Что большевиков расхристали, то в дело. А начнем грабить, знать, обозлим люд, при случае и спастись будет негде. Я лично все отдаю на эту войну, чтобы ничего не досталось партизанам-бандитам, что не смогу, то раздам беднякам. Их и так кто только не обманывает.

Бережнов на словах-то почти все отдал на войну, на деле же приказал сыновьям седлать коней, вьючить на них все, что можно увезти, и уезжать в Горянку. При этом сказал:

– Как бы мы ни воевали со сватом, но бабы и дети наши – не враги. Придёт час, и со сватом снова будем друзьями. Стройте дома, обживайтесь, а я пока тут помечусь. Раз хочет того душа, чего же ей перечить. Все решено, и навсегда. Вы не воины, потому души ваши хлипки.

Кое-кто намекнул, мол, неладно делаешь, Степан Алексеевич, что сыны не в дружине. Есть целыми семьями и даже с бабами ушли в дружины. Ответил:

– Сыны супротив меня, моих дел. Влейся они, так в дружине будет три врага лишних. И эти трое смогут сделать больше, чем сотня. Аминь.

Журавушка метался в бреду. Баба Катя и Саломка врачевали его: поили травами, лечили раны. Оклемался, открыл глаза. Узнал Саломку, тихо улыбнулся, а под сердцем стало тепло, тепло. Вот и ответ на все вопросы: почему и отчего не женат Журавушка. Да всего лишь потому, что он любил и любит Саломку, и только Саломку. Но разве мог он, побратим Устина, посягнуть на честь Саломки? Если бы посягнул, то, как он однажды признался Арсё, после этого пустил бы пулю в лоб. Не смог бы смотреть в глаза другу и побратиму. А любить – не заказано. Люби, но будь ещё и человеком. Тронул ее теплую руку, придержал чуть дольше, чем можно было бы, со вздохом отвернулся.

– Как твои дела? Болит? – участливо спросила Саломка.

– Теперь уже почти не болит.

Горели костры у приземистых зимовий, что густо прилепились у сопки. Менялись дозорные, уходила разведка и в день, и в ночь. Вернулся из глубокой разведки Арсё, доложил Сонину, что бережновцы сматывают удочки. Идут крупные силы партизан. В лагере радостный переполох. Сонин отдал приказ немедленно готовить отряд к выходу из тайги, делать носилки для раненых.

А Бережнов, не зная точного местонахождения отряда Алексея Сонина, повел отряд именно туда, откуда выходил Сонин. И вот произошла полная комизма и трагизма встреча на перевале. Сонин по своей оплошке не послал дозорных вперед. Ни Сонин, ни его разведчики не ожидали такой встречи. Просто шли скопом, шумно переговаривались, смеялись, радовались, что скоро будут дома, среди своих. Да и Бережнов тоже прохлопал ушами. Отряды столкнулись нос в нос. От неожиданности все замерли. Никто не схватился за винтовку, никто не попытался начать бой. Одни шли домой с улыбкой на губах, другие удрученные и понурые. Встали кони, встали люди. Кони потянулись мордами друг к другу. Им враждовать не с чего. А люди… Да и людям, если хорошо разобраться, тоже враждовать не стоило бы. Но…

Бережнов и Коваль, что шли впереди отряда, топтались на месте. Коваль было схватился за маузер, но его выбил из руки Бережнов, мирно оказал Сонину:

– Иди, сват, посидим рядком да поговорим ладком.

– Можно и поговорить. Да и подумать бы тебе не мешало: то мы друзья, то враги…

– Сказ не об этом. Ты уж там за нашими присмотри, чтобы изгала над ними не было. Ладно?

– Да уж ладно. Будто вы над нашими изгалялись, с чего же мы будем?

– Да всякое может быть…

– И какой черт нас несет в тайгу-то? – прозвучал чей-то бас.

– Это надо командиров спросить! – раздался звонкий голос.

– Баста! Бережнов и Коваль затевают смуту, а мы корми себя гнусу. Зачем? Супротив кого идем? Супротив своего же народа. Вона, мой брательник Никишка, он с Сониным, вона мой племяш Алёшка – тожить с ним, а я что, обсевок? Прощевай, господин главнокомандующий! Робя, у кого есть голова на плечах, тот пошли до дому. Будя нам жить в бегах. Я не знаю, чья возьмет, но одно скажу, что дела наши неправедны, потому как анархизма мне непонятственна. Ежели она понятственная командерам, то пусть они ее и защищают. Ходи, кто хочет мирно жить с нами, – орал сивобородый мужик.

И дружина Бережнова, которую он растил и пестовал годами, нередко подкармливая, кому было туго, враз распалась. Большая часть откатилась налево, остальные остались справа. Тут-то и схватились люди за винтовки. Мирного разговора не получилось. Но и выстрелов не было слышно, люди расходились, пятясь задом друг от друга, кто-то запинался за валежины, падал, снова вставал, пятился. Неожиданно и непонятно почему дал залп кто-то из двадцати, пришедших с Кузнецовым, которого ждал за перевалом с отрядом Юханька. Несколько человек со стоном упали, покатились, орошая чистую зелень и цветы кровью. Дали ответный залп и сонинцы. Там тоже стон и крики. Разбежались.

С обеих сторон по пять человек убитых и до десятка раненых. Убитыми оказались бывшие бережновцы. Враз вражда разделила людей, и будет она теперь до последнего издыхания. Да и братья, и сестры будут мстить за убитых.

14

4 сентября, под звуки оркестров и фанфар, осыпанный цветами, встреченный хлебом и солью, вступил в город Хабаровск еще один правитель земли русской – атаман Колмыков, опора и надежда белой рати. Низкорослый, юркий, чем-то похожий на хищного хорька, восседал он на белом коне, сохраняя при внутреннем напряжении лихой вид. Черт их знает, орут, осыпают цветами, по которым, цокая подковами, мягко ступает жеребец, но возможно, вместо цветов бросят и бомбу. Колмыков при содействии интервентов захватил власть в городе. Он-то понимал, что это вовсе не значит, что он победил большевиков. Большевиков победить – это не в деревне выпороть мужиков, которые ради жизни безропотно ложатся на лавки. Брал себя в руки, приободрялся. Как наполеончик, преисполнен сознанием собственного величия, тоже черняв и тщедушен, чем черт не шутит, возможно, ему и придется играть роль освободителя России от большевизма. С наигранной улыбкой посматривал на горожан. Но в глазах тревога. Ее не спрячешь. Если бы вот так же его встречали рабочие и крестьяне, а не эта мещанская публика, тогда можно было бы во всю ширь улыбаться. Это не борцы, не герои, один из сотни, если не меньше, возьмет в руки винтовку. Он сам из той же породы, знал цену мещанам. Но пока с него хватит и того, что мещане гнули перед ним спину, угодливо улыбались. Давно о таком триумфе мечтал Колмыков. Вот бы сюда генералов Хахангдокова и Брусилова! Посмотрели бы, кто защитник монархии и России. Есть слушок, что Брусилов перешёл на сторону красных. Все может быть. Генерал боевой, но если слух верен, то честь дворянина порушил. Расстрелял бы его, и рука бы не дрогнула. Да и отвыкла она дрожать, когда дело доходило до расстрелов. В бою ещё, бывало, дрогнет от страха быть убитым. А там, там жертвы безопасны, как связанные овцы. Все ему покорны… Нет, не все… Что-то Иван Шибалов стал косо посматривать, перечить атаману. Надо присмотреться. Но не спешить. Умным штабистом оказался, по его планам не раз были биты красные. И если так пойдет, то и до Москвы можно добраться. Надо Шибалова как-то пригреть. Но как? Протестует против необоснованных расстрелов. А когда их обосновывать? Когда разбираться, кто из них коммунисты, а кто из них монархисты. Вали кулём, потом разберём…

Далеко заносили раздумья атамана, чуть закрыл глаза и уже видел себя в Москве, где вот так же осыпает его цветами толпа на Красной площади.

…И все же Иван Шибалов – враг, лютый враг, затаил злобу, не унять. Да и плохо стал работать. Понизить в звании, должности? Но, кажется, его меньше всего тревожит и звание, и должность. Но почему, ведь он тоже человек? Неужели не хочется стать генералом? Смешны люди в своей бескорыстной любви к России. Что Россия? Главное, быть в этой России значимым человеком, жить и властвовать! Держать Россию в своих руках. Остальное идёт от глупости…

Гремит медь труб, теплый ветерок тянет с сопок. Пенится жёлтой волной Амур. На тополях жухнет листва. Вянет осень. А кругом бело от женских платьев. Ах да, они же встречают белого атамана, поэтому оделись в белое. Встречают спасителя России. На всех колокольнях гудят колокола. Хорошо гудят, «переговариваются». В церквах идут молебны в честь него, атамана Колмыкова. Он, и только он, должен спасти Россию от красной заразы, от хамья, от отребья. Распирает грудь, что-то тяжело дышать. Но надо дышать, чтобы всё рвать с корнем, бить, душить, стрелять.

И первый расстрел, которым руководил поручик Зосим Тарабанов. Посмотреть на расстрел собрался обыватель, который любил посидеть в ресторане «Чашка чая». Обреченными были мадьяры-оркестранты, что играли для тех же мещан заказные вальсы и танго. Залп карателей, брызнула кровь, подкосились колени, обыватель охнул и бросился бежать прочь, подальше от этой крови и кошмара.

Вслед ему ржал и кривлялся Тарабанов:

– Ха-ха, от первой кровишки бежите? Погодите, скоро и вас туда же, в Амур, навсегда! Мадьяр докалывали штыками, бросали с обрывистого берега.

Первая экзекуция, прямо скажем, была неудачной. Своей жестокостью многих оттолкнул от себя атаман. Ну и хрен с ними. Город жил, город живёт. Открыты рестораны, магазины, вино рекой. Все-таки прекрасно чувствовать себя властелином! Один взгляд – и нет человека, одна улыбка – и человек уже под небесами, не выше, конечно, Колмыкова, но уже рядом с ним. И всё же люди – букахи-таракахи. Как они ползают, как заискивают, чтобы получить в подарок ту улыбку! Тьфу! Но и без них нельзя, сам ведь тоже человек. Не стать бы самому букахой. Но уж никто, никогда не забудет то четвертое сентября, когда Колмыков вошел в город. Никто не открестится, как те же меньшевики, эсеры, кадеты, монархисты, что их не было на встрече. Все были. На страшном суде со всех спросится. Ишь ты, хитрецы большевики, передали власть профсоюзам! Дураков нашли! На что надеялись? Думали защитить народное добро и национальные интересы? Дозащищались. Все в тюрьмах. Да что в тюрьмах, большая половина уже в могиле.

Надо думать, как идти дальше, строить планы разгрома большевиков во всей России. Но что-то Колмыкову не думалось. Умишка не хватало. За него думали другие. Как бы там ни было, нет ни Уссурийского, ни Забайкальского фронтов. Жаль, конечно, что Амурская флотилия в руках не Колмыкова, а японцев. Черт! Как они ненавистны ему, эти самураи!

А ненавистны были царьку японцы и другие иноземцы потому, что в присутствии них Колмыков терял всякую власть, делался той же букахой-таракахой, что и простые смертные. С ним особенно не церемонились. У него не просили, ему приказывали. А он уже за несколько дней отвык выслушивать приказы. Зло кусал губы, но вовремя успевал улыбнуться, отдать честь. Думал Колмыков: «Погодите, дайте срок, мы с вами поговорим иначе. А тут еще Тарабанов свирепеет. До того дошел, сукин сын, что вчера заподозрил двух офицеров в большевизме и без указания атамана расстрелял. Они такие же большевики, каким был и я. Американцы, сволочи, многих берут под защиту, играют в демократию. Будет час, всех демократов выметем метлой из России». Но пока приходилось угодливо улыбаться и кланяться…

15

Генерал Степанов[70], верный слуга генерала Алексеева[71], который заменил после корниловщины Корнилова, встав во главе корпуса, доносил своему повелителю 17 сентября 1918 года из Харбина: «В середине мая положение было таково. В Иркутске и Забайкалье господствовали большевики, захватившие Благовещенск, Хабаровск и затем Владивосток. Часть чехословацких эшелонов (что-то около 16 тысяч человек) в это время успела добраться до Владивостока с ген. Дитерихсом и французским полковником (ныне генералом) Парисом. В Маньчжурии, вернее в так называемой полосе отчуждения Китайской Восточной жел. дороги, я застал полный хаос.

Бунтовавшие запасные батальоны “товарищей” были разогнаны и сменены в декабре китайскими войсками. Русская милиция заменена также китайской. Администрация жел. дор. сохранилась русской во главе с Управляющим дорогой генералом Хорватом.

Затем, пользуясь свободой от большевизма, в Харбине и на более крупных ж.д. станциях (Хайлар, Маньчжурия) собралось несколько тысяч русских офицеров (большею частью из войск бывшего Заамурского округа пограничной стражи, а также из войск, ранее квартировавших в Приамурском округе).

Масса эта оказалась по достоинствам своим не очень-то высокой и мало способной сорганизоваться в регулярные прочные единицы. Это с одной стороны, а с другой – у высших чинов отсутствовала необходимая воля и организаторские дарования, при наличности мелкой зависти и готовности к интригам. Союзники, т. е. японцы и отчасти французы (знакомые Вам ген. Накасима и лейт. Пелио), сразу же своим участием внесли много зла в попытке создать здесь русские войска. Так как сверху уклонялись от объявления формирования войсковых частей, то таковые стали сперва возникать самостийно. Забайкальского войска есаул Семенов выпорол на ст. Маньчжурия нескольких ж. д. агентов за их симпатии к большевизму и объявил сам себя атаманом. Ему дали сейчас же денег японцы и французы. Начался набор добрых малых, готовых на все, кроме установления у себя хотя бы тени необходимого воинского порядка. Небольшие удачи в мелких стычках с отдельными большевистскими бандами создали, с одной стороны, ложную славу Семенову, а с другой – непризнание им самим какой-либо иной, кроме него самого, высшей объединяющей власти, что особенно культивировалось господами японцами.

Нечто подобное создалось, но в значительно более мелком масштабе, и на востоке, на ст. Пограничная с самозваным Уссурийским атаманом есаулом Колмыковым, который, как оказывается, даже и не приписан ни к одному казачьему войску, а просто значится харьковским мещанином. “Атаман” этот также состоит под покровительством японцев, которые и субсидируют его денежными подачками.

Наконец, в самом Харбине возникла было офицерская организация полковника Орлова на более регулярных началах.

Еще в январе возникла на Д.В. мысль о сформировании в полосе отчуждения Китайской жел. дор. правительства из числа русских деятелей, собравшихся в Харбине, Владивостоке, Китае и Японии, причем главою такого правительства большинство избирало Управляющего Китайскою ж.д. ген. – лейт. Хорвата как лицо, особенно популярное в Китае. Однако эта мысль встретила среди наших дипломатических представителей в Пекине ряд сомнений в успехе ея осуществления, и было a priori предложено генералу Хорвату сперва создать некоторую вооруженную силу из числа хотя бы прибывших на Д.В. офицеров и, только заручившись этими необходимыми данными, реализировать свое выступление. А так как ген. Хорват всю службу провел вне строя и по медлительному, нерешительно-эластичному характеру своему и недоверчивости к сотрудникам мало гарантировал возможность определенной организации воинских частей, то для этой цели и был вызван Путиловым и кн. Кудашевым А. В. Колчак и, так сказать, навязан ими, чего, однако, тогда же никто А. В. Колчаку не высказал. Решено было, что ген. Хорват озаботится подбором хороших политических деятелей, а адмирал Колчак сформирует для него войска на основах дисциплины и строгой иерархии, в чем была обещана союзниками широкая помощь деньгами и оружием. Когда же то и другое будет готово, то только тогда генерал Хорват и выступит.

Честный, открытый, с сильной волей, глубоко и искренне любящий родину, А. В. Колчак принял это предложение и в конце апреля приехал в Харбин. Но здесь его сразу же враждебно встретили и японцы, определившие в нем крупного, стойкого, чисто русского деятеля, и старшие чины наши, и господа самозваные атаманы. В течение мая и июня разыгралась грустная и гнусная с точки зрения русских интересов драма, авторами которой были, конечно, японцы, режиссировали же свои. А.В. травили в Харбине все, а атаман Семенов отказался даже его принять, когда адмирал сам к нему приехал на ст. Маньчжурия. О каком-либо воинском единовластии никто и слышать не хотел: оно казалось опасным японцам, подозрительным для высших властей, стеснительным для младших чинов и контрреволюционным для масс.

В результате так никаких войск и не сформировали. Культивировались как бы наперекор основной идее лишь разные небольшие отдельные отряды, никого выше себя не признающие и составленные главным образом из китайцев, монгол и бурят. Затем возникло несколько высоких штабов и много генеральских должностей до главнокомандующего фронтом включительно. Завелась переписка, канцелярия, делопроизводители, а воителей состояло к 1 июля, и то “по спискам”, в отрядах, признающих адмирала, всего 740 человек, у атамана Семенова, – грубо не подчиняющегося ни адмиралу, ни ген. Хорвату – что-то около 1800 человек (китайцы, монголы, буряты, японцы, 100 сербов, 400–500 забайкальских казаков и немного русских офицеров), у атамана Колмыкова – 70 человек. Вот и весь боевой состав, друг друга не признающий и даже угрожающий один другому.

Вследствие всего этого 30 июня адмирал Колчак выехал в Токио, чтобы лично выяснить там, являются ли поступки ген. Накасима и некоторых офицеров японского ген. штаба, заключающиеся в подговаривании начальников русских отрядов не признавать адмирала и не исполнять его приказаний, их личными выступлениями против него или это делалось с ведома и одобрения начальника японского Генерального штаба.

В Токио, в присутствии нашего посланника В. Н. Крупенского и моем, адмирал имел по этому поводу беседу с ген. Танака – помощником Начальника ген. штаба, фактически – его главой. Ген. Танака против обвинений, высказанных адмиралом, не протестовал, но просил его “временно” оставаться в Японии, обещая призвать к высокой военной деятельности впоследствии, по выяснении условий интервенции союзников. Так А.В. и остался в Японии.

В июне весь Харбин был полон воплями о необходимости для спасения России призвать союзников, а главное, японцев.

Больше всего в этом отношении агитировал образовавшийся здесь еще ранее Дальне-Восточный Комитет, при участии бывшего члена Государственной Думы Станислава Вас. Востротина (кадет). Господа эти сочинили целое молебное послание от лица “лучших русских людей” и через ген. Хорвата отправили его в Токио к другим союзникам.

Вскоре (9 июня н. ст.) после отъезда адмирала ген. Хорват объявил себя Всероссийским Правителем, принявшим всю полноту власти, для чего выехал на ст. Гродеково, находящуюся на русской территории в Уссурийском крае.

Хорват организовал так называемый Деловой Кабинет, в состав которого вошла часть членов Дальневосточного Комитета, председателем его был избран Востротин. Пост военного министра принял недавно перед этим прибывший ген. Флуг.

Адмирал Колчак в состав кабинета приглашен не был ввиду того, что в бытность свою в Харбине он всех восстановил против себя…

Чехословаки, находившиеся во Владивостоке, сперва хранили нейтралитет, но затем, под угрозой выступления против них германо-австрийских пленных, обезоружили во Владивостоке и Никольске-Уссурийском большевиков. Роль при этом Дитерихса до сих пор для меня не ясна (лично мне с ним еще не пришлось увидеться). Официально он заявил как офицеру, командированному к нему адмиралом Колчаком, так и представителям генерала Хорвата, что он теперь не является русским, а только чехословаком, что считает Россию совершенно развалившейся, что никакого русского правительства ранее чем через два года создать нельзя, и что все русские военные организации подлежат немедленному роспуску. Ввиду этих суждений он категорически отказал в разрешении генералу Хорвату переехать во Владивосток.

В подобных переговорах прошел июль.

2 августа генерал Хорват, опять-таки не без совета японцев, воспользовавшись отсутствием ген. Дитерихса, проехал во Владивосток. Поезд его пропустили, но следовавшие сзади эшелоны с офицерскими ротами и чехами не были пропущены. Вследствие этого 5 августа произошла стычка на ст. Галенки. Чехи взорвали путь перед русским бронированным поездом, выстрелами из которого затем были убиты два чеха.

В августе начали прибывать во Владивосток, в Харбин и на ст. Маньчжурия войска, присланные союзниками согласно условий интервенции. Японцы ввезли 20 сентября в общем около двух дивизий, остальные силы союзники решили ввозить строго по условиям интервенции. Главное командование на так называемом Хабаровском и Забайкальском фронтах и общее всеми союзными силами взяли в свои руки, конечно, японцы, под командованием фельдмаршала Отани.

Американцы привезли свои войска из Филиппин, французы и англичане из ближайших азиатских колоний. Разумеется, по сравнению с японцами войска остальных союзников в боевом смысле представляют во всех отношениях величину незначительную. Русские отряды союзниками совершенно игнорируются, даже в их штабы и штабы союзников не приглашены русские офицеры, хотя бы для облегчения сношений с местным населением. Только отряд атамана Семенова имел отношение к штабу, вероятно, потому, что еще с самого начала существования этого отряда, с первой пачкой японских денег фактическим начальником штаба отряда был посажен сын покойного маршала капит. ген. штаба Куроки.

Весь август правительства ген. Хорвата и Дербера провели во Владивостоке, высиживая друг друга на измор, при более чем недвусмысленном отношении дипломатических и военных представителей союзников.

Наши послы в Токио и Пекине заняли в этом вопросе позицию невмешательства, причем, однако, кн. Кудашев, не делая никому исключения, передает официально все обращения, воззвания и манифесты каждого возникающего правительства, не считаясь с его credo, кроме ярко большевистских. Что касается вопроса об организации русской армии, то ген. Флуга об этом даже и слушать не хотят союзники.

Сперва союзников представляли во Владивостоке их коммерческие консула и старшие войсковые начальники. Но недавно вместо первых образован “Высокий совет комиссаров” из специальных представителей: от Англии – сэр Эллиот (бывший советник английского посольства в Петрограде), от Франции – г. Реньо (только что покинувший пост посланника в Токио), от Америки назначается также посланник в Японии г. Масаджеро. Между высоким советом консулов и старшими военными начальниками союзных войск, по-видимому, нет солидарности во взглядах.

Находящиеся во Владивостоке русские офицеры, сперва организованные (т. е. попросту нанявшиеся) революционно-большевистским земством, пытались было признать ген. Хорвата, но за это, вследствие навета Дербера, были публично разоружены по постановлению совета союзных консулов, приведенного в исполнение приказом ген. Накасима. Акт этот был настолько позорно обставлен, что присутствовавший русский артиллерийский чиновник (завед. оружием) застрелился.

Событие это вызвало много сочувственных и даже патриотических разговоров. Союзники удивлялись, они никак не могли представить себе, чтобы у русских сохранилось еще столь сильно выраженное чувство национальной чести. Но, однако, все это не помешало в день похорон многим русским дамам и господам принять приглашение и веселиться на благотворительном чае, устроенном, как бы нарочно, англичанами на палубе крейсера “Суффольк”.

В первых числах сентября происходит новое важное событие. Чехословаки, задержанные в дороге большевиками в Западной Сибири, прорвались под начальством чеха Гады в Забайкалье, взяли Читу и вошли в соприкосновение с только что начавшим наступление Забайкальским отрядом, состоящим из японцев, чехов и войск Семенова. Гада заявил себя во время борьбы с германо-большевиками в Сибири человеком решительным, расстрелявшим массы и перепоровшим еще большее число лиц.

Гада объявил себя главнокомандующим всеми русскими и чехословацкими войсками и, как только добрался до ст. Оловянная Забайкальской жел. дор., вызвал к себе ген. Хорвата и Дитерихса.

С прибытием Гады открылся жел. – дор. проезд в Иркутск и далее, чуть ли не до Самары, явилась, наконец, давно жданная возможность войти в сношения с Западной Сибирью и ее правительством.

20-го сентября н. ст. во Владивостоке собрались играющие доминирующую роль старшие представители союзников, правительства Хорвата и Дербера, Вологодский и «диктатор» Гада, третирующий пока всех и каждого.

В общем, все более и более выясняется, что союзники вступили в пределы России не ради спасения ее, а, вернее, ради своих собственных выгод. России никому не нужно. Установление у нас определенной твердой правительственной власти вредно для интересов господ союзников, желающих хозяйничать самостоятельно. Но особенно для них нетерпима организация русской военной силы.

Наглее всех это высказывают японцы, вносящие всюду интриги через своих агентов и закупленных ими русских пособников. Вступление японцев равносильно военной оккупации занятой ими территории. Например, в Хабаровске они присвоили себе амурские канонерки и их дорогостоящую базу под предлогом военной добычи, отнятой у большевиков.

Для своих расплат с русским населением они ввели особые боны, меняемые только на иены.

Соперниками японцев являются только американцы, сильные с промышленной и финансовой стороны, но слабые в военном отношении. Соперничество это уже обозначается явно: японцы порой как бы издеваются над американцами. Недавно, например, на протест американцев по поводу ввода японцами значительно больших сил, нежели это было оговорено в условиях интервенции, японцы насмешливо ответили, что они ничего не имеют, если американцы введут сюда большее число своих войск, даже большее, чем это может сделать Япония.

Тот же генерал Накасима и другие японские офицеры не стеснялись публично бранить американцев, по-азиатски стараются натравить на американцев других союзников и особенно нас, русских, всюду и везде подчеркивая, что американцы – явные сторонники большевиков.

Что касается американцев, то эти господа в политическом отношении, скорее, наивны и до сих пор еще продолжают смотреть на Россию и на наш большевизм по внушениям своей еврейской клики, которая являлась в С. Штатах до последнего времени единственным источником познания России.

Есть сведения, что в настоящее время эта ориентировка уже подверглась критике, и американцы хотят сами, помимо евреев, познакомиться с Россией, ее населением, укладом его жизни и экономическими нуждами. Но когда все это случится!

Англичане, как всегда, третируют нас свысока, а французы почему-то пока находятся под видимым влиянием Японии.

О китайцах я и не говорю: Китай сам все еще переживает революцию при дружелюбном содействии японцев, ссужающих деньги и оружие одновременно и северянам и южанам, как уверяют, делали они это и у нас, субсидируя также одновременно и Семенова (не признающего ген. Хорвата), и самого Хорвата, и Дербера, а весной даже хабаровских большевиков. Нельзя умолчать и о высказываемых союзниками чаяниях в отношении вознаграждения от нас за их «бескорыстную помощь». Еще с адмиралом Колчаком по этому поводу заводил разговор ген. Накасима, но А.В. довольно определенно уклонился от этого вопроса как стоящего вне его компетенции. Пока выясняется, что Япония, обездоленная железом, возьмет себе: 1) наши побережные районы, богатые железной рудой, 2) нашу часть В.-Китайской ж.д. и, видимо, еще с придачей 3) Владивостокского порта и Уссурийского края. Пока же японцы скупают пароходы на Амуре и занимают своими командами наши речные канонерки.

Американцы часто и много говорят о необходимости обеспечить за собой право на постройку жел. дор. через Камчатку на Иркутск (кажется) с эксплоатацией прилежащего района. Вопрос этот не новый и возникал еще до войны.

А как здесь жаждут многие получить от Вас, глубокоуважаемый Михаил Васильевич, хотя бы какие-нибудь указания, что надо делать и как поступать, чтобы спасти родину от грядущего рабства ея под игом не только Германии, но и тех же союзников, вступающих ныне в наши пределы, якобы, из бескорыстных побуждений!»

Генерал Алексеев дочитал письмо, тяжело вздохнул. Что он мог подсказать? Что сказать? Он уже стар и тяжело болен. Болен оттого, что в России идёт такая свалка, что Степанов прав: Россию скоро распродадут по частям. Грязь, грызня, возня. И все эти правители выеденного яйца не стоят. Авантюристы и подхалимы. Возможно, адмирал Колчак еще может что-то сделать. Но что? А ничего он не сделает. Не сделает потому, что нет среди белых единства. Да, нужна диктатура, диктатор, но где его взять? Адмирал Алексеев хорошо знал Колчака. В честности и смелости ему не откажешь, но он вспыльчив, он не дипломат. Нет, Колчак еще больше обозлит народ, отринет от себя. Но тогда кто же смог бы объединить силы белых? Кто?

– Россия погибнет, нам никогда не выйти из разрухи, если нам в этом не помогут иноземцы. А если помогут, то прав Степанов: быть нам рабами. Может быть, спасут Россию большевики? У них сила и единство. Как я их ненавижу! Будьте вы прокляты! – выкрикнул генерал Алексеев, скомкал письмо, упал на спинку кресла и умер. Теперь некому дать совет растерянному Степанову, Колчаку и иже с ними.

16

– Господин генерал, умоляю, отпустить домой. Ведь он рядом. С четырнадцатого года не был дома. Неужели вы не можете понять меня?

– Бережнов, понимаю, сам не меньше тебя хочу домой, но отпустить тебя не могу. Не могу! Чугуевскую волость контролируют большевики. Появись ты на минутку – и нет тебя. Белый офицер, друг Гады, – к стенке, и весь разговор. Не просись. Ты можешь дезертировать. Пойдут с тобой Ромашка, Туранов и все друзья. Даже можешь стать партизаном, красным партизаном. Тут уж я не удержу. Нырнули в тайгу, и нет вас. Вольно ты не уйдешь от меня, ни сейчас, ни завтра. И, зная твою честность, уверен: ты не дезертируешь.

Устин откозырял, вышел из вагона генерала, не спеша направился на берег Амурского залива. Остановился у кромки моря, долго и скучливо смотрел на волны, тоже медлительные и скучливые. В голове сверлила мысль: дать клич своим парням, бежать, немедленно бежать, уйти в тайгу и отсидеться там в это смутное время. Но тут же отбросил мыслишку как никчемную. Бежать, когда Россия стоит на краю пропасти! Нет, драться и только драться!

Туранов не спускал глаз с Устина. Он знал, как тяжело их командиру: рядом дом и не моги убежать до жёнки. Туранову легче: он проездом забегал домой, побыл в семье, теперь, получив новый заряд, мог продолжать борьбу. Ромашка тоже был у своих в Имане. А вот Устин… Эко мечется…

Хотел Устин написать письмо, да раздумал. Пусть лучше думают, что он еще где-то в Сибири. Смотрел, как солнце падает в море. Оно вначале село в тучу, долго держалось в ней, на минуту вынырнуло, бросило кинжальную дорожку на низкие волны и упало, но не в море, а за сопки, что виднелись вдали.

Вчера Гада сказал Бережнову:

– Возможно, очень даже возможно, что мы покатим снова на запад. России, наверное, мало того, что она пережила, придется пережить еще одну жуткую кровавую баню. Я встречался с адмиралом Колчаком, который проездом из Японии был здесь, наверняка он придет к власти. И, как мне показалось, это страшный и волевой человек. Только он может собрать под свое знамя весь мусор России.

– Вы не имеете права так говорить о русских людях, которым Россия не менее дорога, чем большевикам! – взорвался Бережнов.

Гада удивленно вскинул черные брови, красиво оттеняющие его большие глаза, мирно усмехнулся:

– Наконец-то заговорила в тебе русская национальная гордость. Так слушай: как я понял из разговоров с адмиралом, большевик – это самый опасный и коварный враг. Ты ненавидишь большевиков, я ненавижу тоже, хотя бы за то…

– …Что нам дорога к ним заказана, – перебил Устин. – Пороли, вешали… Вы же прекрасно понимаете, что Колчак – это еще одно жуткое кровоиспускание из нашего народа.

– Согласен, но Колчак – это имя, знамя, под которым соберемся снова же мы. А кто эти мы? Все царские прихлебатели, фабриканты, помещики, заводчики, охранники тюрем, придворные, дворянские пропойцы, попы, казнокрады – одним словом, та банда, которая хотела бы вернуть свое имя, свои капиталы, чины, привилегии, чтобы снова запускать лапу в казенный сундук. И не только эти люди, за Колчаком пойдет и зажиточный мужик. Всё это стадо будет убивать и вешать, мы то же будем делать. Делать во имя самодержавной власти, во имя чуждых нам интересов.

– Это так, господин генерал. Жаль, конечно, что так здорово запутались, а со временем еще больше и больше будем утопать в крови, грязи. Сила на стороне большевиков, мы в этом уже убедились. Там, где десять меньшевиков не могут уговорить сотню мужиков, хватает одного большевика, чтобы та сотня пошла за ним. Да, их мало, но мы и в другом убедились, что они растут, как грибы. Утром сорвали гриб, а к вечеру на том месте десяток. Пойдём, сложим к их ногам оружие, попросим, чтобы дали возможность искупить свою вину кровью. Пойдём, господин генерал!

– Нет, есаул, нет, Бережнов! Ты сам сказал, что дорога нам туда заказана. Не поймут нас большевики. Да и трудно понять: вешатели, прямо скажем, убийцы – и вдруг такой поворот. Нет и еще раз нет. А может быть, и да. Может быть. Видит бог, что скоро большевикам будет еще труднее. Возможно, они будут готовы принять и нас, принять, чтобы скорее покончить с гражданской войной, вывести Россию из разрухи. Если они этого не сделают, то Россия погибнет, ее проглотят чужие страны.

– Нет, генерал, чую, что они без нас обойдутся. А уж наклепают – это точно. Запутался я по самую маковку.

– А я еще больше. Но будем надеяться, что Колчак что-то даст России.

– Зальёт кровью и не почешется. А мы будем плыть по течению, плыть за этой сворой, как плывут по нашим рекам утопленники. Хорошие люди, плывут и никому не мешают. А мы мешаем.

– Не торопись, я тебе даю слово, что в России будет демократия, а не большевистская диктатура или самодержавие.

…Солнце село, багровый закат застыл в небе. Черные тучи окутали сопки, закрыли даль.

– Ну что, Туранов, всё тенью ходишь за мной? Боишься, что дезертирую, убегу к бабе своей? Нет, дружба. Баба бабой, а дело делом. Будем стоять до конца. Уронят – снова встану. А домой хочется! Туранов, дай мне крылья, слетаю и буду снова с вами.

– Тебе дал бы. Ты заслужил. Но где их взять? Влипли мы, Устинушка, влипли. То ненавидели одних большевиков, теперь я лично духа не переношу этих иноземцев. Так и хочется выхватить саблю и пройтись по их рядам.

– А чехи?

– Чехи, что чехи? Их обмишулили, сделали игрушкой в других руках. Чехи будут с нами. Но есть и такие, что не с нами, а с большевиками. Слушай, мы тут порешили, ежли ты согласишься, вырядиться под партизан и сбегать к тебе на родину. Как ты на такую авантюру смотришь? Мы ить авантюристы, как себя и нас называет Гада. А?

– Ба! Вырядились, пошли, а потом что? Придется рубить и стрелять своих.

– А мы не будем рубить и стрелять своих. Мы пройдем мимо своих в своем обличье, а мимо врагов – в ихнем. Ежели насядут японцы, то тем можно и жарку подкинуть. Подумай. Упроси Гаду, чтобы он отпустил нас. Мы, тебя жалеючи, такое придумали.

– Оставьте это при себе. Я не авантюрист, хоть и служу авантюристу. Пошли в поезд. Сентябрь, а уже ладно свежать стало.

Валерий Шишканов вышел из ворот тюрьмы. Его встретили Груня Глушакова с мужем. Шишканова чехи выпустили под большой залог: если сбежит, то залог останется у них. На то и шли.

– Ну, здравствуй, – подал руку Глушаков. – О тебе Груня много хорошего наговорила. Собрали, что могли. Теперь куда?

– Домой. Ведь с порога дома всегда виднее, что делать. По слухам, туда собрались наши бывшие красногвардейцы и красноармейцы. Почнем оттуда тревожить разную шушеру.

И вдруг Груня покачнулась, подалась назад, схватилась руками за грудь, застыла.

– Что с тобой, Груня? – поддержал Груню Глушаков.

– Устин, вон идет Устин Бережнов. Господи, жив!

Глушаков и Шишканов круто повернулись в сторону Устина. Он шел, позвякивая крестами, цокая подковками хромовых сапог по брусчатке. Вдруг остановился, будто кто его придержал. Медленно повернулся к воротам тюрьмы, с минуту постоял, побрёл дальше. Не узнал.

– Уходить надо. Бережнов уже есаул. Кто знает, кем он стал. Время меняет людей, обозляет, – заторопил Шишканов.

– А если позвать, если поговорить, – почти застонала Груня. Видно, не перегорела в ней любовь. – Не должен он нас тронуть. Ну, ребята! – Лицо почему-то залилось румянцем. – Он же наш. Он может быть нашим, если с ним по-хорошему. Он понимающий. Думайте же! Устин… – Но не дал крикнуть Груне Шишканов, закрыл рот рукой.

Устин уже подходил к парку, сейчас свернет в тень, а потом ищи его.

– Молчи. Устин с фронта меня отпустил, там он еще был человеком, теперь может расстрелять. Друзья давно стали врагами. Бежим отсюда.

В ночь с проводниками Шишканов ушел из Владивостока в Ольгинский уезд, чтобы дальше уже идти с группой по побережью и по ходу рассказать людям о зверствах, чинимых чехами, белогвардейцами – колмыковцами и орловцами. Где можно, то вербовать мужиков в партизаны. Это было партийным заданием.

Груня искала Устина. Нет, она не расспрашивала, а просто ходила по городу в надежде встретить его. Но Устин как в воду канул.

Поезд, отстукивая колесами на стыках рельсов, шёл на запад, оглашая протяжными гудками притихшую землю. Проплывала за окном ноябрьская тайга, в которой столько раз Устин охотился по чернотропу на кабанов, добывал соболей и изюбров и где ему в этот приезд так и не удалось побывать. Гада торопился в Омск, чтобы своим авторитетом остановить напрасное кровопролитие. Дело в том, что войска Учредительного собрания, как назвали себя тамошние белогвардейцы, начали чинить зверские расправы не только над сочувствующими советской власти и большевиками, но и чехословаками, которые выступили против репрессий. Он ехал спасать своих братьев.

Опоздал: кого хотели расстрелять, уже расстреляли. Мало того, так начались расстрелы членов Сибирского правительства. С народоправчеством пора было кончать. Но ко всему этому нужен был правитель, который бы смог взять всю полноту власти в свои руки. Кто им будет?

«Постановление Совета Министров от 18 ноября 1918 года.

I. Вследствие чрезвычайных событий, прервавших деятельность Временного Всероссийского Правительства, Совет Министров, с согласия наличных членов Временного Всероссийского Правительства, постановил принять на себя всю полноту Верховной Государственной власти.

Председатель Совета Министров Вологодский

II. Ввиду тяжелого положения страны и необходимости сосредоточить всю полноту власти в одних руках Совет министров постановил передать временное осуществление Верховной власти государства адмиралу Александру Васильевичу Колчаку, присвоив ему наименование Верховного Правителя.

Председатель Совета Министров Пётр Вологодский, Члены Совета Министров: Ж. Устругов, М. Зефиров, В. Ключников, С. Старинкевич и другие.

Колчак взял власть в свои руки. Но к этому готовились загодя. Иванов-Ринов и его помощник Волков еще 10 ноября захватили власть, распустили Думу. При роспуске Думы левая часть пела «Марсельезу», а правая – «Боже, царя храни». В этом немало помогли Иванову и Волкову эсеры, которые уговорили Думу добровольно «самораспуститься».

«Приказ Верховного Правителя к населению России. 18 ноября 1918 года Всероссийское Временное Правительство распалось. Совет министров принял всю полноту власти и передал ее мне, адмиралу русского флота Александру Колчаку.

Приняв крест этой власти в исключительно трудных условиях Гражданской войны и полного расстройства государственной жизни, объявляю:

Я не пойду ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности. Главной своей целью ставлю создание боеспособной армии, победу над большевизмом и установление законности и правопорядка, дабы народ мог беспрепятственно избрать себе образ правления, который он пожелает, и осуществить великие идеи свободы, ныне провозглашенные по всему миру.

Призываю вас, граждане, к единению, к борьбе с большевизмом, труду и жертвам.

Верховный Правитель, Адмирал Колчак.

И вот тут-то было над чем посмеяться генералу Гаде. В тот же день по приказу Колчака Гада разогнал и арестовал лидеров партии эсеров, которая произвела его в генералы, назначив командующим Екатеринбургским фронтом. Они призывали к совести и чести.

– Ха-ха-ха! – ржал Гада, хлопая себя по ляжкам. – К кому вы взываете? К кому, господа эсеры? Я не член партии, я всего лишь офицер, который привык исполнять приказы. Есаул Бережнов, прикажите препроводить товарищей эсеров в тюрьму. Вы, господа, как и большевики, адмиралом Колчаком объявлены вне закона.

– Но как же, как же? Ведь мы с вами вместе боролись против большевиков. Мы их трупами запрудили улицы городов и сел, – лепетал эсер Медведев.

– Вы начали великое дело, господа, мы его продолжим. До свиданья. Надеюсь, мы ещё с вами увидимся. Я даю слово генерала, что вы будете заключены в тюрьму временно, затем мы вас выпустим. Передайте арестованных конвою, – отдал приказание Гада и, повернувшись к Устину, резюмировал: – Ну вот, еще с одними говорунами покончено. Жаль, конечно, но что делать, приказ Верховного Правителя для нас пока закон. Хочу посмотреть, как он себя поведет.

– А куда теперь мы с вами, господин генерал?

– На фронт, господин есаул, будем снова бить красную сволочь. Если Колчак объединит все силы, то красным не удержать фронты. Они падут и побегут в Москву, а оттуда на север к белым медведям. Другого пути у них нет.

– На фронт – туда хоть завтра. Обрыдло возиться с безоружными людьми, даже стыдно.

– Возможно, и завтра.

Принесли экстренный выпуск газеты «Сибирская речь».

– Но это уже чёрт знает что! – выругался Гада. – Я дал слово генерала, а они что творят? Эсеров не довели до тюрьмы, их утопили в проруби. Пять человек убито при попытке к бегству. Узнать виновников и привлечь к полевому суду!

– Напрасно шумите, господин генерал, эти люди убиты по приказу начальника Омского гарнизона полковника Волкова. Цыкнет на вас Колчак, и вы замолчите, – усмехнулся в рыжеватые усы Бережнов.

– На меня цыкнет! Но это уж позвольте! На Гаду ещё никто не цыкал. Машину, еду к адмиралу! Ты тоже со мной.

– Как прикажете, господин генерал.

– Куда? – коротко спросил шофёр.

– В Совет Министров, – бросил Гада.

В Совете Министров Гаде спокойно ответили, что ими назначена комиссия по расследованию убийства. Волков, что самолично убивал эсеров, будет привлечен к ответственности.

– Как к этому относится Колчак? – спросил Гада.

– Думаю, что положительно, – ответил один из заместителей Председателя Совета Министров. – Мы недавно из вице-адмиралов произвели его в адмиралы. Думаем, что он не забудет наших стараний.

– Александр Васильевич, я возмущён поведением Волкова, поэтому требую немедленно назначить расследование и расстрелять негодяя! – гремел Гада уже в кабинете Верховного Правителя.

– Эко, а я сегодня за выдающиеся заслуги перед Родиной произвел Волкова из полковников в генерал-майоры. Значит, ошибся. Прикажу назначить следствие за превышение власти. Даю на это слово адмирала. Будем судить.

– Если вы, господин Верховный Правитель, не осудите Волкова, то я вызову его на дуэль.

– Зачем же крайности? Вы стрелок отменный, а Волков и стрелять-то не умеет, убьете – грех на душу примете. Судить будем. Вам же надо готовиться на Волжский фронт. Красный генерал Фрунзе местами теснит наши войска. Призовите братьев чехословаков, дабы они дрались, не жалея живота своего, против коммунистов-узурпаторов. Волков же будет наказан.

Гада, под насмешливым взглядом Бережнова, сел в машину. Бросил:

– Врет адмирал! Директория разогнана, демократия убита.

– А что делать, господин генерал?

– Не задавайте глупых вопросов, есаул. От поездки на фронт я не откажусь. Дезертиром быть не хочу.

– Не хотите? Близок час, когда вы это сделаете. Я тоже. Много бед мы несем русскому народу, вы – чех, а я – русский.

– Молчать, есаул!

– Могу и молчать. Только все это обрыдло. Держусь за вас, как утопающий за соломинку, и не больше. Давно бы рванул домой и сидел бы у бабы под боком. Устал, смертельно устал.

– Ещё рывок, и там Москва…

Колчак и не думал судить Волкова. Хотя назначил следствие, демонстрируя свой либерализм. Атаман Семенов резко написал Колчаку, протестуя, что тот осмелился судить честного русского офицера. Он не признавал власть Колчака, называл его выскочкой и либералом.

Волков был освобожден из-под домашнего ареста и тотчас же направлен к Семенову, чтобы уговорить «большевика справа» подчиниться Верховному Правителю.

– Передай Семенову, – наказывал Волкову Колчак, – что только в единстве наша сила. Если мы, русские офицеры, распылимся, то нас раздавят большевики. Передай и другое, что если он будет упорствовать, то мы будем вынуждены бросить на него войска и раздавить грубияна и авантюриста.

Следом за Волковым с тем же наказом уехал Иванов, чтобы подчинить Колчаку Колмыкова.

Колмыков радушно принял посланника, без лишних разговоров готов был признать власть Верховного Правителя.

Другое дело Семенов: этот долго упорствовал, наконец согласился помогать Колчаку, но отказался полностью подчиниться ему.

Тюрьмы же очищались от «большевиков». По всей Сибири лилась кровь русского народа. А Колчак взывал к совести русских солдат и офицеров.

«Офицеры и солдаты русской армии! В настоящий день решаются судьбы мира, с ними – судьба нашей родины.

Великая война окончилась великой победой, но мы не участники на мировом торжестве; второй год мы, отказавшиеся от борьбы с историческим нашим врагом, немецкими бандами, ведем внутреннюю борьбу с немецким большевизмом, обратившим великое государство наше в разоренную, залитую кровью и покрытую развалинами страну.

И вот теперь или, может быть, никогда решается вопрос о бытии независимой, свободной России или окончательной ее гибели.

Государство создает, развивает свою мощь и погибает вместе с армией; без армии нет независимости, нет свободы, нет самого государства. Старое государство российское умерло вместе со старой армией, когда она бросила фронт и обратила свое оружие на внутреннюю борьбу. Но теперь начала возрождаться новая, молодая армия, и с ней явилась надежда на возрождение и Родины нашей. В тяжких условиях полного расстройства всех отраслей государственной жизни, финансов, промышленности, торговли, железнодорожного хозяйства идет работа создания живой силы государственной армии, но одновременно с этой работой идет непрерывная борьба на наших западном и южном фронтах: красная армия с основой германо-большевиков и примесью немцев, мадьяр, латышей, эстов, финнов и даже китайцев, управляемая немецкими офицерами, продавшими свою родину предателями и изменниками, еще занимает большую часть России. Настало время, когда неумолимый ход событий требует от нас победы; от этой победы или поражения зависят наша жизнь и смерть, наше благополучие или несчастие, наша свобода или позорное рабство. Уже близок час великого суда международного конгресса мира, и если к этому часу мы не будем победителями, то лишимся права голоса на совещании народов-победителей, и нашу свободу будут решать без нас.

От вас, офицеры и солдаты, зависит теперь судьба нашей родины. Я знаю тяжесть жизни и работы: наша армия плохо одета и плохо обута, с трудом прокармливается, ограничена в оружии и средствах борьбы. Но Родина повелительно требует от вас всех великих жертв, великих страданий и, кто откажется от них теперь, тот не сын родине.

В час колебаний государственной власти и угрозы новой анархии, я на свою совесть принял страшную тяжесть верховной власти, всю ответственность, с нею связанную, перед родиной нашей. Быть может, это последняя попытка, последнее усилие, которые выполняются в передаче всей верховной власти в руки солдата, каким я являюсь.

Передав мне верховную власть, правительство признало тем самым, что в эти последние часы жизни государства только вооруженная сила, только армия, явится спасением; все остальное должно быть подчинено ее интересам и задачам, и я обращаюсь к вам с призывом помочь мне в достижении одной цели, одной задачи, для которой каждый из нас должен отдать все свои силы, знания, а когда надо, то и жизнь: создать дисциплинированную боеспособную армию русскую, способную дать родине победу, которая только одна может возродить, воскресить погибающее государство. Как ни тяжело наше положение, но мы не одни: с нами братские чехословацкие войска и союзная героическая добровольческая армия генерала Деникина, принявшего командование от покойного верховного главнокомандующего генерала Алексеева, партизанские и добровольческие отряды Бичераховых и Покровского и других, действующих на Северном Кавказе, и пришедшие на помощь нашей родине отряды Великобритании, закаленные в великой борьбе народов, с юга и севера помогают нам охватить германо-большевизм в железное кольцо, внутри которого он захлебнется в крови и грязи.

Я призываю вас сплотиться около меня как первого офицера и солдата, сковать свои ряды воинской дисциплиной, отбросить мелкие личные счеты, интриги и вражду, уже приведшие нас однажды к гибели, и выполнить честно свой долг перед родиной. С оружием в руках смыть тяжкий позор, на нас брошенный, очистить ее от предателей и врагов и создать в ней условия мирной и покойной жизни, и тогда временная верховная власть Верховного Правителя и Верховного Главнокомандующего могла бы передать судьбу государства в руки народа, предоставив ему устроить государственное управление по своей воле, воле свободного народа, достойного занять подобающее место среди великих государств.

Да поможет нам Господь Бог Всемогущий, которого многие из нас в годы великих испытаний забыли, выполнить свои обязательства и долг перед родиной и принести труд наш к ее возрождению, счастью, свободе.

Подлинный подписал: «Верховный правитель и верховный главнокомандующий всеми сухопутными и морскими вооруженными силам России Адмирал Колчак. 23 ноября 1918 г.»

На одной из станций нашли «наследника» – «царевича Алексея», который работал телеграфистом. Колчак приказал его тотчас же доставить в ставку. Телеграфист был очень похож на царевича. Перепуганный неожиданным поворотом судьбы всячески отрицал свою причастность к царской семье. Колчак приказал держать его при себе: возможно, позже и пригодится.

Разгул черной сотни начался. Всюду искали врагов России, вылавливали германо-большевиков. Для этого снова были привлечены бывшие филеры, жандармы, которых обидела Февральская революция. Они получили «законные права» и работали во всю силу.

Бывший помещик полковник Воронов вошел в свое имение с солдатами. Его дворец приспособили под школу. Учительниц изнасиловали, мужчин от восемнадцати до сорока пяти лет объявили вне закона и расстреляли.

Демократически настроенные офицеры подали рапорт о зверствах Воронова, требовали привлечь всех к ответственности, надеясь на демократизм Колчака. Рапорт попал к Каппелю, который был в родстве с династией Вороновых. Каппель приказал подавших рапорт расстрелять, узрев в этом сочувствие германо-большевикам, измену родине. Офицеры были расстреляны.

Занятые дележом добычи Страны согласия наконец-то в феврале 1919 года обратили внимание на Россию, заговорили о признании Сибирского правительства.

Жестокости и расправы, которые чинили колчаковцы, начали отрезвлять не только солдат, но и генералов, которые открыто заявляли о преступности колчаковского правительства. Генерал Гада отказался воевать на фронте, увел свои войска в Сибирь. Американцы в Хабаровске встали на защиту восставших солдат, взяли под свою опеку и отказались выдать их садисту Колмыкову. К лагерю большевиков были причислены американские и канадские войска, которые отказались воевать с сибирскими атаманами; из заграничных друзей они превратились в предателей. Чешские легионеры стали зваться чехособаками. Но часть чехословаков уже дралась на стороне красных. Отмечались случаи, когда уходили в партизанские отряды американцы. Поспешили вывести свои войска англичане, боясь их обольшевичивания. На что начальник Английской военной миссии генерал Нокс сказал: «Мы имеем дело с людьми, которые имеют мало сходства с нормальными, которые так жестоко, так мерзко расправляются даже с народными представителями…» Колчак обозвал Нокса «косвенным большевистским агитатором».

Как же вышло, что от Колчака начали отворачиваться даже в войсках союзников? А было вот что. Когда Колчак захватил власть, то он объявил: «Это мое честное слово гражданина и солдата… Свободный труд, охрана личности и имущества граждан, свобода совести и слова, равенство национальностей… лягут в основу моей деятельности и работы Совета Министров».

Министры были расстреляны или взяты заложниками, чтобы их расстрелять позже. Закрывались газеты и журналы, оставались только те, которые пели дифирамбы политике сибирских атаманов. В публичных местах крупных городов пели гимн «Боже, царя храни». Кто протестовал против гимна, того без суда и следствия тут же расстреливали, закапывали живьем, топили в прорубях, убивали на глазах верующих. Атаман Колмыков расстрелял шестьдесят четыре человека, в основном это были солдаты, но среди них были и офицеры, которые выступили в поддержку Учредительного собрания. В Омске вспыхнуло восстание против Колчака, которым руководили коммунисты. Дивизия Волкова подавила восстание, повстанцы были расстреляны и утоплены. Против зверского режима Колчака в Тюмени подняли восстание солдаты. Волков сумел подавить восстание. Двести солдат были расстреляны. Семнадцатилетний «царевич Алексей» наконец-то понял радость власти и неожиданно свалившегося счастья, к нему толпами шли духовники, офицеры, чиновники, где каждый старался выразить верноподданнические чувства наследнику. А тот с дури хлопал глазами и не верил, что всё это творится не во сне. На складе кооперативщиков была найдена крамольная литература, в которой упоминались Учредительное собрание, всеобщее избирательное право, земельный вопрос, разная большевистская дребедень. Виновники были расстреляны. Не миновали расстрела и те, кто писал в своих письмах «уважаемый товарищ». За это ряд кооперативов был разогнан, а председатели расстреляны. К большевикам были причислены Герцен, Толстой, Горький, Чернышевский и Тургенев. За чтение такой литературы – расстрел. Раз эти авторы были объявлены вне закона, то и владелец таких книг тоже объявлялся вне закона. Убивали интеллигенцию, рабочих, крестьян. Даже купцов, у которых находили запрещенную литературу. Убивали тех, кто читал призыв советской власти к белой армии о переходе на сторону народа…

Иностранные правительства потребовали показать демократию на деле, а не на словах. Омское правительство, напуганное столь отрезвляющим поворотом событий, начало демократизироваться, писать демократические грамоты, создавать комиссии по подготовке выборов во Всероссийское представительное народное собрание. Но уже было поздно: народ перестал верить обещаниям, солдаты иностранных войск переходили на сторону большевиков. Колчак убеждал, что, как только возьмёт Москву, тут же соберет Учредительное собрание, но большая часть его членов уже была списана в расход. Все будто бы соглашались с доводами Колчака, но признавать его уже не спешили. И в то же время слали ему снаряжение и оружие, ведь за все это Колчак платил золотом, русским золотом, а деньги не пахнут, золото – тем более.

Дни радужных дипломатических успехов так или иначе миновали. Иностранные солдаты, отрезвленные жестокостью омского правителя, всё чаще и чаще поворачивали оружие против него же. К маю 1919 года у Колчака в друзьях остались только японцы, незначительные отряды румын, поляков и сербских военнопленных.

По всей Сибири и Дальнему Востоку полыхала война. Множились партизанские отряды.

К этому времени уже завершилась титаническая работа по созданию Красной армии, чем занимался лично Ленин. После тщательной подготовки Красная армия под руководством полководца Фрунзе перешла в наступление.

Отношения молодого генерал-лейтенанта Гады с Верховным Правителем и штабом, где его считали «чешским выскочкой», становились всё более напряженными. Всё чаще возникали разногласия.

Однажды, не сдержавшись, Гада сказал Устину: «Колчак своими жестокостями не только не усмирил русский народ, но сделал его еще более сильным, непобедимым. Поэтому, как говорят выпивохи, ресторан закрыт, пива нет, пора и нам уходить».

Предвидя или просчитав последовавшие вскоре события, Гада решил отправить во Владивосток своего адъютанта с небольшим отрядом для выяснения обстановки в войсках Розанова[72], к которому относился неприязненно, в городе-крепости и на приморской территории. Очевидно, у него были какие-то далеко идущие планы, но это не разглашалось. Наконец-то Устину представлялась возможность попасть в родные края.

17

«Эшелон смерти» остановился на станции Тыгда. Неожиданно загремели выстрелы, взахлёб застучал пулемет. Охрана выскакивала из вагонов и тут же попадала под пули. Мало кто успел скрыться за домами. Неизвестные спешно сбивали замки с вагонов, распахивали двери, в ужасе прядали назад – зловоние и трупный запах густо били в лицо.

Макар Сонин с трудом поднял голову, тупо посмотрел на людей, тихо сказал Евлампию:

– Чужеземцы. Из огня да в полымя.

В вагоне, где ехали друзья, в живых осталось десять человек. Чужестранный офицер, размахивая маузером, что-то кричал, солдаты в хаки, зажимая носы, входили в вагоны. Макара тормошил бойкий бородач:

– Да шевелись ты, паря, ну мериканцы мы, но ить тожить люди, русские люди. Эко вас уделали! Господи, да после такого виденья сто лет будешь крыть матюжиной Бога.

– А разве бывают мериканцы русскими? – вяло спросил Макар.

– Пошто же не бывают? В нашем отряде из ста человек пять русских. Да и командер наш из русских. Потому не пропадете. Выходи кто может!

Выносили живых, мертвым теперь уже все равно. Поспешно освобождали вагоны в эшелоне, американцы сносили туда живые трупы. Набралось где-то до двухсот человек. Переодевали, бросая за окна вагонов зловонное и окровавленное белье. Старательнее всех хлопотал бородатый «мериканец», покрикивал на своих, если кто мешкал. А поезд шел на восток. Много туда спешило поездов, лишь редкие шли на запад. На восток, на восток, на восток… – захлебывались колёса вагонов, то ли от радости, то ли от горя.

Макар Сонин был очень измучен и слаб, но на второй день все же встал на ноги. Тихо говорил с «мериканцем», который назвался Прокопом.

– Ну какой вас ляд нёс сюда? Помочь русскому народу, так сами увидели, что и как. От вашей помощи кровями земля захлебнулась. Вы всех подняли на ноги: Колмыкова, Семенова, Дутова, а главное, Колчаку дали власть. Теперича сами видите что и как.

– Оно-то так. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Без ентого не стали бы мы защищать вас. А потом, ить нам платят, добре платят.

– Диво, это как же, солдату – и платят! А ежли убьют, то как?

– Тогда моя баба за меня доллары получит.

– Разбойники вы, а не солдаты, ежли бы вы свои дома защищали, то не требовали бы платы за убийство.

– Может быть, и так. Вы-то бесплатно друг другу горлянки пилите, а мы вас разводи.

– Таких разводчиков – метлой! Сами быстрее бы разобрались. Вы не без задней мыслишки сюда причалили: чё плохо – то к рукам.

– По сопатке бы тебе за такие слова. Может, и есть такая мыслишка у тех, кто стоит выше нас. А мы, простые люди, шли сюда от чиста сердца. Батя шуганул меня первым, мол, дуй, не стой, наша ферма и без тебя обойдется, а люд русский может заздря сгинуть. А вы тоже хороши! К примеру, мы партизанам давали едому, белье, даже оружье, а те носы воротят, мол, хотите подкупить нас. Э, дурни! Може, кто и хотел подкупить, а мы от души хотели помочь. Увидели, что от нашей помощи одна помеха, и встали на бой против своих. Большевиками нас стращали, а мы у Колмыкова из-под носа тех большевиков выхватили. Рассмотрели, разговорились, а они такие же люди, как и мы: хотят мира, хлеба и спокойствия. Того же обещал Колчак, да духу не хватило, почал всех резать и душить не глядючи.

– Слушай, Прокоп, а что же дальше будет?

– Как что? Оставили мы Колчака, другие то же сделали или делают, многие русские американцы хотят уйти с вами в партизаны, чтобыть добить приходи́мцев навроде японцев. Добьем и разъедемся. Пожмем ручки и сэнкью, спасибо значит, ол райт – и поехали по домам. Помашем ручкой дяде Сэму, и вся недолга.

Буржуазная печать заливалась соловьиной трелью, восхваляя культурные деяния Колчака, умалчивая о репрессиях, что косили русский народ. А они продолжались. В ответ на разрушение партизанами железнодорожного полотна генералы Колчака как русские, так и чужеземцы, писали грозные приказы.

«Правительственные войска ведут борьбу с бандами разбойников. Преступные элементы, подонки общества, выступили для наживы, грабежей и насилий. Большевизм дал им организацию. Безобразные факты, чинимые разбойниками, – крушение пассажирских поездов, убийство лиц администрации, священников, расстрелы семей мирных жителей, ушедших из района восстания, насилия и истязания, нескончаемой вереницей совершающиеся в районе действия разбойников, – все это заставляет отвергнуть те общие моральные принципы, которые применимы к врагу на войне. Тюрьмы полны вожаками этих убийц. Начальникам гарнизонов городов вверенного мне района приказываю: содержащихся в тюрьмах большевиков и разбойников считать заложниками. О каждом факте, подобном вышеуказанным, доносить мне и за каждое преступление, совершенное в данном районе, расстреливать из местных заложников от 3 до 20 человек. Приказ этот ввести в действие по телеграфу и распубликовать его широко.

Генерал Розанов, губернатор Енисейской и Иркутской областей, 25 мая 1919 года».

Чешское командование тоже пишет приказ подобного содержания, лишь с теми изменениями, что брать заложников будут из ближайших деревень, где было совершено крушение поезда, расстреливать через одного. К тому же предписывалось всем жителям охранять Сибирскую железную дорогу.

Пишет подобный приказ и генерал Дутов: «…Приступая к решительным действиям в борьбе с большевиками, я заявляю, что все задержанные с оружием в руках будут расстреляны без всякого суда, такому же наказанию подвергнутся и хранящие оружие, без надлежащих на то разрешений. 8 июля 1919 года».

А партизанское движение росло. Росло, несмотря на приказы, росло неудержимо, разнося огонь борьбы по всей земле русской.

Легендарный отряд штабс-капитана Щетинкина, который увел батальон белых на сторону енисейских партизан, сейчас оброс силой, создавал большую угрозу омскому правителю. Сам Колчак обращался к Щетинкину, обещал ему звание генерал-майора и большую денежную сумму. Отказался. Потом дал обещание, что выдаст большое вознаграждение тому, кто убьёт Щетинкина из-за угла. Но увы! Скоро Алтайская губерния, а затем и железная дорога оказались в руках партизан. Колчак слёзно просит Жанена взять на себя охрану железной дороги, ибо чехо-сволочи охраняют лишь те участки, через которые должны сами пройти, убегая на восток. Но и Жанен, при всем его уважении к Колчаку, пока не мог оказать реального содействия. Сам готов был удрать, обещая помощь из Владивостока.

А ко всему этому начали проявлять свою деятельность большевики, налаживать связь с партизанами, посылать своих комиссаров. Хотя практически все они были уничтожены по найденным адресам колчаковской контрразведкой. Почти полностью удалось разгромить большевистские организации в Омске, Томске, Барнауле, Красноярске, Хабаровске, Владивостоке. Сейчас они будто восстали из мертвых. Повели за собой народ, чтобы быстрее покончить с колчаковщиной. Поднять Россию из руин.

На станции Хабаровск колмыковцы хотели напасть на эшелон, но были встречены пулеметным и ружейным огнем. И поезд со спасёнными из «эшелона смерти» тронулся дальше.

– Где будем сходить? – пытал Макара Прокоп-мериканец (так его окрестили спасенные).

– Под Спасском, оттуда двинем в нашу тайгу. Там оглядимся и почнём вершить свои дела. Не прихватил бы нас Розанов.

О том, как действовал Розанов в Сибири, о его «расстрельных» приказах были наслышаны.

18

Думы, думы… Сколько их теснилось в голове Устина Бережнова, пока он со своим отрядом, в котором были Туранов, Ромашка и другие приморцы, через тысячи километров Сибири, Забайкалья и Дальнего Востока добирался до берегов океана! Стать передовым отрядом Гады на приморской земле, его глазами и ушами, а потом уйти с ним на его родину, как он предлагал, бросив свою?

Устин видел, что на всей огромной территории, по которой состав медленно шел на восток, нарастало партизанское движение, сопротивление власти Колчака и его атаманов, протест против иноземной оккупации. Все большим авторитетом пользовались большевики. Не раз он говорил себе: «Думай, Устин, решай… Может быть, хватит тебе, потомственному крестьянину и таежнику, биться за чужие интересы? За чуждые интересы? Может быть, нужно пересилить свою упертость, забыть о монархе, которого уже нет, и присмотреться к большевикам, к партизанам? Не напрасно же их взгляды разделяет и поддерживает всё больше населения, не случайно пытались об этом заговорить с тобой твои боевые товарищи Туранов и Ромашка!»

Картины уссурийской тайги, которые открывались в последние дни пути, будоражили воспоминания о походах за корнем жизни, охоте, родном доме, где, наверное, ждёт его Саломка, переворачивали душу. Может, бросить всё, бежать в тайгу и затаиться? Перейти к красным?

Ничего не решив, подумал, что определится на месте. Главное – добраться до родных мест.

Сошли на станции Кипарисовая, остановились на одной из заимок, недалеко от сахарного завода. Используя старые связи, Устин собрал необходимые сведения и отправил пакет с двумя верными бойцами в ставку Гады, выправил себе документ как ординарцу генерала Розанова, направляемого для инспекции в уезды, и решил пробиваться с отрядом в родные места. Пять лет войны… Пять лет вдали от родных… Нет, нужно выйти из этой коловерти. А там уже как будет… Где-то в районе Анучино, по слухам, обосновались его бывшие однополчане Шибалов и Шевченок. Может, они прояснят обстановку, помогут ему и его бойцам разобраться в том, что творится на родной земле, найти верный путь. Нужно было быть готовыми ко всему: могли столкнуться с партизанами, которые развили этим летом небывалую активность, с белыми, бандитами, хунхузами. Впрочем, он никого в отряде не удерживал, предоставил свободу выбирать самим: с кем быть и как быть.

И всё же их заподозрила розановская разведка. Пришлось отстреливаться, хотя никого и не убили. На второй день проскочили Никольск-Уссурийск и ушли в тайгу. Теперь они не знали, кто они. Белые? Нет. Они только вчера стреляли в белых. Теперь они изменники? Под Ивановкой столкнулись с партизанами, которые обстреляли бережновцев. Устин бросил в атаку конников и без труда рассеял отряд партизан, сам зарубил нескольких в том бою. Значит, и красным враги?

Отряд с оглядкой двигался по анучинскому тракту. Вспомнились легенды, что рассказывали про красного командира Шевченка. Он сейчас где-то в тайге под Анучином. А в самом Анучине осел полковник Ширяев. Переплелись пути-дороги. Может, к кому-то из них повернуть своего верного Коршуна? Шевченок – друг, Ширяев тоже не забыл Устина. Наверное, уже прошел слух об измене есаула Бережнова. А может, уже и объявили вне закона. Значит, Устин и его парни – ничейные люди?

Есть слух, что штабист Иван Шибалов поссорился с Колмыковым: на каком-то банкете устроил переполох, застрелил полковника, стрелял в Колмыкова, но промазал, вскочил на коня и ушел. За городом его ждали семеро верных ему казаков. Сейчас Шибалов в глухой тайге, где-то на слиянии Ноты и Дананцов построил дом, к нему приехала жена того самого полковника, которого застрелил Шибалов. Оставив ее и двух дочек в глухой тайге, он якобы ушел драться против белых. Значит, и такое может быть, если ты осознал свою неправоту.

Родные и знакомые места. Главное – родная тайга.

И тут навстречу разъезд белых.

– Что будем делать? – поинтересовался Туранов у Бережнова.

– Встретимся, мы пока при погонах. Нас больше, в случа́й размолвки, поговорим языком оружия.

Но это был не просто разъезд: бережновцев выехал встретить сам полковник Ширяев. Спрыгнул с коня, спешился и Устин. Обнялись, как родные.

– Слух прошел, что Бережнов объявился в наших краях. Ты же у Гады был. Что случилось?

– Душа надорвалась. Она ить не балалайка, не каждому дано на ней бренчать.

– То так.

– А если уж честно, то запутался я, господин полковник. Гаду ты знаешь, и, что был с ним, знаешь. Сейчас у него стычки с Колчаком, рвётся на родину, меня зовет с собой, прислал для разведки, что и как во Владивостоке, а я – в тайгу! Ваши объявили меня и моих ребят вне закона. Вот идём и рубимся, кто бы ни встретился по дороге. А дальше куда? Брали мы с вами в плен чехов, потом они стали нашими друзьями, пришли в друзья американцы, японцы, скоро хунхузы станут друзьями. Выходит, что всяк друг хорош, ежли он нам нужен. А потом эти друзья растеребят всю Россию и сделают нас рабами. Погибли мы, господин полковник. Друзья, сходи с коней, угостим полковника спиртом. Все ли помните его? Не все?..

– Счастье твоё, Бережнов. Везёт, что я в долгу у тебя неоплатном, не то приказал бы схватить и расстрелять.

– Чую, что готовы, но ведь не сделаете, потому как со мной мои головорезы, а вы их знаете.

– Да уж знаю, при сегодняшнем положении они могут потрепать мой полк. Никто ни во что не верит. Налей, выпью… Да полней наливай!

– Раньше вы пили меньше.

– Раньше всё было иначе, сейчас стаканами пью и не хмелею даже от спирта. Душа тоже надорвалась.

Конники разбивались на кучки, чтобы перехватить чем бог послал.

– Слушайте, Вениамин Сергеевич, неужели вы верите в победу белого оружия? – спросил Бережнов.

– Никогда мы не победим, потому что против нас весь народ. Даже чужеземцы, кроме японцев, отказались от нас. Но у этих другие думки, другие планы. Сейчас вся Россия поднялась на дыбы, русский медведь вылез из своей вшивой берлоги. А мы уже не народ. Мы потому дерёмся, что нам деваться некуда. И ты, и я – мы отщепенцы. Куда деться? Ты вот едешь по тракту и оглядываешься по сторонам. Почему? А потому что боишься своего же народа. Подрался с нашими. Позови я тебя, пойдёшь со мной. Пойдёшь, потому что больше идти некуда. А ты-то веришь в нашу победу?

– Давно не верю, а вот деваться, и верно, некуда. Все нас обманывают, в том числе и большевики. Льётся кровь своих единокровных братьев. Все сволочи!

– Мягко говоришь, Бережнов, мы не просто сволочи, мы в чём-то похожи на людоедов. Мы – армия грабителей. Колчак грабит, мы тоже от него не отстаем. Каждый норовит положить в заграничный банк лишнюю копейку. Скоро мы начнём души продавать всей этой чужеземной нечисти. Рубль штука.

– Если дадут рубль. Может, хватит и тридцати серебреников?

– Может быть, и этого хватит.

– Так кто же нами верховодит, господин полковник? – как-то растерянно спросил Устин.

– А никто. Всяк за себя стоит. У Колчака провалы по всем направлениям: фронт страшно растянут, снабжение, вооружение… Семенов и Колмыков – авантюристы чистой воды, Розанов – дурак, а мы – вешатели-недоумки.

– И что нам делать? Ведь вы все понимаете, Вениамин Сергеевич. Что нам делать?

– Воевать. Вот вливайтесь в мой полк, если это отребье можно назвать полком, все, как один, сволочи и бандиты, трусы и вешатели. Будем вместе погибать. В одиночку да с дураками – страшновато.

– Но ведь, ведь это идет против душевного естества? – стонал Устин. – У Гады я был адъютантом, там не рубил и не вешал, рассылал приказы. Работал, как говорится, чистыми руками.

– У меня будешь рубить и вешать. Вот и выбирай себе дорогу. Не захочешь, то держать не буду. Но только куда ты пойдешь? Везде ты чужой, всем ты враг. Иди за мной, будем вместе погибать на заграничных задворках. Ты будешь чистить сапоги и туфельки на улицах Харбина, я же буду торговать в лавке. Почему такое предсказание? Потому что я отложил золотишко на черный день, а ты нет. Нет, потому что честен, а честными чаще бывают дураки. Я богат, а ты гол, ако ангелок.

– А ты умнее меня оказался, я думал, что у тебя вместо головы только папаха. Может быть, мне заняться грабежом?

– Думаю, что давно пора.

– А если я уйду к красным?

– Погибнешь. Ты корниловец, колчаковец, побываешь у меня – станешь колмыковцем, розановцем и еще черт знает кем. А потом, ты герой «дикой дивизии», да и из мужиков – в полковники. Не простят тебе этого мужики. Одни от зависти будут мстить, другие – от ненависти.

– Я буду мирным пахарем, за что же меня ненавидеть? Судьба так сложилась. Гада звал к себе в Чехию, не пойду я за ним. Чужая земля – земля-мачеха.

– Не дадут тебе большевики мирно жить, если ты и сто раз будешь красным. Не дадим и мы, если к ним уйдешь. Эх, Устин, заруби себе на носу, что ни в одном государстве, если только оно не сказочное, не жить мужику в мире. Он был рабом, им до конца и останется. Большевики мудро сделали, что поманили мужика землей, но попомни мое слово, потом отберут. Мы дали маху, что не перехватили клич большевиков, а уцепились за мертвую монархию. Дали бы мужику те же слова, затем поколотили бы красных, отобрали землю, и сделали мужика тем, кем и подобает ему быть. Его же салом да по мусалам. Завернули бы кишки на десять оборотов. Прохлопали… Поехали в мой штаб, будете встречены как герои и друзья.

– Поехали.

– Покажу тебя нашим, там ведь многие вас знают, примут как друзей.

19

В тайге напряженная тишина. Прошло шесть месяцев, как Колчак объявил мобилизацию всех солдат и призывников, но никто не явился на призывные пункты. Люди затаились, ждали, знали, что придут каратели. Но не сидели сложа руки, готовили боевые дружины. В Улахинской долине, в Чугуевке, куда после разгрома Уссурийского фронта, отошли красноармейцы, шла работа. Отсюда отряды уходили в Сучанскую долину, куда переместилась тяжесть партизанской борьбы. Гремели выстрелы, ухали пушки в бухте Ольга. А здесь скоро затихло, опустело.

Шишканов, который вернулся из владивостокской тюрьмы, тотчас же взялся за работу; ему помогал Пётр Лагутин. Сформировали отряды, образовали базы на случай отступления, в ряде мест вступали в стычки с японцами. Где-то в тайге затаились Степан Бережнов и Семен Коваль со своей дружиной и примкнувшей к ним небольшой бандой Кузнецова, но не выступали, чего-то выжидали. Было одно нападение на Чугуевку, которое провел Кузнецов, но оно было легко отбито.

И Шишканов решился: сам, без оружия, пошел к Бережнову. Провожали его Арсё и Журавушка. Нашли его «войско» в распадке, где стояло старое зимовье, которое строили в былые времена побратимы, правда, к зимовью теперь прилепились бараки. Для ста человек нужны были жилье и еда. Встретились. Дозорные схватили пришельцев, хотели пристрелить на месте, но Евтих Хомин остановил:

– Команды на расстрел гостей не было. Ведите к командиру.

Бережнов хмуро встретил Шишканова. Молча показал на стул, что колченого прилепился к печи. Сел на лавку, побратимов же оставил стоять. Бросил:

– Слушаю!

– Слушай. Я знаю ваши задумки, ваши планы. Но они не исполнимы. Красная армия наступает. Белые мечутся в поисках новых союзников. Почти все союзники ушли, кроме японцев. Наша победа не за горами. Что вы будете делать дальше? Не лучше ли Ковалю и тебе распустить банду и выйти к народу, встать на его защиту? Пойми, Степан Алексеевич, что ваша карта бита. Сегодня мы не трогаем вас, завтра же обрушимся на вас всеми силами. Думайте и решайте. Даю вам на раздумья один день. А мне, если позволите, разрешите поговорить с народом.

– Агитировать хочешь? Не позволю! – закричал с порога вошедший Коваль.

– Погоди, не шуми, – остановил Коваля Бережнов. – Пусть говорит, ежли народ прислушается к его гласу, то, знать, народ прав, Шишканов прав. Пусть говорит, а мы со стороны послушаем.

– Снова закрутили, товарищ командир? – зашипел Коваль. – Вы и раньше миловались с Шишкановым. К нему сегодня решили повернуть? Сгорите.

– Не стращай, человек на то и рожден, чтобы жить и грехи творить. Идите, товарищ Шишканов, к народу и поговорите с ним. Ежли ваша возьмет, то отпущу с миром, если нет, то уж не обессудьте. Собрать отряд, пусть послушают большевистскую правду, ежели она есть, – приказал Бережнов и перекрестился.

Шишканов поднялся на пень с газетой в руке:

– Товарищи, я не буду что-то измышлять, что-то придумывать, я просто зачитаю некоторые призывы и сообщения белогвардейской печати, а уж вы решайте сами, как вам жить дальше, что делать. Но и другое скажу – от себя, от своего понимания, – что все мы можем ошибаться, не только мы, но и революция в целом. Революции не делаются в белых перчатках, они были и будут кровавы, потому что одна сторона стоит за правду, другая за кривду. Вот и сходятся две стенки, а уж чья возьмет, то одному Богу известно. Ошиблись вы или нет – это уж сами судите. Судите и другое, что когда народ поймет, чья сторона праведнее, то его уже не удержать ни окопами, ни штыками. Вы ушли от народа, вы затаились, ожидаете, чья сторона падет, чью можно поддержать. Падет сторона неправды. Вот я вам прочитаю воззвание генерала Пепеляева, о котором вы все наслышаны, которого кое-кто ошибочно называет революционером и демократом. Он обычный генерал, с обычной мечтой поставить нового царя во главе России. Вы же, в большинстве бывшие раскольники, бегали от царей, были гонимы, неужели вам нужен новый царь. Итак, читаю: «Граждане! Настал грозный час военных событий. Большевистские деятели во главе с Лениным и Троцким напрягают последние усилия и поставили всё на карту, чтобы прорвать железное кольцо народных армий, окруживших всю Россию.

Красными использовано всё, что можно. Они мобилизовали всё мужское население от семнадцати до сорока пяти лет в строй, а старших – на службу в тылу. Они усиленно развили агитацию, забрасывая миллионами листов с самыми гнусными, льстивыми обещаниями.

В армии у них введён суровый террор, и каждому комиссару дано право убивать солдата за малейший проступок.

В занимаемых ими местностях они немедленно мобилизуют всё мужское население, ставя его под ружьё, забирают все припасы, лошадей, хлеб.

В самой советской России стоит страшнейший голод, грабежи, своеволие, убийства; болезни уносят ежедневно тысячи людей в могилы. Отдельные отряды из мадьяр, китайцев и латышей служат главной опорой большевиков как в тылу, так и на фронте.

Наша армия, ведя неустанно и бессменно войну, не выдержала и отошла, отдав снова в руки врага сотни тысяч граждан на грабёж и разорение.

Доблестные части вверенной мне группы, только что разбив врага и взяв Глазов, в связи с отходом на юге получили приказ отойти, и бой жестокий и упорный будет идти на занятых позициях.

В этот грозный час великой борьбы обращаюсь я к населению освобождённых ценою страшных жертв областей.

Братья, граждане! Мы не должны допустить гибели Родины.

Когда армия шла вперёд, всякий мог сидеть спокойно. Пришло время, когда Родина требует великих жертв от честных сынов своих.

От имени умирающих за святое дело свободы и счастья храбрых офицеров и солдат я обращаюсь к населению: “Все на борьбу с врагом!”

Без всяких различий веры, положения, сословия – каждый должен помочь всем, чем сможет.

Кто может – идите добровольцами.

Народ должен жить и будет жить, но он сам должен напрячь все силы.

Граждане, не призываю я вас к спокойствию: позорно быть спокойным, когда Родина гибнет, когда половина России поглощена анархией, а другая сыта и спокойна, и только горсточки храбрецов одиноко умирают в бою.

Я обращаюсь к земству.

Призовите население к борьбе с врагом, попирающим все права народа.

Я обращаюсь к духовенству.

Призовите народ к борьбе за веру, за святыни Русские.

Я обращаюсь к крестьянам.

Встаньте на борьбу за разграбленные земли ваши, за землю и волю.

Я обращаюсь к рабочим.

Не верьте тёмным слухам, которые злоумышленно распускают среди вас.

По примеру героев-воткинцев и ижевцев встаньте на борьбу с красным злом.

Я обращаюсь ко всем партиям.

Отбросьте партийные споры и разногласия, ведь прежде всего вы – русские; единая Родина, великая и нераздельная свободная Россия – вот лозунг, который должен объединить всех.

Будущность принадлежит нам всем, ибо не за отдельных лиц, не за партию боремся мы, но за весь народ, за свободу и счастье всей России.

Мы, сибиряки, могли бы сидеть в своей далёкой Родине, но мы, преодолевая и холод, и снега, и все лишения, презирая самую смерть, пришли к вам.

Сердце наше болело, когда уходили мы из освобождённых нами сёл и деревень.

Мы не можем допустить гибели Родины. Враг будет разбит, но мы ждём помощи от всего народа…»

К чему я зачитал вам это воззвание? А к тому, что дела белых плохи. Здесь же пишется, что отрезаны от Сибири Алтайская и Семипалатинская области. Отряды, которые образовало омское правительство, уходят к партизанам. Во всех областях Сибири вспыхивают восстания. Мы и ольгинцы держим этот таежный край в своих руках. Красная армия наступает, об этом тоже пишут белогвардейцы. Наши в Сучане бьют белых и японцев. Отряды Шевченка, Шевчука и других командиров рвут железную дорогу. Тысячи партизан наводняют тайгу. Вас же здесь осела сотня-другая, что вы можете сделать против восставшего народа? Против всей России? Против той правды, которая, как половодье, захлестнула всю нашу землю? А ничего. Просто убьете еще кого-то из своих братьев, спалите деревню – и не больше. Говорить я кончаю, вы люди, много повидавшие в жизни, думайте.

Голодны мы, может быть, командиры накормят нас? – буднично закончил Шишканов.

– А чем вас кормить? – прогудел богатырского сложения бородач. – Сами живы одними молитвами. От мяса уже животы пучит, на рыбу и глядеть не хочется. Мужики, давайте кончать эту возню и выходить домой! Товарищ Шишканов, я ухожу с вами. Будя!..

– Шишканов, остерегись! – крикнули из толпы, здоровяк бросил взгляд на Кузнецова, тут же прикрыл своим телом Шишканова. Прогремел выстрел. Кузнецов прыгнул на коня и ушел по тропе.

– Догнать подлеца! Убил Перфилия! – кричал Бережнов.

Шишканов склонился над убитым. В застывших синих глазах отражались тайга и серое небо с рыхлыми белыми облаками.

Тихо сказал:

– Человек остался человеком. Вот так-то, Степан Алексеевич. Кого хотели убить? Меня. А народ не дал. Прощайте! Прости, мужик, не за твоей смертью шёл, вас шёл спасти от нее. – Поклонился взъерошенной толпе, не оглядываясь, медленно пошёл по тропе, а следом за ним двинулась эта неурядная насупленная толпа.

Коваль, Бережнов и бандиты Кузнецова смотрели вслед недавно грозному отряду. Кузнецова никто и не дернулся догонять. Коваль зло бросил:

– Ты во всем виноват, Хомин. Надо было убить Шишканова и тех двух еще на подходе. Теперь кто мы? Горстка.

– Дурни! Одного убили, второго убили, а третий скажет правду. Нельзя держать народ, ежли он не согласен с твоими делами и думами. Не удержишь. Жаль, понял это недавно. Ропот я его давно слышу, но давил тот ропот, душил тот ропот, а не душить надо было, все выслушать и пойти по стопам народа. Ну, я тоже пошел. До встречи, товарищи анархисты. Бита твоя партия, товарищ Коваль, – закончил Бережнов и махнул рукой.

Коваль схватился за револьвер, но его удержал Хомин.

– Не дури, Бережнов ещё в силе, жамкнет нас – и останется мокрое место.

20

В соседнем Ольгинском уезде, откуда, бывало, приносил вести в Каменку Федор Силов, события развивались не менее стремительно. Там нарастала партизанская борьба. Еще в феврале 1919 года крестьяне Ольгинского уезда подняли восстание в ответ на приказ Колчака о мобилизации. В руках повстанцев оказались Тетюхинская, Пермская, Сучанская, Маргаритовская волости. Была захвачена власть в уезде.

Тогда бурную деятельность по созданию партизанских отрядов развернул штаб повстанцев. Первым на свои деньги образовал отряд отец Фёдора Силова, Андрей Андреевич. Он закупил через подставных лиц достаточно винтовок, патронов, даже гранат. Это был отряд, сформированный полностью из родни, самый дееспособный и боевитый. Хутор Силова превратился в партизанскую базу, где чинилось оружие, изготовлялись гранаты, самодельные пушчонки. Белые этот хутор назвали «осиным гнездом».

Федор Силов возглавил агитационную работу среди населения, чтобы никто не шёл в армию Колчака. Под видом рудознатца развозил отпечатанное воззвание:

«Крестьяне Приморья! Вставайте на борьбу с ненавистной властью Колчака. Не давайте сынов и отцов своих в белую армию, свергайте власть буржуазии, берите управление государственными делами в свои руки. Помните, что ни Колчаки, ни Хорваты, ни Розановы, ни Семеновы не уничтожат нас. Мы их раздавим, как червей, если возьмемся за это дело дружно. К оружию, товарищи!»

Восстание готовилось тайком. Созданные в каждой деревне дружины собирались в Широкую падь. Старик Силов, как и в прежние времена, потрясая бородищей, носился по подворью и раздавал указания, ведь всех надо было накормить, а кое-кого одеть и обуть; мало – так еще и вооружить. И если кто бросал обидное слово вслед, мол, с чего это Силов стал таким щедрым, вспыхивал, но степенно отвечал:

– Ради России. И пошел не по чьему-то наущению, а по зову сердца. Народная власть и мне мила. Обрыдло уносить горшки из-под генералов.

Жаловался Ивану Пятышину:

– Ну пошто такой народ непонятственный, ить я для них делаю всё, а вот поди ты – не понимают.

– И не скоро поймут, Андрей Андреевич. Ты меня не понимал, не хотел понимать, упек на каторгу. Отсидел я свое, а ведь сидел-то в дело, ради общего дела украл у тебя деньги. Они, может быть, тоже чуть помогли. И мне ты тоже не очень понятен. Но я терплю, потому что вижу: стал нашим, с нами. А почему наш, того не пойму. Может, пояснишь? А?

– Я того сам себе пояснить не могу, просто чую, что правда на вашей стороне, вот и иду за ней. Почнете кривить, может, и супротив вас пойду. Человек ить живет не одними думами, у него еще есть душа, она, ежели человек при здравом уме, чаще и вершит человеческими делами.

– Ладно, не будем спорить, раз с нами, то наш. Придет час – все тебе поверят.

Андрей Андреевич косился на скопище партизан, думал: «А ить прав был Федька, весьма прав. Что бы я смог сделать супротив этой банды? Жамкнули, и нет меня, а со мной и хутора. А так я при деле, опять же, командир. Только дурак может пойти супротив народа. Бережнов, будто и ничего мужик, а пошел против народа. Эко всё запуталось. Может быть, надо быть с Бережновым? Нет, не подходит. Только с народом, а это значит – с Россией…»

Командиром сводного отряда избрали Степана Глазова. Бывший фронтовик, честный и понимающий мужик, боевой солдат, при Георгиевских крестах. Начальником штаба – Петра Коваленко. Создали революционный комитет, куда вошел и Федор Силов.

Ночью 4 марта отряд вошел в Ольгу. Внезапность восстания обезоружила милицию. Она сдалась без боя. Однако лесничий Ильин и начальник поста успели передать депешу генералу Розанову о восстании. Розанов немедленно выслал карательный отряд, чтобы раздавить повстанцев, ибо пост Ольга имел стратегическое значение для белых.

Ольгинцы призвали на помощь тетюхинцев, кавалеровцев, божьепольцев. Все сёла отозвались на призыв, спешили на помощь ольгинцам. Шел из Тетюхе отряд Сержанта, спешил со своими Федор Козин, торопил кавалеровцев Иван Храмцов.

Восставшие взяли в плен начальника почты, лесничего, всю милицию и геолога Ванина. Последний, когда его арестовывали, удивился:

– А меня-то за что? Я ведь не воюю против народа, я всего лишь горный инженер.

Федор Силов ответил:

– Не волнуйтесь, Борис Игнатьевич, мы вас взяли как заложника, если кто-то из наших попадет в плен к белым, то разменяемся.

– Но я мог бы больше сделать, если бы был с вами, мог бы и командовать.

– Я не против, даже уговаривал наших, чтобы вы встали в голову восстания, но наши сомневаются, мол, белая кость, то да сё.

– Но вы-то мне верите? Вы ведь знаете меня, пусть я даже либерал, но когда дело касается убийства наших людей, то здесь не до либерализма.

– Я вам верю больше, чем себе. Полковник – не солдат, мог бы дать дельный совет. Но я не смог доказать нашим, все считают себя почти генералами.

– Послушайте, Федор Андреевич! Боюсь, что предчувствие на сей раз меня не обманет.

– Что вы, Борис Игнатьевич, доведут наши вас до нашего хутора, посидите под стражей, только и делов. Не бойтесь, – подбодрил друга Федор Силов.

В тихий предрассветный час 5 марта в бухту Ольги втягивались два парохода, «Георгий» и «Байкал». На них затаились четыреста солдат и сорок офицеров.

Полковник Сабинов пытался рассмотреть берег, окутанный плотным туманом, за которым, несмотря на ранний час, уже, наверное, курились дымы над избами, шла пока ещё мирная жизнь. Пристани не было, отдал приказ высаживаться с вельботов.

Партизаны, вооруженные берданами и дробовиками, заняли оборону. Целый день шёл бой против вооруженных иностранным оружием солдат и офицеров. Наступавших поддержала корабельная артиллерия. Снаряды взметали землю, разбрасывали бревна строений. У партизан не хватало патронов, гранат. Решено было сменить тактику: уйти в сопки. Оттуда они меткими выстрелами «снимали» карателей. Назвать это боями было нельзя, это было что-то похожее на охоту человека на человека. За день и ночь партизаны убили до полусотни солдат и офицеров, ранили до сотни. Сами же потеряли трех, ещё один был легко ранен да двух белые взяли в плен. Столь малые потери объяснялись тем, что белые искали партизан в сопках, а те били из-за укрытий, зная местность, все складки гор и распадки.

Однако в начале этих боев партизаны дрогнули, даже струсили, а кое-кто сделал вид, что растерялся. А «растерялся» Андрей Андреевич Силов. Когда каратели высадились, начали поливать деревню из пулеметов, он наспех начертал записку, передал ее сыну Николаю. Тот прочитал, усмехнулся, там было написано: «Приказываю расстрелять заложников, где догонит конвой эта записка». Подпись неразборчива.

Николай Силов пришпорил коня, погнал его по тракту. Наконец-то можно будет свести счеты с нелюбимым Ваниным.

На перевале перед деревней Серафимовкой догнал конвой. Сунул записку начальнику конвоя и, не слезая с коня, первым выстрелил в Ванина. За его выстрелом загремели заполошные выстрелы конвоиров, пленные бросились врассыпную. Но куда там! Это были не просто конвоиры, это были старики, бывалые стрелки-охотники. Успели убить тринадцать человек, только четверо смогли убежать через заросли.

Ванин, раненный в живот, встал на колени, грустно посмотрел в глаза Николаю, с болью сказал:

– Исполнилась твоя мечта, Николай Андреевич, убил. Но будь человеком, добей. Больно, спасу нет.

Невольно вспомнились слова Арсеньева: «Революции не делаются в белых перчатках, все они кровавы. Если кого-то из нас и заметёт, пусть неправедно, все равно нас не забудут потомки…»

– Добью, обязательно добью, белая сволочь, – зло, с нескрываемым торжеством прошипел Николай и опустил тяжелый приклад винтовки на голову великого геолога. Хрустнул череп, как каленый орех, забился Ванин в смертельных конвульсиях. Умер. Умер не только ученый, не только человек, который жил и работал ради России, народа российского, но и большой друг этих гор. Умер, унося тысячи тайн, о которых даже не знал проспектор Федор Силов. Ведь Ванин был не только рудоискателем, но и обладателем бесценных геологических карт. Умер таежный человек…

Конвоиры не стали хоронить расстрелянных, заспешили назад, чтобы пострелять в беляков.

Лишь вечером, когда штаб партизанских отрядов перешел в Серафимовку, штабисты узнали о расстреле заложников. Кто приказал их расстрелять? Удивился начальник штаба Коваленко, пожал широкими плечами Степан Глазов, а Федор Силов резко вскочил, роняя табуретку, закричал:

– Такое мог сделать только наш враг! Двое в плену, на какой шиш их будем обменивать? Ведь мы решили судить только лесничего и почтаря, остальных отпустить, тем более милиционеров. Сами их ставили на те должности, сами же… Жив ли Ванин? Убит! Кто убил? Кто был в конвое?

– А чёрт его знает, – ответил Глазов. – Кого-то назначали, а кого – убей, не помню.

– Разыскать конвойных! – приказал Коваленко.

Но все тщетно. Конвоиров не отыскали, выходило, что сами заложники покончили самоубийством.

Федор вскочил на коня и погнал его на хутор. Чуяло его сердце, что эта работа отца. И даже не удивился, когда увидел отца с ломом в руках, который взламывал сейф в домике Ванина. Усмехнулся и с горечью сказал:

– Пустая затея, тятя, Ванин не такой дурак, чтобы хранить в такое время в сейфе дорогущие карты.

Андрей Андреевич выронил лом.

– Это ты приказал убить Ванина?

– Ну, я. Но итъ я хотел как лучше, теперь карты наши, наши месторождения, всё наше. Продали бы новой власти… Ить это большущие деньги…

– Садись. Прав ты, что тебя и сто революций не переделают. Тебя надо просто заново родить. Прав? Остался ты самим собой, а ведь народ тебе поверил. Боже! Убить такого человека! Как я согласился на арест Бориса Игнатьевича? Надо было отправить его на наш хутор, и никуда бы он не убежал.

– Я бы его здесь убил, но допреж бы выдрал из рук карты.

– Значит, эта задумка ненова? Все понятно. Слушай, может быть, и меня следом за Ваниным, ведь у меня тоже есть свои карты, а?

– Ты еще сгодишься.

– Тогда вставай к стенке, тятя, задумал я тебя убить, чтобы самому жить, чтобы другие жили.

– Это пустое, сынок. Оглянись назад, ты только собираешься выстрелить в меня, а тебе уже целятся в затылок.

– А, это ты, Николай? Значит, сговорились? Ваша взяла, а если я об этом доложу командирам, что вы и кто вы?

– А кто тебе поверит? Мы с Ваниным друзья до гроба. Я, Силов, самолично собрал отряд и бью беляков, все закрома открыты для партизан. Договорился с Юханькой, что он подбросит нам пару сот винтовок, с ним же заключил договор, что при случае он поможет бить беляков. Вы просто не поняли Юханьку, прогнали, а здря. Мог бы здорово сгодиться.

– Если на нашей стороне будут воевать хунхузы, тогда это уже черт знает что! – вскипел Федор, сильно ненавидящий хунхузов. – Я бил того Юханьку и буду бить!

– Теперь уже не будешь! Юханька поистине стал красным. Под Пфусунгом разбил отряд белых. Дал слово быть с нами, на то согласны Коваленко и Глазов. Ну хватит, решай: либо ты молчишь, либо мы порешим тебя и бросим в тайгу на расклев воронам. Ты первый поднял руку на отца, последним решать буду я.

– Ваша взяла. Но карты вы зря здесь ищете. Ванин их спрятал в тайге, а где, я тоже не знаю.

– Жаль, что не знаешь, искать будем.

И опять шумел и матерился хутор. Андрей Андреевич только успевал подавать команды, кого напоить, кого накормить, сколько отпустить овса коням…

Посланные Розановым для усмирения партизан пароходы снялись с якорей и ушли в море. Не век же сидеть здесь. А небольшое селение Св. Ольги, по постановлению Временного правительства в августе семнадцатого получившее статус города, снова было занято партизанами.

21

Кипела Русь. Стреляла Русь. Отхаркивалась кровью.

В одном из боев Устина ранили, пуля обожгла руку, прошила ухо Коршуну. Стреляли сзади. Могли и убить. Ширяев дрался с Шевченком, который превосходящими силами партизан легко выбил Ширяева из Анучина. Попытки вернуть село не увенчались успехом, селение осталось в руках партизан. Ширяевцы закрепились в Ивановке, в полутораста километрах от Владивостока, ждали подхода японцев, чтобы общими силами накатиться на партизан. А пока шли бои, были тяжелые стычки.

Устин ушел в разведку под Анучино. Подходили японцы, надо было знать о намерениях противника. Стоял жаркий июль 1919 года. Домой бы, дом рядом! Кажется, за один бы день те пятьдесят верст одолел! Отдохнуть бы от побед и поражений, помахать бы косой по росным травам, а после сытного обеда подремать в тени… А тут снова разведка, снова кто-то падет от пуль, оросит травы липкой кровью.

Сколько он за годы войны сделал разведок, а что с того проку? Если эта не состоится, белым не будет ни легче, ни тяжелее. Будут биты, хоть убейся сам. Устин приказал спешиться, пустить коней попастись.

Подсел Туранов, лениво мял картуз в заскорузлых руках, тех руках, от которых много осталось валяться на земле голов – русских и чужеземных.

– Ну что, Туранов? Чего мнешься?

– Уходить надо отсель, Устин. Уходить с повинной к партизанам.

– Уходить? А вчера Шевченок расстрелял взятых в плен десять офицеров и пятерых солдат. Пошли, хоть умрем от пуль красных. Чудак, ведь здесь все полюбовно, все взаимно: мы – их, они – нас. А уж нас с тобой Шевченок теперь своими рученьками расстреляет. Это уж как пить дать.

– Сам подумай: белых бьют, японцы тоже не засидятся. Им бы в своем доме все привести в лад, своих бы усмирить: то рисовые бунты, то манифестации против этой войны. Может, уйти в Китай? Что-то нам надо делать. О себе подумать надо.

– А ты что думаешь, я живу без дум? В море нас столкнут, это точно. Бежать в чужие земли – душа не лежит. Ширяев говорит солдатам, что мы народная армия, а мне говорит, что мы армия грабителей и убийц. Он тоже думает, но не все думы и не каждому выкладывает. Как все в этом мире, живёт двумя душами: одна для друзей, другая для народа. Все врут и при этом своему вранью верят. Что эти призывы, воззвания? Думаешь, они писаны от чистого сердца? Черта с два! Тот, кто их писал, написанному ни на йоту не верил. Может быть, и сам после удивлялся: как это он смог так складно соврать?

– Так ты-то хоть не ври, не ври нам и себе! – впервые грубо заговорил с Устином Туранов. – Мы – твои друзья. Не люби мы тебя, то давно бы бросили и ушли к красным. Этим и держишь!

– Прости, Игорь, я не понимаю тебя. Ведь мы обычные головорезы. Кто нас примет?

– Примут. И там найдутся друзья, не все же враги. Конечно, за прошлое придется отвечать.

– Платить придётся, шибко платить.

– И ведь мы не такие уж дураки, чтобы верить воззваниям разных проходимцев, а запутаться – запутались.

– Запутались по самую маковку, а как распутаться, того не ведаю.

– Уходить надо к своим, к Шевченку уходить. Должен же он нас понять?

– Ох, Туранов, трудно ему будет нас понимать! Трудно. Он-то знает, что мы не мужики-партизаны, мы старые воины, саблю умеем держать, стрелять тоже ладно приноровились. Может быть, нам разбежаться по домам? Парни наши все из этих краев, твой дом рядом, мой и того ближе.

– Нет, Устин, разбегаться нам не след. В единстве наша сила. Так говорил Колчак, так говорим и мы. Кто-то покажет на тебя пальцем, и нет Бережнова, как и меня.

– А как наши парнищи?

– Готовы хоть завтра ринуться за тобой в тайгу. Если не примут партизаны, то так и будем воевать против белых, кровью свою вину искупать перед народом. Дай команду, за тобой пойдут до единого! Боишься, что грехов много накопилось? Бунтанули, били тех и других, так продолжим тот бунт. С тобой не должны пропасть. Перед Богом легко отмолиться, труднее будет это сделать перед народом. Но надо.

– Хватит, Туранов, воду мутить. Никого я не боюсь, вот по дому соскучился – это да.

– Был средь нас один партизан, звал к себе, мол, все будете прощены, ежли будете с нами. Даже офицеры прощены.

– Мы с тобой такие же офицеры, как наш Ширяев – император. Мы были черной костью, ей и останемся. А звания наши в боях добыты.

– Это так. Ты мужик, мужиком и остался, заботишься о нас, о своем коне. Завоеватели вона чапают, – показал рукой Туранов на японцев, что шли строем по тракту, отмахиваясь от гнуса веточками…

Затрусили сильные кони навстречу японскому отряду. Офицер, что ехал на коне впереди отряда, махнул рукой, чтобы русские конники дали дорогу. Но Устин, будто не заметил сигнала, ехал посредине тракта, направил Коршуна на офицера. Японец что-то закричал, выхватил самурайский меч и направил коня на Устина. Взмахнул мечом, как игрушечной сабелькой. Устин вздыбил Коршуна, коротко взмахнул клинком, и покатилась голова завоевателя по пыльной дороге.

– Барсука! А-а-а-а-а! – закричали японцы, заклацали затворами. Но уже было поздно. Конники врезались в гущу солдат, начали гулять их клинки и сабли по бритым головам. Враз все смешалось, перекрутилось. Слились воедино выстрелы, стоны людей, храп коней…

– Бога мать! Руби пришельцев! Ромашка, прикрой Туранова! Не отпускайте ни одного, руби всех дочиста! – кричал Устин.

Японцы в панике бросились в тайгу, ища в ней спасение.

– Туранов, жив? Ромашка, Гребнев?

– Все живы, господин есаул. Ну, что будем делать?

– Похороним своих, тронем к Ширяеву.

– Может, в тайгу?

– Нет, Туранов, нет. Не будем спешить.

– Но ведь за это нас могут…

– Могут. Но и им никто не дал права размахивать мечами на нашей земле. А потом, у меня есть задумка, если уж идти в тайгу, то надо не малым числом, а армадой. Тронули!

Потянулись в Ивановку. С пригорка видно было, как на берегу речки выстроился отряд палачей. Значит, кого-то снова расстреливали. Это излюбленное место, где Ширяев расстреливал большевиков. Устин бросил к глазам бинокль, подался назад в седле, будто его кто ударил в грудь: покажись ему, что среди расстреливаемых была Груня. Та же длинная тугая коса, которую она в минуты волнения то заплетала, то расплетала, даже тот же сарафан, в котором она в давние времена убегала из Каменки. Тронул Коршуна, тот сразу взял с места в галоп, птицей стлался над землей. Каратели уже вскинули винтовки. Сейчас офицер взмахнет белой перчаткой и… Грохнул залп, гулким эхом покатился по долине, припал к низким сопкам, взвился в небо. Каратели бросились к своим жертвам, чтобы кого-то доколоть штыком, с кого-то содрать кровавую рубашку, выбить золотые зубы, сбросить расстрелянных с обрыва в речку. Дело знакомое, хотя и страшное.

Бережновцы смяли карателей. Сочно, с каким-то хрустом врезались сабли в тела, с тупым грохотом катились головы по речной гальке. Минута, другая – и те, кто убивал, лежали убитыми на берегу спокойной, как озеро, речки.

Устин спрыгнул с коня и склонился над женщиной. Потемнело в глазах, красные круги поплыли перед ними. Закачался. Застонал…

В деревне тревога. Ширяев на черном арабе выскочил на пригорок, все сразу понял. Увидел Устина, убитых карателей. Значит, Устин изменил.

– Туранов, женщину в седло, с тобой Ромашка, а этих я придержу. Уходите берегом речки, у первой развилки ждите.

– На коня! Сабли к бою! За мной!.. Ра-а-а-а-а-а!

Устин Бережнов бросил своих разведчиков против Ширяева. Двадцать – против почти полутораста. Началась неистовая сеча…

Позже, изрубленный, но не убитый Устином Ширяев, очнувшись, скажет: «Такого боя я сроду не видал. Никому бы не поверил, что горстка головорезов сможет начисто расколотить большой отряд. Так могут драться только русские мужики, которые доведены до полнейшего отчаяния… Мы довели. И не устоять нам…»

Бережновцы дрались умело, без заполоха, где надо, прикрывали спины друг друга. Вот и тогда, когда не было с Устином Ромашки и Туранова, его прикрывали трое, тоже рубились, а уж он рубился, как чёрт, как спущенный с цепи зверь.

Конечно, Ширяев преувеличил, ведь дрался этот отрядик против тех, у кого только пробивался пушок на губах. Дрались те, кто прошел горнило двух войн. А эти, наряженные в казаков, саблю-то толком не умели держать. Было, как позже скажет Устин, обычное убийство малолетних, что собрал вокруг себя Ширяев, или старцев, которые забыли, какой стороной сабля режет.

Бережновцы дрались за поруганную честь, за обман, за свое неизвестное будущее.

Побежали казачата и казаки. Устин остановил отряд. Вытер о штанину клинок, не заржавеет. Приказал отходить. Преследовать некого. Эти будут теперь бежать, пока не падут кони от запала.

Устин придержал разгоряченного коня над Ширяевым.

– Голова у тебя думающая, если жив будешь, может, где и сгодится. Хотел оставить без головы, но так и быть…

Отряд догнал Туранова и Ромашку.

– Ну, как она?

– Оклемалась на чуть, сказала, чтобы мы ехали вскорости на Анучино. Она из отряда Шевченка. Разведчица. Прихватили белые.

– Как звать?

– Не спросили, снова памороки потеряла.

– Да, Груня, вот где нам довелось встретиться – не в доме, не в тайге, а на дороге войны…

– Груня! Так это она? – дернулся Туранов.

– Она, братцы, она – моя первая росистая любовь.

Бережнов много рассказывал друзьям о Груне. Обычное дело, ведь фронтовики знали друг о друге всю подноготную.

– Куда ранена?

– В грудя. Не жилица.

– Ромашка, вся на тебя надежда, бери моего Коршуна и гони что есть духу в Анучино. Здесь нет другого коня, чтобы скоро сбегал туда. Тащи сюда хирурга, фельдшера ли. Мы будем следовать за тобой. Да смотри не попади под пули партизан. Шибко гони. Конь выдержит, на сто рядов испытан.

Скоро топот копыт затих на таежной тропе. Конники сорвали с себя погоны и последовали за Ромашкой. Но недолго гнал Коршуна Ромашка, у Медвежьего ключа его перехватили партизаны. Спе́шили. Начали допрос. Ромашка поспешно рассказал о расстреле партизан, о спасении разведчицы Груни, просил послать лекаря к отряду, что ведёт сюда Бережнов. Остальных не удалось спасти. Убиты.

Подъехал Шевченок. Ромашка снова повторил рассказ. Шевченок хмуро бросил:

– Врешь ты все, Ромашка! Груня уже в нашем отряде.

– Тогда ошибся Устин.

– Там Устин? Нет. Устин не мог ошибиться. Значит, Устин еще жив. Живучи вы с ним. Горохов, Семин, Шилов, на конь! Будете сопровождать доктора. Мы вас прикроем. Я знаю Устина, на подлость не пойдёт, но люди меняются. А вдруг засада?

– Кто вы? – сурово спросил Ромашку Никитин.

– Мы были белыми, а сейчас не знаем, как себя и назвать.

– Это вы разметали отряд японцев у Тигрового ключа? – спросил Шевченок.

– Мы. Дорогу не уступили, вот и схватились. Чуток подрались с Ширяевым, Устин, кажись, его ладно поискромсал.

Груня открыла глаза. Долго затуманенным взглядом смотрела на человека, который склонился над ней, плотно закрыла веки, открыла, чуть вздохнула, прошептала:

– Устин, неужели это ты? Господи, услышал мои молитвы, хоть перед смертью дал свидеться. – Крупные слезы выкатились из уголков глаз, пробежали по щекам, остановились на шее, где часто-часто билась жилка. – А может быть, мне это мерещится?

– Нет. Это я, Груня. Прости, чуть опоздал. Лежи. Мы послали за вашими, может, доктора пришлют. Угнал Ромашку, теперь Туранов уехал. Везти тебя нельзя. Крови много уходит. Жить будешь, должна жить. Пуля прошла навылет. Груня, Груня, бедная моя Груня… Ты, кажется, говорила, что можно любую птицу поймать, а счастье не каждому в руки дается. Не шевелись. Лежи, Груша, лежи.

– Где ты был?

– Воевал, и до сих пор воюю.

– Слышала я, что ты до полковников дослужился?

– Не дослужился, а довоевался. Молчи, потом, если дадут ваши, поговорим.

Отряд Бережнова легко был взят в кольцо. Вперед выехал Шевченок, с ним Никитин.

– Ну, здоров ли был, Устин Бережнов?

– Как видишь, Гаврил. Доктора надо, Груня умирает.

Груня снова потеряла сознание. Посерело лицо, заострились черты лица.

– Вышнегорский, осмотреть раненую. А вам придется сдать оружие.

– Как же сдать? – удивился Бережнов.

– А так и сдать, вы взяты в плен, беляки, вон от погон еще следы остались, – закричал Никитин.

– Но ведь мы шли к вам, чтобы вместе с вами воевать.

– Чтобы завтра предать нас? Знаем мы вашего брата! – продолжал шуметь Никитин.

– Да, Устин, придется сдать оружие, это комиссар Приморского правительства, – с кислой миной проговорил Шевченок.

– Сдадим.

– Кто у вас офицеры? – наступал Никитин.

– Я есаул, – шагнул вперед Устин.

– Я штабс-ротмистр, – встал рядом с Устином Туранов.

– Я поручик, – подошел к друзьям Ромашка.

Начали выходить прапорщики, подпрапорщики, унтер-офицеры. И оказалось, что в этом отряде нет рядовых.

– Прекрасно, – многозначительно протянул Никитин.

– Доктор, ну как, будет жить? – спросил Шевченок.

– Будет. Хотя всякое может быть.

– Это самая боевая у нас разведчица. Наши глаза и уши. Спасибо за спасение!

– Своего человека спасал, – погрустнел Устин.

Груню перевязали и увезли на одну из таежных баз. Бережновцев же окружили тесным кольцом, даже отняли коней, пешком погнали в Анучино. Молчал Устин, молчали его друзья. Не пытался заводить разговор и Шевченок. Только Никитин с ненавистью посматривал в сторону Бережнова, что-то ворчал себе под нос.

Вечерело, Шевченок приказал свернуть с тракта и встать на ночлег. Развели костры, пустили коней пастись. Шевченок о чем-то долго спорил с Никитиным. Даже поругались. Никитин отошел к другому костру. Шевченок сел рядом с Устином. Вздохнул, тихо сказал:

– Сегодня ночью Никитин настаивает вас расстрелять.

– Почему же ночью, когда это легче сделать днём? – усмехнулся Устин.

– А ты не усмехайся, Никитин облачен властью, а я всего лишь командир. А почему ночью – у него надо спросить.

– Ну и дальше?

– Дальше я вас должен расстрелять. Хотя наши партизаны против вашего расстрела. Тебя многие узнали, многие помнят, что кого-то ты спасал, кому-то помог. А Никитин настаивает. Может быть бунт.

– А что же дальше? Уж договаривай.

– Уходи отсюда, Устин, своих уводи. И за Груню, и за твою былую человечность я не могу поднять на тебя руку. Что ты делал все это время, я не спрашиваю.

– Как ты, как все: убивал врагов своих. Но не помню случая, чтобы кто-то пришел к нам, а мы после этого ставили бы его к стенке. Мы принимали в свои отряды, вместе воевали. Давай уж честно: вы расстреляете и запишете, что прихватили белых… Но ведь мы сами сдались, сдали оружие на милость победителей. Это нечестно. Не верите? Предадим? Плохо делаете. Я читал Ленина, так он говорит, что надо верить тем, кто перешел на нашу сторону. Верить и извлекать пользу из белых генералов и адмиралов. А вы? Ладно, не будем спорить. Отпустишь – в ноги поклонимся, не отпустишь – бог тебе судья.

– Отпущу. Выставлю охрану из надежных ребят, они проспят вас.

– Коршуна отдай.

– Может, оставишь?

– Ты бы согласился оставить, если бы с конем прошел всю землю русскую? Друга бы оставил?

– Ладно, быть по-твоему. Но оружие не проси, единственно, что верну тебе – это золотое оружие за храбрость, кресты тоже, всем верну кресты. Знаю, как они добывались.

– Ну спасибо, Гаврил! Я думал, ты хуже, а ты большой человек.

– Обычный. Ты спасал меня не раз, дай и мне хоть раз тебя спасти, второй раз уже не буду. Квиты, на том и точку поставим.

– Как же Груня? Ить я могу ее больше не увидеть.

– Можешь больше не увидеть. А потом, Устин, она замужем, ты женат. Все быльем поросло. Забудь ее, а если можешь, то и прошлое.

– Прошлое не забывается. Еще раз кланяюсь в ноги за доброту твою. Ну куда же нам податься? Кем нам стать?…

Прокричала сова. Следом загремели выстрелы, затрещала чаща, топот коней по торной тропе удалялся. Никитин палил в воздух, орал истошно:

– Измена! Бога мать, всех перестрелять! Ловить! Убить!

На что Шевченок спокойно сказал:

– Убежали, – знать, молодцы! Ты не ел с ними пересоленную кашу на фронте, а я ел. Потому молчите и не полошите народ.

– Да я вас!.. Да вы!.. – задыхался Никитин.

– Вот такие, как вы, и портите всю обедню. Пришли люди с чиста сердца, а мы их в распыл. Прав Бережнов, что нам надо много и внимательно читать и слушать Ленина. Кто с нами – тот наш. Потому не кричите. Только по вашей вине ухлопали многих большевиков. Будь вы умнее и смелее, то этого бы не случилось.

– Молчать! Как вы разговариваете с комиссаром?

– Как подобает честному человеку разговаривать.

– Приказываю догнать и перестрелять вражин!

– Догоните. В тайге, да еще Устина Бережнова догнать, хоть он и без оружия, – все равно что иголку в стоге сена искать.

22

Безоружный отряд шел через тайгу. Впереди Устин, следом, цокая подковами по камням, тянулся Коршун, а за ним бережновцы. Устин знает тайгу, ведет отряд на родину. Только его верный Коршун не ведает, куда бредет его усталый хозяин. Пять лет они носились по полям сражений. Коршун был дважды ранен, но поправлялся и снова нес хозяина в бой.

Сейчас все обескуражены. Каждый думал, что их встретят, пусть не с распростертыми объятиями, но по-человечески, поверят в доброе их намерение, дадут возможность искупить вину кровью. Но не получилось. А как встретят их в родных местах, дома? Устин всем предложил рассасываться по тайге и расходиться по домам. Но пока все шли за ним, безоружные и какие-то помятые. Эта горсточка бывших фронтовиков, бывших белых, а теперь не знающих, чьи они, была до последнего вздоха предана Устину. А что он такого сделал для них? А ничего, просто был добрее других, где можно, спасал от самодуров-офицеров, делил пополам радость и горе.

Скоро покажутся скалистые, обрывающиеся к воде берега Улахе. Оттуда рукой подать до Каменки. Как там деды? Ждёт ли его Саломка? Но уж тесть-то будет рад, что вернулся с Коршуном. Щедрым оказался старик, в ноги стоит ему поклониться: отдал в кровавое пекло такого коня, что десятки раз выносил из смертельной сечи, много раз отводил смерть.

Его друзья чуть поотстали. Тянутся за командиром. Теперь они уж точно ничьи, а банда зеленых. Поймают японцы, белые ли, красные ли – всюду смерть. Закрутила житуха, кто теперь ее раскрутит? Друзья чуть приуныли, бредут, как неприкаянные, тяжкие думы одолевают, а в тех думах отверженность, отрешенность. Оружия бы им достать, сразу бы взбодрились.

Как быть с Саломкой? Годы вытравили зачатки любви. А потом эта встреча с Груней… Дурная встреча… Хоть и сказал доктор, что будет жить, что-то не верится, от таких ран и мужики умирали, а тут баба… Умрёт, но и мёртвая будет стоять перед глазами, заслонять Саломку собой.

Не спешили, будто их отправили на таёжный отдых. Останавливались на берегах обмелевших речек, ловили рыбу руками, жарили на кострах, лениво ели. Чаще молчали, тайком поглядывали на командира. Устин хотел снять с себя это звание, но друзья запротестовали.

Еще верст сорок, и они у Устина в гостях. А дальше что? Растекаться всем по домам? А может быть, где-то схорониться, убежать куда-то, чтобы никто не признал, не напомнил бы о прошлом? Но куда?.. От себя и своих дум не убежишь. Тропа стала шире. Рвануть бы галопом… Но куда спешить? К смерти не торопятся.

Пустили конники своих коней и прилегли вздремнуть. Даже постов не выставили. А чего их выставлять, без оружия они уже не воины. Все спали вповалку.

Партизаны осторожно окружили спящих, винтовки наперевес, затворы на боевом взводе.

– Встать! Руки вверх! – закричал суетливый командир партизанского отряда.

Вскочили пленники, по привычке схватились за те места, где висели сабли, револьверы, устало опустили плечи. На конях, а без оружия. Кто они? Устин горько усмехнулся. В таком положении он еще не был. Хотя при нем сабля с золотым эфесом, раззолоченный револьвер, но обойма пуста. Расслабил тело. Поделом. Не надо было предавать своих.

– Беляки, гля, еще места, где были погоны, не выцвели. В распыл пустим! Бросили и ушли. Ясно, мол, моя хата с краю – я ничего не знаю. А что раньше творили, то забыли!

– Неможно так, надо ждать заглавного командира или комиссара, – заступился за пленных бородач. – Тогда и будем разговор вести.

– Хэ, а мы что, не командиры? В распыл, и баста. Эко крестов понацепляли. Сорвать, бросить в речку! – продолжал кричать и суетиться командир.

– А ты их добывал? – спросил Устин. – Нет? Тогда с чего же срывать-то? Я тебе их так отдам, ить там золото, серебро, всё когда могут сгодиться, хоть зубы золотые за наш помин вставишь.

– Погодите, ить это же Устин Бережнов! Это же герой «дикой дивизии», шляпы!

– А ты кто?

– Я бомбардир-наводчик, служил в одной батарее с Петром Лагутиным. Горченко моя фамилия. Это вы однова спасли нас от германцев. Да и вдругорядь спасли, ить вместе мотались по-за фронтом.

– Хватит балаболить, в распыл, и баста! Есть такой приказ, чего же мешкать, – выхватил револьвер командир.

– Да брысь ты! – рокотнул саженного роста Горченко, выбил револьвер, еще и под зад дал командиру. – Балаболка! Повоевал бы с ихнее, тогда бы шумел. Дай дураку оружие, он и почнет им махать, как ребенок ножом, альбо себе глаз выколет, альбо сестру зарежет. Ить на фронте ни часу не был, а туда же – берется судить людей. Побывал бы там, – махнул рукой Горченко на запад, – то по-другому бы судил люд. Сейчас к каждому человеку нужен тонкий подход, все измотались, до смертушки устали. Пошто без оружья-то?

– Сдали партизанам, они нас отпустили по домам. Да только зря, вижу, мы его сдали. Сейчас могло бы сгодиться.

– Без оружья сейчас человек, считай, гол. М-да.

– Навоевались досыта. Думали, что никто здесь не тронет, – чуть врал Устин. – Как там наши?

– У наших беда. Ворвался к нам Зоська Тарабанов, всех, кто за красных, кто за белых – согнал в один амбар, твой отец тоже там, теперь изгаляется, хлещет плетьми, пытает. Твоему отцу тоже мозга вправил, говорят, так избил, что еле жив. В Каменке больше чем полдеревни арестовал. Вот и мечутся сейчас Лагутин с Шишкановым, чтобы собрать народ да вызволить арестованных, дать бой Тарабанову. А тут народ охлял, трусит. В Яковлевке стоят японцы. Туго с оружием, молодежь, что при винтовках, разбежалась по тайге.

– Прав оказался Ширяев, что не пахать мне мирно землю, пока не будет мира на ней. Оружие бы нам, показали бы мы тому Тарабанову. Но где его взять? Черт!

– Немного же вы повоевали бы против Тарабанова, ежли у него за четыре сотни. Да все злющие, да все фронтовики. Насилуют, грабят, водку жрут.

– А ведь я признал тебя, Устин. Под Раздольным вы нас растрепали, сорок человек взяли в плен и всех в распыл, – надвинулся другой партизан.

– Да хватит вам старое вспоминать! В распыл, в распыл – будто мы того не делали и не делаем.

– Да не к тому я. То пустил в распыл Ширяев, а Бережнов взял да и отпустил нас на все четыре стороны. Оружье приказал побросать в речку. С тем и ушли.

– Это он готовил себе отход, – зашипел снова неудачник-командир.

– Ну, здоро́во, сват, – вышел вперед Макар Сонин, который прятался за спинами других партизан. – Я тоже помню тебя, как ты нас с Гадой трепанул в Забайкалье. Вот видишь, как: куда бы ты ни подался, везде тебя с обеих сторон помнят, одни по-доброму, другие по-злому.

– Здорово, Макар Алексеевич. Вот дела-а. Ты откуда? Как сюда добрался? Я, видишь, годами добирался. Ну вот, кажется, и добрался.

– Да уж вижу. Я тоже годами добирался, а пришел домой, меня тут же под ружье, снова под ружье. Американцы нас спасли из «эшелона смерти», некоторые из них подались к нам в партизаны. Попали в отряд Шевчука, тот пленил нас. Мериканцев тотчас же выгнал, мол, не нужны мне соглядатаи в отряде, не поверил, что они от души шли воевать против белых, нас токо подержал чуток, выяснил, кто и откуда, потом прогнал домой, мол, кто был с мериканцами, тот уже наполовину шпион. Вот и все. Отвоевался, так ты думал? А я думаю, что та война только началась. Тебе уже сказали, что и как дома. Тарабанов ошалел, мстит нашим за отца, за свое прошлое мстит.

– Ну а ты, Макар Алексеевич, что будешь делать с нами?

– За прошлое поставил бы к стенке, а сейчас и сам не пойму, где прошлое, а где настоящее, кому достанется будущее. Мир, держи руку! Если нашлось два разумных, то найдется и третий. Опустите, парни, оружье. Кто пал на колени, у того нет ножа. Верните золотое оружье есаулу, до этого, кажется, ты званья дослужился?

– Да. Будь злее, мог бы стать и генералом. В такую коловерть только и хватать чины, – спокойно усмехнулся Бережнов.

– Наши едут, сейчас все и рассудим.

По тропе трусило десяток всадников, хоть и отпустил бороду Шишканов, но Устин узнал его. Он был все в той же затрепанной шинелишке, хотя стояла жара. Кажется, стал чуть шире в плечах, лицо озабоченно-суровое, под глазами чернь. От забот, наверное.

– А-а, Устин! Вернулся блудный сын в отчий дом. Здорово! – подал жесткую руку. – Чей будешь-то? Вижу, наши вас взяли?

– Безоружных и младенец возьмет, – усмехнулся Устин. – А уж чьи мы, того и сами не знаем. От одного бережка оттолкнулись, а другой бережок не принял нас, вот и остались посередке.

– Где оружие?

– Шевченок отобрал. Шли к нему, но не принял.

– Дурак! А ведь вы с ним немало каши выхлебали. Не поверил?

– Да нет, он-то вроде и поверил, но не поверил большой начальник Никитин.

– Знаю я и этого дурохлёста. Не раз встречался и воевал с ним словесно. Таким же и остался: видит в людях только врагов, а там, где надо их видеть – отворачивается. Ну вот что, другой берег вас принял, надо спасать арестованных. Зря многие погибнут. Уберите ружья. Садись, казаки, ноги не казенные. Сейчас Петро приедет, всё и обговорим. Утонуть в этом омуте легко, тем более таким, как ты. Тарабанов стариков Лагутиных повесил, еще сколько засекет или повесит, то никто не знает. Душу свою зверскую, знамо, отведёт. Не разбирается, кто и чей – всех подряд. А ехал будто мобилизовывать наших в армию Колчака.

– Да что там Колчак! Колчак – уже пропетая песня. Может, еще с полгода продержится на нем корона Верховного Правителя. Кто только ту корону потом поднимет?

– Как там генерал Пепеляев? Я ведь одно время у него воевал.

– Работает под демократа, а сам вешает тех, кто против. У него с Колчаком разлад намечается. В некоторых частях бродят эсеровские и большевистские настроения. Как бы и часть чехов на их сторону не склонилась. Пепеляев пытается что-то предпринять. Да там уж, конечно, изменилась обстановка. Ты лучше расскажи, что представляет банда Тарабанова.

– Окопались в Каменке, подходу нет ниоткуда. Четыреста человек отряд, двадцать пулеметов. Сила немалая. Как ее брать, ума не приложу. Пойти на пулеметы, то всех посекут. Да еще в Яковлевке японцы стоят – тут всего километров семьдесят, сам знаешь.

– Хорошо, командир, корми моих ребят, думать будем.

Приехал Пётр Лагутин, обнял Устина, будто и не было размолвки, загудел:

– Вот тебя только здесь и не хватает, почти все собрались в общий котёл. Сказывай, что и как…

Командиры о чем-то долго спорили и совещались. Небольшими группами, а кто и в одиночку, разъезжались люди из лагеря. Скоро он опустел. Осталась малая охрана да командиры. Но скоро приехал начальник штаба Иван Шибалов. Шумно здоровался с друзьями, обнял Устина, хмыкнув, спросил:

– Вот и встретились. Ну а как присяга?

– Изопрела, как рубашка, – ответил Шибалову Устин. – Бога забыли, чёрта тоже, стоит ли думать о присяге? Высшие офицеры забыли ее, что уж о нас говорить. Только вот…

– Всё ещё сомневаешься? Я, браток, тоже, во мне тоже сидит червь сомнения, но у баррикады всего лишь две стороны. Всё это объяснимо: мы просто устали от войн, а времени всё обдумать нет.

– Хочу на землю, чтобы в руках ее пересыпа́ть, а не топтать конскими копытами, дышать ее паром, духом земли дышать. Не могу больше воевать. Не хочу.

– А надо. Кто, как не мы, должны выручить от зверя свой народ. Выручим, а уж там решай сам, как и что. Неволить не будем.

– Но эту землю надо еще отстоять, – вставил Шишканов. – Вот и помоги нам ещё чуток, есаул Бережнов. Тарабанов – поручик, а вы есаул.

– Помогу, хотя бы за то помогу, что вы нам поверили. Обязательно помогу.

– Верим. Без веры в народ нам не жить.

– Я, побратим, может быть, и не поверил бы тебе, если бы не такое дело, – прогудел Лагутин.

Наплыла ночь. Звёзды пристально смотрели на людей, о чем-то тихо переговаривались. Люди и звёзды. Звёзды – величавы, грандиозны, а люди? А люди – песчинки. И вся эта война не больше, как мышиная возня на земле, война песчинок. Кому она нужна? Голодных можно было бы накормить и без Гражданской войны. Но кто их накормит? Сытый голодному не товарищ. Люди и звёзды… Что человек против звезды? Пусть он живет миг, но и в этот миг хочет остаться человеком, умереть человеком. Устин где-то читал, что звезда, может быть, умерла уже тысячи лет назад, а свет ее всё ещё продолжает струиться на землю. Может быть, этого хотят и люди, чтобы после них продолжал струиться свет еще тысячи лет? Может быть…

Шибалов предлагал план. Повернулся к Устину, спросил:

– Ты о чем думаешь? Почему не слушаешь, что я говорю?

– Простите, товарищ командир, задумался.

След и свет на земле. Смешно. Тайга и звезды. Умирают деревья, а тайга в целом остается. Умирают люди, а человечество живо…

Кичиги, или Коромысла, более известные как пояс Ориона, уже поднялись высоко. Предстоит еще один бой. Устин дал себе слово, что это будет последний в его жизни бой. Навоевался, пусть другие столько повоюют. Только вот ради чего воевал? На это Устин ответить не мог.

– Туранов, ты спишь?

– Нет, Устин Степанович, нет. Что-то не спится. Звёзды мешают спать, они здесь такие тихие, такие мирные, что кричать хочется.

Помолчали.

– Слышь-ко, Устин, а ить я того командирчика-то припомнил, он при мне вешал красных.

– Погоди, не Худолеев ли его фамилия?

– Он самый.

– Крикни Шишканова, – попросил Туранова Устин, а когда Шишканов подошел, спросил у него, где Худолеев.

– Убежал. Хотели его наказать за плохое обращение с вами, но убежал.

– Плохое обращение! – хмыкнул Устин. – Да это же вешатель из отряда Тирбаха. Боже мой, как все переплетается!

Шишканов тут же отдал распоряжение перекрыть все тропы, чтобы не дать проскочить к Тарабанову и не испортить намеченный план.

Поскакали кони, заспешили люди в ночь, под звезды, чтобы перехватить какого-то Худолеева. А что же делать?

Пришло росистое тихое утро. К этому времени уже привезли все необходимое для отряда Бережнова. Вооружили, достали погоны. В планы командиров никто не был посвящен. Все радовались, что партизанский отряд пополнился боевыми фронтовиками. И вдруг это тихое утро вздрогнуло от выстрелов, от разрывов гранат. Качнулись туманы, раздались заполошные крики:

– Бережнов предал! На конь! Лови предателей!

– Шибалов, бери конных, и в погоню! – кричал Шишканов.

– Вперед, ребята, вперед! – орал Шибалов.

Но где там разве могут крестьянские кони догнать боевых коней? Отстали. Шишканов матерился, рычал, даже чуть не заплакал. На него и других командиров сыпались угрозы, упреки, мол, кому поверили? Правильно хотел их поставить к стенке Худолеев.

– Ведут Худолеева! Ведут!

– Ну слава богу! – чуть не перекрестился Лагутин. – Черт с ним, с Устином, главное, Худолеева поймали, мог всю обедню испортить.

Короткий допрос, и в наступившей утренней тишине робко стукнул выстрел. Снова тишина.

Бережновцы уходили. Перед Каменкой Устин придержал коней, чтобы нацепить погоны, приободриться, выглядеть орлами, затем снова пустили коней в распластанном беге. Вслед стреляли красные.

Выстрелы и топот копыт подняли из окопов пулеметчиков.

Окоём рассвета всё ширился. Над головами бережновцев провел строчку пулеметчик, второй ударил в хвост, чтобы отсечь преследователей, бережновцы с ходу влетели в деревню. Их тут же окружили. Вперед вышел Тарабанов, приказал:

– Сдать оружие!

– Позвольте, что за тон? Смирно! Поручик Тарабанов, вы забываетесь! Вы что, ослепли? Не видите, кто перед вами?

– А, это вы, господин есаул. Прощу прощения, – картинно поклонился Тарабанов.

– Кончайте балаган! Прикажите поставить коней, накормить всех моих солдат! Ведите меня в свой штаб. Да вы пьяны, черт бы вас подрал! Я обо всем доложу командованию! Как вы выполняете приказ генерала Розанова? Думаете, удрали от Колмыкова, так здесь вас не найдут? Да возьмите себя в руки, пьянь кабацкая! Ведите в штаб!

– Круто берете, господин есаул, сила на моей стороне, – еще пытался грозить Тарабанов.

– Вот бумаги, читайте! – сунул пакет Бережнов.

Тарабанов прочитал бумаги, вскинул руку к виску, четко прокричал:

– Малинин, построить солдат, прибыл адъютант его превосходительства генерала Розанова.

– Вам что было приказано делать? Вы должны были мобилизовать мужчин от восемнадцати до сорока пяти лет и послать их в действующую армию, а вы здесь пьете, дебоширите, репрессируете народ. Старые обиды вспомнили? Да я вас прикажу сейчас же повесить, не расстрелять, а повесить как большевистского пособника. Молчать! Молчать, говорю, скотина! – топнул ногой Устин.

Казаки и солдаты загудели.

– И вы молчать! Все наравне будете нести ответственность! Веди в штаб!

И этот смелый, любивший демонстрировать свою смелость перед солдатами на фронте офицер, этот зверь, лютовавший в застенках, спасовал перед бурным напором Устина Бережнова.

– Вы, господин поручик, занялись здесь мелочной местью. Не мстить надо, а поднимать народ против большевизма! – гремел уже в штабе Устин.

А штабом был его дом, дом отца. Оглядывался в надежде увидеть Саломку, мать, братьев. – Где моя жена и мои родители?

– Жену не видел, а родители вместе со всеми сидят в амбаре. Погоди, не шуми, – пытался перевести на мирный тон Тарабанов.

– Молчать! Будете отвечать лишь о том, о чем я спрашиваю.

В дом ворвался Туранов, один погон оторван, без оружия.

– Господин есаул, наших обезоружили.

– Как? Кто приказал!

– Приказал прапорщик! Приказ его тут же выполнили. Мы не вступили в бой, хотя могли за себя постоять. Это же произвол!

– Тарабанов, поручик Тарабанов, сейчас же прикажите вернуть оружие моей охране! – раздельно, с расстановкой проговорил Устин.

– Мне сдать оружие, или…

– Вы не войско освободителей, вы просто банда. И у вас я оружие не отбираю, полагаю, что вы еще найдете время одуматься. Идите и выполняйте мой приказ.

– Спасибо за доверие! – поклонился Тарабанов, поспешно вышел.

А за окнами крики, угрозы, но стоило появиться Тарабанову на крыльце при оружии, как крикуны тут же смолкли. Он только и сказал:

– Ты сволочь, Мурзин. Вернуть оружие охране господина инспектора! Выполняйте приказ! Накормить людей, задать корм коням! – Вернулся в дом. – А теперь давайте без крика, господин есаул. Я ведь никого не боюсь, просто дисциплина еще меня держит.

– Вот и прекрасно. Садитесь, прикажите подать водки и соленых огурцов, соскучился по домашней солонине, ажно слюнки текут, – мирно, по-домашнему заговорил Устин. – За встречу, не столь приятную, но все же встречу земляков! Хороша, язва! А огурцы ажно хрустят. Мамина солонина, малосольненькие, она умеет солить. А теперь докладывай, что и как? Прикажи подать малины! Спасибо! Как тут мой отец, другие мужики?

– Отец твой…

– Ваш, – поправил Бережнов.

– Обольшевичился. Сначала было пошел против большевиков, ушел в тайгу, потом снова стал с большевиками.

– Точнее.

– Распустил свое «войско Христово», больше того, сам отошел от всякой борьбы. А под конец стал проповедовать, что власть большевиков дана от бога, что большевики по делам весьма похожи на деяния Исуса Христа. Спятил старик.

– Хорошо, он спятил, но вы же при своем уме. Подать списки заключенных! Живо! Сто тридцать человек у вас в амбарах. Да вы сами-то спятили. Вы же обострили отношение с мужиками!

– Господин есаул, я вас прошу на меня не кричать. Или я за свои действия не отвечаю.

– Не грозите. Сейчас же отпустите мужиков из амбаров, баб – тем более. Я буду с ними говорить. Поймите, поручик, сейчас не время мстить по мелочам, тем более за далекое прошлое. Мы же об этом с вами говорили на фронте. Вам ли не знать, как враждебно относятся к большевикам старообрядцы? А вы главарей загнали в амбар. Могли бы привлечь на свою сторону. Где молодежь? В списках одни старики и старухи с бабами.

– Ушли в сопки, вот и взял этих старцев как заложников.

– Мето́да, которая давно уже изжила себя. Ладно, не будем ссориться. Из этих старцев можно собрать хороший отряд. А молодежь ушла в сопки потому, что вы действовали неправильно. К сожалению, я не знал, что вы орудуете здесь, вершите кровавые дела. Стариков жаль… Пока пробивался сюда, больше половины своих потерял. Всюду партизаны, засады. Вы видели, что из сотни казаков у меня осталась кучка. Черт! Умом трекнуться можно.

– Чего вы мне пыль в глаза пускаете, ведь сами знаете, что наше дело провалилось, к тому же с треском.

– Кто вам дал право повесить Исака Лагутина, его жену?

– Откуда вам это известно?

– Перехватили трех партизан.

– И с богом отпустили их в сопки?

– Можете проверить, сушатся на деревьях против Ивайловки.

– А насчет права, то помолчим. Здесь прав тот, у кого сила. Этих двух повесил за сынка, что в комиссарах ходит, за крамольные речи. Дом сжёг тоже за это.

– Всё ясно. Прикажи отпустить людей, я буду с ними говорить.

– Не могу возразить адъютанту его превосходительства.

Вышли из дома. Пьяные тарабановцы брели по улице и орали во все горло похабные песни.

Устин сузил глаза, зло бросил:

– Это тоже защитники России? Другим я видел тебя, Зосим Карпович, на фронте, видел бравым солдатом, воином, просто человеком. Куда все ушло?

– Или вы прикидываетесь, или просто валяете дурака, – прищурил глаза и Тарабанов. – Я же вам сказал, что наша карта бита, бита раз и навсегда. Чего же с них хотите спросить? Я сам стал напиваться до положения риз. Да, да, ваше высокоблагородие! Я тоже устал от крови, даже палач, хоть чуть, да человек. Э, что говорить, всё летит в пропасть, и мы с вами, Устин Степанович!

– Туранов, выводи людей и гони на сходное место. Я больше не могу доверять этим пьяным бандитам. Вот куда завела вас злоба, господин поручик. Если вы не измените свое отношение к службе, то я буду ходатайствовать, чтобы вас разжаловали в рядовые.

– Напугал! Скоро все мы будем чистильщиками сапог на улицах чужих городов. Вы тоже со мной рядком сядете.

Из амбаров выводили людей. Заныло под сердцем, когда увидел постаревшую мать, белого, как болотный лунь, отца. Мать с тихим плачем подошла к сыну, припала к его груди и замерла.

– Жив! А я, стара, уже молилась за упокой. Заарестовали нас. Спаси тя Христос, ко времени поспел.

Подошел отец, хмуро бросил:

– Воевал против большевиков, сам оказался в большевиках.

– Не воевал ты, тятя, а метался. Метущимся нет сейчас места на земле. И нет третьей стены у баррикады, есть две.

– Метался, то да. За то порот, за то бит. Золото выгребли, все забрали. И это армия спасителей России! Хлеб, соль, фураж… Его, как царя в горницу, а он в ответ…

– Спокойно, тятя, всё тебе вернут. Где Саломка? В тайге? Ушла к матери, новую деревню построили? Ну и ладно. Так будет легче. Слушай, пока Тарабанов отошел в сторонку: я не белый, я уже покраснел, хотя еще не красный, но если вы мне не поможете, то погибнем и вы, и я. Сейчас я выступлю перед народом, призову вступать в ряды белых, вступать с оружием в руках. Кроме поротых, конечно. Ваше вступление покажется подозрительным, поэтому откажитесь вступать. Остальные, как один, должны вступить в нашу армию, она-то вместе с нами и сомнет Тарабанова.

Тарабанов стоял у куста акации и тягостно думал: «Устин – перебежчик? Не может быть. Монархист до мозгов и костей. Черт меня дернул изгаляться над стариками. А если он от красных? Что же делать? Поднять отряд в ружье? А вдруг он от Розанова? Тогда мне головы не сносить. Нет, Устин не может изменить присяге, он об этом не раз на фронте говорил. Он наш. Тогда надо быть с ним добрее. Но я убил Лагутиных. Как он это примет?..»

Устин уже говорил громко, подсмеивался над «войском Христовым» отца, рассказывал, какая армада у белой армии, что идет уже на Москву и скоро схватит за штаны большевиков, сам же думал: «Тарабанов подозревает, что я не тот, за кого себя выдаю. Значит, ни минуты промедления. Прошел войну, а здесь, на глазах своих, можно запросто погибнуть. Арестовать? Его головорезы не позволят. Надо держаться с ним мирно, кажется, уже и без того пересолил».

– Вы не спасители России, а хунхузы! Трех парнишек конями затоптали, трех мужиков захватили, будто они партизаны, отрезали уши, языки, отрубили руки, а уж потом добили, две девки на себя руки наложили, ссильничали их казаки. Разбитый кувшин не склеить, кто их замуж возьмет? Не пойду я в вашу армию.

– Не шуми, тятя! Ты нашей армии не нужен, староват. Но не вздумай орать на сходе, сам вздерну на первом суку. Вы тоже хороши! Где мои братья: Аким, Алексей, Дмитрий? Где наша боевая молодежь? В сопки убежала? Я их и там найду. Собрали бы парней, влили бы свежие силы в отряд поручика, смотришь, и покатились бы большевики в Германию.

– Братья твои ушли в Горянку. А вы не воины, а разбойники.

– Молчи, все хороши! Жаловаться умеете, а воевать не хотите. Ничего, и без тебя наберем достаточно.

«Это посланник Розанова, тот не гнушается и стариками», – уже без тени сомнения подумал Тарабанов.

Окруженные тесным кольцом, стояли мужики и бабы на сходном месте. Устин поднялся на помост. Восторженным гулом встретили его сельчане. Раздались возгласы одобрения.

– Батюшки, енерал!

– Весь в крестах, медалях. Во дела…

– Граждане! Я прибыл к вам не для праздного разговора. Я пришел, чтобы позвать вас за собой, создать из своих земляков ударный отряд имени генерала Розанова. Вы, вместе со всеми честными людьми России, должны встать плечом к плечу, чтобы не пустить сюда диктаторов-большевиков, не пустить жидов-комиссаров, а жить бы в тайге, как жили наши деды и прадеды. Большевики на последнем издыхании пытаются еще удержать за собой Москву. Но они уже биты, они скоро побегут под крылышко чужеземных хозяев. От вас будет зависеть, быть здесь этим прихлебателям или не быть.

– Алексей Степаныч, передавай верным людям, что мы готовы записаться в белую армию, – зашептал Бережнов Сонину.

– Ты трекнулся умом, аль только начинаешь? – отвернулся Сонин.

– Это приказ Устина. Оборужимся и дадим бой Тарабанову. Не мешкай. Ты и я не записываемся, потому как пороты. Передавай и видухи не показывай.

– Так ить слышишь, что Устин-то порет? Ить врёт, а шпарит как по написанному.

– Потому и шпарит, что врёт. Передавай, но не забудь: я тебе ничего не говорил. Да шевели мозгой-то! Грызлись, пришел час – не до грызни.

– И все вы должны понять раз и навсегда, что ничего не может быть страшнее на земле, чем большевизм, который сымет с вас последние портки, бросит вас во власть антихристов…

– Гурьяныч, после сказа Устина, выходи первый и записывайся в белую армию.

– Я еще не трёкнулся.

– Это приказ Сонина.

– Всё ясно, запишусь.

– Капитоныч, как кончит, тут же выходи и записывайся к белякам.

– Я бы к ним записался, чтобы потом каждому кишки выпустить! Отстань!

– Это приказ Степана Бережнова.

– Слушаю!

Устин закончил:

– Говорил я много, надеюсь, мои слова не упали в пустоту. Питаю надежду, что мои земляки не подведут меня. Вы видите, что я пришел к вам не в звании поручика, не с одним крестом, а много выше. Вот чего добился я, простой мужик, в войне с германцами, а потом с большевиками. Прошу вас, дорогие земляки, не подведите полковника, – сошел с помоста. – Поручик, записываете!

И потянулись мужики к столу, чтобы назвать свою фамилию, имя и отчество.

В одночасье записалось семьдесят мужиков.

– А ты, тятя, разве ты разучился стрелять? – повернулся Устин к отцу.

– Спаси вас Христос, расписали задницу, а потом к вам?! Вот вам! – показал заскорузлый кукиш. – Стар, но еще мог бы, а счас – не́тушки.

– А ты, дорогой тесть и отец, ты тоже обижен белыми? – повернулся Устин к Алексею Сонину.

– Ты, зятек, вижу, птаха великая стал. Ты дай мне на час винтовку, и я покажу, как надо с беляками расправляться.

– Всё ясно. Обоих в амбар. Туранов, поставить на охрану своих. Пусть посидят и подумают, что и почем.

– Спасибо, зятёк, удружил, мы с твоим отцом здесь на ножах ходили, теперича посидим в одном амбаре и поговорим о бренности жизни нашей. Спаси Христос! Может, и друзьями ещё будем.

– И такое может быть, – усмехнулся Устин. – Самая крепкая дружба случается после большой ругани. Туранов, выполняй приказ!

– Хватит, старцы, трогай! В амбаре будет время поговорить.

– А теперь вот что, будущие солдаты: вы хорошо знаете, где ваши сыновья прячутся. Сейчас вы разбежитесь по разным сторонам. Нет, не все, не все. Из каждого десятка по три человека. Соберете своих сыновей, приведете сюда, и их мы тоже запишем в нашу армию. Оставшиеся будут заложниками, если не вернется один, остальные будут расстреляны.

– Вернемся, черт ее дери, верим мы тебе, Устинушка. Верим!

– Вернемся, можешь не страшиться. Но оружье нам выдай, в тайгу без оружья мы сроду не хаживали.

– Поручик, выдать всем отобранным винтовки! Людям надо верить. Отца и Сонина – под арест.

Сонина и Бережнова заперли в бережновском амбаре, добротном, всегда полном зерна, муки и всевозможных припасов, но сейчас пустом.

– Ну что, сват, кажись, сидим? – спросил Сонин.

– Кажись, сидим.

– Дурь-то старая прошла?

– После такой порки и новая едва ли удержится.

– А Устин-то сволочь из сволочей! Но я рад, что хоть Коршуна привел в обрат. Везучие оказались.

– Потому везучие, что без малости жадности подарил.

– Что же дальше? Ить он беляк из беляков.

– Дальше? Хошь знать, что будет дальше? Погоди чуток, скоро мы с тобой будем привязывать веревку для Тарабанова.

– Да ну?

– Точно. Устин пришел к нам ангелом-спасителем.

– А как нам с тобой жить? Как лонись[73] будем драться, аль всё похерим?

– Тарабанов все похерил. Я им эту порку не прощу. Сам порол, но поротым не был. Придет час.

Приказав Тарабанову: «Поручик, кто остался, повоспитывай, а я с матерью поговорю. Да строевым их погоняй, винтовки пока не выдавать. Приведут сыновей, тогда и выдадим». – Устин ушел.

Тарабанов подошел к Мурзину.

– Слушай, Мурзин, ты много раз хвастал, что врага чуешь за версту, не почуял ли ты на этот раз, что Бережнов – наш враг?

– Что вы, господин поручик?! Бережнова я знаю, видел его в бою под Слюдянкой, рубил красных – смотреть страшно. И эти его дружки там же были.

– Зачем же ты их обезоружил?

– Для проверочки. Если бы они были не наши, то пустили бы в ход оружие. Не пустили, знать, наши. Такие люди зряшно не сдаются.

К вечеру с гор хлынула молодежь, а с ней партизаны, фронтовики, здесь же Шишканов и Горченко. Устин вспыхнул: ему не доверяют.

– Вас могут узнать, загубите все дело, – приказал Шишканову спрятаться. – Красильникова и Селедкина я арестую. От этих можно всего ожидать. Они ваши разведчики? Станут и разведчиками Тарабанова, если он им хорошо заплатит.

– Делай, как хочешь, мы тебе верим, – согласился Шишканов.

– Тарабанов, принимай пополнение. Мурзин, покажи пулеметные гнезда, – распорядился Бережнов.

Он по-хозяйски осмотрел окопы, пулеметные точки, про себя отметил: «Грамотно сделано, наскоком не взять и полку, со всех сторон попадаешь под перекрестный…» Вернулся, спросил Тарабанова:

– Когда думаешь выходить?

– Послал своих к японцам, завтра к обеду должны быть здесь. Сообща и выйдем. Шишканов собрал большой отряд, может устроить засаду.

Устин задумался: «Народ к бою не готов, подготовить уже не удастся, хотя наша сторона численно и сравнялась с бандитами. Единственный выход – внезапность. Начнем бой на рассвете. Иначе, если успеют подойти японцы, то всех наших подведу под топор. Черт! Тарабанов сомневается. Значит, он не замедлит обезопасить себя».

– Хорошо, готовьте людей, я пойду чуть передохну́. Выше голову, поручик.

Дома Устина ждали Арсё и Журавушка – связные Шишканова. Побратимы обнялись. Посыпались вопросы.

– Расспросы потом, передайте Шишканову, что к обеду здесь будут японцы. На подготовку времени нет. Выступаем на рассвете. Тарабанов, как я слышал, приказал своим казакам прекратить пьянство, усилить охрану, держать коней под седлами, в домах не спать, разбить лагерь на сходной площади. Отменить приказ Тарабанова я не в силах. Он действует правильно, может еще больше заподозрить и перебить нас, как курят. Вам приказываю, в том числе и Шишканову, хотя бы начерно создать отряды, которые бы действовали под моим командованием. Пулеметчиков я беру на себя, мои парни ужами проползут, снимут пулеметчиков. Сигнал к выступлению – красная ракета. Передайте Лагутину, что и он пусть тут же бросается в бой со своими партизанами. Все. Жду доклада от Шишканова через два часа.

Связные ушли.

– Ну, прости, мама, некогда с тобой поговорить. Даст бог, скоро поговорим.

– А я и говорить с тобой не хочу. Ты пошто отца бросил обратно в амбар?

– Так надо, мама. Завтра ты всё узнаешь. Покорми. Сколько лет я не едал из твоих рук! Покорми, для дела я посадил тятю и тестя в амбар, там они и поругаются, там они и помирятся.

Через два часа забежал Журавушка, доложил:

– Наши расположились по десятку в домах, так что сходная площадь окружена со всех сторон. У коновязей Тарабанов выставил сильную охрану. Туда поведет фронтовиков сам Шишканов, чтобы отбить коней, потому что казак без лошади – не казак.

Смеркалось. Тарабанов бросил гонять новобранцев, в сердцах плюнул, проворчал:

– Неужели герой Бережнов думает с этим сбродом разбить красных? Да они, это я по глазам вижу, все до единого красные.

Ночь, черная хмарная ночь. С гор спустился туман, окутал деревню, как ватой, глуша шаги, шепотки́, перекличку часовых.

Тарабанову не спалось под теплой буркой. Он отказался спать в доме Бережновых, куда любезно приглашал его есаул. И пить отказался. Дурные предчувствия не покидали его. И эти шорохи, эти тени за туманом, чьи-то затаенные разговоры, вскрики, всхлипы. На сопке кричала сова, в забоке[74] ухал филин. Голоса их приближались, будто эти ночные птицы брали Тарабанова в кольцо. Страшно, что-то страшно. Поёжился. Скорей бы рассвет.

На рассвете робко татакнул пулемет, тут же смолк, Тарабанов вскочил, насторожился. С чего бы это пулеметчик стрелял? Выхватил из переметной сумы ракетницу и пустил красную ракету, затем зеленую, дал сигнал тревоги. И, конечно, партизаны не поняли сигнала, приняли его за сигнал к выступлению. И правильно. В тот же миг огласилась деревня залпами. Чуть рановато, еще темно, но ожидать было нечего. Заговорили очередями пулеметы. Но там уже были разведчики Бережнова, били для острастки, над деревней. Не будешь же стрелять во тьму, в своих людей.

Началась невообразимая мешанина. Тарабанов бросился к коновязи, здесь уже шла рукопашная, кто и кого бил – не понять. Но уже за сотню казаков было на конях. Подали и ему коня. Но Тарабанов как опытный солдат не повел своих под выстрелы, он понял, что его обошли, бросил остатки своего отряда в сторону Ивайловки. Вслед резанули пулеметы, но били они бесприцельно. Дали залп и партизаны Петра Лагутина, но и это была стрельба из пушек по воробьям. Сбили несколько конников, ранили коней.

А деревня гремела выстрелами, даже рвались гранаты. Это отстреливались казаки и солдаты, что засели в домах, отбивались, знали, что не простит народ их деяний, простить сможет только смерть.

Рассвело. Устин приказал выставить пулеметы и прошить дом пулями. Тарабановцы выбросили белые флаги. Начали выходить из домов. И даже бывалый Устин Бережнов ужаснулся, увидев с какой злостью набросились, эти в прошлом мирные люди, на белых. Люди озверели от зверств, что чинили эти казаки и солдаты. Вон, еще висят на деревьях, как огородные пугала, Исак Лагутин и его жена, лежат головешками двадцать бойцов Юханьки-партизана. Он едва избежал этой же участи. Упал к пулемету и дал очередь над головами, охладил пыл разъяренных сельчан. Кто-то даже крикнул:

– Бей бережновцев, они тоже беляки!

Но крикуна остановили. Пришел Шишканов, подошел почерневший от горя Лагутин. Он только сейчас узнал о смерти своих родителей. Скрывали друзья. Вышли из амбара улыбающиеся сваты. Сто раз поругались, на сто первый раз помирились. Мимо прошмыгнули мышатами Селёдкин и Красильников…

Тарабанов пустил коня шагом. Следом остатки отряда, следом прошлое: это сгоревшие деревни, горы трупов, Колмыков, Розанов, эта игра в демократию. Доигрались. Надо было вешать, жечь, вешать, снова жечь. Калёным железом выжигать большевизм! Устин Бережнов стал большевиком. Дожили! Возможно, и сам Розанов уже большевик? Господи, так где же тогда люди, настоящие люди?! А черт с ним, золотишко есть, бежать за границу будет с чем. Но я так не убегу, я ещё многим сверну голову. Черт! И как поверил этому липовому есаулу? Ведь сомневался же! Наука впредь: если хоть чуть сомневаешься, убивай, уничтожай!

Тарабанов спешил к японцам, ради безопасности сняв погоны.

– Я еще вам покажу, чего я стою, – погрозил кулаком с Михайловской сопки в сторону Каменки.

23

Телеграмма Послу в Токио. 13 Июля 1919 года № 9.

«Верховный Правитель просит Вас высказаться в нижеследующем смысле перед японским Правительством. Ввиду предположенной эвакуации чешских войск из Сибири, возможного ухода на фронт отряда генерала Розанова, Российское Правительство крайне озабочено вопросом о дальнейшей охране Сибирского пути к западу от Иркутска и поддержания порядка в этом районе.

Для охраны линий необходима будет, по-видимому, еще некоторое время посторонняя помощь, что и было предусмотрено междусоюзническим соглашением о Сибирском пути. В связи с вышеизложенным Российское Правительство позволяет себе надеяться, что Правительство Японии, в силу его дружественного отношения с Россией, не откажется срочно обсудить вопрос о посылке двух японских дивизий на запад от Иркутска. Практическое выполнение этого проекта и точное определение условий и времени переброски войск желательно было бы установить непосредственным соглашением компетентных военных властей. Российское Правительство, ссылаясь на решение Держав, переданное ему г. Клемансо телеграммою от 9-го июля и предусматривающее такую посылку войск, сочло необходимым осведомить о настоящем своем шаге прочие Союзные и дружественные Правительства, прося их поддержать его обращение и высказав мысль, что часть железнодорожной линии могла быть поручена также и американским войскам.

Доверительно. Желательно добиться возможно незамедлительного начала переброски войск. Не откажите использовать то расположение, которое Япония в последнее время стремилась проявить к Омскому Правительству, чтобы воздействовать в смысле благоприятного и быстрого решения этого вопроса».

Подлинная подпись: Сукин, 13/VII 19 г.

Крупенской дочитал телеграмму, уронил голову на руки, раздельно проговорил:

– Эх, сукин ты сын, Сукин. Поздно вопить. Пора и послу уже сдавать свои посольские полномочия. Пусть не сегодня, но это будет скоро. «Посол без правительства» … Сколько еще будет сохраняться такое положение?

Посмотрел в окно. По улице Токио шла огромная колонна демонстрантов. Они требовали риса, возвращения солдат домой, конца войны.

Вспомнились, как нечто нереальное, его приезды в приморскую тайгу, тихие, добрые рыбалки, суровый бородач Силов… Чем сейчас занят этот могучий старик? Как там Ванин? Всё рухнуло. Кому теперь достанутся миллионы, что лежат в земле? Кто будет открывать новые рудники?

Отбросив воспоминания, приказал одеть себя, посланника миссии, чтобы тотчас же следовать в императорский дворец для переговоров.

24

– Спасибо, Устин Степанович, хорошо вы нам помогли, – подал руку Шишканов.

– Чего же тут хорошего: половина тарабановцев ушла, среди наших много раненых и убитых, что планировали, сорвалось. Не бой, а что-то кошмарное.

– Ничего, Устин, – тронул за локоть Иван Шибалов, – если бы это были солдаты, а то ведь это партизаны.

– Плохо, надо из партизан делать солдат.

– Всё недосуг. Да и дисциплину не очень-то они признают.

– Еще хуже. Надо заставить тех, кто не признаёт.

– Заставь! Все анархисты, Семен Коваль ладно над ними поработал.

– Где он?

– Сидит в тайге, помалу с Кузнецовым грабит деревни, исподтишка нападает на обозы белых, красных, японцев, словом, на всех, у кого можно урвать без крови.

– Ну а что сейчас скажешь мне о государственной машине? – иронически усмехнулся Бережнов.

– Какая уж там машина! Сто правительств, и ни в одном ладу нет. Ума не приложу, как будут большевики настраивать ту машину?

– Ты думаешь, ее придется настраивать большевикам?

– А ты что, сомневаешься?

– Пока да.

– Напрасно. Я ведь не ради корысти пошел с ними, я просто увидел, что сила на их стороне. Они меня не только удивляют, но и восхищают. Как можно быть везде в слабом меньшинстве и вдруг стать титанами? Понимаешь, пройти через плевки, кровь, оскорбления и повести за собой народ! Я не знаю, откуда берут силу большевики, но я ее вижу, она у них есть. Они воинственно задорны, они сплочены. А остальные – это крысы, которые не поделили амбар и норовят впиться в горло друг другу.

– Я бы тоже хотел узнать, откуда у них сила. Вот и сдался на милость победителям, хотя тем победителям до победы еще далеко. Но тоже понял, что они победят, а не белая кость. Ты видел наших раскольников сегодня. Большая половина из них – враги большевизма, но и та пошла за большевиками, потому что белые перешли границу добра и зла. Ради власти готовы задушить весь народ, и властвовать не над кем будет.

– Большевики, если что, тоже не милуют.

– Но и не будут пороть всю деревню, как это делают белые. Если придут сюда японцы, а с ними Тарабанов, то они все сожгут, всех, кого поймают – расстреляют, перевешают. Прикажи Шишканову хоронить убитых с той и другой стороны. Отпевать будем потом. Сейчас надо приготовиться к встрече незваных друзей.

– Нельзя без отпевания хоронить невинноубиенных, – подошел к сыну Степан Алексеевич. – Не позволим!

– Вот что, тятя, пока я здесь командир, приказы обсуждать не позволю. Два часа на похороны, раненых на таежные заимки. Через два часа построение на сходной площади. Выполняйте! – сурово, даже очень сурово, приказал Устин. – Валерий Прокопьевич, через два часа доложите о конце похорон, я пойду отдохну. Иван, а ты продумай место засады, место боя. У меня всё. Вопросы есть? Нет. Тогда расходись!

– Подожди, а вы разведку выслали, господин есаул? – по привычке назвал по званию Иван Шибалов.

– Не есаул, а просто командир. Ушли Ромашка и Туранов. Эти не пропустят врага. С ними Арсё и Журавушка. Тоже глазасты. С есаулами покончено, господин штабс-капитан Иван Шибалов! Я снова Устин Бережнов, можно по батюшке, можно без батюшки.

– Взято в плен десять человек, что с ними делать?

– Допросить, кто пожелает воевать с нами, тем выдать оружие, кто откажется, того без оружия отпустить домой.

– Но ведь… – замялся Шишканов, – ведь они могут предать нас.

– Как я предал белых? Это хочешь сказать? Всё может быть. Но поверь мне, командир, что большая часть белых готова хоть завтра перейти к красным, но боятся сделать это за свое прошлое. Боятся, что вы их расстреляете, как хотел нас расстрелять Никитин. Знай одно, что человек тем и силен, что не знает, когда он умрет, когда его убьют. Знай он час смерти, то не стал бы ждать того часа, а пустил бы пулю в лоб чуть раньше. Выполняйте приказ! И вообще, пока я с вами, требую не обсуждать мои приказы. Вы доверили мне уничтожить Тарабанова, я это должен сделать. Шибалов, через два часа представишь план операции. Вы, Шишканов, за эти же два часа доложите, сколько у нас бойцов, оружия, коней, боеприпасов. Всё! Идите!

– Вот это поистине командир, – протянул Шишканов. – А ты, Иван, либеральничаешь, будто кого-то боишься.

– Вас же и боюсь.

– А почему Устин не боится?

– Потому что он Устин, а я Иван, а потом, ему уже терять нечего: белые его прокляли, вы, а это точно будет, тоже навешаете ему собак. Он мудрый мужик и всё это знает. Пошли выполнять приказы, – устало махнул рукой Шибалов и ушел в свой штаб.

Устин и не думал отдыхать. Он сидел за столом в глубоком раздумье. Мимо прошмыгнул отец, за ним мать. Тишина. В деревне бабий рев. Такого на фронтах не было. Солдаты солдат хоронят молча. Разве у кого выкатится слеза, которую тут же смахнет рукавом шинели солдат, спрячет глаза от других. Нельзя показывать свою хлипкость.

Вошел Пётр Лагутин. Высоченный, глыбастый, встал перед Устином, как пророк, как совесть людская.

– Садись. Что у тебя? Хочешь спросить, почему я перекрасился из простого яйца в пасхальное? Не спрашивай. Отвечать нечего. Жизнь перекрасила.

– Да я не о том. Люди гудят, мол, хоть бы дал командир пяток часов на отпевание убиенных. Мол, пришел беляк, по-беляцки и делает. Может быть, разрешим похороны сделать по-старообрядчески?

– Ты солдат и прекрасно понимаешь, что секунда промедления – и ты труп! Хоронить, как солдат! Хоронить в братской могиле, белых в одной, красных – в другой. Ты знаешь Тарабанова, один раз его провели, второй раз не удастся. Кто ослушается моего приказа, прикажу расстрелять. Иди, Петьша, скажи это народу.

– Хорошо, товарищ командир, скажу.

Лагутин скоро вернулся. Бросил:

– Зовут пленные казаки, тебя зовут.

– Иду.

У амбара стояло до ста пленных солдат и казаков.

– Здравствуйте, солдаты! – тихо сказал Устин.

– Здра-жлав-господи саул! – рявкнули солдаты.

– Ну вот что, товарищи солдаты, я вас отпускаю домой. Да, да, пока сила на моей стороне, спешите. Но оружия вам не дадим. Оно нам нужно здесь, чтобы бить японцев, тарабановцев и прочую сволочь. Некоторые из вас меня знают. Вот ты, тебя я видел на фронте, ты шел рядом с Тарабановым.

– Так точно, товарищ командир!

– И тебя тоже видел в Хабаровске, когда вы хотели задержать поезд Гады, я был в нём. Знаете и то, что я воевал от первого дня до позавчерашнего на стороне белых. И пришел час, когда я понял, что за неправое дело воюю. Трагедия в том, что многие отряды белых по тем или иным обстоятельствам оказались вешателями и убийцами. Один из таких отрядов карателей я порубил и ушел в сопки. С ходу попал к партизанам, где нас не совсем ладно поняли, а вот здесь нас приняли. И каждому из нас ясно, что вину свою, если только она есть за нами, мы должны смыть перед народом кровью. Сегодня, а может быть, завтра я смою ту вину. Вам же говорю «до свиданья»!

– Постой, постой, командир! Как же «до свиданья», а кому мы скажем «здравствуйте»? Скажем, что мы были в плену у красных, нас отпустили, так Тарабанов нас тут же пустит в распыл. Скажет, лазутчики пришли. По его уму, кто хоть час был с красными, тот уже предатель. Нет уж, командир, ты нас того и этого, этого и того, от себя не гони. Красные тебе поверили, а ты нам поверь. Не подведем. Так я говорю, солдаты? – говорил фронтовик.

– Знамо, так, куда денешься, домой придешь – там смерть от своих же, к Тарабанову – тоже смерть. Э-э, умереть – так за народ, только кто тот народ, я до се не знаю. Все народом суют под нос, разберись поди.

– Вот мы-то и есть народ. Арифметика здесь проста: если поднялась вся деревня против Тарабанова, значит, это есть народ, – вставил Лагутин.

– Комиссар прав, солдаты. Будь Тарабанов от народа, то народ не прогнал бы его. Я принимаю вас, пойдете под команду Туранова, моего лучшего друга и опытного командира. Знаю по себе, что поверить трудно, но и не верить нельзя. Комиссар, выдать оружие, передать солдат Туранову. А вот и он. Туранов, вот тебе пополнение.

– Хорошо. Казаки, на коней. Солдаты, под команду Ромашки.

– Спасибо, командиры, – поклонился пожилой солдат. – Если бы не приняли, стал бы просить о расстреле. А уж драться будем, то это вы увидите. За доверие любому хрип перегрызем.

25

Полковник Сабинов получил хороший нагоняй от Розанова, снова вернулся в Ольгу, но уже на четырех пароходах. На этот раз он не стал гоняться за партизанами, захватил Ольгу, пошел гулять по окрестным сёлам. Головной отряд устремился за партизанами, которые начали отступать в сторону Серафимовки.

Партизаны, напуганные таким оборотом, в панике отступали. Белые взяли в плен двадцать партизан, среди которых было много китайцев и корейцев, воевавших на стороне красных. Захватили женщину. Всех подвергли страшным пыткам, затем добили.

С ходу вышибли партизан из Серафимовки, устремились в Широкую падь. Отряд Андрея Силова сделал засаду и долго сдерживал натиск белых. Меткими выстрелами из-за деревьев, камней, они сшибали беляков одного за другим. Но не удержались. Белые прорвались к хутору и подожгли его со всех сторон. Уничтожили «осиное гнездо». А дальше тайга. Партизаны разбились на мелкие отряды, нападали из засад, сами же почти не несли потерь.

Андрей Андреевич, когда белые отошли, вернулся со своим отрядом на хутор. Осмотрел пожарище, разрушенные гранатами кирпичные дома, снял кепку, перекрестился и сказал:

– Теперь никто не упрекнет нашу родову, что мы не пострадали за советскую власть. Чтобы снова все это построить, надо начинать с первого кирпича. Я же стар, мне хватит и таёжного зимовья. Пошли, отомстим за хутор, за обожженную землю.

И загремели выстрелы в горах. Отряд Силова шёл по пятам белых, выхватывая из их рядов одного за другим. Как только противник поворачивал на партизан, те тут же растекались по чащам. Снова собирались, снова били и били. Пока отряд белых не скрылся в Ольге под прикрытие пушек военных кораблей.

Прокоп Мякинин, внук Лариона Мякинина, помня завет бабушки, вёл по следам партизан отряды белых, чтобы отомстить Силовым за… Он и сам уже не помнил, за что – за что-то в прошлом. Засады, наскоки, удары, отступления. В тайге всё смешалось. В тайге неумолчно гремели выстрелы, звери спешили уйти за десятые сопки.

26

Макар Сонин склонился над толстой тетрадью, писал: «И пришёл он в виде огня, пришёл в крестах и медалях, в прошлом мой враг, а сейчас друг и брат, чтобы спасти людей наших. И велик он в храбрости своей, силен он в чистоте своей, не отверзя свое прошлое, которое назвал кошмарным. При этом же сказал, что и будущее будет таким же, ибо, как ни замаливай грехи, они не отмолимы, на страстном суде всё припомнится, всё зачтется. Но человек рождён жить в чистоте и безошибочности. Хотя, сказал он, я считал и до се считаю, что не ошибался я, а шел дорогой своей по велению души и сердца. А ежели того они велят, то нельзя сворачивать в сторону. Ибо двоедушник страшней любого открытого врага. Он есть срам, он есть грязь людская. Но пришел час, когда я внял другой зов, который показал мне иную дорогу, дорогу столь же кровавую, но дорогу праведную. И не принят я был, и поруган я был, но все в жизни должно познаться. Сейчас я на своей земле, ежели приму смерть, то не огорчится душа моя, а наоборот, возрадуется, ибо ничего нет легче и чище, как умереть среди своего народа за его поруганную честь. Ибо Тарабанов есть зло и жестокость. Я таковым не был. Убивал люд только в бою, казнил люд только за деяния преступные, каким их проникали мой разум и моя душа. И пусть народ мой простит меня, что я строг был, ибо на войне без строгости нельзя. Побеждает тот, у кого солдат покорен, верен своим идеалам. И мы простили его и духовно, и по-человечески, так и по вере нашей. Так говорил мне Устин. Вижу, что Туранов и Ромашка вернулись с разведки. Устин о чем-то спрашивает их. Аминь…»

– А теперь коротко. Значит, берёте этих под команду, доверьтесь, эти будут драться похлеще нас. Им, как и нам, другого выхода нет. Сколько идет японцев?

– За две сотни. Ведёт их знакомый мне по Владивостоку японец Осада. Тарабановцы с ними. Итого четыре сотни с гаком.

Подошел Пётр Лагутин. Он был черен от пережитого. Своими руками снял с деревьев отца и мать. Без отпевания похоронил их в братской могиле. Потом расхоронят по отдельности.

– Крепись, побратим. Опоздай я, такое могло случиться и с другими, а уж с моим отцом – это точно, – пытался успокоить Устин.

– Ладно, слова не помогут, душа и без них перегорит.

– Ну и добре. Собрать всех командиров ко мне, проведем короткое совещание. Японцы через четыре часа будут на том берегу Улахе, – открыл Устин военный совет. – Шибалов, ваши предложения.

– Мои предложения просты: не обороняться, а нападать. Первое, под Михайловской сопкой устроить сильную засаду. На высотке номер один поставить два пулемета, выставить заслоны из ста партизан. Именно партизан. На высотке номер два поставить один пулемет, бить перекрестным. Там тоже партизаны из числа охотников. Чтобы ни одна пуля мимо не прошла. Удар и отступление. Второе, перед подходом к Улахе конный отряд Туранова и пеший Ромашки нападает слева на колонну японцев и белых. Здесь будет дан настоящий бой. Партизаны, которые явно отступят перед натиском противника, ударят с тыла. Отряд Шишканова останется в резерве командира, займёт оборону на нашей стороне берега. Наши после боя отступают за Улахе, и здесь уже будем держать оборону, пока будут силы. Если их не хватит, то отступим в тайгу.

– А деревни бросить на съедение? – спросил Устин.

– Возможно, придется и бросить. Их четыреста, а нас пятьсот. Они солдаты, а мы всего лишь партизаны. В этом наша слабость.

– Предложения к плану? – спросил командиров Устин.

– Добрый план. Одобрить.

– Туранов, сколько у тебя конников?

– Восемьдесят настоящих рубак, остальные для видухи.

– Я тоже согласен с планом начальника штаба. В деталях обсудим на месте. Стройте нашу армию, и выходим. Алексей Сонин и Степан Бережнов займутся обозом. Я с ними уже говорил. Фельдшеру раскинуть в Ивайловке походный лазарет. Всё. С богом, товарищи!

Толстая, разношерстная, будто серая змея, двигалась колона партизан навстречу японцам и белым. Рядом ехали на конях Шибалов и Устин. Шибалов с грустью рассказывал:

– Все в этом мире ошибаются и влюбляются. Пошел за Колмыковым. Помогал этому недоумку побеждать. Взяли Хабаровск. Нет, чтобы по-доброму все начать, так начали с расстрелов. Первая ссора, вторая, третья. Бунт солдат, их сторону приняли американцы. Затем я влюбился, как мальчишка, в жену полковника. На балу, что устроил Колмыков в честь союзников, я ударил полковника. Дуэль. Убил. Прихватил его жену и бежал сюда. Арсеньев помог мне выбрать место. Мы ведь с ним раньше были знакомы, а позже встретились в Хабаровске. Он директором музея там был. Может быть, и сейчас там же. Осел я в тайге. Живем ладно. Солонцы перед домом. Изюбров бью прямо с балкона. Хлеб сею, коров развожу. Словом, стал настоящим фермером. Но не думаю оставаться в этой роли долго. Кончится эта канитель, займусь изучением биологии края, вообще буду жить наукой и тайгой, если позволят. А пока надо защищаться…

Над тайгой знойное марево, над тайгой тишина. Партизаны затаили дыхание, ждали подхода противника. Кто-то из молодых ребят смачно хрумкал сухарем.

– Не хрумкай ты, черт тя дери, услышат японцы, – побаивался Мефодий Журавлёв. Макар улыбнулся. Макар за командира на высотке номер один, на другой высотке Пётр Лагутин. Всего два фронтовика. Остальные же не обстреляны и не обучены. Оба командира напряжены. Оба побаиваются, что ребята не устоят и побегут. Особенно молодежь безусая, хоть по виду и задиристая.

Проехал на конях смешанный разъезд: японцы с русскими.

– Ну, Господи, благослови! – размашисто перекрестился Мефодий Журавлёв и начал поудобнее прикладываться к винтовке. – Глаза чтой-то слезятся. Старею.

Распаренные жарой японцы и конные казаки густо шли по тракту. Макар припал к пулемету «гочкис»[75]. Поднял руку и коротко скомандовал:

– Огонь!

Посыпалась листва с деревьев, вспуржилась пыль на дороге, раздались крики, стоны. Но японцы и белые не однажды бывали в таких переплетах, враз рассыпались, повели ответный огонь. Им в спину ударил пулемет Петра Лагутина, его партизаны били на выбор. И, казалось бы, после такой пальбы от этой колоны не должно было остаться и человека. Но нет. Японцы разделились на два отряда и повели наступление на высотки. Более того, Тарабанов бросил своих казаков в тыл Макару Сонину.

– Эко дело, – ворчал Журавушка, – ить ни одна моя пуля мимо не ходит, а они почти не убывают.

Застучали со стороны японцев пулеметы, пули секли кусты, рвали землю. Застонали, закричали раненые, партизаны дрогнули. Начали откатываться. Скоро побежали.

– Назад! Стрелять! – кричал Лагутин.

Но многие забыли как стрелять, бежали, как испуганные медведи, ломая все на своем пути. А тут еще Тарабанов ударил сбоку. Началась паника. И, чтобы не оставить людей без головы, побежали за ними и командиры. В одном из ложков, куда все должны были собраться, сбились перепуганные партизаны. Лагутин спокойно заговорил:

– Товарищи, в первом бою такое почти с каждым случается. Но вы должны помнить, что та пуля, которая прогудела над ухом, уже не ваша. Ваша та, которую вы не услышите. Вот мы с Макаром, ведь мы прошли сотни боев, а живы. Судьба так порешила. Потому давайте отдышимся да бегом на те позиции, какие нам указали командиры. Присядьте. Много ли раненых? Пять человек. И все на ногах. Один убит. А посмотрите, сколько мы навалили беляков и японцев на дороге! Наша сила в том, что мы навязываем бой там, где нам выгодно. Если так же будем бить, то, пока японцы и беляки дойдут до Ивайловки, и половины не останется. Отдохнем – и снова в бой. Ударим с тыла.

Осада и Тарабанов разгадали маневр партизан. Осада оставил взвод, чтобы прикрыть себя с тыла, сам же ринулся в долину. Здесь их встретили конники Туранова, пехота Ромашки. Завязался кровопролитный бой. Туранов схватился с тарабановцами, Ромашка – с японцами. Бой шел по всем правилам. Устин напряжённо следил за боем, ждал подхода Макара и Петра. Но они не подошли. Было слышно, как в сопках строчили пулеметы, гремели выстрелы, рвались гранаты. Выругался:

– Черт! Сорвали операцию! Лагутин, ну навались же!

Но Лагутин не прорвался в тыл противнику, отступил в сопки. А тут, – вот этого никак не ожидали ни Бережнов, ни Шибалов, – с сопок с ревом, с матюжиной вывалилась банда Кузнецова и Хомина. Они объединились и ударили по партизанам с тыла. И началась сеча, какую нечасто приходилось видеть даже Устину Бережнову. Туранов, зажатый с двух сторон тарабановцами и бандитами, вместе с друзьями рубился насмерть. И те, кто перешел на сторону красных, рубились тоже последний раз в жизни. Это понял Устин, это почувствовали Шибалов и Шишканов.

Японцы превосходящими силами навалились на пехоту Ромашки. Начали теснить к речке. Падали от штыков и пуль один за другим фронтовики. Устин увидел, как подкосились ноги у Ромашки и он начал падать на спину. Японец подхватил его штыком и пригвоздил к земле. Ромашка – конник, эх, зря его поставил командовать пехотой Устин! Устин застонал, закрыл глаза, до боли сжал зубы, чтобы не закричать. Турановцы, зажатые со всех сторон, отбивались. Но видно было, как из этой гущи вырывались кони без всадников, или бешено мчались с всадником, ноги которого запутались в стременах. Не выдержал Устин, да и понял он, что таким боем не руководят, в таком бою дерутся, крикнул:

– Иван, руководи боем! – вскочил на Коршуна, следом за ним бросились на коней десяток бывалых конников, что оставались в резерве Устина. Перемахнули обмелевшую речку и с ходу врезались в этот жуткий ком из человеческих и конских тел. И пошел гулять, работать саблей и маузером.

Степан Алексеевич Бережнов тоже упал в седло и сильный Игренька понёс его в бой. Только у Степана вместо сабли была дубина. Орал:

– Держись, сын!

За Степаном Бережновым бросился Алексей Сонин и еще с пяток отчаянных стариков.

А тут и лагутинцы, что несколько минут назад бежали очертя голову от японцев, ринулись с сопок, смяли заслон, покатились в долину с ревом, стреляя вверх.

– Валерий, веди своих! Вперед, за мной! – тоже бросил руководить боем Иван Шибалов, первый влетел в речку, где вплавь, где бродом перешел на другой берег. Следом остальные, еще запасная сотня. План операции нарушился, но иначе было нельзя.

И подались к сопкам японцы. Нет, они не бежали, обученные убивать, они стройно отступали. А когда оторвались от этих ошалевших партизан, залегли и ударили из пулеметов. Ударили по красным и белым. Что им? Те и другие для них чужие люди.

Ком начал распадаться. Бросились под защиту леса партизаны, метнулись под берег тарабановцы и бандиты. Сам же Тарабанов отчаянно закричал, пустил своего коня по тракту. Следом Устин. Он вскинул свой боевой маузер и трижды выстрелил. Тарабанов скатился с коня и запутался в сочных травах. Убит. Устин повернул коня в забоку. По нему строчил пулемет, но он будто не слышал ни этого татакающего стука, ни воя пуль. Перескочил речку, где уже собралось большинство партизан. Снова взял в руки руководство отрядом, приказал отступать. От его отряда, того боевого отряда головорезов, не осталось ни одного человека. Погиб и Туранов. Партизаны же почти не понесли потерь: десяток убитых, два десятка раненых, в основном погибли фронтовики.

Отступили. Устин остановил Коршуна, привалился головой к дереву, навзрыд заплакал. Отвернулся, глотая слезы Шибалов, поник головой Лагутин. Плачет солдат. По своим друзьям плачет. Вытер слезы сказал:

– Простите, погибли самые верные друзья. Тысячи верст войны я с ними прошел затем, чтобы они погибли от рук бандитов и японцев… Тысячи дум, тысячи боев… – Устало опустил голову.

Каменка укреплялась, ощетинилась винтовками, пулеметами. Но Устин Бережнов уже не командовал. Он отрешенно ходил по деревне, походка вялая, взгляд отчужденный. В полдень приказал собрать командиров. Медленно с горечью проговорил:

– Я ухожу в тайгу. Можете назвать меня предателем, белым, но больше я не воин. Сгубил друзей, новых искать поздно. Еще и устал от войны. Так устал, что не хватит сил и сабли поднять. Тятя, прикажи седлать Коршуна.

– Хорошо, сынок, прикажу, – болезненно повел плечом, сабля белого стесала мясо с плеча. Но он не бросил боя и, когда у него вышибли оглоблю, стрелял в упор из револьвера. Сонин тоже отличился, расстреливал из винтовки бандитов и белых. – Ты воевал, сын, а я булгачил народ, да всё не в дело. Тарабанов вставил мозги через задницу. Теперь вот тоже больше не воин.

– Ты, Устин, должен остаться, должен отомстить бандитам за смерть своих боевых друзей, – с запалом заговорил Шибалов. – Я ведь тоже устал от войны.

– Придет час – отомщу. И остался бы, будь живы друзья. Не по силе взяли ношу, вот и надорвались. А как дрались вчерашние тарабановцы! Вот вам ответ, Валерий Прокопьевич, ответ на вопрос, надо ли верить людям. Не все завиновачены. Тарабанова я убил. Придет час, буду бить и других. Прощайте!..

27

Макар Сонин записал: «Можно любить, можно ненавидеть Устина, но ежели кто видел хоть раз его бой, тот не сможет не дивоваться. Как он рубил, как он стрелял – смотреть жутко. Такого лучше держать в друзьях. Они будто срослись с конём. И Коршун стал продолжением руки Устиновой, головой Устиновой. Я видел, как сбоку налетел на Устина казак. Коршун бросил себя в сторону, и сабля казака прошла мимо, а уж тут Устин не оробел, выстрелил и покатился казачина, второй зашёл с другого боку, блеснула сабля и покатилась безвестная голова, ако тыква по полю. А кто спереду зашёл, того поразил своими копытами Коршун. Не приведи господь встренуться с Устином в боевом поединке – головы не сносить. Останется она валяться в жухлой траве, таращить пустые глаза в небо, ждать прилета ворон. Сейчас вот все рассказывают о своем геройстве, но все молчат о своей трусости. А она была. Может, то была и не трусость, а непривычность. На Устина этого не скажешь. Даже средь его противников не нашлось такого, кто бы бросил укорное слово вслед Устину. Отпустили его с богом, хотя каждый бы хотел иметь средь нас такого командира. А то, что он устал, тому поверил каждый.

Лонись японцы заняли Ивайловку. Евтих Хомин хлебосольно угощал “победителей”. Осада тожить благоговел перед Хоминым, который в срок поспел с подмогой. Но оба молчали, что Осада приказал стрелять в своих, то бишь белых и бандитов. Осада дажить снизошел до того, что сделал смотр той банде. Говорят наши лазутчики, что Осада вельми кисло улыбался при виде этой вшивой банды, даже побрезговал подать руку Кузнецову. Но будто он сказал весьма приятные слова, мол, император их заслуг не забудет. Хохотно. Сам Осада их забудет, как только уйдет из Ивайловки. Мол, императорская армия поможет навести в России порядок. Будут будто бы они с нами жить в мире и дружбе. Да только никто не верит той азиатской дружбе. Знаем мы их, повидали немало. Пока гладишь по шерсти, они друзья, чуть против, то уже враги навек. Арсё – то другое дело, это наш до гроба человек, всегда будет с нами. Он тоже в этом бою показал себя. Был с Журавушкой в отряде Шишканова, говорят, что он дрался не на живот, а на смерть. Журавушка тоже отличился ладно, поначалу бил японцев прикладом, а потом выхватил у японца винтовку со штыком и почал ею работать, как вилами. Знамо, обучи наших ребят военному делу, то многие бы показали себя. А то ить неучи и пулям, как попу-батюшке, кланяются.

Не знает Макар Булавин, кого он выкормил и взрастил. Этому Хомину жить немного осталось, все ивайловцы поклялись, что угробят его, а за что, то скажу. Он по приказу Осада собрал в школу баб и девок. Набралось за сорок. Японцы их сильничали. Ежли до этого большинство ивайловцев держало нейтралитет, то сейчас то большинство ушло в сопки. В деревне стон и плач. Такое делали белые, но не столь открыто и похабно.

Вчера в полночь ивайловцы напали на японцев. Долго «разговаривал» пулемет. Потом смолк. Сегодня дошел до нас слух, что ивайловцы без числа перебили японцев, выгнали их из деревни, ранили Хомина, поперебили бандитов, кто жив остался, то бежали с японцами. Опять несколько девок повесились. Кто же возьмет замуж порченую? Горе и беда.

Только счас пришел нарочный от ивайловцев, просят помощи, будто японцы получили подкрепление и хотят напасть на Ивайловку и сжечь ее, побить наших людей. Всё, бросаю писать. Есть приказ строиться, затем па́дать на телеги и гнать коней на помощь нашим. Припекло! Когда мы звали их, то пришла малая толика, счас мы идем всем скопом. Жаль, нет Устина, он бы грамотнее построил дело. Но и Иван Шибалов хорош…»

Японцы не приняли боя и ушли за Михайловский перевал, партизаны их не преследовали.

Макар писал: «И снова они пришли, пришли большим числом, что нам, будь мы даже солдатами, а не партизанами, то не устоять. Все ушли в тайгу. Была взята Ивайловка. Осада приказал сжечь ее. Но наши лазутчики донесли, что от этой затеи его отговорил Хомин. Хомин будто сказал, мол, ежели вы сожгете, то вся долина восстанет против вас. А Осада будто спросил, мол, и ты тоже восстанешь против нас? Хомин ответил, что обязательно восстанет, потому как пепелище нет резона защищать. Осада будто подумал и согласился с Хоминым. Странная покладистость у этого Осады. Он пришел в нашу деревню. Здесь тоже было пусто. Пограбили что могли, но жечь тоже не стали. Захватили Мартюшева, он как-то откололся от банды Хомина и Кузнецова, приказали ему вести по нашим следам. Согласился, но сам послал своего парнишку, чтобы он упредил нас, что ведет на нас японцев. Сам чёрт не разберет этих людей! Только днями Мартюшев был против нас, счас снова пошел с нами. Весь мир в метании, все люди в мотании. Вот что творит с людом революция! Устин – беляк, Устин – красный, теперь Устин – нейтральный. Говорит, что землю будет пахать, винтовки и в руки не возьмет, кроме как на охоту.

Японцы идут. Патронов у нас мало. Почти половина ивайловцев без винтовок, ить средь них нет охотников. Вот дела… Люд есть, то воевать нечем, было оружье, то люду не было. Ждем подхода японцев. Хотим дать им жару…»

И был бой, где партизаны окружили японцев со всех сторон и начали расстреливать их почти в упор. Японцы бросились назад, а там другая засада. Кинулись они влево, там тоже ждали их партизаны, метнулись вниз по Полынихе, смяли заслон партизан, вырвались из кольца и долго бежали, не переводя духа. Добрую баню устроил Иван Шибалов для «дорогих гостей». Теперь они нескоро сюда появятся. Однако надо было быть начеку. А главное, раздобыть денег затем, чтобы купить оружие. Арсё и Журавушка пообещали добыть деньги. На них удивленно посмотрели Лагутин, Шишканов, Шибалов, но промолчали, мол, добывайте, мы не против, но откуда у вас деньги? Арсё на этот немой вопрос ответил:

– Их нам оставил Тинфур-Ламаза. Он сказал: «Когда будет черный день у нашего народа, можете взять, сколько надо, денег». Мы думаем, что этот черный день настал.

Японцы ушли из негостеприимной долины в Семёновку. Люди вернулись в свои деревни, чтобы между войнами заняться мирными делами. Они не армия, они должны кормить сами себя, а вместе и белых, и красных, и японцев. Война в любые времена тяжким бременем ложилась на плечи мужика. А такая – тем более.

28

Устин ушел таежными тропами за Яблочный перевал, спрятался от войны за Чертовой Лестницей, в отрогах Сихотэ-Алиня. На второй день после боя под Ивайловкой Коршун остановился у ворот Сонинского дома в Горянке. К окну прилипла Саломкина мать – известная во всех селениях Улахинской долины лекарка баба Катя, вдали замерли манзы-работники. Навстречу выбежала Саломка, диковатая, отчужденная, остановилась в растерянности, тоже, как Груня, часто теребила косу. Устин спокойно сошел с коня, подошел к Саломке, положил руки на ее худые плечи, жадно, изучающе посмотрел в карие глаза и тихо сказал почему-то вдруг охрипшим голосом:

– Вот я и вернулся, Саломка моя. А ты уже выросла, и морщинки под глазами появились.

– А ты поседел, – тронула тонкой рукой висок Устина. – Тоже вырос? Да?

Когда ехал, даже сжимался в седле, не знал, как и о чем говорить с Саломкой. В сердце всё ещё сидела та кровавая встреча с Груней. Прошлое стояло рядом. Но оказалось все просто. Саломка развеяла все сомнения. Красавица. Как мог забыть Устин, что всегда и везде любил только Саломку? Она ко всему подпрыгнула, чмокнула Устина в пересохшие губы и козой ускакала в дом. Выбежали братья из своих пятистенных домов, которые они поставили на берегу реки окнами к солнцу. Румяные, загорелые, сразу видно, что их обошла война. Пригодилась заложенная Алексеем Сониным деревня. Убегал от Бережнова, а теперь все Бережновы бегут в эту деревню, чтобы отстояться от войны. Смешон мир. Перекручен мир. Сонин тоже обещал вернуться, как только они прогонят японцев, зажить мирной жизнью. Да и старик уже. Пусть молодые воюют.

Шумная встреча, любовные ласки. Мир. Наконец-то для Устина наступил мир, широкий, как тайга, глубокий, как речные омуты. Мир и спокойствие. Радостно помахать топором, постоять на маховой пиле, уложить бревно в дом. Радостно строить. А ведь до этого он только и был занят тем, что разрушал: разрушал дома, разрушал дворцы, уродовал родную землю. Всё! Можно не оглядываться по сторонам, не держать свое тело в вечном напряжении. Устало оно от этого напряжения. Можно просто лечь на берегу реки, положить голову на грудь Саломки и пересыпа́ть в руках ее русые волосы, мягкие, чистые, пахнущие луговыми травами. Голяком ухнуть в омут, покататься на песке. А если хочешь, так и уснуть в тени, уснуть без оружия, под ласковый перебор пальцев Саломки, которыми она нежно гладит лицо, трогает губы, теребит за уши. Уснуть! Уснуть без оружия… Странно и даже непонятно, что так могут жить люди. Устин привык жить войной. Привыкать к войне было трудно, но куда как легко от нее отвыкать. День, другой – и уже человек мирный. Хотя беспокойство за судьбу России где-то теснилось в груди. Даже было чуть стыдно вот так предаваться неге. А что там, на Руси? Выстоит она или будет продана в рабство? А на Руси, с точки зрения Устина Бережнова, творилось страшное. Он так и не стал красным, просто спас «своих», и будет с него. А то, что бил японцев, так он и сейчас готов бить их как пришельцев, как интервентов. Бывали минуты, когда Устин готов был бросить всё и снова ринуться в пучину войны. Теперь пошел бы только за красных, война доказала их правоту, живучесть и понимание со стороны народа. А это самое главное.

Ранней осенью приехал Сонин. Устин ждал, что за Мефодием Журавлёвым приедут Арсё и Журавушка, всё веселее будет, но они остались в отряде Шишканова, который воевал против банды Кузнецова и Хомина, вступал в мелкие стычки с японцами. Потом, как сказал Сонин, Арсё ушел в тайгу за деньгами. Откуда деньги у Арсё?

С первыми морозами, с первыми колючими ветрами ушёл Устин на охоту. Видевший столько боли и страдания, старался забыть на охотничьем промысле обо всех, что кричали и взывали к совести русского народа, о сечах и расправах, но по ночам его преследовали кошмары, вставали перед глазами лица погибших товарищей, иногда воспоминания накатывали от вдруг услышанной фразы и даже звука…

В ноябре даже в отрогах Сихотэ-Алиня узнали о мятеже чехов во Владивостоке. Рассказывали, что Гаде обещали помощь американцы. Он очень надеялся на эту помощь, слишком надеялся, забыв о том, что в боевые столкновения американцы старались не ввязываться. Казалось, власть уже в его руках, но… Не найдя поддержки со стороны японцев и американцев, Гада увел войка в казармы. Солдат же, рабочих порта и железной дороги, успевших захватить вокзал, колчаковцы и юнкера уничтожали мощным огнем, добивали выстрелами в упор. Пленных тащили в стоявший на путях бронепоезд Колмыкова, откуда живыми не выходил никто. Лежащие у вокзала и на площади трупы заносил мелкий ноябрьский снег. В декабре чехов отправили на родину. А ведь Устин мог быть с ними…

Сибирь восстала против палача Колчака, который, рыгая кровью, приказал добить всех, кто еще сидит в тюрьмах. Остался практически один, с горсткой сербов и румын.

14 ноября 1919 года пал Омск. Здесь началась другая война: война грязная, война позорная, война за первенство в отступлении.

Никто не хочет быть главнокомандующим. Колчак присваивает Каппелю звание генерал-лейтенанта и назначает его главкомом.

Омское правительство бежит в Иркутск. На ходу пытается играть в демократию. Но той демократии уже никто не верит. Иркутск встречает это правительство восстанием. Следом бегут остатки чехословацких полков. Отбирают вагоны, паровозы, в шею гонят из тех вагонов омских министров, сенаторов, даже главкомов. И эти, бывшие, нанимаются к чехам истопниками, проводниками вагонов, лишь бы вырваться из страшной коловерти.

Телеграмма генерала Каппеля генералу Сыровому от 18 декабря 1919 года. Ст. Тяжин.

«Сейчас мною получено извещение, что вашим распоряжением об остановке движения всех русских эшелонов задержан на ст. Красноярск поезд Верховного правителя и Верховного Главнокомандующего русских армий, с попыткой отобрать силой паровоз…

Верховному правителю и Верховному Главнокомандующему нанесён ряд оскорблений и угроз, и тем самым нанесено оскорбление всей русской армии. Ваше распоряжение о не пропуске русских эшелонов есть не что иное, как игнорирование интересов русской армии, в силу чего она уже потеряла сто двадцать составов с эвакуированными ранеными, больными, женами и детьми – семьями сражающихся на фронте офицеров и солдат. Русская армия, хотя и переживает в настоящее время тяжкие испытания боевых неудач, но в ее рядах много честных, благородных офицеров и солдат, никогда не поступавшихся своей совестью…

Эти люди заслуживают общего уважения, и такую армию, и ее представителя оскорблять нельзя. Я как Главнокомандующий действующими армиями фронта требую от Вас немедленного извинения перед Верховным правителем и армией за нанесенные Вами оскорбления и немедленного пропуска эшелона Верховного правителя и председателя Совета министров по назначению, а также отмены отданного Вами распоряжения об остановке русских эшелонов.

Я не считаю себя вправе вовлекать измученный русский народ и его армию в новые испытания, но если Вы, опираясь на штыки тех чехов, с которыми мы вместе выступили и взаимно, уважая друг друга, дрались во имя общей идеи, решились нанести оскорбление русской армии и ее Верховному Главнокомандующему, то я как Главнокомандующий русской армии в защиту ее чести и достоинства требую лично от Вас удовлетворения путем дуэли со мной».

Сыровый[76] ответил, что охотно принимает вызов, но только после эвакуации чешских войск из Сибири.

Мешанина на Трансибирской магистрали принимала ужасающие размеры. Летели под откосы поезда, чехи не пропустили поезд Колчака в Иркутск, даже французский генерал Жанен, герой первых боев с германцами в начале войны, и тот ничего не мог сделать. Пришлось обратиться Верховному правителю к атаману Семенову. А тот не замедлил ответить на это шумной телеграммой: «Чехоштаб генералу Сыровому, копия Верховному правителю, полковнику Сыробоярскому, генералу Жанену, главкому генералу Каппелю, комвойсками генералу Артемьеву, генералу Оглоблину, генералу Оой[77], Розанову, Гревсу, Хорвату, атаману Колмыкову, атаману Кузнецову, войсковому старшине Магомаеву, полковнику Малиновскому.

Братья чехословаки! Глубоко ценя вашу героическую, совместную с русским народом борьбу во имя общеславянских идей, сначала на войне с общим врагом славянства, а затем с врагом русской государственности – большевиками, я всегда с беззаветным и глубоким уважением относился к вам, видел в вас братьев по духу и крови и считал, что ваша историческая помощь России и славянству не имеет себе равной на протяжении веков.

Но ныне получены сведения… Задерживаются поезда Верховного правителя, Главнокомандующего, нарушается связь между отходящими войсками и высшим командованием, остановлено больше сотни эшелонов с ценным воинским грузом, а впереди двигаются чешские эшелоны.

Братья, остановитесь! Опомнитесь!..»

Семенов долго взывал к совести чехов, упрекал их в измене. И закончил телеграмму словами: «Я требую немедленного и беспрепятственного пропуска вами до Иркутска поездов с высшим русским командованием, ранеными воинами, семьями бойцов и ценностями, составляющими последнее народное достояние государства Российского.

В случае неисполнения вами этого требования я с болью в сердце пойду и всей имеющейся в моем распоряжении вооруженной силой заставлю вас исполнить ваш долг перед человечеством и замученной сестрой – Россией. Атаман Семенов».

Сыровый не стал долго распинаться перед атаманом, а коротко ответил: «Попробуйте!»

24 декабря восстают рабочие и войсковые части в Иркутске. Народноправческое правительство перебирается в поезд Жанена. Разбегаются по поездам союзнических держав и генералы Колчака. Иркутск в огне пожарищ, в грохоте выстрелов. Восставшим оказывают сопротивление юнкера и егерский батальон генерала Сычева. Но и они недолго сопротивлялись, скоро сдались на милость победителей, а часть из них бежала на восток. Но при этом Сычев захватил золото, награбленное им добро и пятьдесят одного заложника из общественных деятелей Сибирского Центра.

Адмирал Колчак отрекся от власти, пусть нервно, но решительно передал власть уже несуществующему генералу Деникину. Отрекаются от власти и министры в пользу Иркутского ревкома и политического центра Сибири.

Жанен пытается спасти Колчака. После переговоров с ним командир чехословацких легионеров Сыровый, дал надежную охрану из чехов, сам лично перебеседовал с охраной и приказал ни под каким предлогом не отдавать в руки советской власти побежденного адмирала. Могло быть и так. Но события развивались настолько стремительно, что люди менялись на глазах. Всем стало известно, что заложники, которых Сычев передал Семенову, были зверски замучены и утоплены в Байкале. Арестованных по одному выводили на палубу, били деревянными колотушками, проламывали головы, затем сбрасывали в Байкал. Такой садистский разгул над политическими заложниками потряс даже бывалых дипломатов. На что Сыровый заявил Жанену, что он не хочет, да и не может больше охранять адмирала, требует его выдачи советским властям. В противном случае, как сказал далее Сыровый, он «не может положиться на свои части». Жанен дал молчаливое согласие. А ведь он был лучшим другом Колчака.

15 января 1920 года поезд прибыл в Иркутск и по распоряжению чехословацкого командования и дипломатического представительства, в лице Сырового, американца Гирса, Павлу и Благожа адмирал Колчак был передан иркутским революционным властям. Тут же переведен в тюрьму.

Всё покатилось, всё провалилось. Умер Каппель, провалился в полынью, простудился, так и замерз в санях. Солдаты убили его помощника Волкова, зверя и садиста. Все бегут, топчут друг друга ногами, лишь бы самому спастись.

А Устин Бережнов спокойно стрелял в тайге белок, добывал самоловами соболей, колонков, помощницей ему в этих делах была Саломка. Все, кто был когда-то с Устином вместе, наверное, не прочь были бы сменить свою шкуру и вот так же свободно побродить по тайге.

Домой Устину не хотелось. Но надо было выходить, Саломка уже была тяжела для таежных походов. Начнет родить в тайге, что будет делать Устин? Не хотелось еще и потому, что снова надо было вступать в спор с отцом, который как-то хотел бы выгородить себя за то неуемное метание, которое никому пользы не принесло, а вреда принесло предостаточно…

Вспомнился один из таких разговоров.

– Пойми, тятя, ты был мал и глуп, ежли думал под шумок устроить здесь свое царство. Не быть таковому. Даже такому, о каком нам говорили политиканы, что хотели бы оторвать Сибирь от России и сделать свое автономное государство. Не быть, того народ не позволит. А тебе тем более. Твое царство – это Горянка, и та не навеки. Придет час, и здесь будет власть Советов. А потом, эта война, поднятая нами, белыми, – грязная война.

– Если ты знал, что грязная, то чего мешкал, чего же не встал на сторону народа? – кривился старик. – Может быть, и я скорее бы одумался.

– То и не встал, что в том огне трудно искать брод. А пришел час, пришла возможность, вот и встал. Но мог бы оказаться трупом, не спаси меня Шевченок. Одуматься, пока всё не встанет на свои места, не так-то просто. Пришел и твой час, когда ты понял никчемность своей затеи. Думаешь, этого не понимает Колчак? Всё понимает, но волна уже подхватила и понесла. Не сбежать, не свернуть. Так было с тобой, так было со мной и со многими…

– А вот скажи честно, сын, не припомнят нам старое?

– Запросто могут. Твои и мои дела лежат рядом. Обоих могут пустить в распыл. Вот Петьшу, того и обвинить-то ни в чем нельзя. С первого дня пошел против царя и войны, до сих пор дерется против этого же. А мы попали с тобой в тенета и выбраться будет трудно.

– Но я полностью счас за красных. Согласен, что всякая власть дана от Бога.

– Это надо доказать делами, а не словами, мы же с тобой скрылись за сопками и ждем манны небесной. Не страшись: если нас убьют, то после нас останется поросль, которая не забудет наши имена, нашу бездарную житуху. Не будет повторять дела отцов, плохие дела.

29

Арсё и Журавушка спешили на заветную плантацию. Они никого с собой не взяли, хотя Журавушка просил Арсё взять Лагутина. Но Арсё почему-то отказал.

– Побратим? Ну и что? Пока нельзя ему всё доверять. Война, да и есть у меня недобрые мыслишки. Пока будем знать двое.

Решили накопать побольше корней, чтобы продать их и закупить для партизан оружие и боеприпасы. Пришли скоро. Арсё сразу же обратил внимание, что главного корня нет, кто-то выкопал. Нашел еще несколько копаниц. Задумался, но, когда нашёл обмытые дождями и выбеленные солнцем кости человека, сказал:

– Он хотел украсть добро предков Тинфура-Ламаза, но его покарал добрый дух гор.

– Кто же тот добрый дух? Смотри, позвонки на шее сломаны.

– Им был Черный Дьявол. Он ведь всё понимает, он даже знает, что это наши корни, наши деньги, других не пустил сюда. Пришельца убил.

– Неужели ты веришь, что Черный Дьявол и это может понять?

– Ха, а ты что, не веришь? Да он даже слышит, о чем мы с тобой сейчас говорим, и думает, для добра или зла копаем мы эти корни. Народ же не назвал тебя Черным Дьяволом, потому что ты просто Журавушка, добрый, бываешь чуть злой, но ты так и останешься Журавушкой, как я Арсё, а не Тинфур-Ламаза. Каждый рождается сам по себе, каждый идет своей тропой. Умирает каждый тоже на своей тропе.

Наработавшись за день, Журавушка вышел к реке, прошел по берегу, свистел и звал Черного Дьявола, но даже тени его не видел. Пришел и сказал Арсё, что Черный Дьявол, наверное, погиб.

– Если он и погиб, то его дух остался здесь. За плантацию не беспокойся. Ее никто, кроме нас, не тронет. Спи. Завтра еще покопаем и будем выходить.

Но ошибся Журавушка, что погиб Черный Дьявол. Он в ночь пришел к пещере, обнюхал следы давних друзей, спокойно ушел в свое логово. Друзей Дьявол не убивает. Пришли сюда, знать, есть дела.

Через две недели пришли в Божье Поле. Розов обрадовался парням, но больше тому, что принесли дорогие корни. Корни большие, весомые. Ударился было в воспоминания, но Арсё прервал его:

– Добро и зло будем вспоминать, когда кончится война.

– Сколько?

– Пятьдесят тысяч золотом. И не торгуйся, если есть такие деньги, то выкладывай, если нет, будем искать другого купца.

Розов прикинул, что корней здесь на все сто тысяч, но всё же решил поторговаться в надежде, что этот инородец не знает цену корням.

– Сказал, – не торгуйся! Не будь войны, то за эти корни в Маньчжурии я бы сразу взял двести тысяч, стал бы купцом. Нам позарез нужны деньги.

– И где вы только такое добро откопали? Уж не пошли ли тропой Безродного?

– Э, дурак! Сами даем ему деньги в руки, а он еще нас обижает, – начал укладывать корни в лубодеры Арсё. – Пошли, Журавушка, может, Силов даст эту цену.

– Нет, постойте. Я беру. Даю сорок пять тысяч.

– Тогда я спрошу с тебя пятьдесят пять.

– Ладно, пятьдесят. Согласен. Но для чё вам такие деньги?

– Я тебя не спрашиваю, для чё тебе нужны корни. Высыпай, Журавушка, считать будем. Точнее считай, все купцы жадны и обманчивы.

– Но у меня счас не будет таких денег. Может, вы обождете недельку, пока я сбегаю к Андрею Силову.

– Ни минуты. Или деньги на стол, или мы пошли.

– Найду деньги. Только вы нашим ни слова, они ить обирают меня. То им дай на ружье денег, то на патроны. Закрутили. То коней возьмут, партизан перевозить. Всё даю, лишь бы не убивали. Все ить оборзели, то и гляди пулю пустят в затылок.

– А ты за кого больше? За белых или красных? – усмехнулся Журавушка.

– Э-э, мне и те, и другие ни к чему, грабят обе стороны. Скорей бы кончали свару, да зажить бы миром. Стара́, поди, покличь Гурина.

– Федора Силова видел?

– Вчерась только тут был. Он при штабе будто за хозяина. Забрал у меня пять телег пшеницы, две телеги картошки и укатил воевать с белыми. А я вот чухай затылок. Думай, а сколько еще у меня брать будут. Вот перелопачу ваши корни в золото, всё к черту распродам и уйду в тайгу.

Вошел Гурин. Хмуро поздоровался с бывшими друзьями, бросил:

– Чё звал?

– Корни вот купить надо. Я даю сорок тысяч золотом, да ты десять, продадим, согласно пая поделим барыш. Да я уже обрядился.

– А вы, Гурин, раньше, будто другим были? – поднял наивные глаза Журавушка.

– Раньше и вода была другой. Федора Силова вы оба знаете, так вот он убил полковника Ванина, захватил его карты, где помечено золото и серебро, и продал за границу за мильон рублей.

– Врешь! Федор не мог убить Ванина! – надвинулся Арсё.

– Вру, то дорого не беру. Спросите у людей. Вот вам и ответ, что и как было раньше. Сегодня вы такие, а завтра можете стать другими. Только дубы стоят и не гнутся, а думающий человек всегда гнется и мечется на ветру. Аминь… Все мы честны, когда дело не касается денег. А там, где ими запахло, то вся честность побоку. Вот и я смотрю на ваши корешки и думаю, а на сколько же меня обжулит Розов? А ведь обжулит. А надо с ним в пай вступать. Ну, я пошел за деньгами.

Тут же вернулся, возбужденно заговорил, замахал руками.

– Прячьте корни! Силовы сюда прут, да все при оружьи!

– Дайте сюда, я спрячу подальше.

– Нет уж, мы сами положим в питаузы[78], и никому не дадим там рыться, – начали укладывать лубки в котомку Арсё и Журавушка.

– А-а-а! Андрей Андреевич! Милости просим, – начал кланяться Розов. – Чего это вы ни свет ни заря нагрянули к нам?

Журавушка впервые видел старика Силова. Да, это был могутный человек. С бородой больше любой лопаты. В кожанке, которая плотно облегала тело, весь переплетен пулеметными лентами, винтовка за спиной, да еще маузер на боку. «Чисто разбойник, – подумал Журавушка. – Такому не попадай на узкой тропе. Не зря дурные слухи ходят. Вот этот мог убить Ванина, но не Федор. Тот любил Ванина…»

– Спаси Христос за привет и ласку. Купец, чем торгуем? – загудел, как в трубу, командир. – Этими тряпичками для отвода глаз? – ковырнул кнутовищем мануфактуру Силов.

– Да нет, почему? Есть и другое. Можно и спиртком побаловаться, икоркой закусить. Всё есть, но не столь много, как было до войны.

– Не гундось, столь же много будет и после войны. А вы что здесь? Вот ты, Арсё?

– Зашли табаку купить. Что, разве заказано сюда ходить?

– Да встань ты, когда говоришь с командиром красного отряда! – рявкнул Николай Силов.

– Я много шел, устал, вставать не хочется, – спокойно ответил Арсё.

– А ты всё такой же поперешный, Арсё? – усмехнулся, сидевший развалившись на табуретке, старик Силов.

– Такой, каким же мне еще быть? Ты тоже не стал другим, хоть и красный.

– Значит, за табачком забежал? – подозрительно покосился на Арсё Силов. – А мы забежали пошуровать этого купца. Есть слух, что он скупает по дешёвке корни женьшеня, а потом их продает втридорога манзам-контрабандистам. Робит на белых и красных.

– А вы на скольких работаете, Андрей Андреевич? – усмехнулся Арсё.

– Что-о-о-о?! Молчать! Встать!

– Розова мы знаем с пеленок. Брандахлыст и сволочь, а вот вас я так и не могу узнать.

– Ты с кем разговариваешь, сволочь узкоглазая? – поднялся Силов.

– С вами, Андрей Андреевич. Вы убили Ванина?

– Не твое собачье дело, кто убил этого беляка. Убили партизаны, поделом убили.

– Вот когда-нибудь и вас тоже поделом убьют.

– Что у тебя в котомках?

– Корни женьшеня, принес вот продать Розову, чтобы наши партизаны смогли купить оружие и патроны. Может быть, отберёшь силой?

– Кажи корни!

– Смотрите.

– Вот это корешки, будто нароком выращены! Где ты такое добро раскопал? – невольно вырвалось у командира.

– Мог бы кому-то и сказать, где, но вам не скажу.

– А ты дерзок, Арсё. Я ведь могу тебя за дерзость и к стенке.

– Не сможете, об этом узнает народ, тогда вам будет солоно.

– Сколько за фунт?

– Тысяча.

– Дешевишь. Розову по столько же хотел продать? Лады. Вешай. Десять фунтов. Беру!

– Но ведь, побойтесь бога, Андрей Андреевич, ить мне корни несли, – заплетающимся языком заговорил Розов.

– Несли тебе, сгодились мне. Нам тоже нужны патроны и винтовки. Цыц! Кольша, дуй на базу, прикажи Федору отсчитать сто тысяч ассигнациями.

– Не согласны, только золотом. Бумажные деньги не в цене.

– Тогда золотом полста тысяч. Ты же не сказал, что хочешь золотом. Всё, делу конец. Подавай, купец, спиртного, обмоем куплю и продажу.

Гурин молча вышел. Розов начал хлопотать у стола, нес икру, спирт, балыки, конфеты. Черт с ними, с корнями, абы оставили в покое.

Не прошло и пяти часов, как золото было на столе. Друзья пересчитали деньги, ссыпали их в кожаные мешочки, небрежно засунули в котомки, поклажа вышла ладная. Поспешно оставили захмелевшего командира, его помощников, юркнули за поскотину, круто свернули с тропы, исчезли в чаще.

По тракту проскакали пятеро. Кто они? Может быть, кто-то из отряда Силова, может быть, Розов послал дружков, чтобы перехватить золото, а продавцов убить? Но побратимы уже были далеко, оба бегать умели.

Три дня поспешного хода через тайгу – и золото легло на тёсанный топором стол командира отряда.

– Спасибо, друзья. Я не спрашиваю, откуда оно. Одно знаю: не грабленое. Завтра выходим в город. Свяжемся с Кузьмой Кузьминым, закупим всё, что нам надо будет, – обнял друзей Шишканов.

– Я в город не пойду, – отказался Арсё. – В тайгу хоть куда посылай, но в город не могу. Чужой он для меня. Чужие люди там живут.

– Пойдут другие. Не неволю. Просто хотел тебе показать город.

– Я его видел, когда провожал тебя к своим. Забыл? Нет? Вот и хорошо. Останусь в тайге. Если что надо будет сделать в тайге, я всегда сделаю.

Город стонал, город пел, город пил, город плясал, город умирал. Гонимые красными, все, кто не согласен был с большевиками, собрались в этом приморском городе. Они уже ни на что не надеялись, ничему не верили. Пили, спорили, стрелялись. Питейные заведения, разные балаганчики были забиты до предела. Город просто не вмещал в себя людей, они толпами бродили по главной улице Светланской, толкались, ссорились из-за пустяка, хватались за револьверы и сабли.

Купец первой гильдии Шишечкин в сопровождении своих работников пробивался через этот ком человеческих тел. Нужно было попасть на знаменитую Миллионку – притон воров, проституток, убийц, чтобы разыскать Кузьму Кузьмина. С трудом нашли его в одном из мрачных подвалов.

Кузьмин долго смотрел на чистенького купца, тряс головой после сильного похмелья, затем засмеялся и сказал:

– Хороший маскарад. Едва признал тебя, Валерий Шишканов. С чем пришел? Говори о деле, а то мне недосуг, да и голова трещит. Эй, манза, водки!

– Нужны патроны, винтовки, гранаты. Винтовки желательно русского образца, – ответил Шишканов.

– Сколько винтовок? Триста? Тьфу, я думал пару тысяч. Еще что?

– Лекарство, бинты, вату, хирургические инструменты, тут вот сам лекарь написал, что и сколько.

– Тоже мелочь. Как вывезти из города? Это уже моя забота. Моя фирма еще не роняла чести и не бросала людей на полдороге. Куда доставить? Под Анучино? Прекрасно, а то мы бы могли подкинуть и в Ивайловку, приветик от меня Хомину передать. На чьей он стороне? Бандит? Так и знал, другим он не может быть.

– Сколько за добро и работу?

– С земляков возьму по самой низкой цене, только вы Хомина поймайте и ко мне приведите. Двадцать тысяч за добро и двадцать за доставку, беру только золотом, бумаге не верю.

– Хорошо.

– Золото на бочку, раскланяемся и помашем друг другу ручкой. Обмана не будет. Честь фирмы для меня дороже денег, – сказал Кузьмин, увидев сомнение в глазах Шишканова. – Ну, на посошок! Обоз ждите под Анучино. Белые не тронут, потому как будут сопровождать тот обоз белые чехи. А вот ежли отберет груз Шевченок, тут уж прошу прощения.

– Не отберет.

– Ровно через пять дней, в пятницу поутру ждите обоз под Анучино. Пароль: «Дяденьки, не продается ли картошка?» Ответ: «Картошка продана, ищем хозяина». До свиданья! – подал руку Кузьмин. – Не надо расспрашивать меня, Валерий. Делаю, что могу, как хохлы говорят: «что сдюжу, то и сроблю». За прошлое не благодари. Для земляков готов большее сделать. Прощайте! Жду более богатых купцов.

За Тигровым ключом партизаны ждали обоз. И вот он показался на дороге. Шло десять запряженных битюгов, обоз сопровождали чехи во главе с русским офицером. Шишканов вышел на дорогу всё в том же купеческом наряде, поднял руку. Обоз остановился. Спросил о картошке.

– Продана, продана, вот эти две телеги ваши. Там всё, что вы заказали. Кузьмин приказал передать это вам вместе с телегами и конями.

– Спасибо, здесь есть проселочная дорога, с вашей помощью сможем пробиться почти до перевала. А остальные телеги куда? – полюбопытствовал Шишканов.

– Ну, братец мой, это уже не по-торговому. Куда? Зачем? Еще один купец хотел бы купить восемь возов овса. Григор, вертай коней в сторону. Прощайте, купцы! – белозубо засмеялся офицер в чине прапора.

– Ну и Кузьмин! Успевает озолотиться на нашей беде.

– Будет, Валерий Прокопьевич, – насупился Лагутин. – Кто и где успевает наживаться – дело не наше. Помог, и скажи спасибо. Вот проверить, не обжулил ли – это надо.

– Как раз и не надо. Хотя считайте, – согласился Шишканов, когда уже обозик зашел глубоко в тайгу.

Пересчитали. Вместо трехсот винтовок лежало триста пятьдесят и записка: «Полста прикинул на Хомина и его свору. А ко всему по сто патронов, тоже на Хомина и его банду. Ваш Кузьма».

– Спасибо, друзья, – поклонился Арсё и Журавушке Шишканов.

Те смущенно пожали плечами, мол, за что? Всё сделано по завету Тинфура-Ламазы.

30

Сон пропал. Петлей-удавкой воспоминания захлестнули Устина. Много, очень много у него грехов перед народом. Надо уходить и драться на стороне народа. Его знание войны, наконец, его авторитет среди таёжных людей – всё это могло бы здорово пригодиться. Вчера пришел Сонин. Он тоже сложил оружие. Тяжело раненный в одной из схваток с японцами, едва выжил под присмотром лекаря, теперь вернулся, чтобы отлежаться и долечиться у бабы Кати. Принес лично для Устина страшную весть: пришел с большой бандой Тарабанов. Пользуясь знанием тайги, он немало досаждает партизанам. Водит по их тропам японцев. Обещает добраться до Каменки. Все, кто был с ним во вражде и ссоре, порешили ехать в Горянку. Убьет.

– Как же так, ведь я стрелял трижды в спину, все пули должны лечь под лопатку. Неужели только ранил или вообще промазал? В таком бою можно и промазать. Хотя не должно быть того, – ломал голову Устин.

Приехали еще пять семей. Горянка строилась. У Чертовой Лестницы сидели дозорные, чтобы не пропустить в долину Тарабанова. Рассказывали о его лютости. Захватил раненых в зимовье. Отрезал им руки, ноги, языки. А фельдшеру, который доглядывал за ранеными и сам оперировал, распорол живот, затем грудь, достал сердце, которое еще билось, и бросил его собакам.

Рассказывали о бедах, что свалились на мужиков, мол, не успевают открывать и закрывать амбары.

На это Устин ответил:

– Молитесь богу, что хоть есть ради чего открывать и закрывать, а вот мужикам, что переживают вторую войну, уже незачем открывать амбары – они пусты.

– С Тарабановым ходят Хомин, Кузнецов, Мартюшев.

– Мартюшев? Но ведь он же предал японцев.

– Пытали мы его об этом, он ответил, что, мол, предал чужих людей, а Тарабанов – русский человек, дерется за старую Россию. А старая для него сподручнее, чем новая.

– М-да, измотались люди, замотались люди. Тятя, я должен уйти и встать в голове партизан. Да, я должен, хотя бы ради того, чтобы уничтожить Тарабанова. Тем более что Шибалов ушел домой.

– Ты не пойдешь, сынок. А Шибалов потому ушел домой, что в него стрелял кто-то из партизан, к тому же начали прямо в глаза говорить, что он – беляк, что он нарочно делает так, чтобы их били японцы. То же будет и с тобой, если не хуже. Чья рука там работает, то мне ведомо, ведь партизанами оказались Красильников и Селедкин. Это они мутят народ. Только они.

– Значит, ты должен пойти и все обсказать Шишканову.

– Так он мне и поверил! Красильников и Селедкин вдруг оказались его лучшими разведчиками. А в то же время они лучшие наводчики Тарабанова.

Пришёл Журавушка. Пришел усталый, разбитый, молча обнял Устина и вдруг расплакался.

– Ну чего ты? Что случилось?

– Оговорили меня, Устин. Тарабанов разбил наших под Яковлевкой. Арсё ранен, валяется в нашем старом зимовье. Кто-то убедил Шишканова, будто я работаю на Тарабанова. Будто видели меня в его лагере. Пётр Лагутин пытался доказать обратное, но Шишканов не стал его слушать. Показали на меня несколько человек, кто будто бы видел меня вместе с Тарабановым. Все забыли сразу, что мы с Арсё принесли мешок золота, что на это золото купили оружие.

– Был ты или не был у Тарабанова?

– Не был. И если бы я там был, то уж Тарабанов не отпустил бы меня.

– Прикинул умом, чья это работа?

– Да. Я затеял слежку за Красильниковым и Селедкиным. Они это приметили. Эх, был бы здоров Арсё, то мы бы их выследили. Они стреляли в меня, но промазали. Я тоже хорош, надо было пристрелить этих собак, а я не тронул. Доложил Шишканову, что видел этих двух, будто они пошли к тарабановцам. Шишканов еще и выругал меня, мол, не суй свой нос, куда тебя не просят. В последние дни он стал со мной говорить только в сердцах. Судили меня, присудили расстрел. Но учли прошлые заслуги перед родиной и отпустили. Никитин, который недавно приехал к нам как правительственный комиссар, требовал моего расстрела, тем более, когда узнал, что ты мой побратим. Кричал, что все раскольники – это враги советской власти. После его крика началась чистка отряда, выгнали тридцать человек из нашей братии. Осталось человек десять, в том числе Красильников и Селёдкин как хорошие разведчики.

Шишканов заспорил с Никитиным, мол, неправедно это, люди воюют честно, много из них уже положили головы. Никитин ответил, что, мол, кто был беляком на деле, остался им и в душе. Шишканов рассказал, как тарабановцы, что перешли на нашу сторону, погибли до единого, но своему слову не изменили. Пытался я защищать себя, но где там!

– Худо дело, если в наших краях появился Никитин. Тут ты прав, мне среди ваших делать нечего. А ведь хотел помочь, доказать свою чистоту.

– Перед таким, как Никитин, чистоты не докажешь. Он даже на Петра Лагутина замахнулся, мол, тоже еще проверить надо, на чьей он стороне. Вот, держи, тебе передал записку Петьша.

Устин вскрыл пакет, быстро пробежал глазами письмо, Лагутин твердым почерком писал: «Устин, я верил тебе и сейчас верю. В такой путне можно у любого голову завернуть в обрат. Ты поостерегись. Если у тебя за спиной могли бы быть мы, красные, то теперь и этой возможности ты лишился. Ты объявлен комиссаром Никитиным вне закона, как и Журавушка. Он, выступая перед партизанами, рассказал о тебе как о страшном палаче, когда ты был при штабе Гады. Что ты ушел от Шевченка и при этом сумел убить десять партизан, которые вас охраняли. Что ты японский шпион и заслан в тайгу, чтобы затаиться, а уж позже начать свою шпионскую деятельность, если мы победим. Якобы для этого японцы даже разрешили тебе разбить один японский отряд. И ввязался ты в спасение наших людей ради той же цели. Шевченок будто бы грозил, что при случае убьет тебя. Теперь я не знаю, кем тебя и назвать: то ли белым, то ли красным, то ли просто шпионом. Белые грозят убить тебя. Японцы – тоже: Осада, что действует в наших районах, обещает за твою голову изрядную сумму. Красные объявили тебя врагом народа. Решай и думай сам. После выступления Никитина многие партизаны выступили за тебя. Но это не изменило положения. Поостерегись!!! Кланяюсь, твой побратим Пётр Лагутин. 20 февраля 1920 года».

Устин задумался. Устин враз осунулся. Во всем теле вялость. Ничей. Один против всего мира. Смял письмо, шаткой походкой пошел к реке по единственной улице Горянки. Сел на холодный камень, чужой и отрешенный. Он уже знал, что Колчак расстрелян. Белая армия разваливалась. Вся эта меньшевистско-эсеровская шушера, которая подняла восстание в Сибири и на Дальнем Востоке, миловалась на первых порах с Колчаком, позже, битая, снова рвалась к власти. Проклинала Колчака. Недавно читал в «Голосе Родины» прокламацию партии эсеров. Они писали: «В борьбе обретешь ты свое право!.. Полтора года назад при деятельном участии партии социал-революционеров была свергнута власть большевиков в Сибири. Во имя начал свободы и народовластия партией было поднято восстание против тирании Советов…»

Устин хорошо помнил это восстание, эту резню.

«Лозунг Всенародного Учредительного собрания как объективное выражение великой идеи народоправства был положен в основу организации государственной власти… На смену Директории, опиравшейся на съезд членов Учредительного собрания и Сибирской областной Думы, представлявшей интересы трудовой Сибири, явился диктатор Колчак. Партия ка-дэ заявила, что “отныне она партия государственного переворота…”

Целый год продолжается царство черного диктатора, собравшего вокруг себя бежавших из Советской России дворян, атаманов и прочих слуг бывшего царя. Гражданская война не только не ликвидирована за этот период, но, наоборот, она чрезвычайно усилилась, вместо одного фронта появился целый ряд фронтов, страна охвачена общим пожаром, беспощадно уничтожающим народное достояние.

Страна находится в агонии, а союзные капиталисты на обломках государства, на крови демократии России увеличивают свои барыши».

Устин горько усмехнулся, вспомнив это воззвание: эти эсеры чем-то похожи на его отца, который вот так же, когда видел слабость противника, готов был чертом на него броситься, но тоже выжидал. Степан Бережнов оказался честнее этих прихвостней, он ушёл от борьбы, поняв всю ее никчемность. А эти говоруны не хотят признать, что народ уже давно с большевиками и не пойдет на разные избитые учредилки, а пойдет за Советами и большевиками. Те достаточно показали свою жизнеспособность, боевитость и правдивость. Возможно, прав Никитин: если можно поверить одному белому, то нельзя верить другому.

Ново для Устина то, что он человек вне закона. Его могут убить, как бешеную собаку, пристрелить из-за угла. Странное состояние. Как же чувствуют себя эти эсеришки? Ведь биты, прокляты, снова подняли голову. Он тоже проклят, куда же ему податься? В банду, только в банду. Но Устин никогда не был бандитом. Бандит – это значит убивать из-за угла, чтобы тебя не убили. Он же никогда так не поступал.

– Никогда я убивать не буду, но защищаться буду. Что же мне делать? – грустно посмотрел на тайгу, даже чему-то улыбнулся Устин. – Власть? Мне не нужна власть. Наши предки и деды жили без власти, властью для них была тайга. Попробуем и мы жить тайгой. Жаль, что места-то мало осталось для нас в тайге.

Подошел Журавушка, положил руку на плечо Устина.

– Тайга с нами, Устин, потому не вешай головы. Жаль, конечно, что Шишканов приблизил к себе Красильникова и Селедкина, а нас отринул. Жаль. И беда наша в том, что мы учились с пелёнок честности, а эти двое – подлости, и вышло, что они сильнее нас.

– Что делать, легче перелицевать тысячу зипунов, чем нас с тобой. Боюсь за Петьшу, не узрели бы в нем какой крамолы. Время такое, а он за честность может ринуться очертя голову.

– Не бойся. Петьша, где надо, тоже научился обходить острые углы. Обещал мне разоблачить Красильникова и Селедкина как врагов.

– Тогда пошли и всё доложим старикам. От них таить нам ничего нельзя, – поднялся Устин.

Когда Журавушка доложил о делах партизан, о своей беде, об Устине, Степан Бережнов крутнул ус и горделиво сказал:

– А ить эти двурушники молодцы, моей школы, гады! Уже и там присосались? М-да! Ну, Шишканов, держись, сожрут и косточки выплюнут. Сказать по чести, ведь это я их туда приспособил.

– Зачем же?

– Да и сам не знаю, может, хоть этим досажу красным.

– Но ведь красные тебя спасли от расправы? – возмутился Устин.

– Не судьба, потому и спасли.

– Слушай, отец, я всегда считал тебя подлым человеком, но столь подлым не мог представить. Ведь ты ушел честно от красных, как я от белых, сказал, что больше не воюешь, но за собой оставил-таки след.

– Можешь хулить меня, бранить меня, но ненависть к большевикам из меня калёным железом не вытравишь.

– Что они тебе сделали плохого?

– Будто ничего. Разве что мечту похерили. Так я и сам понял, что она была неисполнима. Ненавижу, и всё тут.

– Но ведь иногда ты говоришь, что они правы?

– Иногда говорю. Разве можно говорить на врага, что он всюду плох и виноват. Думаю, что нет. И у врага что-то есть хорошее. И ежели есть возможность перенять то хорошее, надо тут же перенимать. Мир, сын, суетен, мир сложен. И всех под одну гребенку не расчесать, как бы того ни хотели белые или красные. Я тоже сложен, и по себе сужу народ. Да-а, драчка еще будет великая. Сегодня ты вне закона, завтра может оказаться вне закона тот, кто судил тебя, Журавушку. Перемен еще будут тысячи. А Красильников и Селедкин – это судьба моя. Они сожрут меня, ако псы алкающие. Знаю, но не ропщу. Они заставят нести меня тяжелый крест на Голгофу. Они, и только они. Раз начали подбираться к вам, знать, скоро подберутся и ко мне. Обязательно подберутся. Никто не знает столь о их двурушии, сколько знаю я. А пока будем жить, пашни пахать, зверей добывать. Пока спокойно расти своего сына Федьшу. Сам живи.

– Напиши, сейчас же напиши Шишканову о всех деяниях этих сволочей! Я требую сейчас же написать! – требовал Устин. Его поддержали все сельчане, и Макар Сонин тоже. Он перебрался в Горянку к отцу, чтобы в тиши и песнопении писать житейскую летопись.

– Нет, сын, нет и нет. Что Богом ниспослано мне, того не отвергну.

– Но ведь через них погибнут невинные? – наступал Устин.

– Погибнут. Знаю, что погибнут, даже я погибну, но предрешать доносом судьбу не буду. Иди и сам расскажи.

– Но мне не поверят!

– Думаешь, поверят мне? Что говорит Журавушка? То-то. Как сходят эти двое в разведку, поведут партизан, так партизаны наклепают японцам. Тарабанова не могут взять потому-де, что он знает тайгу не хуже нашего. Э-э, что говорить, – махнул рукой Бережнов-старший, – время всё прояснит. Оставьте этот разговор на дальние времена. Мы еще к нему вернемся.

И всё же Степан Алексеевич не усидел дома, ушел в тайгу, чтобы кое-кого встретить и еще раз убедиться в своих догадках.

Заглянул в Глухой лог, где затаилась ради зимы банда Кузнецова. Кузнецов жаловался:

– Ушли мы от Тарабанова, провались он пропадом со своими идеями, со своей белой армией. Половину моих дезертиров перебили.

– А как жив ты, Евтих Хомин? – внутренне усмехнулся Бережнов.

– Чуть жив. Всё конфисковали красные. Гол как соко́л.

Хомин был уже не бурый, а сивый, даже грязно-сивый, как старый-престарый медведь. Кожа на нем висела, висел зипун, ссутулился, почернел и помрачнел.

– Где сыны-то?

– Все, как один, в партизанах. Евлампий создал из них взвод, вот и гоняют отца.

– Ты ладно погонял их в свое время, пришел их час. А как стара?

– Тоже с ними. Дожил! Все против меня.

– А как мои двурушники? – как бы между прочим, спросил Степан Бережнов.

– Спаси тя Христос, ладных ты змеенышей вскормил. На них только и молимся. Как только они успевают упредить нас? Но за каждое упреждение приходится платить, – за всех ответил Мартюшев. – Дорого платить. Но без них нас бы давно расхристали.

– Тарабанов где?

– Ушел в город, чтобы набрать новую банду. Еще тут Юханька под ногами крутится. Гад ползучий. Все наровит вышибить нас из этого лога. Летось воевал с вашими. Осенью чтой-то разругался с Шишкановым, воевал на нашей стороне. Словом, кто больше заплатит, тому он и друг. Тарабашка же платил ладно. Обещал ещё платить. Теснит нас Юханька, но в открытый бой пока не идет. Хунхуз, чего с него взять.

– Когда-то вы вместе хунхузили, – усмехнулся Бережнов.

– Да, были добрые времена. Ушли, – тяжело вздохнул Хомин, ничуть не стесняясь прошлого. – Может, снова вернутся? А, Алексеич?

– Думаю, что не вернутся. Вода, что протекла мимо, уже назад не возвращается.

– Что же нам делать? Ты ить умело ушел от драчки, как же нам быть?

– Ждать, когда для каждого из нас намылят петлю.

– И ты будешь ждать?

– От судьбы, как и от дьявола, не открутиться. И я буду ждать. Мне такое даже стало нравиться. Жду своего часа и похохатываю над собой: когда, мол, тот час придет? Привыкаю. А где Коваль, что-то о нем давно не слышно? Мой идейный анархист.

– Ушёл в город и будто в воду канул. Порвал с нашей бандой, мол, мы грабители, а он чистюля. Путаный человек: когда грабили, чтобы не сдохнуть с голоду – соглашался, а когда дело дошло до золотых монет – возмутился. Ну и хрен с ним. Одним недоумком меньше, – ответил Кузнецов, оглаживая тоже уже поседевшую бороду. Тайга, побеги, вечная тревога за живот свой состарили мужика.

– Куда сейчас? – спросил Бережнова Хомин.

– Пройдусь по тайге, народ посмотрю, себя покажу.

– Не вздумай кому сказать про нас! От Горянки головешек не оставим.

– Не бойтесь, если б было надо кому сказать, где вы, то мог сделать это еще с осени. Скоро придет ваше время, весна, а там и лето. Но его у вас, как и у меня, осталось маловато. Прощевайте!

Шишканов настороженно встретил Степана Бережнова. Зря старик не стал бы такую даль ноги бить. Знать, дело есть. Предложил сесть, спросил:

– Что за нужда привела тебя к нам?

– Да нужда-то есть, только не понять вам нашей нужды. Журавушку чуть не расстреляли, сына вне закона объявили. Зачем же так круто-то?

– А без крутости в нашем деле нельзя, Степан Алексеевич. Устин ушел и затаился, и это тогда, когда каждый человек нужен. Ушёл – значит, не наш; затаился, ждет своего часа.

– Лжа то! Устин устал от войны, счас оклемался и собирался к вам. А тут Журавушка принес весть, что Устин – человек вне закона. И сразу все рухнуло.

– Я верю Устину, но о его нечестности мне внушают многие. Да и я стал подозрительным, тоже внушили.

– Кто такой Никитин?

– Большой человек в партии, бывший каторжник, наш человек. Ссорился я с ним, сейчас дружнее стали. Скажи Устину, чтобы меньше бродил по тайге, мало ли что.

– А как Красильников и Селедкин – эти мои двурушники?

– Молодцы, разведчики отличные.

– А знаешь, кто упек тебя на каторгу?

– Знаю. Они рассказывали, как вы заставили их быть свидетелями. Многое рассказали, как вы, Степан Алексеевич, издевались над ними.

– Издевался? Эх, командир, плохо ты людей знаешь. Есть люди, как Устин, как Журавушка, которые могут делаться другими, но они всегда останутся честными, останутся людьми. А эти двое никогда не будут людьми. Они продадут тебя, меня, всю Россию, лишь бы за это лишнюю гривну получить. Одни рождаются для чести, эти же рождены для подлости. И они никогда не станут думать о чести, добре. Их ремесло – творить зло.

– Пока я не вижу причины, чтобы судить их за подлость.

– И не увидишь, командир: моя школа! Булавина убил Безродный, а судили тебя. Безродный же отдыхал на моей пасеке. Устина и Журавушку вы зря расчеловечили. Меня еще можно, я не был таким человеком. Но этих!.. Если Красильников и Селедкин скажут, что я водил на вас японцев и бандитов, то не удивляйтесь. Где Петьша и Арсё? С ними хотел бы поговорить.

– Ушли искать банду Кузнецова в Полыниху.

– Арсё-то верит, что Журавушка изменщик?

– По глазам вижу, что не верит, но молчит, никогда его не ругает.

– Расскажи, как там дела в России.

– Дела хорошие. Армия остановилась под Байкалом. Дальше не идет, чтобы не схватиться с японцами. Сил-то маловато пока. Был в Чугуевке Никитин, распинался, что не правы большевики из центра, не надо строить здесь буферное правительство, а надо гнать в три шеи японцев. Вообще, чем дальше, тем больше он мне кажется заполошным. Малейшая наша оплошка – и может случиться война с Японией. Японцы прекрасно понимают, что буфер – это для отвода глаз, чтобы создать во всем мире общественное мнение. Но тоже ничего сделать не могут. Поэтому затаилась и та, и другая сторона. Выжидаем, как ты выжидал, Степан Алексеевич.

– Пустое все это. Детские мечтишки.

– Нам надо добить Врангеля, осадить поляков, что грозят нам с запада, а уж потом будем говорить с японцами. Сейчас правительство ДВР во главе с Краснощековым, мне он тоже не нравится, сидит в Верхнеудинске. Атаман Семенов – в Чите. Много ли, мало ли, а у атамана Семенова тридцать пять тысяч штыков и японские дивизии на его стороне. Сила? Сила. Потому мы должны многое понимать. Это я рассказываю не для тебя, Алексеич, а для Устина, чтобы он еще и еще раз подумал.

– Он и без того думает, а что толку. Чужой, для всех чужой.

– Не встань у него на дороге Никитин, я бы предложил ему вступить в Красную армию. Нам надо пробить «читинскую пробку», открыть путь на Москву. Ко всему ещё мир бурлит. За нас японские рабочие и крестьяне, англичане, американцы, итальянцы. Даже среди японских солдат уже началось брожение. Есть случаи, когда солдаты отказываются выполнять приказы командиров, особенно в карательных делах. Люди стали понимать, что война затеяна не ради спасения России, а ради корысти богачей.

– Японцы больше сюда не заглядывают?

– Нет. Даже Тарабанов ушел. Но японцы стоят во всех наших городах. А это значит, что до мира далеко. Нас мучает эта неуловимая банда Кузнецова. Тоже рушит мир. Может быть, ты знаешь, где она? А, Степан Алексеевич?

– Не знаю. Неуловима она потому, что ту банду кто-то упреждает. А кто, вот этого тоже сказать не могу. Что передать Устину?

– Пусть живет мирно. Должно все уладиться. Я очень жалею, что его тропа пересеклась с Никитинской. Не хотел бы сам попасть в такой переплет. А ведь могу. Никитин косит глаза и на меня.

– А как наш Шибалов?

– Затаился и сидит на хуторе. Тоже рука Никитина, который свалил все поражения на него. В прошлом Ивана усомнился. Я Никитину тоже напомнил его прошлое, он за револьвер. С револьвером руководить может и дурак. А ты душой попробуй. Поверь людям. Иван – понимающий человек, тоже должен отойти душой, перегореть и снова быть с нами.

– Где Коваль, что его не слышно?

– В городе. Политику анархистов вершит. Стал уже анархистом-коммунистом, а нас, коммунистов, люто ненавидит. Есть слушок, что некоторых ребят подвел под расстрел. Творит грязные дела. А его брат работает с нами, деловой парень оказался, но тоже сразу усомнились в его честности, мол, брат – бандит, чего же от младшего ждать. Воюет ладно. Смел. От пуль не прячется.

– Да-а, круто все заворачивается. Путня ладная. То ты с Ковалем, то я с ним, теперь он наш общий враг. Ну, я пошел. Бывай здоров!

Бережнов осторожно закрыл дверь волостного правления, чуяло его сердце, что в последний раз закрывает. Больше ему здесь не быть.

Часть четвертая. Отверженные

1

За окном апрельская ночь. В деревне Горянка тишина, лишь взбрехнёт где-то собака да проскрипит под ветром старый тополь – и снова тишина. Но Макару Сонину не до сна. Он, взлохмаченный, распушив большую бороду, при свете лампы писал: «И ходил я во град – нашу Приморскую столицу – и смотрел, и слушал, и читал. Сколько страстей, сколько обмана, сколько крови!.. А отверженные, так на тех и смотреть страшно: пьют, буянят, стреляются. Гиблый народ, умирающее племя. А рядом сильные, рядом могучие, знают, что их дело праведное, потому гордо несут средь народа свои головы. Это те, с кем и я воевал на фронте, те, с кем мне пришлось драться с Семеновым, даже видел тех, кто побывал в “эшелоне смерти”. Их час пришел, торжество настало. Эти люди праведны, эти врать не умеют. Но пошто же врут сильные мира сего, пошто они травят и обманывают мещан и разную шушеру? Или тем мещанам, тем отверженным такое вранье по душе? Всё может быть…

В “Голосе Родины” господин Зумото заверял, что он согласен дать русскому народу самому уладить свои дела. Это жить говорил член японского парламента. К чему же свелись его слова, мы посмотрим дальше. “Мы хотим остаться просто зрителями великой исторической драмы…” А тут подпевалы подхватили эти слова и начали заверять Зумото, что они-де сами всё устроят. “Пусть не смущают японское общественное мнение призывы и вопли обезумевших от страха людей за свое материальное благополучие… Эти люди ведь не олицетворяют наше общество… Среди нас, русских, имеются и такие люди, которые готовы сохранить свое добро даже путем национальной измены”».

Генерал Оой устроил банкет, чтобы выявить общественное мнение, и обмишулился в этой игре. Прислали свои приветствия только Колмыков и Розанов. Народ же, что был на этом банкете, выражал надежду, что японское правительство выведет свои войска из России. Народ как с цепи сорвался – все против японцев.

Помнится, что еще указом от 4 января 1920 года Колчак назначил Семенова Верховным Правителем Дальнего Востока. Семенов обещал земли мужикам, если они помогут расправиться с большевиками и пойдут крестовым походом на Москву. Предложил многим командирам партизанских отрядов идти в его армию, обещал чины генералов. Смехота! Розанов выступил за создание в Приморье государства, фактически зависимого от Японии. Но за изгнание японцев из Приморья высказались почти все слои общества. Никто не пошел к Розанову, все одержимы идеей прекращения Гражданской войны.

Теперь Розанов краснеет, обещает жить мирно с большевиками, которых он недавно вешал на фонарных столбах, готов вступить с ними в переговоры, если они раскаются за свои политические преступления. А народ чё? Народу было бы над чем смеяться.

В газете «Новости жизни», что печатается в Харбине, один из профессоров, кажется, Устрялов, написал, что свергнуть советскую власть путем оружия – это немыслимо и преступно. Хотя тот Устрялов был и остается защитником буржуазии. После статьи генерал Розанов и иже с ним начали распродавать ценные грузы, брать золото, готовиться к побегу за границу.

Японцы же либо беспробудно глупы, либо питают надежду снова вернуть атамановщину, закрыли на все глаза, еще помогают атаманишкам.

Во многих городах восстают целые гарнизоны. Полки в полном составе уходят к партизанам. Японцы затаились, видят, что на стороне восставших остатки чехов и американцев. Хотя любезно принимают у себя беглых атаманов и генералов. В последний день января Владивосток и другие города оказались в руках повстанцев. Власть генерала Розанова была свергнута, провозглашена власть земской управы. Это широко рекламируют и приветствуют доктор Гриса и командующий американскими войсками Гревс.

3 февраля командующий японскими войсками генерал Оой объявил, что прекращает войну и предлагает большевикам свободно входить в города и на железную дорогу. Большевики выходят и всеми силами поддерживают власть земской управы.

Без единого выстрела занимается город Хабаровск. Хотя японцы разрушили мосты, были готовы к встрече, они не стали воевать. Колмыков, который несколько дней назад писал, что на Шилке все спокойно, а потом дал телеграмму с обещанием перевешать всех большевиков Дальнего Востока, бежит с золотом за границу. Прихватил его с собой тридцать два пуда, но был схвачен китайцами и расстрелян будто бы за уничтожение их канонерских лодок. Другие же говорят, что его схватили хунхузы и повесили.

Теперь все газеты разоблачают кровавых атаманов. Об этом говорят бывшие офицеры, рассказывают о зверских и кошмарных деяниях атаманов Колмыкова, Семенова, Маковкина, Курдюкова, Дутова… И даже прокурор приамурского военно-окружного суда генерал-лейтенант Старковский называет атаманов садистами и тягчайшими уголовниками. Показывает их дела целыми томами, которые печатают газеты.

Люд сложен, люд переменчив, это надо понять каждому, кто будет впредь руководить государством. И быть ко всему понимающим, ежели видит, что дело зашло к пропасти. Хотя бы взять помощников атаманов, которые по их приказам вешали и пороли народ. Сейчас они вопят о Великой и единой России, требуют прекратить интервенцию. Дошло, проняло и эти злые и черствые души. Хотя и винить-то их трудно, ведь они защищали свое прошлое и прошлое России. Даже Тарабанов в мой приезд во Владивосток обрадовался мне, затащил меня в ресторан, поил вином и пивом и все говорил о дружбе и мире. Может, другие офицеры и не врут, а этот явно врёт. И пусть даже врёт, но и он помог сбить с панталыку японских генералов. Читал я в их газете “Владиво-ниппо”, где они со стенанием пишут в том роде, что мы, мол, бросали войска на Сибирский фронт, жертвовали жизнями наших солдат и своими на благо России. Но власть перешла в руки социалистов, которые твердят о нашей эвакуации. Тут же восклицают, а, мол, в каком положении находилась эта эгоистическая масса два года тому назад, когда наша императорская армия самоотверженно восстанавливала жизнь русского народа? Теперь же они несносно твердят о нашем уходе: “Добрые россияне, оглянитесь назад, вспомните то время, когда не было нашего войска, что тогда было! Ваши жены и дети страдали, родители умирали, мучимые порождением дьявола-большевика. Мы, не обращая внимания на дождь и слякоть, на снег и морозы, не высказывая и малейшего неудовольствия, круглые сутки старательно несли службу на пользу России. В результате такая черная неблагодарность, что ее кистью невозможно выразить…”

И смешно, и больно читать такие слова. Не будь вас, то давно был бы мир в России. Война только и держится на кончике ваших штыков. Японцы выводят свои войска из Амурской области, но в то же время вводят их в Забайкалье, чтобы усилить армию Семенова. Двоерушники и двоедушники!

Но народ японский гудит, об этом говорят на улицах Владивостока, все требуют отзыва японских войск с Дальнего Востока. Вот где надо зреть в корень, ежли народ гудит, знать, дело неправое. А неправое еще и потому, что в Японии всё стало дорого, жить стало трудно. А зачем простому японцу эта холодная Сибирь? Зачем матери оплакивать своего сына, который погиб у нас? И правительство Хара заколебалось, закачались их министерские кресла, ибо это было не землетрясение, а взрыв народный. Молодцы японцы, что праведно поняли политику своего правительства, которая идет к тому, чтобы прибрать к рукам Дальний Восток. Но ведь прибрав его, надо его еще и удержать, потому как русский не будет мириться с тем, что на его земле хозяйничает интервент.

Присмотрелся я ко всему, пригляделся я ко всему и понял, что в миру творится диво дивное. Во что это обернется, того я понять не могу. Буфер – то ладно, это значит, оставить японцев с носом. Но вот как понять такое, ума не приложу…»

Макар задумался. Долго смотрел в ночную темень, потушив лампу, пытался разобраться в душах людских. Ведь из числа тех, о ком он писал или будет писать, он многих знал, пусть не лично, но по делам их, видел в лицо. Недавно дошли известия, что генерал Хорват, его Макар не видел, но читал и слышал о нем, вдруг начал «краснеть». Решил записать и эти размышления.

«3 февраля в полосе отчуждения КВЖД Хорват, как писали в газетах, разрешил открыть конференцию общественных, политических и профессиональных организаций. А конференция потребовала от него выпустить всех политических заключенных, что содержались в харбинской тюрьме. Конференция прошла под знаком протеста против интервенции Дальнего Востока. Будто бы это же поддерживал и Хорват.

Ну ладно, это возможно. А вот возможно ли такое, когда во Владивостокском Совете с недавними командующими партизанскими отрядами, коммунистами, такими как Лазо, Луцкий[79], Мельников[80], Сибирцев[81], Пшеницын[82], сидели член комиссариата Временного Сибирского правительства Линберг, член директории и главнокомандующий генерал Болдырев, помощник командующего Омским гарнизоном при Колчаке генерал Караульщиков? Командующий сухопутными и морскими войсками, бывший министр Сибирского правительства – полковник Краковецкий, а его помощник по политической части – бывший инспектор Красной армии Панферов. С этим мы не однова встречались на фронте, потом были встречи в Сибири. Начальник же штаба, тоже бывший кандидат в Верховные Правители, – генерал Доманевский.

И так почти во всех городах. Взять Хабаровск, там тоже сидит мой знакомец – коммунист Стоянович, с коим мы дрались супротив Семенова. Более того, так против нас стоял тогда поручик Булгаков-Бельский. При Колмыкове же он был начальником офицерского добровольческого отряда, счас командующий революционными войсками.

И это командующие, а пошто же тогда Устина отвергали?».

Макар писал, часто макая перо в глиняную чернильницу, писал, чтобы самому разобраться в душах людских. Записал такие слова: «Русский народ отходчив, его можно и нужно понять. Но народ сам понял, когда увидел, что японцы не будут зазря помогать русским людям, что им нужен кусок России, им нужны русские рабы. Вот поэтому-то и решил соединиться. Это понял Ленин в первую голову, это поняло советское правительство и тут же обратилось к белогвардейцам: “Все офицеры и солдаты, которые в той или иной форме окажут содействие в скорейшей ликвидации контрреволюции на территории Восточного Забайкалья, кроме индивидуальных порок и расправ, расстрелов, будут освобождены от ответственности за их деяния, которые они совершили в составе белогвардейских армий Колчака, Каппеля, Семенова”. Подобное обращение было написано и к семёновцам. И сразу же почти половина офицеров белой армии, а солдат и того больше начали бросать Харбин и уезжать на родину, чтобы пойти воевать с Семеновым. Не сидел дома и Устин Бережнов. Он сказал, что чем быть и жить вне закона, так лучше умереть в бою. Всё сожалел, что Коршун хром, нельзя его взять с собой. Уехал на Игреньке, тоже добрый конь, обстрелян и понимающ. Я понимаю Устина, вижу, что он, в общем-то, принял большевиков, но никак не могу понять генерала Болдырева, который шел против большевиков. Хотя ходил слушок, что он якшался с большевиками, но его приструнил Колчак, и он осел. Совсем непонятны другие. Ведь окончание Гражданской войны – это есть победа большевиков, их тонкой и гибкой политики, ленинской политики. Вообще-то головат этот Ленин. Устоять, повернуть все в другую сторону при той слабости – надо иметь не просто ум, а сто умов. Жаль, что отказался идти за Устином Журавушка, так и ответил, что для спасения живота своего есть тайга, укроет и обогреет. Оно-то так, но в тайге один долго не проживёшь. Заскучаешь по живому слову и бросишься назад, хоть на смерть, но бросишься…»

Макар отложил ручку, потянулся, дунул в стекло керосиновой лампы, прошлепал босыми ногами, со вздохом лег на кровать. «Как там Устинушка наш, душа его неприкаянная? Жаль зятя, жаль сестру, что ждала его долгих пять лет, а теперь, когда стала как-то налаживаться жизнь, родился сын, опять осталась одна. Когда же кончится эта коловерть?» – думал, засыпая, Макар. Его тянуло в город, к тем событиям, которые так стремительно развивались. Но не борцом хотел он быть, а летописцем, как сам говорил, чтобы, не кривя душой, не марая врагов черной краской, описать все как есть, как сторонний наблюдатель, как человек, ни от кого не зависящий.

2

В Приморье относительное затишье. Устин Бережнов, командир кавроты Спасского гарнизона, не верит этому затишью, не верит и примирительному молчанию японцев. Он пытается спорить, доказывать комиссару роты Петру Лагутину, что это затишье перед грозой.

– Пойми, Петьша, что это перемирие не к добру. Японцы копят силы, японцы ищут у нас самое уязвимое место, чтобы больнее ударить.

– Я понимаю тебя, Устин, у меня тоже такое предчувствие, но мы же не можем нарушить приказ ревштаба.

– Но я не прошу, чтобы сейчас же схватиться с японцами, я требую, чтобы разрешили моей кавроте отойти, быть на безопасном расстоянии от них. Сто метров разделяет наши казармы. Внезапный удар – и от нас останутся ошмётки. Полковник Осада хорошо помнит меня, я его тоже. Так неужели ты думаешь, что он простит нам смерть своих солдат? Нет. Я тоже не прощу смерть моих парней. Мы улыбаемся, но револьверы держим на взводе.

– Ты попытайся убедить в этом наш штаб, наших командиров.

– Что я для них стою? Бывший белый, бывший человек вне закона. Что бы я ни сказал, всё прозвучит, как подвох.

– Ленин об этом тоже предупредил наших большевиков, но те не внимают голосу разума.

– Если Ленина не слушают, то меня просто поставят к стенке. Разреши ты своей властью, хотя бы на полверсты оторваться мне от самураев? Ну, Петьша? Пехоте проще, а нам будет солоно, пока оседлаем коней, пока сорганизуемся – от нас ничего не останется.

В Спасск приехал с проверкой член Временного правительства Никитин. Просмотрел списки командиров, наткнулся на Бережнова, тут же приказал вызвать его к себе. С Никитиным, к большому счастью Устина, приехал Пшеницын. Этакий красавец-мужчина с грустными-прегрустными глазами, тоже из членов правительства, но ниже рангом, чем Никитин.

Бережнов вяло козырнул, предчувствуя неприятный разговор, доложил о своем прибытии. Никитин уставился на него сверлящим взглядом, на щеках заходили желваки.

– Значит, и вы, господин есаул, перекрасились?

– Похоже, да. Красной краски на всех хватает перекраситься снаружи, но хватит ли ее, чтобы перекраситься изнутри, – дерзко ответил Бережнов.

Пшеницын вдруг захохотал. В его грустных глазах забегали веселые чертики.

– Звание? – оборвав смех, строго спросил Пшеницын.

– Штабс-капитан.

– Врет, есаул.

– Это уже налепили мне в белогвардейщину. Тех званий не признаю, признаю только фронтовые.

– У кого служил?

– У всех, в последнее время был адъютантом у генерала Гады.

– Добавь, что ты еще георгиевский кавалер полного банта, – криво усмехнулся Никитин.

– А почему вы иронизируете, товарищ Никитин? – посуровел Пшеницын. – Имей я такие награды, право же, я бы очень гордился ими. Вы, товарищ Бережнов, гордитесь своими наградами?

– Безусловно, товарищ…

– Пшеницын. Самая хлебная фамилия. Рожь тоже хороша. Люблю и гречиху. Правильно, товарищ Бережнов. Получилось, что Никитин вас приказал расстрелять, а вы бежали? Могли бы вы сказать, как вам удалось бежать всем отрядом? Я слышал об этом.

– Мог бы. Потому что народу был противен приказ Никитина, а в этом отряде большая половина знала меня как героя «дикой дивизии». А может быть, и любили. Я многажды спасал от смерти Шевченка. Ведь мы с Шевченком и его ребятами не раз бегали за фронт, не раз обнимались со смертью.

– Вы не против прогуляться по Спасску? Погода стоит хорошая. А?

– Как прикажете, товарищ Пшеницын.

– Да зачем же я буду приказывать красному командиру, я его прошу, если он не возражает, – смеялся грустными глазами Пшеницын. И как-то он сразу стал для Устина близок. – Георгиевские кавалеры меня еще не подводили. Вы не возражаете, Пётр Михайлович?

Никитин промолчал.

– Так почему же вы пошли воевать за Россию? И какую Россию – Россию советскую? Слышали о съезде в Никольск-Уссурийском? Там вот такие же кавалеры, рабочие, мужики постановили избрать исполнительный комитет Советов. Ну, вот и хорошо. Вы «за» или «против»?

– Конечно же, «за»! – почти с надрывом проговорил Устин. – Сколько можно жить без власти? Пора создать свою власть и вливаться в общероссийскую власть. Народ уже устал от анархии. Да и все правители заврались, заворовались, прут к власти без оглядки, готовы весь народ перевешать. Э, будь бы отношение к людям со стороны большевиков тоньше, да дали бы клич раньше, то уверяю вас, большая половина пошла бы за вами. Я тоже пошел бы. Но держало преступное прошлое.

– Вот вы и ответили на мой вопрос. А было оно – то преступное прошлое?

– Было, чего греха таить. Было, что убивал своих же, русских, – пусть в бою, но убивал. Было и то, когда ваши захватили десять наших офицеров, расстреляли, я тоже взял столько и расстрелял. Я давно понял неправоту белых. Но понять мало, надо еще и впитать в себя. Пришел час – впитал. А тут с револьвером Никитин. Э, что говорить, запутался мир…

– Будем вместе распутывать. Вам прошлое простили, покажите себя в настоящем.

– Готов показать, но простите, товарищ Пшеницын, мы ить играем с огнем, сидим рядом с японцами, и никто не ведает, когда они обрушатся на нас, используя фактор внезапности.

– Вы думаете, что они обрушатся?

– Обязательно. Об этом говорят солдаты, то же думают офицеры. Или это затаенная игра с нашей стороны, или полнейшая глупость.

– Им этого сделать не дадут американцы, пусть они вывели войска, но дипломаты остались на местах.

– Все это чепуха! Дипломаты остались… Не посмеют… Да японцы никого и не спросят!

– Что вы предлагаете?

– Вывести все войска из городов. Размежеваться с японцами. Это коварная и хитрющая нация. Улыбается, а сам думает, куда сподручнее всадить нож.

– Это сделать невозможно, японцы подумают, что мы струсили.

– Тогда считайте, что мы погибли. Они нас разгромят, как щенят. Уже несколько раз делали учебные манёвры на наши казармы. Как в бою, с криками «банзай» бросаются на казармы. И не знаешь, начало это войны или пока просто игра с огнем. Ведь и мы можем резануть по ним из пулемета.

– Мы всё это знаем, но пока не видим выхода, продолжаем надеяться, что всё обойдется. Спасибо за откровенность и приятную прогулку, – подал тонкую руку Пшеницын.

Как только на местах и в центре была провозглашена власть Советов, машина, грязная машина пропаганды, заработала. Газеты японского толка начали обливать грязью всё, что можно было облить.

«Владиво-ниппо» сообщила, что благовещенские коммунисты «пережевали» всех белых офицеров, почти всю русскую интеллигенцию, разорили зажиточный класс.

Харбинский «Совет» крупным шрифтом выделил в статье якобы имевший место факт, что большевики произвели массовые расстрелы во Владивостоке, Никольск-Уссурийске, Хабаровске, в основном русских офицеров и представителей буржуазии.

Генерал Андагонский доказывал, что дни большевиков сочтены и стоит только русским того захотеть, как вся совдепия падет при малейшем нажиме. Писало об этом же «Дело России» в Токио.

«Забайкальская новь» от 10 марта опубликовала пространное воззвание народных представителей России. Но это был уже старый затертый перепев: «…В России вся разруха идет исключительно от того, что власть находится в руках большевиков, и большевики вводят коммуны, а крестьяне никогда не будут коммунистами…

…Большевики называют свою власть рабочей и крестьянской, но мы знаем, что там нет ни одного крестьянина…»

На страницах газет продолжалось разглагольствование о том, что правительство может быть только крестьянское, в него должны входить только крестьяне, и никто больше. Атамана Семенова как сына казака якобы необходимо просить не только подчиниться Всероссийскому крестьянскому правительству, но и предложить ему звание русского крестьянского диктатора как защитника идей России и крестьянства. «Атаман Семенов может теперь же, не ожидая прибытия к нему Всероссийского крестьянского правительства, составить Временное Всероссийское правительство, при условии, чтобы его членами были крестьяне или дети и внуки крестьян. Председатель Всероссийского съезда Георгий Муромцев. Секретарь съезда Илья Королев. Нижний Новгород».

Японцы пытались захватить Кипарисовский тоннель, демонстрировали свою силу. Везли всё новые и новые дивизии в Россию.

Но никто не знал, чего хочет японское правительство.

Николаевские события марта 1920 года раскрыли глаза на многое. Они показали, с каким коварством могут быть нарушены условия мирного договора, что вероломное нападение на партизан было заранее спланированной и хорошо подготовленной акцией, однако правящие круги Японии во всем обвинили партизан и предъявили ряд требований и оскорбительных ультиматумов.

Японцы первыми подают свои телеграммы, требуют перевозить их грузы в первую очередь, занимают помещения, не слушая властей, заняли все крепости и форты, которые тщательно изучали и зарисовывали, заняли все склады и погреба с боевыми запасами, не разрешили пользоваться ими хозяевам. Начали арестовывать русских офицеров и солдат даже при исполнении служебных обязанностей.

Большевики настояли выполнять требования, чтобы предотвратить вооруженный конфликт. Буфер, на который пошли коммунисты и другие партии, явно не устраивал японцев.

Большинство коммунистов отказываются от буфера и требуют заняться укреплением советской власти, которая могла бы дать отпор японцам. Пришлось отказаться от власти Советов и передать власть земству, уже в который раз. Но и это не устраивает японцев. Они готовятся к выступлению. Для этого нужен повод.

Причин для выступления японцев было несколько. В японском правительстве образовалась группа, которая требовала войти в переговоры с советским правительством в Москве и прекратить интервенцию. Второй причиной было усиление русских войск на Амуре и под Хабаровском, и японское командование считало необходимым разбить эти войска. И третьей, пожалуй, самой главной, причиной было то, что уже стало возможным ликвидировать «читинскую пробку». И, главное, велись мирные переговоры с командующим каппелевскими частями генералом Войцеховским, который обещал выступить против Семенова.

Выступление японцев было назначено на 4 апреля, когда большинство офицеров в воскресные дни покидали казармы и уходили домой.

Во всех городах для этого японцами были заняты все стратегические пункты. Во Владивостоке, например, были поставлены пулеметы в гостинице «Централь» прямо в окна и дула их направлены на штаб войск и земскую управу.

За несколько часов до выступления японцы всячески пытались спровоцировать русских, обезоружить русских на «законных основаниях». Но дисциплина русских солдат и офицеров, небывалая, можно сказать, по тому времени, исключала возможность провокаций. Японцами предъявлялись разные требования, которые ограничивали передвижения русских на российской же территории.

Днем японское командование пригласило видных деятелей на чашку чая. А следующим утром японцы выступили повсеместно, захватили главные объекты и подняли флаг на Тигровой сопке. Все были озадачены и не верили, что это выступление, считали просто инцидентом. Об этом говорили Лазо, Луцкий, Мельников. Они не верили, что японцы начали новую войну, и всю глубину коварства японцев поняли только тогда, когда их арестовали.

Растерянность царила кругом. Во Владивостоке незначительное сопротивление оказали комендантская рота и команда флотского экипажа. В Никольске – 34-й полк и инженерный батальон, ожесточенное сопротивление оказали партизаны, в Хабаровске и Спасске некоторые части красногвардейцев и партизан. Отступая, они взорвали мост и сбросили в реку бронепоезд. Но все действовали по своему почину, потому что главное командование не дало приказа о контрнаступлении. Из тридцати тысяч войск только пятая часть смогла уйти в сопки с оружием, остальные были пленены, убиты, обезоружены.

Устин Бережнов, предчувствуя беду, вывел свою кавроту из казармы, будто бы на учение. И когда из каменных казарм высыпали японцы и пошли на казармы партизан и красногвардейцев, он понял, что это новая война. Бросил своих ребят наперерез японцам, с ходу врезался в их ряды, рассеял, чем дал возможность русским создать хотя бы видимость порядка, начать отступление. Но это уже было не отступление, а бегство. Японцы, одетые легко, настигали русских. Устин со своей кавротой при поддержке партизан, где было возможно, отсекал японцев. А кругом паника. Все бежали в тайгу, скорее в тайгу. Но и здесь японцы, достаточно знающие тропы, перехватывали русских и в упор расстреливали. На пашнях, дорогах и тропах – трупы, раненые, которых добивали японцы, русские жандармы.

Японцы висели на плечах. Устин Бережнов, Пётр Лагутин и другие командиры попытались оказать сопротивление под Яковлевкой. Собрали в кулак обстрелянных партизан и фронтовиков, бросились врукопашную, чтобы погибнуть самим, но спасти других. Это уже шло больше от отчаяния, от накипевшей злобы за такое бездарное поражение. Ведь не один Устин говорил, что надо вывести русских из-под удара, говорили многие, но штаб командования не послушал бывалых фронтовиков. Пётр Лагутин даже ездил во Владивосток, там требовал разрешения увести своих из Спасска, но его освистали, ему приказали выполнять приказ командования.

И начался этот тяжелый, как кошмарный сон, кровопролитный бой. Японцы обстреляли позиции красных из пушек, затем бросили свежие силы. Схватились врукопашную, не у всех партизан были штыки, они били винтовками, как дубинами, стреляли в упор из револьверов. Когда бой достиг наивысшего накала, Устин бросил своих конников на помощь. Японцы не ожидали такого удара, попятились. И врубились конники, даже Устин, как он скажет потом, первый раз дрался с таким остервенением. Первый раз не следил, кто сбоку, кто сзади. Он только видел японцев и сек их головы, стрелял из револьвера, топтал конем. Японцы побежали. Но от конницы не уйдешь…

Снаряд, что взорвался впереди, подбросил коня, Игренька заржал и начал заваливаться на спину. Устин еще нашел силы, чтобы спрыгнуть, не быть смятым конем, и покатился в ложок, марая кровью пористый апрельский снег.

Пётр Лагутин бросился за конниками, чтобы остановить их, не подставить под удар шрапнели, но они, увлеченные боем, обозленные, уже не слышали ничьей команды. Кто-то видел, что упал командир, но и это их не остановило. Гнали, рубили, стреляли, мстили за коварство, за живых и мертвых. Падали вместе с конями от шрапнели, что зависала над их головами. Эта же шрапнель била и секла японцев. И только когда люди и кони посыпались от пулеметной очереди, Лагутину удалось остановить остатки отряда, неторной таежной тропой увести от окончательного разгрома.

Устина подобрали партизаны. Фельдшер приказал раздеть раненого, здесь же в логу пинцетом начал выбирать из тела осколки, бинтовать раны.

Лагутин описал круг по тайге, вернулся в деревню, здесь и нашел Устина, который был без сознания. Склонился над побратимом, вглядываясь в бледное, с заосрившимися чертами, лицо, проговорил:

– Теперь никто не скажет, что Устин Бережнов не искупил своей вины перед народом кровью.

Фельдшер ответил:

– Боюсь, что это искупление будет смертельным. Потерял много крови. До сих пор не вышел из шока.

– На коней! Забрать в санитарный фургон раненых и будем отходить на Ивайловку. Командира тоже туда. Я задержу японцев.

Разгром, полный разгром! На дорогах столпотворение. Отступали не только красные, бежали с ними мужики и бабы, бежали от жестокости японцев, которые, врываясь в деревни, уничтожали все, что можно было уничтожить. Жители бежали в тайгу. Но тайга не была готова принять людей. На партизанских базах не было продуктов, оставленные запасы кто-то спалил. Лагутин видел один выход: добраться до Ивайловки и встать стеной на Михайловском перевале. Умереть, но не пустить японцев в Улахинскую долину. Его встретил Шишканов с небольшим отрядом партизан. Согласился с доводами Лагутина.

Японские генералы могли праздновать победу. Во Владивостоке и других городах были преданы разгрому все правительственные учреждения, казармы – всё, что можно было сокрушить, умертвить, уничтожить. Это делали и русские черносотенцы типа Зосима Тарабанова. Они убили и расстреляли более двух тысяч солдат и офицеров. Погибли Луцкий, Сибирцев, Лазо.

Генерал Оой обратился к генералу Болдыреву и бывшему губернатору Эверсману[83], а также другим деятелям, чтобы они образовали «русское правительство». Болдырев и Эверсман спокойно выслушали посланца Ооя стоя, не приглашая его сесть; за всех ответил Болдырев:

– Я дрался за единую Россию, считаю, что правильно дрался. Я сел за стол с красными, чтобы опять же создать единую Россию. А вы? Вы убиваете Россию, убиваете российский народ. Вы снова развязали войну! Снова кровь, стоны, истязания. И передайте генералу Оою, что мы не признаём никакого другого правительства, кроме московского. Всё! Можете идти, мы вас не задерживаем, господин Такагояма. И эти апрельские дни, тоже передайте Оою, никогда не будут забыты нашим народом, потому что коварнее и злее ничего нельзя придумать: заманить в ловушку и убить! Можно разгромить армию, но нельзя убить народ. Вы слышите, что они кричат с улицы? Они проклинают вас.

Японцы лихорадочно пытались найти поддержку хотя бы части народа. Но увы! Это оказалось сделать труднее, чем разгромить русскую армию. Даже принципиальные сторонники монархизма, противники советской власти, отвергли притязания японцев.

Народ негодовал, народ требовал возвращения Временного правительства как правительства коалиционного, отражающего думы и чаяния народа. Японцам в своем одиночестве ничего не оставалось делать, как попытаться создать «русское правительство» из тех, кто скрывался в их штабах. Полились потоки лжи, мол, первыми на японские склады и управление напали красные.

Многие общественно-политические деятели были арестованы. Часть из них, которых считали самыми видными и опасными большевиками, уже расстреляны. Но часть спаслась. Ирония революции: вчера чехи были злейшими врагами коммунистов и левых эсеров, а сегодня в их штабе, на квартире доктора Гирса, скрывались Никитин, Пшеницын, Краковецкий[84], Панферов. И этот разношерстный букет переживал страшные часы обид, мук, смертельной тоски.

Пшеницын, с еще большей грустью в глазах, сказал:

– Плохие мы руководители, что не поверили своим командирам, которые нас предупреждали о готовящемся наступлении японцев. Помнишь, Никитин, что нам говорил бывший есаул в Спасске? То-то. Ленин то же говорил, но что ты ответил на предупреждение Ленина?

– Я ответил, что нам на месте виднее, чем Ленину из Кремля.

– Спасибо, ты остался, как всегда, честным и, как всегда, готов признать свои ошибки. А не много ли их у нас с вами?

– История рассудит.

– Зачем ждать суда истории? Мы ошиблись с чехами, сидели на ружьях, а сами оказались без ружей. А эта ошибка самая грубая. Нас предупреждали солдаты, нас оповещали офицеры, красные командиры, мы им отвечали: будьте дисциплинированны, не поддавайтесь на провокации. И они были дисциплинированны, потому что верили нам. А можно ли нам после всего верить? Что вы скажете, полковник Краковецкий, и вы, товарищ Панферов? – повернулся к молчавшим Пшеницын.

– После этого нам никто верить не будет. Если вдуматься, то именно мы поставили людей под удар. Колчак вешал своими руками, мы же это сделали руками японцев, – четко, по-армейски говорил Краковецкий. – Подаю в отставку и больше не занимаюсь государственными и политическими делами. Не поверили народу – получили по заслугам.

– Да, мы ошиблись. Но раз мы ошиблись, то нам же надо исправлять те ошибки, – подал голос Панферов.

– Но будет ли нам верить народ, которого мы подвели под топор? – грустно спросил Пшеницын.

– Будет верить. Потому что эта акция со стороны японцев выходит за всякие рамки человечности. Народ наш отходчив и понимающ.

– Может быть, ты и прав, товарищ Панферов. Но…

И прав оказался Панферов, японцам не удалось поссорить русский народ. Хотя они и их наёмники, такие как Зосим Тарабанов, продолжали убивать из-за угла. Атаманы и их офицеры продолжали зверствовать. Они схватили уполномоченного временного правительства по Иманскому уезду Кустодинова, расстреляли и бросили в топку паровоза. Убит поручик Андреев, командующий Никольск-Уссурийским военным районом. Сотник Коренев по приказу Тарабанова на станции Евгеньевка убил уполномоченного временного правительства по Хабаровскому району Уткина.

Макар Сонин снова сбегал в город и теперь в ночной июльской тиши писал: «В городе страх и стенания. Но народ держится крепко. Народ настоял, чтобы японцы вернули членов Временного правительства на свои места. Те согласились, ибо им делать было больше нечего. Вернулись назад правители, получили из рук японцев государственный аппарат, но в нем все уже было изуродовано, почти уничтожено; ни армии, ни милиции у того правительства. Дороги разрушены, не ходят поезда. Снова видел Зосима Тарабанова, он похвалялся, что японцы помогут создать русскую армию, которая двинется на Москву. В подпитии рассказал, сколько он за это время убил большевиков и их подпевал. Будь со мной револьвер, то пристрелил бы его. Видел Семена Коваля. Он там перебивается на белогвардейских задворках. Похоже, грабит и убивает вкупе с Тарабановым, но числит себя все так же анархистом-коммунистом.

В городе узнал, что японцы выступили почти враз с поляками. Похоже, здесь есть какая-то связь. Но поляки скоро были биты. Рванули назад.

20 июля было народное собрание. Я тоже туда протиснулся. Здесь собрались все партии и течения. Японское командование приветствовало объединение русского народа. Вот вруны! На собрании все, как один, говорили, что нам надо объединиться и изгнать интервентов-японцев с Дальнего Востока. Составили здесь же коалиционное министерство, в которое вошли Бринер, Банасик, Циммерман, Виноградов. Избрали парламентскую комиссию, которую принял на себя большевик Кушнарев. Вся власть эта выехала в Верхнеудинск для переговоров, где можно было бы создать Дальневосточную республику. О ней давно говорят, похоже, счас она будет создана.

Японцы снова делают вид, что они уже согласны на создание ДВР. Есть разговор, что японцы выведут войска из Забайкалья. Будто бы сам Семенов сделал предложение помогать созданию ДВР и готов со своей армией перейти на сторону республики. Но ему дали по мордасам. Теперь он кипит и негодует. Боже мой, когда же это кончится! Эх, попади мне Семенов в руки, то пристрелил бы, и пусть потом истязали бы меня эти бешеные собаки.

Поправляется Устин. Чуть живого привезли его сюда. Наша баба Катя отходила. Уже стал выходить на улицу и греться на солнце. Саломка от него не отходит. Хорошая у меня сестрёнка, умеет любить, а это для человека самое главное…»

Макар поставил три точки и вышел на улицу. Над тайгой разлилась июльская теплынь. Тишина. Ни ветерка. Воздух – как парное молоко. Густо шли светлячки, чем-то похожие на бегущие звезды. Взбрехнула собака. Вдали заржал конь. Кто-то ехал. Кто-то спешил на ночлег. В тайге ночевать тяжело: то гнус, то звери, то бандиты. Деревня хоть и небольшая защита, но всё же…

3

Устин Бережнов, серый, лицо землистое, худой, прихрамывая, шел по улице. У него больше всего пострадали от осколков ноги. Навстречу – Макар Сонин и Семен Коваль. Вот кто спешил в ночь попасть в деревню! Поздоровались, будто вчера расстались. Коваль сказал:

– Приехал вот к вам. До Ольги добрался пароходом, а уж сюда конно.

– Приехал – живи. Как там ольгинцы?

– Сами-то ольгинцы неплохо окопались. Гоняет их Сабинов, но тайга их укрывает. В Сучане дела плохи. Там японцы разбили партизан. Всех разогнали по тайге. Видел Федора Силова. Всё так же сидит при штабе, занимается хозяйственными делами, между делом руды ищет.

– А ты зачем к нам? Что в городе не пожилось?

– Всё за тем же, чтобы организовать здесь партизанские отряды анархистов. Созывайте народ, говорить буду.

– Всё неймётся? Моего отца сбил однажды, теперь других сбить хочешь? Неужели ты не понял, что сейчас народ стал другим? Вы там не поняли? Еще слушок прошел, что ты с Тарабановым заодно.

– Говорят – зря не скажут. Тарабанов записался в нашу партию.

– Ну, тогда понятно. Макар, зови народ, послушаем анархиста. На фронте мы их, бывало, убивали, а здесь послушаем.

Коваль не знал, что Устин был у красных, что и ранен был там же. Он всё еще продолжал считать его человеком вне закона. Это передал ему Тарабанов и советовал связаться с Бережновым. Пусть, мол, старое не помнит, начнем новые дела. Коваль и Тарабанов даже избрали базой для отрядов анархистов деревню Горянку.

– Тарабанов просил тебя забыть старое. Чем быть человеком вне закона, так лучше умереть в бою.

– Конечно, конечно, – ковыряя палкой землю, соглашался Устин, щурил глаза. – Как он там? Воюет? Ну и молодец. А меня вот красные подбили гранатой, едва отошел. Хорошо, что зашел наперво к нам.

Из десятка домов, что выросли в Горянке, высыпал народ.

Степан Бережнов подошёл к Ковалю, хотел сказать что-то злое и обидное, но его опередил Устин.

– С делом он пришёл, тятя. Словом, снова с тем делом, что вы начинали с ним, но неудачно. Может, сейчас обернется хорошо. Послушаем.

Коваль поднялся на бревно, брошенное посреди полянки, сунул руку за отворот пиджака, вторую за спину, как делал Троцкий, когда выступал перед солдатами. Устин дважды видел его. Патетически заговорил:

– Угнетенные всех стран, рабочие, крестьяне, солдаты, женщины и дети! Свободолюбивые творцы всех ценностей: изобретатели, мыслители, поэты!..

– Устин, он что, рехнулся? – тронул Устина за локоть старик Сонин.

– Похоже, но давайте послушаем.

– Все стремящиеся к свободе, справедливости и предоставлению каждому человеку наилучших условий его всестороннего выявления и развития!

Все, кому тесны рамки современного строя угнетения и унижения, кому претит издевательство человека над человеком, реки крови, стоны и насилие, производимое современным государством и капиталом, всем шлет свой братский привет и призыв Всероссийская организация Анархистов подполья!

За короткое время перед глазами человечества прошли ужасающие картины безумия и озверения современных государств, истребления человека человеком. Война, небывалая война, на которую пошли все завоевания науки и техники; война, бросившая угнетенных всех стран друг на друга и приведшая к голоду и разрухе.

За чрезвычайно короткое время Россия пережила переход от самодержавия к буржуазной революции, затем к Октябрьской революции. Все ужасы самодержавия, всю низость, лицемерие и бессилие республиканства буржуазии и предательство министров-социалистов за короткое время изведало русское крестьянство и русский пролетариат…

– А чё, он говорит в дело. Неужели одумался? – пожал плечами Алексей Сонин.

– Человеку на то и дана голова, чтобыть вовремя одумываться, – буркнул Степан Бережнов.

– Ни одна из форм, что предложили нам буржуи, не может быть принята угнетенными. Возмущенные рабочие и крестьяне совершили Октябрьскую революцию во имя всеобщего братства и свободы…

Коваль передохнул, будто хотел после этого вздоха в омут броситься. Почти визгливо закричал:

– Большевики, что кричали о высших идеалах человечества, что выступали против смертной казни на фронте, эксплуатации и войны, – ныне царствующая самодержавная коммунистическая партия. Воспользовавшись доверием рабочих и крестьян, захватили власть в свои руки, насадили чрезвычаек, отняли власть у трудящихся, все их завоевания, все их заводы, все фабрики, земли. Расстрелами и голодом, и пытками задавили всякое право человека, всякую свободу и независимость. Арестовали, расстреляли и разогнали всех революционеров Октября, превратили Советы и Правления производственных профсоюзов в своих лакеев, задушили всякую мысль и, установив рабовладельческий строй, превратили всех в безгласных, бесправных рабов и сами, завладев фабриками и заводами, хлебом и всем, чем владела буржуазия и чем можно владеть, стали неограниченно властвовать. А диктатура пролетариата оказалась не больше, как способ наиболее беззастенчивого издевательства над правами угнетенных.

– А ить есть мысли-то, где-то и правду говорит, – пробурчал Степан Бережнов.

– Все они чуть да говорят правду, тятя, – оборвал Устин.

– Так окончательно вскрылся обман всякой власти и всякого государственного социализма двадцатого века, обман, обнаруживавщийся и раньше во всех революционных движениях. Власть не только орган угнетения, но самая основная причина экономического гнета, сама рождает из себя и содержит в себе эксплуататоров.

– А без власти-то вы ведь давно бы друг другу горлянки перепилили, – вздохнула баба Катя.

– Перед угнетенными России и всех стран стоит задача новой мировой революции во имя безвластного, внеклассового общества, о котором мечтали лучшие люди революции, идущие не путем захвата власти и диктатуры, а свержения власти и укрепления безвластия! – патетически продолжал Коваль.

Макар было сунулся задать вопрос оратору, но его одернул Устин, мол, слушай и вникай, а уж потом поговорим.

– На развалинах белогвардейской и красноармейской принудительной армии образуются вольные анархические отряды, они начали войну во имя бесклассового общества, безвластного общества.

Наши с вами главные задачи заключаются в организации бесклассового общества, в помощи угнетенным земного шара в деле освобождения их от власти капитала и государства, в создании мировой конфедерации труда и развития. И мы идем на это, толкаемые всеобщим возмущением угнетенных России, встаем решительно на путь борьбы освобождения человечества.

Окруженное со всех сторон государственниками, белыми и красными, безвластное освободительное движение победит, когда все угнетенные сольют свои силы в одно целое. Перед объединением угнетенных ничто не может устоять. Вперед же, товарищи, и мы победим! Долой власть – источник угнетения! Долой ложь государственного социализма! Долой все диктатуры пролетариата и другие диктатуры! Долой смертную казнь, физическое насилие государства и другие формы гнета!

Долой, долой, долой!

Долой принудительные группировки государства: коммуны, школы, принудительные армии!

Да здравствуют вольные договорные отношения независимых личностей! Да здравствует свободная инициатива в строительстве жизни! Пусть каждый из нас выберет себе свою федерацию: сельского хозяйства или транспортников, вольных партизан или развития своих способностей. Кто хочет петь – пусть поет! Да здравствует вольная конфедерация! Пусть все средства поступают в распоряжения Федераций. Долой все комиссариаты и министерства! Нам не нужно выборное начало, которое лживо и обманчиво. Нам не нужны Правления и Комитеты, всё это сделают сами рабочие федерации. Долой Совнаркомы и Комиссариаты! Да здравствует всеобщая конфедерация труда! Да здравствует анархия! Все на борьбу за самые высокие идеалы человечества! И мы призываем вас вступать в вольные партизанские отряды, которые сметут всякую власть и поставят безвластное государство! Так за оружие, товарищи!

– Макар, прикажи парням отобрать оружие у этого дурня! Стекло опасно как для детей, так и дураков – могут обрезаться, – спокойно приказал Устин Макару и его парням.

Коваля обезоружили. Он удивленно хлопал белесыми ресницами, втянул голову в плечи, удрученно молчал.

– Я, Семен, думал, что ты безопасный человек, а ты, оказывается, весьма опасен. Лозунги твои жгут сердце, так и хочется повоевать за безвластие, что вы и пытались сделать с моим отцом, – иронически скривил губы Устин. – Объяснять не буду, хороша или плоха твоя политика. Все вы говорить научились. Но затевать здесь отряды вольных партизан, подобных банде Кузнецова, не позволим. Даже больше, не позволим затевать у нас в тайге еще одну мировую революцию. Люд устал от крови и войн. Так устал, что даже белые генералы садятся за один стол с красными. Ты это видел. У всех одна мысль – это спасение России. И мы ее должны спасти. Ваш же вопль не спасает Россию, наоборот, появится еще несколько банд, которые будут объедать и убивать народ. И если вы с Тарабановым посчитали, что я человек вне закона, то это не значит, что меня можно прибрать к своим рукам. Поэтому, господин Коваль, иначе я тебя не назову, мы будем судить тебя нашим судом как японского шпиона, как анархиста, как подстрекателя. Я буду судьей, остальные присяжными. Степан Алексеевич Бережнов, вы бродили вместе с этим человеком, что вы скажете в защиту его?

– Ничего. Я нарекаю ему смерть.

– Макар Сонин?

– Смерть!

– Мефодий Лагутин?

– Смерть!

– Роман Журавлёв?

– Смерть! Смерть во имя жизни других.

– Но ведь ты до сих пор оставался человеком вне закона?

– Пойдет и это. Смерть!

– Смерть!

– Смерть!

– Смерть!

Суд краток, как удар бича.

– Чтобы не сказал потом наш наставник Степан Алексеевич Бережнов, что мы неправедно судили этого пришельца, поручим ему и расстрелять его. Согласны ли вы, Степан Алексеевич, выполнить свой долг перед народом и Россией? – спросил сын отца.

– Согласен. Пошли, Сёма. Для каждого может скоро настать такой час. Пошли.

В тайге прогремел выстрел, смертью одного человека были спасены сотни жизней других. Степан Бережнов дунул в дуло револьвера, приложил ухо к сердцу. Мертв. Забросал тело таежным хламьем, спокойно пошел домой. Даже не напился в тот день, а вышел в поля, где дружно колосилась пшеница.

Макар Сонин вёл свою летопись. За немалые деньги он даже договорился с контрабандистами, чтобы они приносили ему из города все газеты, как русские, так и прояпонского толка, делал из прочитанного выводы и писал: «Японцы пытаются выговорить для Семенова равноправную договаривающуюся сторону. Даже согласились ликвидировать атамана Лихоедова, что засел в Благовещенске, пустить туда нашу милицию. Генерал Такаянаги подписал 8 июля акт с Верхнеудинским правительством о выводе своих войск из Забайкалья.

Не завидую тем, кто останется там после ухода японских войск. Это будет самая страшная картина Гражданской войны…»

И прав был Макар, уход японских войск породил жуткий садистский разгул семёновщины. Теперь уже хватали и расстреливали не за принадлежность к большевикам или сочувствующих им, а просто за не понравившуюся физиономию, за дорогую шубу или золотые зубы. Все спешили запастись на всякий случай. И это уже не в первый раз…

«…Были убиты шестьдесят пять человек, заподозренных в большевизме, а там ни одного большевика не было, газеты пишут, что один меньшевик и эсер, остальные были убиты за хорошие сапоги и “плохую физиономию”. Стреляют евреев за кольца. Я думаю, что это идет от какой-то жуткой болезни, коей заболевают волки: когда у них гон, то они делаются бешеными зверями. Значит, это болезнь зверства.

Что ж деется? Семенов поднимает борьбу за Учредительное собрание! Во до чего дожил! Перекрашивается в демократа. Все-таки он дурак большой. Но дурак дураком, а сам уже перебрался на Борзю, чтобы оттуда сподручнее убежать в Маньчжурию. Сказывают, что прихватил с собой весь запас золота, что остался в Чите».

И снова Макар Сонин вчитывается в газетные статьи, делает выписки. «20 августа Семенов бежал к границе, а 24 августа парламентская делегация ДВР подписала с ним протокол предварительного соглашения. И сразу же после этой подписи Семенов разразился пространным, как всегда, обращением».

Как я уже не однова приметил, что у Семенова словесное недержание. Поносит так, ажно всей России дурно. Вот его словеса: «…Первый камень фундамента строящейся российской государственности на Дальнем Востоке вчера мною заложен. От вас теперь, граждане, зависит всецело восстановить значение влияния русского народа здесь, на далекой окраине, от вас зависит сохранить за великой Россией ее восточные области – наследие предыдущих поколений, добытые потом и кровью наших дедов.

Довольно быть безвольной болванкой в руках тех или иных интервентов! Довольно позором и кровью покрывать когда-то великое и грозное имя русского народа!

Довольно на радость и потеху наших многочисленных соседей, у которых слюни текут от одного запаха жирного русского пирога, которые рады, что русские избивают друг друга в междоусобной войне. Помните, что с каждым убитым бойцом, белым или красным, – это безразлично – мы уменьшаем общую русскую силу, нужную еще для борьбы, на защиту родной земли от жадных захватчиков…»

– Вот и разберись, простой мужик, кто прав, а кто виноват? Семенов – грабитель, вор, палач – вдруг стал призывать русский народ к миру. Эти слова можно положить в уста только честного человека, но не Семенова. Что деется, как изоврались правители! У меня еще от его демократизма ноет спина, а он такое городит. Нет, что ни говорят мне люди, а Семенов бешеный, дурак, каких еще свет не видывал. До чего докатился?! – почти кричал Макар. Но скоро снова спокойно писал. Летописец не должен кричать. Он должен писать летопись войны.

«…Вот Семёнов пишет, как надлежит жить, что народ, мол, не следует учить ни справа, ни слева, ни коммунистам, ни большевикам, ни монархистам и слугам бывшего царского режима. Вы сами знаете, как вам жить следует и как жить вы хотите. Преступно, пользуясь вашим долготерпением, забитостью и невежеством, наследием павшего режима, навязывать вам те или иные формы государственного устройства и жизни; преступно и подло делать это как со стороны большевиков, так и обломков старого строя. У всех вас голова на плечах, глаза и уши, решайте же сами по своей воле и своему разумению, как вам жить надлежит в будущем».

– Э-э, Семенов, Семенов! Поспешил ты, палачина, отказались ратифицировать с тобой соглашение. И не признали тебя договаривающейся стороной.

«Все мы ждем, что скоро конец этой войне, но… Вот вышли газеты, где пишут, что наши отступают перед поляками. А на юге появился новый спаситель России – барон Врангель, которого тут же признало Парижское правительство. Чудеса в решете, хотя чудес-то и нет. Сразу же ожил атаман Семенов и тут же подал рапорт Врангелю, что он готов служить, как служил и раньше делу спасения России. Отдал под суд сотника Хрештицкого, который будто был в опасной дружбе с большевиком Никитиным. Буржуи снова зашевелились. Заметались даже, а вдруг окажутся Советы побежденными, тогда многое им могут припомнить, особливо дружбу с большевиками-приморцами…

Вчера принесли мне кипу газет. Буржуазия круто повернула свои дела, отказалась вести переговоры с Верхнеудинским правительством, ультимативно потребовала от нашего умеренного правительства соединиться с Семеновым. Снова война, снова кровь и стоны.

Господи, да неужели ты не видишь эти страхи и метания? Неужели ты закрыл свое неусыпное око и не хочешь разобраться в делах людских, почистить их грязные души?!

12 октября все представители буржуазии вышли из правительства. Буржуазия обругала большевиков, отругала себя, что согласна была на эволюцию большевизма. Мало кто из мыслящих людей верит в победу Врангеля. Но главари верят. Вот пустомели! Неужели нельзя понять, что если большевики вышли победителями из такой коловерти, то сомнут поляков и Врангеля? Думаю, что обязательно сомнут. Вот дурни, начали очищать свои ряды от лицемеров. Даже атамана Семенова причислили к лицемерам за хадабулакское соглашение с приморской делегацией из народного собрания Дальнего Востока. Ищут главнокомандующего… Нашли Ляховицкого, будто он честный и незапятнанный генерал. Семенов пытается доказать свою правоту, что он де такой же, каким был. По его приказу барон Унгерн 12 октября расстрелял семь заподозренных в большевизме железнодорожников на станции Маньчжурия.

Но вот новое сообщение: красный генерал Серышев теснит Семенова. Его отряды занимают Читу. Скоро Семенов драпанёт в Китай, как он всегда говорил, для накопления сил и отдыха.

Мир снова начал захлебываться в крови. 9 ноября открылась Читинская конференция, которая приступила к созданию ДВР во главе с Краснощековым. Скоро будет предложено японским войскам уйти с территории ДВР, это уж как пить дать.

Разбит Врангель. Бежал в Константинополь.

У нас снова каша, месиво. Снова приняла на себя власть земская управа. Вот уж кому “везет”, так это земской управе: то у нее отберут власть, то снова ей же подсовывают.

Змея еще жива, она еще может смертельно укусить, буржуазия делает попытки дать генеральное сражение большевизму. Если бы не японцы, то давно бы добили эту змею. Они еще думают, что им удастся создать здесь автономию.

В Приморье докатились почти безоружные остатки Дальневосточной белой армии. Каппелевцы под командованием Вержбицкого разместились в Никольске-Уссурийском и Раздольном, семеновцы – в Гродеково. Сказывают прохожие, что семеновцы и каппелевцы ведут себя тихо и мирно. Ходят на собрания, устроились тоже скромно – в пустых казармах. Но это враги, чует мое сердце, что они еще немало пустят крови из своих братьев-россиян.

Наши снова призвали партизан и большевиков к оружию, чтобы копили силы и готовы были к выступлению. Устин Бережнов совсем поправился, вчера уехал в Чугуевку, чтобы вступить в отряд партизан. Простым партизаном он не будет, назначат командиром. Вот пока и всё, что узнал я из газет и от людской молвы…»

4

Устин Бережнов остановил Коршуна у волостного правления. Здесь шум и гам, толкотня. Одни приезжали, другие куда-то поспешно уезжали. Чувствовалось, что здесь кипит работа. Большевики не дремлют. Бросил поводья на шею коню, степенно вошел в управу. Шишканов радостно и шумно встретил возвращение боевого командира. Обнялись. Но тут в кабинет зашел Никитин. Вприщур посмотрел на встречу друзей, процедил:

– Потому мы и бываем часто биты, что не научились еще отличать врагов от друзей.

– Это вы о себе, Пётр Михайлович? – повернулся Шишканов.

– Нет, это я о вас, Валерий Прокопьевич. Вы с кем милуетесь! Этого человека штаб партизанских отрядов приговорил к расстрелу. Вам это известно?

– Позвольте, но Бережнов уже искупил свою вину кровью. Он спас сотни наших партизан, своим телом прикрыл отступление. Вот излечился – и снова в строй. Рад тебя видеть, Устин.

– В строй, чтобы еще раз нас предать! Гражданин Бережнов, откуда вам было известно, что японцы будут наступать?

– Об этом каждый солдат знал, только вы не хотели знать. Вот я и выразил мысли солдатские, товарищ Никитин.

– Красный волк тебе товарищ! – закричал Никитин. – Вы были в связи с японцами! Вы даже знали день, когда они выступят, отвели свою кавроту. Хотели спасти своих конников и себя, но потом вам стало страшно за содеянное, и вы бросились защищать наших.

– Господи! Да вы что, вы совсем очумели! – взорвался Устин. – Я солдат, а солдат, как сухая веточка ели, тотчас же покажет непогоду. Я нутром это почуял. Окоп и блиндаж – разница есть. Вы же миловались с японцами и буржуями. Да, я был с ними, на стороне японцев и буржуев, но я понял, да, понял, что японцам нужна наша земля, буржуям – власть. Те и другие цепляются за соломинку. Вы тоже один из тех. Вот товарищ Пшеницын – то человек. Да, человек, а вы – выбледыш. – Глаза Устина стали щелочками, зубы блеснули в боевом оскале. – Вы думаете, если мы молчим, то не видим ваших промашек? Лично ваших и других деятелей? Мы всё видим, но молчим. Не теряем надежды, что вы скоро станете разумными.

– Ты с кем разговариваешь, беляцкая сволочь?! Ты как разговариваешь с членом правительства?!

– Как член правительства разговаривает со мной, так и я с ним.

– Арестовать! Расстрелять! – затопал ногами Никитин, начал рвать из кобуры револьвер.

Но Устин опередил его, ударом снизу отбросил Никитина к двери, прыгнул к окну, вышиб плечом раму, выскочил на улицу. Чуть тронул рукой луку седла и уже был на коне. Вслед загремели выстрелы. Это Никитин палил в Бережнова, но так торопился, что не мог попасть даже в коня. Кричал:

– Стреляйте! Это белогвардеец! Приказываю стрелять!

Шишканов зажал рукой рот Никитину, но партизаны уже приняли приказ, заклацали винтовочные затворы, засуетились партизаны. Устин понял, что убьют. Слишком малое расстояние, а залп будет густым. Пустил Коршуна на партизан. Кого-то рубанул клинком плашмя, кого-то боевым ударом, распалился, следом загремел его маузер. Покатились раненые и убитые. Минута, еще минута – партизаны рассеяны, круто бросил коня в огород, по выкопанному картофельному полю к сараям, в забоку… Вслед выстрелы, подвывание пуль. Но это уже была стрельба разбитых и напуганных людей. Пули шли мимо. Выскочил на тропу, пустил в распластанном беге коня. Оглянулся, никто не преследовал.

– Товарищ Никитин, я вынужден буду доложить о вашем поступке в центр! Вы злой и неумный человек! Вы не можете простить Бережному, что он ушел от вас, остался жить. Жить, чтобы позже драться за нас, за Россию. Я не могу вас понять: то вы обнимаетесь с такими, как Хрештицкий, то вы готовы съесть живьем мужицкого офицера!

– Молчать! Я приказываю вам молчать! Вы, вы тоже хорош, пригрели этого беляка и носитесь с ним, как дурак с писаной торбой. Теперь ждите от него любых пакостей!

– Если бы вы со мной так же поступали, то я бы обязательно попытался не только вам лично, а всем нам вообще насолить так, чтобы оставить по себе память. Это наш человек, но стал не нашим лишь по вине какого-то Никитина. Конечно, теперь Устин закусит удила. Он уже был раз вне закона, но пришел, второй раз он не придет.

Вбежал Лагутин. Они теперь нигде не расставались с Шишкановым. Жил он со своей Настей на краю деревни в брошенном домике. Вбежал, но как только увидел Никитина, сразу сник. Значит, правда, что Устин был здесь, и трое убитых – это его работа.

– Валерий, что?!

– Никитин хотел застрелить Бережнова, но тот не дался. Вот и всё. Теперь, возможно, нажили опасного врага.

– Если его не трогать, то он будет сидеть мирно. Позвольте, я сам к нему схожу.

– Не позволю! Я буду ставить вопрос о вашем пребывании в партии! Вы его побратим. Вот отсюда-то и тянется ниточка. Отсюда все наши неудачи!

– Помолчите. Неудачи тянутся от вас, а не от нас, товарищ Никитин, – сдерживая неприязнь, ответил Лагутин. – Выходит, мы верим вам, а вы нам нет. Но если мы перестанем верить вам, то вам долго в кресле не усидеть.

– И это говорит коммунист? Билет на стол!

– Не вы мне его давали, давали солдаты-коммунисты. Если они потребуют, тогда им и отдам.

– Хорошо-о! Сговорились! Об этом поговорим позже. Даже, может быть, много позже. Сейчас не до споров, – немного отступив, с угрозой проговорил Никитин. – Приказываю Бережнова поймать и расстрелять. На этом закончим разговор. Слышите, как гудит народ?

– Слышим, вот я выйду сейчас и расскажу правду народу, как это делает Ленин, а не вашу полуправду, – шагнул к двери Шишканов.

Никитин загородил ему дорогу.

– Если вы оговорите меня, а выгородите Бережнова, я вам твердо обещаю уничтожить вас обоих. Пока сила на моей стороне.

И Шишканов спасовал, проще сказать, струсил. А Лагутин – это не защитник Бережнова, все знают их побратимство. Может только все испортить и себя поставить под удар.

– Так что же, выходит, я должен быть двоедушником? Вы виноваты, а все свалим на Бережнова!

– Это самое и выходит, что я не был виноват и не буду виноват ни при каких обстоятельствах! – с нажимом сказал Никитин.

– Но ведь это же партийное двоедушие. Это же потеря человеческого лица, как сказал бы Арсё.

– Пусть даже так, но, когда надо, можно и покривить душой.

– И этому учит нас коммунист! Ты слышишь, Петро? Мы с вами, Никитин, давно враги. Враги с первого знакомства. Так останемся ими до конца. Не партийными врагами, а личными.

Шишканов оттеснил Никитина от двери, вышел на крыльцо, где его встретили озадаченные партизаны, долго стоял, чуть покачиваясь, наконец, пересиля себя, проговорил:

– Случилась промашка, Бережнов оказался не тем, за кого мы его принимали.

Да, он предал Бережнова. Но понял, что так надо. Поссорить партизан с членом Временного правительства – это равносильно сделать их врагами этого правительства. Махнул рукой, медленно повернулся и ушел в дом. Устина сделал бандитом. Загремели проклятия вслед Бережнову, клятвы, что они его убьют.

– Когда дело касается большой политики, такие, как Бережнов, мало чего стоят, – усмехнулся Никитин. – Вы правильно сделали, что обвинили Бережнова.

Лагутин тяжело молчал, уронил пудовые руки на колени, прикрыв глаза, замер в напряженной позе.

– Мне понятно, что отверженными могут быть генералы, да и то не все, но сделать мужика отверженным – мне это непонятно, тем более такого боевого офицера! Вот с чего начинаются войны. Они начинаются с непонимания друг друга или взаимной ненависти. Словом, они начинаются с глупости или с желания ограбить ближнего. Что будем делать с Устином? – повернулся к Лагутину Шишканов.

– Не знаю. Вы объявили его бандитом, чего же теперь спрашивать меня? Делайте, что ближе вашему сердцу. Кузнецов, Хомин, Мартюшев – это бандиты, они и без войны были бандитами, а этого мы сделали сами. Сами сделали, самим и убивать придется.

Никитин вышел к партизанам, выступил с речью, призывал бороться с врагами России, бандитами, японцами и белогвардейцами. Преклонил колено перед убитыми, даже каждого поцеловал в лоб. Приказал хоронить в братской могиле как павших от рук бандита.

– Я пошлю к Устину Арсё. Зови его! – сказал Шишканов.

– Посылай. Но только зачем? Устин воевать против нас не будет. Даже Никитина оставит в покое, если, конечно, мы его оставим в покое. Дадим времени рассудить его.

– Есть разговор, что Арсё встречался с Журавушкой.

– Да, встречался. Побратимы. А потом, Арсё не считает Журавушку предателем. Поэтому, чтобы не случилось второго разговора, не надо посылать Арсё к Устину.

Бережнов не торопил коня, ровным шагом ехал по тропе, что вела в их старое зимовье. Даже дважды сбился с тропы, забыл очертания сопок, забыл и долинку, где было их зимовье.

Никитин – это его злой рок, это его судьба. Не сдержался. Но ведь Никитин точно бы его убил. Не он, так партизаны. Поздно раскаиваться. Назад тропы нет. Бандит, теперь обычный бандит. Раньше был человеком вне закона, а теперь обычный бандит. А что хуже, что лучше? Один черт. Придется жить одиноким волком, чтобы спасти свою шкуру. Одинокий волк…

На тропу вышли трое. Винтовки наперевес. Где-то рядом должно быть его зимовье. Значит, эти тоже бандиты. Поджидали Бережнова. Вот и друзья нашлись. Узнал Валькова, этот из Ивайловки, а второй – из каменских. Дружки Кузнецова. Последнее время он приумолк. Летом пограбил яковлевских мужиков, осенью корневщиков и где-то затаился в тайге. Кузнецов сейчас из дезертира превратился в политического деятеля и выступает под затертым флагом анархизма, который когда-то перехватил из рук Коваля. И когда он перестал грабить знакомые деревни, как ни странно, у него оказалось немало сторонников, которые при случае даже прятали бандитов. Совершенно разошелся с Юханькой, считая его двоедушником. Было несколько стычек, где хунхузы убивали бандитов.

– Стой! Бросай оружие! – хмуро приказал Вальков-младший. – А, Устин Бережнов, вот это добыча! Кузнецов давно намылил для тебя веревку за нашего вождя Коваля.

– Ого, у вас уже и вожди есть! Уж не собираетесь ли вы объявить крестовый поход на Москву? – снимая винтовку, чтобы отдать ее бандитам, спокойно говорил Устин.

– У нас всё есть! Вольные партизаны давно готовы двинуться на Москву. Пошевеливайся, бандюга!

Не брось этого слова Вальков, Устин сдался бы, сходил бы к Кузнецову, чтобы кое о чем переговорить. Возможно, даже ушел бы в их банду. Ведь и волку в одиночку жить трудновато. Еще не сойдя с седла, в одно мгновение он выхватил маузер и выстрелил. Бандиты упали, будто скошенные травы. Покатились по сухой осенней листве. Убиты.

Над тайгой солнце, последние мазки осени. Липкая паутина еще висела на ветках, последние бабочки еще порхали среди последних цветов. На сопке пересвистывались рябчики. Вдали ревел изюбр. Со стороны зимовья раздался выстрел. Устин тоже выстрелил. Дал ответ, мол, всё в порядке. Забрал винтовку, а те, что были у бандитов, забросил в заваленный листвой распадок. Взял Коршуна в повод, свернул с тропы и целиной объехал зимовье. С сопки видел, что рядом с их избушкой вырос еще пяток, из труб мирно курились дымы, толклись люди. Одни кололи дрова, другие собирали, третьи уходили на посты. Застонал. Теперь и бандиты его не примут. Скоро узнают, чья это работа. Осталось только податься к хунхузам. Устин не любил одиночества, привык быть среди людей. Теперь один. Но надо и к этому привыкать.

Вспомнился Макар Булавин, который тоже жил один, но жил недолго. Потянуло к людям, а там Хомин, там всё раскрутилось. Добрым словом помянул старика, что научил молниеносной стрельбе. Винчестер еще за плечами, а стрелок уже знал, куда класть пулю, давно прицелился. Это умение много раз спасало Устина, как спасло и в этот заполошный день, после которого он оказался отверженным.

Макар же Сонин записал: «Вернулся Устин. Поссорился с Никитиным, в кого-то стрелял, знамо, есть убитые, походя убил трех бандитов. Бандиты – чёрт с ними, но вот своих… А потом, малой птахе ссориться с орлом негоже. Не простят. Сгинет и следов не оставит. Снова один против всего мира.

Из Владивостока дошли сведения, что у власти Меркулов. Мукомол стал правителем! Но, как видно, голова есть. Двинул войска на Сучан, Ольгу. Наши послали туда помощь, он же воспользовался, что наших мало осталось в Яковлевке и Анучино, бросил войска туда, загнал партизан в тайгу. Это на зиму-то?

Еще хуже дело обстоит на железной дороге. 30 ноября 1921 года белые объявили «крестовый поход» на Москву. Уже который по счету – я сбился. Захватили Хабаровск, но под Волочаевкой были остановлены.

Газеты гудят, что крестьяне на их стороне. Врут, как всегда. Вчера были с большевиками, а нынче против. Нет, мужик не таков, ежли вдолбил себе в голову, что большевики правы, то не скоро оттуда выбьешь. А потом, ежли бы они были на стороне белых, тогда зачем же было сжигать деревни и снова вешать крестьян?

Под Волочаевкой белые построили крепость, которую назвали вторым Верденом. Но ведь Верден-то у французов в эту войну так и простоял без пользы. Его немцы обошли. Могут и этот обойти.

Вчера приезжал нарочный от Шишканова, объявили мобилизацию шести возрастов. Попадаю и я туда. Но почему-то меня в списках призывников нет. Обошли или не поверили? Есть письмо Устину, в котором он зовет Устина к себе, мол, во всем виноват Никитин. Устин на это ответил: “А откуда мне знать, что снова не встречу Никитина? Призыв на кладбище, но я еще туда успею…” Наши парни, набралось с десяток, завтра уходят. Устин грустит, а Журавушка радуется, хотя и виду не подает. Теперь и он не один, ему тоже не прислали повестку о призыве.

Вчера хунхузня принесла мне кипу газет. Дела-а. Подал в отставку генерал Оой. Его место занял Тачибана, вешатель и убийца корейцев.

Хотел высадиться с японского парохода Семенов, чтобы помочь новым правителям, но ему отказали, даже пригрозили, если высадится, то тут же будет расстрелян. Еще один навсегда отверженный. Сколько их будет еще? Японцы успокоили его, обещают пост Главнокомандующего Сибири, как только войска вырвутся на оперативный простор Сибири. Нет уж! Теперь уж не вырвутся. Здесь вас и добьют.

Пишут наши газеты, что тяжелую войну ведут красные генералы, как Шевченок, Блюхер, Морозов и еще многие. Их шибко теснят японцы.

Теперь снова все спешат из-за границы к Меркулову, чтобы спасти от большевиков Россию. Но что сказать? Если все такие большевики, как Никитин, то, и верно, надо спасать. Но ведь я встречался с такими большевиками, как Суханов, Пшеницын, Губельман, Лазо. С одними здесь, с другими в Питере, с третьим в Забайкалье. Добрые и понимающие люди. Но вот эти же люди, да и те, что сидят в Сибревкоме, почему-то не пропустили наших военнопленных, что возвращаются домой. И эти бывшие узники немецких лагерей теперь с пеной у рта, со штыками наперевес рвутся на родину. Вот с их-то помощью и потеснены наши в сторону запада. Они и здесь злы, как черти. Будешь зол, когда на тебе мундир японский, ешь из японских рук – отвергла Россия. Это пример того зла и небрежности к людям, что произошел и с Устином Бережновым. Такого командира выбить из седла! А генерал Вержбицкий собрал под пятьдесят штыков, это бывшие семеновцы, каппелевцы, наши пленные. И они всё подъезжают и подплывают. Но мы не к ним, а от них.

Газеты шумно пишут о преступлении есаула Бочкарева. Меркулов направил его с несколькими пароходами завоевать Сахалин и Камчатку. Начал завоевывать, ограбил магазины и склады «Центросоюза», затем всех частных промышленников. Всю пушнину собрал на пароход. Проплыл мимо Владивостока, зашел в Шанхай, где продал пушнину и пароход и уехал в Индию отдыхать. Жарится под пальмами, а Меркулов шлёт ему проклятия. Первый в ответ благодарит за повышение в чин генерал-майора, второй бесится.

Все чаще раздаются голоса, что Япония нароком начала вторую гражданскую войну на Дальнем Востоке, чтобы еще больше ослабить этот край, сделать Японию до Байкала. Для этого нашли покладистых правителей в лице братьев Меркуловых и иже с ними. Другие отказались, а эти творят такое зло, что и описать трудно. Когда же конец?

Приходил Федор Силов, шибко сокрушался, что Устин попал в такую передрягу. Сами они воюют под Ольгой, как могут. Каппелевцы их жмут, держат в сопках. Андрей Андреевич Силов счас чуть ли не генерал. Взял всё на себя, потому как лучшие партизаны ушли в тайгу, а оттуда пробираются в Сучан, чтобы помочь своим. Тоже подтвердил, что люди стали везде свирепее. Каппелевцы вторично сожгли хутор Силовых. Грабят деревни, вешают подозрительных. А ведь, кажись, пришел мир. Тогда как же приходит мир? Значит, обманулись большевики в добрых намерениях бывших генералов? Да и были ли они? Сказывал о зверствах Тарабанова, что чинил в Сучане. Счас ранен, за него другие то же делают. Была бы дана потачка, убивать найдется кому.

Ну а то, что не взяли меня в армию, то я даже рад. Из меня сейчас вояка плохой, труслив стал, да и прошлое часто приходит в жутких снах. Это значит, что-то с душой неладно. Аминь…»

5

Весна 1922 года. Пришло известие, что разбиты наголову под Волочаевкой белые и японцы. Освобожден красными Хабаровск. Город Владивосток зажат партизанами в тиски. Солоно приходится белым и японцам в Сучане. Устина это как-то не тревожило. Хотя тревога за свое отвержение не покидала его. Но пока никто не трогал, не беспокоил. Давно грозился Кузнецов забежать в деревню и повесить Бережновых, всех, от мала до велика, да всех вверх ногами. Но пока только грозил. Прислал письмо Тарабанов с такой же угрозой, что выжжет всю деревню за смерть комиссара анархистов Коваля. Тоже пока было не страшно, тем более что на такую прогулку нужны были силы, много людей, потому что на тропах сторожили белых партизаны, которые тоже сюда еще не заглядывали, кроме Федора Силова. Деревня оторвана от мира, но деревня знает, чем живет мир. Этим занят Макар Сонин.

Май. Весна затопила сопки зеленью. Волнуется тайга под ветром. Приносит ветер душистый запах черемухи, что густо расцвела по забоке. Текут по небу белоснежные облака, тихие и мирные.

Воскресенье. Собрались мужики и бабы на полянке, лузгают семечки, перебрасываются словами. Устин рассказывает о боях с германцами, о дальних краях. Степан Бережнов спорит с Сониным о наступающей власти антихриста. Доказывает ему, что она кроме голода и разрухи ничего не принесет, что большевики немудры, потому как они сплошь безграмотны. Это давний спор, он уже давно надоел сельчанам.

От поскотины бежали мальчишки, заполошно кричали:

– Белые идут! Белые идут! Конница!

Устин Бережнов пронзительно свистнул. С луга на его свист ответил ржанием Коршун. А белые – вот они. Свалили забор поскотины, в лихом намёте несутся на мужиков и баб. Сомнут под копытами коней, раздавят мирную жизнь деревни.

Журавушка бросился в дом, выскочил с винтовкой. Для него всё равно, что белые, что красные – все враги. То же и для Устина. Устин уже был на коне, пусть без седла.

Метнулся домой и Степан Бережнов. Выскочил оттуда с булкой хлеба и солонкой соли навстречу белым. Опоздал. «Заговорила» винтовка Журавушки, зачастил маузер Устина, белые посыпались с коней. Устин пустил Коршуна в сторону Медведки, Журавушка бросился на Дубовую сопку. Там болото, туда конные не пробьются. Отряд разделился, одни бросились за Устином, другие за Журавушкой. Первые застряли в болоте, вторые попали под пули Устина. Он легко ссаживал одного всадника за другим, когда ссадил пяток, остальные повернули назад. Повернули еще и потому, что кто-то из отряда закричал:

– Стойте, это же Устин Бережнов! Назад, кому жить охота!

– Товарищ командир, это Устин Бережнов, помните, он нас спасал под Яковлевкой от японцев? Это он! Он признал нас за белых.

– Молчать! Для него все враги, как белые, так и красные.

– Но, товарищ Петров, вам же четко сказал Шишканов, что бы ни случилось, – не трогать Бережнова, – вмешался комиссар отряда. – Бережнов – это наша оплошка, нам ее исправлять. А мы… Ну как я послушался вас?

Отряд собрался в деревне. Степан Бережнов подошел к «поручику» и передал ему с поклоном хлеб и соль.

– Милости просим в нашу деревню, чем богаты, тем и угостим. А те, кто стрелял в вас – это бандиты.

– Бандиты? Вы держите у себя в деревне бандитов! Вы все бандиты! Белых хлебом-солью встречаете? – что есть силы огрел плетью Степана Бережнова. – Молчать! Мы – красные, понятно вам, что мы – красные?! – теряя власть над собой кричал командир отряда Петров.

– А нам все едино, красные вы или белые, пришли с оружием, то встречай, – хмуро проговорил Алексей Сонин. Но тут же сжался от удара плети. – Та-ак. Значит, и красные стали похожи на белых? Было уже у нас такое, когда партизаны Мелёхина вкатили в Каменку под видом белых, чтобы проверить староверов, как они относятся к белым. Было. Вы повторяете то же, товарищ Петров? Вашу рожу я узнал еще на подходе, да чуть усомнился.

– Сволочь! Застрелю! – Но комиссар выбил револьвер.

– Подурачились, и будя! – скрипнул зубами, еще больше бледнея. – Скольких потеряли?

– Семь человек убито, трое ранены.

– Вот, товарищ Петров, ответ на вашу дурость.

Устин пустил коня шагом. Он поверил, что это белые, но на последнем выстреле узнал командира Петрова. Значит, это красные. Ну, тем хуже для них. Остановил коня. Сел на корни старого тополя, задумался. «Ну вот и началась война. Теперь она будет длиться, пока буду жив. Ушел ли Журавушка? Прав был полковник Ширяев, что не сидеть нам мирно на земле: если не свои, так чужие потревожат. Не перестрелял бы стариков Петров. У него дури хватит. Воевать не умеет, а командир. Но в деревне было тихо. Случись карательная мера, то уже лаяли бы собаки, ревела бы скотина, как это бывает при пожаре. Слышал и видел такое Устин.

– Поделом нам. Сколько раз я говорил, что это переодевание выйдет нам костью в горле. Не слушаешь. Буду говорить о тебе с начальством, – с угрозой сказал Петрову комиссар.

– Это бандитская деревня, я прикажу сжечь ее! Свили гнездо в тайге и сидят, как у бога за пазухой.

– Скажи спасибо, что ты не попал на глаза Устину у Чертовой Лестницы. Не его сегодня пост, а то бы давно лежал на камнях, – прошипел Степан Бережнов.

– А кто на посту?

– Аким и Митька.

– Точно проспали «белых» аль ушли охотничать. Вот и остались мы без призору. Экую беду сотворили. Все обошлось бы без выстрелов, ушли бы Устин и Журавушка, и вся недолга, – зло шептал Бережнов, морщился от боли. Хлеб лежал у ног, соль рассыпалась.

– Расходись, мужики! – приказал комиссар. – Ну вот, Петров, все семь убитых падут на твою голову. И попробуй Бережнова назвать бандитом, он стрелял в белых.

– Попробую. Он давно бандит. У меня есть приказ схватить Бережнова и привести в штаб партизан.

– Никитину надо насладиться смертью Устина Бережнова. Это я знаю. Но я доказывал и буду доказывать, что нельзя вам быть командиром, вам даже партизаном быть нельзя! Вы – обычный каратель!

– А я докажу, что таких комиссаров, которые пытаются сюсюкать с каждым проходящим мужиком, мне не надо. Бить и вешать надо эту староверню! Бить и вешать! Я прикажу арестовать всех главарей этой деревни! – орал Петров.

– Хорошо, ты командир, но у нас есть еще и партизаны, вот и спросим у них, правы мы или нет.

А партизаны уже окружили командира и комиссара. Услышали слова комиссара, зашумели:

– Надоело нам это переодевание. Переодеваемся и в дело, и без дела. Другой сказ, когда в разведке, а так… Не гоже!

– Мы супротив этих переодеваний. За убитых придется вам отвечать, командир!

– Завел Петров моду носить две шкуры! Может быть, под двумя шкурами у него сердце беляцкое.

– Молчать! Пока еще я командир!

– Это мы можем быстро исправить. Устин Бережнов бил нас как белых, потому придираться к нему не след.

– Верна, ежли бы он стрелял по красным, тогда и спрос с него.

– Петрову захотелось покрасоваться в беляцкой форме. Любит он погоны. Хоша сам и до фельдфебеля не дослужился.

– Хватит, ребята, сами мы виноваты, что послушали Петрова. Погоны снять, бросить в речку, чтобы больше соблазну не было! – приказал комиссар. – Разводи костры, вари варево! Теперь нас эти мужики под десятью плетками не покормят.

– Пошто не покормим, – бросил Мефодий Журавлёв, – покормим. Бабы принесут всё, что есть в печах. Только вдругорядь вы уж не рядитесь в чужое платье. Сколько беды натворили!

– Помяни меня, Петров, что всё положу, но под расстрел я тебя подведу, – пригрозил комиссар.

Петров молчал. Прав комиссар, правы партизаны. Молча поел, приказал хоронить убитых. Раненых оставил под присмотром бабы Кати. Пригрозил: если, мол, кто умрет, то всю деревню спалю, всех перестреляю.

– Напугал, да ить мы пужаные! – дерзко ответила баба Катя. – Кому суждено выжить, то выживет, только от Устиновых пуль трудно лечить, они прошивают тело вовсе не там, где надо. И не кричи! Не то откажусь лечить, и вся недолга!

– Ты снова, Петров, с угроз начинаешь? – остановил шум комиссар.

– Ладно, лечи! А вы, комиссар, не больно-то обрывайте меня. Мне тоже есть что о вас сказать! Всех бы я вас на сук! Гады!

– Вот от таких-то дураков и шарахается народ. После таких в каждой деревне зарождается один-два бандита, – ворчала баба Катя. – После Мелёхина сразу десять человек ушли в банду Кузнецова. Здесь добро, хоть двое. За плети наши вам тоже не простят. Старых бить – это показать свою слабость. Вон отсюда, надо лечить ваших подранков! А потом кто из них, может, и меня пристукнет за спаси Христос.

Баба Катя склонилась над ранеными. Двое были легко контужены, Устин под ними коней убил, а третий…

– Этот не жилец, пуля прошила живот, раздробила позвоночник. Не долго промается. Эх, дурни вы, дурни! – горестно поджала губы.

Отряд скоро снялся и ушел в сторону Ольги. Устин и Журавушка вышли из тайги, Устин зашел к бабе Кате. Двое раненых уже пришли в себя. Третий явно умирал, лицо стало землистым, заострился нос. Знакомое дело, над этим уже склонилась смерть. Просил пить.

– У, варнаки, покалечили, побили людей! – ворчала баба Катя.

– Ну чего шумишь? – попытался успокоить ее Устин.

– А то и шумлю, что отобрать бы у всех ружья-то, может быть, давно бы кончили войну.

– Это верно, но только кто их отберет? Наоборот, везут и везут сюда оружие.

– Устин, штабс-капитан, здорово! – слабо позвал раненый.

– Егор, однополчанин! – удивился Устин. – Ну, дела! Что же это вы вырядились в белых-то?

– Ладно, Устин, не прикидывайся. Ты так же бы стрелял и в красных. Мы ведь знаем твою беду.

– Больно?

– Очень больно, еще больнее делается, когда знаешь, чья пуля прошила твое тело. Петров во всем виноват. Может, ты бы, и верно, не стрелял в красных? Хотя нет, начни они в тебя стрелять, ответил бы тем же. Я-то уж тебя знаю. Добрый ты стрелок, с фронта будто еще точнее стал стрелять.

– Набил руку. Если бы я так же пахал, как стреляю, – куда ни шло. Ну, как там дела у наших?

– И плохи, и хороши. Нарармия наступает. Готовятся брать Спасск. Черт, а я тут лежи… А вам-то как теперь жить?

– Так и будем жить бандитами: стреляли в белых, а попали в красных, теперь придут красные, будем стрелять в них как в белых.

– Да-а, дела. Сгинешь ты, Устин Степанович. Комиссар у нас хороший, праведный, а командир дурак. Но что делать, и такие командиры бывают. Ко всему еще дружок Никитина. Когда-то он спас его из плена белых. Может, зря спасал. Ведь все твои беды идут от Никитина.

– Ничего, тайга велика, может, отыщем себе там место. Поправляйся. Зла не таи, каждый из нас может попасть в такой же капкан. Ори не ори, а уже не вырвешься.

– Поправлюсь, буду обо всем говорить Шишканову. Может, как-то удастся тебя выручить.

– Шишканов большой человек, но силы у него маловато. Таких бы коммунистов я ставил впереди всей российской колонны. И того грустного, но мудрого Пшеницына – туда же. Как там Пётр Лагутин?

– Молодец. Ушел под Спасск. Ивана Шибалова снова взяли к себе. Он простил их прошибку, подозрения. Э, что говорить, нет отходчивее людей, чем русские, ежели у них остался ум. Но такие, как Петров, Никитин – эти никому не прощают, потому как ума бог дал немного.

– Ничего не слышал, Егор, о Красильникове и Селедкине?

– Как же, как же, на воровстве казенной кассы их прихватили. Шишканов приказал было расстрелять, но потом передумал, мол, много сделали добра, хватит с них того, что выгоним из отряда. Выгнали. Сидят сычами в Каменке. Идет слушок, что они связаны с бандой Кузнецова, потому, мол, ту банду не могут разбить, что она знает о всех наших намерениях. И почти выходит верно. Шишканов через Арсё нашел банду, она затаилась в вашем зимовье, окружили и навалили там бандитов, как дров. Но главари с кучкой бандитов бежали.

– Вот почему не пожаловал к нам в гости Кузнецов! Сам, значит, без портков остался.

– Выходит, так.

– Ладно, спасибо, я пошел. Рана в ногу, жить будешь. А тот, кажется, умер? Тяжко.

– Как вы мирно с ним чирикали, будто сто лет были друзьями. Об этом стоит сказать нашим, Егорушка, – заговорил раненый в плечо, когда Устин ушел.

– Может, и сто лет были друзьями. На войне, особливо на фронте, каждый день за год покажется. Ты ведь там не был, малёк. А мы с Устином три года вместе. Изо дня в день в боях, да в крови. Правда, я был дважды ранен, а он ни разу. Вот и посчитай, сколько мы лет вместе. А нашим можешь сказать, только не ври лишку, всё скажи честно.

Приглядевшись к тяжелораненому и увидев, что тот не шевелится и не дыщит, Егор кликнул лекарку:

– Баба Катя, кажется, наш Евстафий умер.

– Да уж вижу. Сейчас наши вынесут. Какие всё же вы: пока был жив – друзья, родные, а умер, то и часу рядом лежать не хотите. Эх, люди, люди! Все ить там будем, пошто же так-то?

– По мне, пусть лежит, – ответил Егор. – Просто сказал, что был человек, а стал тленом. Такое мне не в новинку. Вот Гришке муторно. Боится он покойников, потому молод, мало видел. А мне что, я на покойниках щи хлебал, даже приходилось делать защиту из покойников. Пули их секут, им уже не больно, а ты как за доброй стеной. Только чуть жутковато, ить люди были. Но опять же и мертвые защищали, значит, и мертвые продолжали воевать.

– Молчи, говорун. Быстро оклемался. Смотрите у меня, чтобы лежали, и башками не ворочали, да не вставали, потому как потом голова болеть будет. Мозга-то стронулись с места, пусть улягутся.

6

Макар записал: «И была глупа и смертельна стрельба. Кого восхотели убить? Бережнова! Так он, даже я стал верить, Макаром Булавиным от всех пуль заговорен. От снарядов только будто забыл его заговорить Макар. Натворит бед Устин, ежли его будут имати. Многих унесут его пули в могилу.

Контрабандисты принесли кучу газет. Волочаевские бои покачнули трон Меркуловых. Всюду проходят крестьянские съезды, где мужики в один голос трубят, чтобы уходили прочь японцы и вся нечисть, что еще сидит на нашей земле. Снова разбегаются и переходят к красным белогвардейцы. Японцы ищут нового правителя. Этот уже пережил себя. Был Меркулов со своим братом – и нет его. Партизаны всюду хлещут белых и интервентов. Особливо много их скопилось в Ольге, Сучане. Партизаны даже стали приходить в город, сделают бучу – и снова уходят в сопки. Вот дела! Летят поезда под откос. Взрываются мосты. Армия ДВР наступает. Только я мало верю, что это просто армия ДВР. Это обычная регулярная Красная армия, которую называют Народно-Революционной. Но если надо для дела, можно и так.

Наши строго наладили службу на тропе. Акиму с Митькой задали порку. Счас стоят на часах по трое. Да и второй конец тропы взяли под надзор. В деревне тоже кто-то стоит на часах, чтобы увидеть упреждающие дымы и ударить в било. Ведь все мы знаем, что Устин живьём не дастся, значит, снова пальба, смерть, а все это на нас падет. Хорошо, попался такой комиссар, будь другой, то давно сгорели бы мы в своих домах. Аминь…»

В деревне обычные будни, если посмотреть со стороны и не вникнуть в ее жизнь. Но она живет напряженно. С сопок высыпала банда Кузнецова. Эти не шли по тропе, поэтому застали деревню врасплох. Хоть и было в той банде двадцать человек, но для этой деревни уже сила, и против двадцати долго не устоять. А если и устоишь, то банда уйдет в сопки и может навалиться бо́льшим числом. Устин хотел было дать отпор банде, но старики вразумили:

– Ни красные, ни белые нас не тронут, они будут ловить вас – кого считают бандитами. А кузнецовские не посмотрят ни на что, и если не сегодня, то завтра спалят нашу деревню и перебьют нас. У этих никакой души нет. Потому принимаем, как подобает. Что ни спросят – даём. А ежли ты хочешь схлестнуться с этой бандой, то милости просим в сопки, и там своди́те свои счеты.

Устин сдался. Даже снизошел до разговора с Кузнецовым, который не знал, что трое из его банды были убиты Бережновым. То был откровенный разговор опытного старого бандита с солдатом.

– Будем честны, Устин. Ты убил Коваля. Но я тебе его прощаю. Весь этот анархизм – чепуха. Просто мне нужен был стяг, чтобы держать под ним народ. Без него и мне не устоять, и народу не за что держаться.

– Проще сказать, кого-то надо чем-то дурачить? – усмехнулся Устин.

– Все дурачат. Я что, хуже других?

– Слышал я, люди говорят, что ты дурак, а ты, оказывается, не без ума человек, – даже чуть удивился Устин.

– Будь я дураком, то давно бы прихлопнул меня Шишканов. Вот Хомин – тот дурак, тот на всё бу́ром прёт, как медведь. Большевиков ненавидит, ажно зубами скрежещет.

– А ты?

– Я? Я просто бандит. Кого люблю, кого ненавижу, честно сказать, и не знаю. Знаю одно, и ты тоже об этом знаешь, что буду драться, как и ты, пока не убьют. Мне ведь податься некуда. За границу – а что я там не видел? Даже если победят белые, то и у них я буду чужим.

– Отверженным, как сказал бы Макар.

– Может быть, и так. Вот и предлагаю тебе тоже пойти с нами и драться до той поры, пока рука винтовку держит. Думал, что анархизм Коваля меня спасет, но давно понял, что это игра на дураков. Пошли, у меня не пропадешь.

– Сколько ты уже народу загубил?

– Не считал. Но если сравнить меня с Безродным, которого возвели в ранг великого бандита, то он против меня будет сморчком.

– И не жаль тебе, что ты за счет смерти своих дружков уходишь сам?

– А кого жалеть-то? Ведь это наполовину трусы, предатели, пусть их гибнут.

– А ты?

– Что я? Я – бандит, главарь банды. Без главаря банда развалится. Только мною и дышат.

Устин невольно потянулся к маузеру, что торчал за поясом, но тут же опустил руку. Кузнецов заметил это движение, сказал:

– Значит, тянешься к маузеру? Зря. Я ведь не посмотрю, что ты герой, что ты солдат, фронтовик, прихлопну, как муху, и был таков. А успеешь убить, то сгорит тотчас же ваша Горянка. Хочу предложить тебе службу в моем партизанском отряде. Не хочешь? А ведь мы с тобой в одинаковом положении. Не будем ссориться, время покажет. Хватит и того, что ты снова против красных. За это всё прощаю. Ладно ты их тут пошурудил, вся тайга гудит, – криво усмехался Кузнецов. – Убить тебя я мог бы, но хочется досмотреть, чем же ты кончишь. Ведь должен же ты найти свою тропу или могилу.

– Должен. Но хочу досмотреть, чем и ты кончишь. А теперь попрошу вас взять у нас все, что вы бы хотели, и что бы мы могли дать, и уходите из деревни.

– Уйдем. Уважая твою храбрость, силу, уйдем. Хотя так и хочется нашу братию пощекотать. Раньше-то с ними был. Руки чешутся.

Кузнецов ушел. Деревня снова замерла и затаилась. Людей не хватало, чтобы выставить дозоры вокруг деревни. Да и от бандитов не спасешься, они могут прийти с сопок, с реки, этим все тропы знакомы.

Макар Сонин писал: «Власть меркуловых пала. Генерал Болдырев и прокурор Старковский приказали арестовать и судить Меркулова. Судить как уголовного преступника, который топил русский народ в крови ради японских интересов на Востоке. Бежал. Скрылся.

Меркуловцы переоделись в милиционеров и пытались вернуть власть. Оно и понятно: кто хоть час посидел на троне, снова захочет забраться туда. Властолюбие – дело страшное, вязкое. Но повстанцев разоружили, той фиктивной милиции по шее надавали. И до этого уже нарастало сопротивление против меркуловщины, потому как Меркулов ро́здал все рыболовные места японцам, потеснил наших рыбопромышленников, других казённых людей. Все требовали прекратить этот грабеж. Даже белогвардейцы, и те возмущались.

А тут партизаны начали жать со всех сторон. Началось брожение и даже драчки между семеновцами и каппелевцами. Так и сожрала себя меркуловщина. К тому шло. Как я не верил в мир между белыми и красными, так я не поверил, что мукомол даст мир нашим людям. А Болдырев что-то начал трусить. Позвали на помощь Дитерихса, поначалу Главнокомандующим, а потом сделали его Правителем и Воеводой, а армия у него стала Земской ратью. Господи, вот уж бог начал лишать разума даже умных людей.

Японские министры поняли, что их карта бита. Сами предложили ДВР и РСФСР собраться за единый стол, обговорить дела. А какие, то дураку ясно, чтобы что-то выговорить себе, хошь малый, но оторвать кусок от России. Японии до Байкала не вышло. Будут просить русский Сахалин или ещё что-то. Но наши теперь в силе, а за спиной гудит мир, мир протестует. Много говорят о дипломате Иоффе, будто он задирист и ни на какие приманки не идет, требует выводить войска, и баста. Вот это по-нашенски! Не то что наши приморские правители, размазни и недоумки. Этот – от Москвы. Сказал выводить войска, никакого вам Сахалина, и весь хрен.

Газеты пишут, что в Дайрене наши тоже осмелели, тоже требуют выводить войска, сами, мол, разберемся. И тоже вместо Сахалина кукиш! Хорошо! И даже на денежную компенсацию не согласились. Молодцы! Обрели чуть разум.

22 августа 1922 года японцы начали сматывать удочки. Белобандиты готовятся к борьбе, всё ещё кричат заполошно о походе на Москву. Дураки! Дитерихс занял железную дорогу до Спасска, но сам на всякий случай заготовил план отступления в Харбин. Для него это уже родное место. Но пока осел в Спасском укреплении, которое еще больше подлатали японцы…

Взят Спасск! Теперь уже скоро конец войне. Только жаль, шибко ранен Пётр Лагутин, посекло осколками Ивана Шибалова. Но, говорят, что оба должны выжить. Будто бои были страшенные, дрались три дня, убитых и раненых куча. Но враги бегут, значит, победа. Они бегут во Владивосток, в Посьет. Но снова зашевелились американцы, англичане. Американский отряд высадился во Владивостоке, будто для защиты своих людей. Тоже хороши – белых спасать! Так их сам Господь Бог не спасет.

Взяты Никольск, Раздольное. Белые взрывают всё, что не могут вывезти. Но красные уже на подступах к городу. 19 октября армия Дитерихса сложила оружие. Взята Вторая Речка. Японцы пригрозили, что они откроют огонь, если красные будут продвигаться дальше. Но это уже тех не пугало. 24 октября на станции Седанка подписано соглашение, где японцы обязались до 25 октября очистить город, уйти с земли русской.

Наконец-то окончилась эта позорнейшая война. Я ее назову русско-японской войной, а не просто Гражданской. Все, кто успел, те бежали, а с ними Дитерихс, Меркулов, Сазонов, эсеры с меньшевиками.

Но осталась другая беда: в тайге еще полно бандитов, которые не сложили оружия и продолжают наносить удары по селам, волостям, убивая комиссаров, их жен и детей.

Устин с Журавушкой, правда, в это дело не вникают, всего лишь хоронятся от наших же, но кто знает, как они дальше поведут себя, ведь и волк, когда загнан, делается страшенным зверем.

А потом и другое: столь многолетняя война отучила людей от работы, сделала людей больными, вроде бешеных волков. Не все могут стать людьми, не все могут взять в руки плуг, чтобы пахать землю. Кое-кто из них становится бандитами, ворами, разной сволочью. Война закончилась, но снова надо начинать войну – войну за излечение людей. А это не менее трудно, чем окончить войну. И это все свалилось на плечи большевиков. Вынесут это – тогда я им земно поклонюсь.

Бывшие командиры партизанских отрядов брошены на уничтожение банд. И почему-то Петров и Шевченок – оба нацелились словить Устина. Возможно, что Устин, захоти он того, может быть опасен. Его знает долина, а с приходом к власти большевиков снова начали реквизировать излишки хлеба, даже коней и коров. Война кончилась, рад мужик, но, когда из его амбара выгребают хлеб, руки невольно сжимают вилы, как винтовку. Не перегнули бы палку большевики – может лопнуть. А когда лопнет, то снова может случиться война, но уже бандитская. Партизаны знают по себе, как трудно ловить бандитов, ведь их тоже пытались словить белые и японцы, но не всегда удавалось. И больше потому, что на стороне партизан был народ. А если он будет на стороне бандитов, то те немало кровинушки попьют. Ко всему этому армия уже распущена, солдатам не дали в руки оружия. Отпустили с голыми руками. А кулаком против пулеметов не намашешь. Не дали оружия, значит, чего-то боятся. Это уже плохо. Рази же можно бояться партизан? А вот поди ты. Запретили держать оружие. Бандиты же спокойно заходят в деревни и убивают на выбор. Создали ЧОН, а что те чоновцы, когда их на всю волость сотни не наберется. Худо дело… Значит, и верно надо словить главарей, может, и не будет бандитов. Ведь слабые всегда лепятся к сильным и героям. Поживем – увидим. Аминь…»

Похоже было, что Шевченок, бывший храбрый командир, теперь стал заниматься ловлей бандитов, и в первую очередь нацелился на Устина и Журавушку. То же делал и Петров, вставший во главе чоновского отряда. Но побратимы были неуловимы. Неуловимы потому, что их охраняла деревня. Правда, часовые были сняты с постов, но в деревне обязательно кто-то дежурил, чтобы дать знать ударом в било, что идут чоновцы.

Трижды врывался в Горянку Петров, дважды Шевченок, но всё тщетно. Шевченок круто изменился. Из командира превратился в обычного карателя. Потрясая револьвером перед лицом Саломки, кричал:

– Где твой бандит? Вставай к стенке, пристрелю! И твоих щенят перестреляю.

Саломея спокойно становилась к стенке сарая, держа на руках малютку Луку, рядом стоял старшенький Федька.

– Стреляй! Белые грозились пристрелить, теперь то же делаете вы. У кого власть, у того и сила. Стреляй! Да, я знаю, где Устин. Знаю, но не скажу. А убьёшь, то и вовсе буду бессловесна.

– Змеюка! Бандитка! Словлю Устина – на твоих глазах пристрелю!

– Ты слови, а потом стреляй. Скажи спаси Христос Устину, что он многотерпелив, он ить и сейчас видит тебя, только не хочет лишней крови. Он всегда видит, как ты подъезжаешь, но не стреляет. Дождёшься, что и выстрелит.

– Мне грозить! – топал ногами Шевченок.

– Могу и пригрозить. А ежли пожалуюсь Устину, что к стенке ставишь, то считай себя усопшим. Ты-то знаешь, как он стреляет.

Устин Бережнов затаился на сопке. На тропу тупорыло смотрел «Гочкис», сто́ит нажать на гашетку, и он заговорит страшной скороговоркой. Покатятся чоновцы по траве, а вместе с ними и Шевченок. Сдерживал себя, хотя Журавушка гудел на ухо:

– Ну полосни́, все равно ить нам воевать до скончания дней!

– Не надо. Каждый убитый вне боя – это лишняя седина в сердце. Если бросятся на нас, тогда пусть на себя пеняют.

Устин понимал шаткость своих позиций. То, что красные осели здесь навсегда, он больше не сомневался, не сомневался и в силе большевиков, которых никакой черт не выкурит из России. И всё потому, что не раз удивлялся их стойкости, их непобедимости. Из десятка партий осталась одна, значит, ее живучесть доказана.

Шевченок вдруг миролюбиво заговорил:

– Слушай, Саломея, скажи своему Устину, пусть выходит из тайги. Право же, ему ничего не будет, ну, дадут год-другой тюрьмы, и вся недолга. Скажи. А может быть, совсем помилуют.

– А чего его миловать или казнить? Вы ведь сами его сделали таким. Он многажды мне говорил, что сделал промашку, что не пошел сразу с вами. Трудным было его решение, все же присягал царю, но пошел к вам, воевал. После ран ещё больной пошёл, а как вы его приняли? А Петрова ему не лепи, коль тот беляковскую форму одевает. Пусть скажет, спаси Христос, что не уторскал. И не будет он виноватиться, ибо он не виноват.

– Так ли уж он не знал, в кого стреляет?

– Не знал, узнал апосля́.

– Ну погоди, бандитка!

– Снова грозишь? Не словить вам Устина, пока он сам того не захочет. Не словить!

– В деревню ходит?

– Конечно, ходит. С чего бы это у меня брюхо-то росло, с ветру, что ли?

– Скажи, пусть выходит, а то ведь я мирен до часу.

– Не скажу. Скажу, чтобы тебя где-нибудь прихлопнул на тропе. Обязательно скажу… А нет, то упрошу, чтобы уходил дальше. Между войнами двух сынов народила. Прокормлю, не боись.

– Спешите жить?

– Надо. Уханькаете Устина, хоть эти останутся, будет, кому мстить за отца.

– Журавушка с ним?

– Об этом у Журавушки спроси.

Шевченок ярился. Ведь он дал слово Никитину, что словит Устина, приведет его в город. И всё потому, что Никитин, выступая, сказал, что есть, мол, у нас такие командиры, которые в свое время миловались с бандитами, теперь им же придется их вылавливать. Назвал и Шевченка, который умышленно отпустил Бережнова, ослушавшись приказа.

Шевченок пытался было оправдываться, но его оборвали, как мальчишку. Он закусил удила и дал слово поймать Бережнова, исправить свою ошибку, если ее можно было считать ошибкой. Дал слово, но сдержать не может. А Никитин при случае напоминает ему об этом.

В зиму побратимы ушли в сопки. Там мирно охотились. В январское утро на их зимовье набрела неизвестная банда. Нет, чтобы мирно войти в дом, так они стали стрелять по зимовью, повели наступление. А побратимы тоже не дураки, они устроили свое зимовье так, чтобы в любое время можно было выскочить через подполье и тут же оказаться в окопах. В упор ударил пулемет, бандиты покатились по выбеленному снегу. Бросились убегать. Но от зимовья простреливались обе стороны сопок. Так просто не взять. Не ушел ни один.

В зиму приходило несколько человек из банды Кузнецова. Эти были мудрее. Они спокойно прожили несколько дней в зимовье, ушли своей дорогой.

– Кто идет с миром, тот наш, с войной – враг. Исус Христос сказал, что поднявший меч от меча и погибнет, – заключил Устин.

Поохотились хорошо. Вернулись домой. Здесь им рассказали, что приходили Арсё и Пётр Лагутин, чтобы уговорить побратимов прекратить борьбу.

– Я сказал за вас, что никакой борьбы вы не ведёте, никого не убиваете, чего же вам прекращать?

– Пытали нас, куда вы ушли, но мы не сказали. Побратимы могут легко оказаться врагами в такое время, – заключил Алексей Сонин.

– Отчего же?

– Власть штука такая, что каждому может голову вскружить. Арсё, уж как он был прост, а сейчас – власть: наган, форма, важный, строгий, и не говори. В Антоновке трех мужиков арестовал, что против советской власти говорили.

– Это обычное дело, и раньше хватали инакомыслящих, – посмеивался Устин. – Раздавал подарки детям, которые им послал зайка: горсть орехов, черствая корка хлеба, завалящий кусок сахару. – А как Пётр?

– Этот проще. Для него власть – работа. Оно и понятно: чем выше власть, тем мудрее человек. Не каждый, а такой, как Пётр. Этому подходит…

Макар Сонин записал: «И эти двое… Беда нам с ними. Ежели они пойдут к властям, то головы им не сносить – в распыл пустят; не пойти – то нам может быть солоно. Скрутить их, предстать розовенькими перед властью – то взять на свою душу грех неотмолимый, спокойно спать не будешь…»

7

Федор Силов снова в тайге. Лето, чего же дома сидеть. Надо искать руды. Не может быть такого, чтобы за рудами не пошли. Какой-то отряд должен же быть отправлен. Жаль, Анерт в Маньчжурии, пишет книгу о богатствах дальневосточных недр.

Шел и искал самостоятельно. Искал во имя будущего. Придет час – спросят. Шел по становику, навстречу – двое. Охотники или бандиты? Время пантовки. Могли быть те и другие. Поднял винтовку, но тут же опустил. Кстати, винтовка была незаконной, можно было легко схлопотать пять лет тюрьмы. Но таёжники без винтовки – не люди. Присел. Шли Устин и Журавушка. Считаются бандитами, однако никого не убивают, не нападают на мирных людей. Даже комиссаров не трогают. Но…

– Ну, здорово ли живешь, Федор? – бросил Устин.

– Живу, слава богу, плохо. А как вы?

– Мы? Хуже и придумать нельзя, – присел на майские травы Устин, поставив винчестер между ног. – Садись. Ты-то почему живешь плохо? Ну мы – бандиты, а ведь ты – вольный человек.

– Кому нужна моя вольность, если я никому не нужен? Дрались. Убивали. А к чему пришли? Руды никому не нужны оказались, я тоже. А ведь раньше меня на две части разрывали. Что же это получается?

– Ты – большевик, тебе и судить.

– Вот и хочу рассудить. Сейчас НЭП. Не знаешь, что такое? Это значит новая экономическая политика. Снова на коне буржуи. Снова разные прихлебатели грабят страну. Непонятно. Отец создал общество по заготовке леса. Да не повезло ему, надорвался: то ли пуп сорвал, то ли кишки закрутились, и девять ден назад помер. А я в тайгу. Сам тоже не знаю, чего я сюда пришел.

– Может, с нами пойдешь? – усмехнулся Устин.

– Нет. Зачем же! Просто хочу в чем-то разобраться, а голова не добирает. Вот и в твоей жизни хотел бы разобраться. Так ли уж ты виноват? Потянем ниточку о твоего первого крика и до сегодняшнего дня. Ты ведь хороший человек, много добра сделал для люда. А что вышло? Может быть, и со мной такое же случится? А?

– Хватит, Федор, душу надрывать. Как вы там воевали?

– Ежли уж сказать по чести, то больше звону, чем войны: белые в Ольгу – мы в тайгу, белые из Ольги – мы в Ольгу. Не без того, чтобы кого-то убить. Вот в Сучане, там была война, почти настоящая, но только почти. А вот кто из наших партизан брал Спасск, тем более впервой был на такой настоящей войне, то и верно, говорят, была война! Кое-кто, было, дал драпа, но тут их фронтовики придержали, да снова в бой. Многих не досчитались. А что в Ольге? Там и десятка не убили, если не считать замученных белыми. Но не без того, что мы сдерживали силы белых, отвлекали на себя. И так по всей тайге. Оно и вышло, в общем-то, ладно. Наш Степан Глазов в Сучане стал героем. Сейчас в милиции начальником работает, тоже с бандитами воюет. А воевать-то с вами трудно. У Глазова одна тропа, а у вас сотни. Вот и слови, ежли вы зевать не будете. Тоже отвлекаете наши силы. А если таких банд по России тысячи, то и вовсе накладно.

– Что посоветуешь нам?

– Пока ничего. Если по разумности, то вам бы надо простить все грехи и вызывать из тайги к мирной жизни. Ну было, была кровь, так кто ее не проливал.

– Эх, Федор, так и не получился из тебя большевик, – с грустью проговорил Устин. – Будь я на твоем месте, то другим бы голосом заговорил.

– Например, убил бы себя, Журавушку? А кто меня спас однова? А потом, как еще надо понимать, большевик и не большевик? Есть большевики, которые только горло дерут, а в душе у них и крупинки добра нет. Я считаю, что тот настоящий большевик, который за всю Россию душой болеет, за всю Россию думает. А если порой и говорит правду-матку, от которой кому-то не по душе, то это еще не значит, что он враг народа. Наоборот, он друг народа, он душа России.

– Ха-ха! Федор Андреевич, не сносить тебе головы. У большевиков будто бы есть особая дисциплина: если кто-то и прав, то должен подчиниться неправому.

– Нет такой дисциплины, ее придумали именно те, кому не столь дорога Россия. А кому дорога, тот без боли на всё смотреть не может. Объявлена кулаку война. Я против такой войны. Ежели бы с ним обойтись по-доброму, то и он бы пошел с нами. Но его гонят, его обирают, где же правда-то? Где человечность?

– Да, Федор, несдобровать тебе, быть тебе вместе с нами, – проговорил Журавушка.

– Нет, Журавушка. Я буду говорить то, что у меня на душе, но не то, что идет не от души, по чьему-то приказу. Пусть будет идти тот приказ даже из центра.

– М-да. Едва завершили революцию, уже есть оппозиция. Обычное дело. Я верю тебе, Федор, очень даже верю. Сына твоим именем назвал, хотя в Святцах оно далеко стояло от его дня рождения. Но ты не гоноши́сь. Сейчас идет у вас борьба, могут в той борьбе и тебя скрутить, смять – и сгинешь. Нам с Журавушкой уже терять нечего. А тебе надо приобретать, руды искать на благо России. Как там убили Ванина? На тебя кивают.

– Отец убил. Думал карты его прихватить. Да не вышло. Его нет, теперь на меня валят. Уже пишут письма в край, уже и прокурор меня допрашивал, следователь доискивался. Но что с меня взять, коли я не виноват.

– Потом завиноватят. Это уж точно. Найдутся и свидетели. Потому будь осторожен, – предупредил Устин. – Тихо, кто-то сюда топает! – насторожился Устин. – Хе, так это же бандиты Кузнецова. Где же сам?

– А то ты не знаешь, что сам стал ходить позади отряда, с ним Хомин, Мартюшев и Вальков-старший, – прошептал Журавушка.

– Может быть, их пропустить? – вопросительно сказал Устин.

– Как же ты их пропустишь, если они прут на нас, – ответил Силов.

– Эх, была не была, порадею еще разок для России, – оскалился Устин. – Не ради того, чтобы простили, а чтобы меньше сирот оставалось на земле, – и вскинул винчестер.

Заговорил он в его руках, зачастил, ни одна пуля не уходила мимо. Все в цель, все в людей. А тут начали стрелять Журавушка и Федор. Бандиты бросились назад, оставляя убитых и раненых. Ушли.

Бережнов махнул рукой:

– Не будем подходить, пусть их сдыхают.

Увел друзей.

– Вот и попантова́ли, Федорушка. Навалили мяса ладно.

– Непонятный ты человек, Устин, – с шумом выдохнул Силов.

– Будь я понятный, то всё было бы проще. Пошел бы либо с вами, а нет, так давно бы уже был за границей, не стал бы рушить дружбы с белыми. В тебе тоже непонятного много: победили, а не радуешься.

– Бандит стрелял в бандитов.

– Меня сделали бандитом, а те того сами захотели. Разница есть? Думаю, что есть.

– М-да… Но и страшно же ты стреляешь. Покатились, будто городки начали сбивать, – сел на валежину Федор, руки его мелко дрожали. – Об этом я скажу нашим, чтобы простили тебя.

– Не надо, Федор, мне прощения. Сказал же, не ради прощения колочу бандитов, ради того, чтобы меньше сирот было на земле. Ну, прощай, «понятный человек», – с некоторой иронией проговорил Устин.

– Прощайте, друзья. Легко и мне стать бандитом: увидит кто-то вместе с вами – и готов бандит. Легко у нас делают бандитами. У Кушнаря хотели отобрать серебро, а он не отдал. Схватился с чоновцами, одного убил, бежал в тайгу, вот и готов бандит. Э-хе-хе.

Ушел Силов, побратимы проводили его грустными взглядами. Повернули в ключ и скоро тоже растаяли в тайге.

Силов сел на валежину, задумался.

– Сколько еще вот таких неприкаянных будет мотаться по земле? Жаль побратимов. Скажи, что они постреляли бандитов, тут же скажут, мол, выслуживаются, хотят вымолить прощение у властей. Прав Устин, не надо за него заступаться. Меня запросто могут подвести под топор, мол, заодно с бандитами. А потом попробуй открестись. И без того кое-кто зверем смотрит на меня. Отца винят, что, мол, тоже не по своей воле пошел в партизаны, а по нужде. Даже ежли и по нужде, то дрался, как и все, а порой и лучше других. За его голову пять тысяч золотом давали. Добрая деньга, ежли считать, что голова человеческая ничегошеньки не стоила. Разве что цену патрона и пули. Только-то. Мир был путан и, кажется, еще больше запутывается, – поднялся и побрел дальше становиком, внимательно осматривая выходы горных пород.

8

Минул еще год, в котором Саломку, да что Саломку, старшенького Федьку и даже малого Луку пытали чоновцы допросами, даже сманивали детей конфетами, чтобы рассказали, где скрывается отец. Но те заладили одно, что не знают где он, что тятька перестал домой ходить.

Пришёл май. Добрый, душистый, таежный май. В 1924 году правительство объявило бандитам амнистию: кто выйдет и сдаст оружие, прекратит дальнейшее сопротивление, тот будет прощен. Но нескоро добралась амнистия в тайгу. А пока добралась, здесь случилось страшное для горянцев.

В деревню ворвался Петров. На часах стоял Дмитрий, снова придремал. А Петров с отрядом ночью влетел в деревню. Окружили ее. Устина в деревне не было. Он ушел на пантовку, Журавушка остался дома.

Запылали факелы со всех сторон деревни, начали сходиться. Журавушка бросился в сарай, но был замечен, не успел вскинуть винтовку, как тут же был сбит с ног. Руки завернули, скрутили, как спеленали. Ворвались в Устинов дом. Пусто, даже детей и Саломеи не было в доме, они ночевали у стариков, ее родителей.

Утром Петров арестовал Степана Бережнова, Мефодия Журавлёва, Журавушку и погнал их в сторону Чугуевки. Никто из арестованных не кричал, не пытался протестовать. Сын бандит, значит, отец тоже, если укрывает сына. Все правильно, вопить нечего. Молча, со скорбью в глазах провожала деревня арестованных. Все знали, что этим сюда больше не вернуться. Но никто не плакал, никто не стенал.

К старику подошла Меланья Бережнова, мать Устина, перекрестила мужа, сказала:

– Прости, муже, ежли что не так.

– Бог тебя простит, – перекрестил Степан Меланью. – Прощайте, люди! Устина берегите. Он праведен, он честен, не то что был его отец, – как уже о мёртвом, говорил о себе Бережнов-старший.

– Прости и ты нас, ежли чем досадили, – за всех ответил Сонин.

Перецеловались. Ушли. Чоновцы смотрели и удивлялись мужеству и спокойствию этих людей. А Петров не удержался и спросил:

– Неужели вы смерти не боитесь?

– А чего ее бояться? – бросил Бережнов.

– Но ведь жизнь – это жизнь, а смерть – это смерть.

– Смерть – это и есть продолжение жизни. Я что хотел, то успел сделать в этой суете. Пусть не всё ладно, но всё же успел. Захоти, мог бы сделать больше. Но разум оказался сильнее хотения. А вот ты боишься смерти, потому что не веришь в бессмертие людское. Мол, тленом будешь. А я не буду, – гордо закончил Бережнов.

Устин пришел в деревню. Узнал о беде, бросился в конюшню, быстро оседлал Коршуна: догнать чоновцев, отбить своих, спасти, спасти! Пустил Коршуна в намёт. Позади грохнул выстрел. Коршун будто обо что-то споткнулся, сбился с бега, начал заваливаться на бок. Устин успел спрыгнуть, конь упал. Оглянулся назад, а там спокойно перезаряжал винтовку Алексей Сонин. Зарычал, выхватил маузер, бросился на тестя.

– Ты, ты убил моего коня! Такого коня! Зачем?

Но Сонин даже не дрогнул, спокойно ответил:

– Перво-наперво, это мой конь. А второе, что тех уже не спасти, если Бог не спасет, аль судьба не повернется к ним ликом. Третье, себя погубишь и еще больше увязнешь в этой грязи. Всё.

Сонин еще раз вскинул винтовку и добил двухсердечного коня, любимого коня. Повернулся и медленно побрел в дом, волоча за собой винтовку. Сразу состарился на несколько лет, согнулся, ноги по-стариковски шаркали по земле.

Устин зарыдал. Подошел к Коршуну, сел рядом, отрешенно и долго гладил его жесткую гриву, пытался закрыть глаза, но они не закрывались, смотрели в тихое, чистое небо, в бескрайнюю тайгу. Саломка подняла Устина и, как ребёнка, увела в дом.

И поплыли круги перед глазами, захороводился потолок, закачалась кровать. Стало темно и тихо. Очнулся ночью. Вскочил. Бросился к двери. Остановился. Всё вспомнил. Увели отца, Журавушку, Мефодия, убит Коршун. Мир померк, мир поблёк. Жить больше не хотелось. Нет, себя Устин убивать не будет, он сейчас пойдет и сдастся властям. Хватит бродить по тайге красным волком. Хватит!

Вернулся из Ольги Макар Сонин. Принес известие, что бандитам дана амнистия.

– Иди, Устин, иди, пока еще есть щёлочка, а то и та может захлопнуться. Да, знаю о беде. Надеюсь, что они спасутся, простят. Вчера взяли, вчера пришел приказ. Может, живы будут… Иди и ты.

Арестованных вывели на тракт. В Антоновке взяли еще троих, нашлось несколько и в Уборке, прихватили пятерых в Каменке. И так их стало пятнадцать.

Хрумкала галька под сапогами, лаптями, ичигами. Шли арестованные, не зная о помиловании. Отряд встретила Чугуевская милиция, чтобы помочь довести арестованных до Спасска, об этом просил Петров, потому что на Михайловском перевале действовала банда Кузнецова, где-то снова до полста человек.

Лагутин и Журавушка встретились глазами. Ни слова, глаза сказали больше. Журавушка спросил:

– Теперь вы убедились, что Красильников и Селёдкин – предатели?

– Да, убедились.

– Теперь сам видишь, куда завело всё это: расстрел, которого не случилось, одинокая жизнь в тайге, объявление вне закона… Дальше перечислять не буду.

– Не надо. Где Устин?

Журавушка кивнул на тайгу.

Здесь еще не знали об амнистии. Всегда о любых новостях знала первой Ольга, потому что там был телеграф. А здесь ни телефона, ни телеграфа.

Арсё тронул за плечо Журавушку, спросил:

– Почему не шёл, когда мы звали?

– Потому и не шел, что не видел праведности в делах ваших. Устина хотели убить! А со мной и вовсе бы не церемонились. Оставь! Не пытай!

Арестованные хмуро молчали. Из всех арестованных пять человек, в том числе и Журавушка, считались бандитами, а Бережнов и Журавлёв – их помощники.

Когда эта колонна поднималась на Михайловскую сопку, откуда начинался Михайловский перевал, на тракте показался всадник. Он резко осадил коня, прохрипел:

– Куда вы их ведёте? Впереди банда Кузнецова, по мне стреляли, но промазали.

– Товарищ Петров, у меня есть приказ Шишканова, если будет опасно, то повернуть арестованных в Чугуевку, – обратился Лагутин.

– Куда? В Чугуевку? Мне некогда вошкаться с этими бандюгами! Вот здесь и порубим шашками, чтобы выстрелы не слышали бандиты.

– Как? Без суда?! Но ведь это же самоуправство!

– Товарищ Лагутин! – повысил голос Петров, но арестованные этого разговора не слышали. – Вы приданы мне в помощь, поэтому здесь я командир и буду действовать согласно обстановке. У меня есть другой приказ, если кто-то попытается отбить бандитов, то расстрелять их на месте.

– Приказ Никитина?

– Да, его!

Арсё подошел к Журавушке, тихо сказал:

– Вас сейчас будут убивать. Бегите, пока командиры спорят.

– Знать, судьба, – проговорил Степан Бережнов. – Ты, Журавушка, беги, я не побегу. Я слышу глас дьявола. Он пришел сказать мне, что мой час настал. Ежли спасешься, то скажи нашим, мол, жил я не во славе и умираю не в чести. Всё! Прочь! Дайте перемолвиться словом с дьяволом, давно он не приходил ко мне, – долгим взглядом обвел тайгу, долину, в которой так долго жил, так много творил неправедности и праведности, уронил голову на грудь, закончил: – Не смерти боюсь, а людского наговору. Прощайте, други!

А над головой дьявольский хохот:

– Ха-ха-ха! Ну вот, Бережнов, настал твой смертный час. Я сказал, что приду в минуту твоей гибели. Вот и пришел. Бог, которому ты так долго и усердно молился, не пришел. Забыл он тебя и твои молитвы. Теперь решай, куда тебе пойти – за дьяволом ли, за Богом ли?

– Тиха, тиха! – шептал Бережнов. – Люди услышат.

– Не услышат, им не дано слышать мой глас. Ну вот, твои минуты сочтены. Что бы ты хотел сказать мне?

– А что скажешь? Бери к себе в ад. Без работы зачахну. Не хочу подыхать, как муха по осени.

– Беру. Прощай! Да очнись ты, вон уже над твоей головой саблю занесли. До встречи!

Степан Бережнов тряхнул головой, отогнал от себя дьявольское наваждение, увидел, как метнулся в кусты Журавушка, вслед ему застучали выстрелы, упал обезглавленный Мефодий Журавлёв. Пётр Лагутин бросился к Петрову, но чоновец ударил его прикладом винтовки по затылку, тот сунулся в травы, потерял сознание. Арестованные кричали, прикрывали головы руками, но все тщетно. За Журавушкой побежали два чоновца…

Бережнов широко перекрестился, встал на колени и подставил голову под сабельный удар. Он не защищался, не просил пощады, как другие, знал: ее не будет. Виноват, чего же просить пощады?..

Петров рубанул по напряженной шее Степана Бережнова. Чисто срубил. Покатилась голова под сопку, застряла в кусте цветущего багульника, мигнула дважды удивленными глазами и застыла.

Позже Макар Сонин запишет: «Историю творят люди, они же творят и беззаконие. Но слава Творцу, что таких не столь много, больше добрых, больше человечных, но и эти малые могут много наделать бед. Царствие небесное всем невинноубиенным. Аминь…»

Очнулся Пётр Лагутин. Встал на колени, мотая головой, как оглушенный колуном бык. Увидел, как вскинул винтовку Арсё, сейчас зачастит она в его руках, закричал:

– Арсё, остановись! Не стрелять! Отставить!

Арсё долго и непонимающе смотрел на Петра Лагутина, почему отставить, ведь это же враги, убийцы.

– Отставить! – вяло махнул рукой и снова упал на землю.

Арсё положил поперек тропы винтовку, сурово посмотрел на убийцу Петрова, плюнул под ноги, проклял навеки. Круто повернулся и пошел в долину, залитую солнцем. Война кончилась. Остались ее сполохи, но зачем же так… Тарабанов рубил и вешал, Кузнецов убивал и убивает, убивает и Петров. Но эти, захваченные отрядом, эти отошли от войны, эти, если они были виноваты, то должны были быть судимы. Шел, горбился, как будто нес непосильную ношу, шаркал улами по земле.

На Михайловской сопке запылал огромный кострище. Сжигали убитых. Теперь Кузнецов может взять только их пепел. А над головами глухо и тоже протестующе гудел под майским ветром кедр, полоскал свою хвою в мирных, неспешных тучах.

Отряд Петрова, обстрелянный бандой Кузнецова, отступил в Чугуевку. Туда привезли контуженного Лагутина. Он заплетающиймся языком доложил о расстреле.

– Та-а-а-к! – протянул Шишканов. И это «та-а-а-к» напомнило Лагутину убитого Степана Бережнова. – Сдать оружие, гражданин Петров!

– Не подходить! – выхватил тот револьвер из кобуры.

Но Шишканов спокойно подошел к Петрову, вырвал револьвер, выдернул из ножен саблю.

– В кутузку! А вы, товарищи, если можно вас назвать товарищами, уходите отсюда. Да, вы выполнили приказ командира, но не всякий приказ к месту. Вон из волости! Впереди бандиты? Разбейте их, прорвитесь в Спасск и сами доложите о своих преступлениях. Петрова мы будем судить народным судом.

И был суд таежный. Судили сходом. Суд правый, суд народный. И судьи, и свидетели, и даже защитники были, но не было только обвинителя, им был народ.

Свидетели говорили:

– Петров приходил в Антоновку в форме беляка. Кто поднес ему хлеб и соль, он тех посек плетью. В Кокшаровке он перепорол всех мужиков, потому что они дали им и коням корм, мол, нельзя ничего давать белым. Но как не дашь, ежели у них ружья, а у нас палки?

– Петров убил мать Кузнецова, старуха уже была при смерти, просила покаяться перед смертью, не стал слушать, застрелил в постели, как собаку в конуре.

– Петров на Импанском перевале расстрелял бандитов, которые сдались ему в плен добровольно. Убито было восемь человек.

– Петров в Яковлевке изнасиловал учителку, потому как она была женой бандита. А потом вышло на поверку, что у нее и мужа-то нет. Просто был знакомый офицер, с которым она переписывалась. Люди оговорили.

– Петров, едучи из Кавалерова, был в форме белых, напал на отрядик партизан, принял их за банду, всех перебил, трупы сжег в тайге…

– Петров…

– Петров…

– Петров…

– И я вас спрашиваю, народ, какую меру наказания мы вынесем гражданину Петрову? – поднялся Шишканов. – Этот человек много бед творил в прошлом, еще одну беду сотворил в настоящем, он будет то же творить и в будущем. Но знайте, что он друг Никитина, который тоже срывается и тоже творит беды. Ваш приговор?

– Смерть! – разом выдохнула толпа.

«Ерть-ерть!..» – отозвалось гулким эхом над долиной.

– Что скажет защита?

– Защита скажет то же, что и народ сказал, – ответили старики-защитники.

Петров упал на колени, простер в мольбе руки…

Смерть одного может остановить смерть многих. Так надо…

Не сделай этого Шишканов сейчас (хотя знал, что самого будут судить за такой суд), то сотни людей сегодня же вольются в банду Кузнецова. И снова польется кровь, снова застонет тайга.

У места зверской расправы над стариками на кедре кто-то вырубил крест. Его было видно со всех сторон. Из раненого кедра текла смола, чистая, как людские слезы. Но в ночь крест стесали. Это сделали милиционеры. На другую ночь снова появился крест. Так ночь, еще ночь, пока кедр не упал. Шишканов понимал, что это был немой протест их действиям и приказал поставить крест на могиле убитых. Поставили.

9

Вслед гремели выстрелы, пули рикошетили по дубкам, с противным воем уходили в небо, хлюпали по земле. Журавушка нырнул в распадок, перемахнул ключик, добежал до берега Улахе, прыгнул в воду и поплыл по тихому плёсу. Вскарабкался на берег и устремился в сопки. Бежал и бежал… Силы кончились. Упал в сочные травы, потный, мокрый, растрепанный. Ощупал себя: не ранен. Жив! Жив! Обошла смерть стороной. Погрозил кулаком в сторону Михайловской сопки, встал и заспешил в тайгу, на свое заветное место, туда, где они с Устином оставили десяток винтовок, пулемёт «гочкис» и много тысяч патронов, запаянных в цинковые ящики. Только бы взять в руки винтовку, тогда сам черт не страшен. Затаиться в тайном зимовье и ждать Устина…

До дупла десять верст, еще пять, одна, сто метров. Сердце бьется у горла. А если кто-то нашел дупло? Украл оружие? Тогда смерть. Голодная смерть. Тайник далеко от деревни, а назад Журавушка не пойдёт. Умрёт, но не пойдёт. Он и сейчас уже голоден, ослаб. Ел медвежьи пу́чки, черемшу, но голод не проходил.

Вот и тополь. Осторожно снял корину, которая прикрывала прорубленное в дупле окно. Кажется, никто не трогал корины. Оторвал доску и обмяк от радости. Рука тронула холодную сталь, густо смазанную жиром. Заглянул в дупло. Винтовки мирно ждали хозяина. Тупорыло смотрел в лицо пулемет. Сел на землю, дрожали ноги. Долго сидел, будто и торопиться было некуда.

Все это богатство досталось им после заполошного и, как сказал после боя Устин, глупого боя.

Белые настигали партизан. Они, перегруженные оружием, которое несли в Ольгу, с трудом вскарабкались на Чертову Лестницу. Ружейным и пулеметным огнем встретили белых. Белые спешились и начали наступать, прячась за деревьями и камнями.

Устин и Журавушка сидели на сопке и оказались невольными свидетелями этого боя. Партизаны, будь у них посмелее командир, в той засаде, при том обилии патронов, могли бы отбиваться несколько суток. Ведь их позиции были практически неуязвимы. Но ход столкновения невольно изменили Устин и Журавушка. Устин всегда брал сторону слабых. Для него в том положении, в котором они с Журавушкой оказались, были одинаковыми врагами и белые, и красные. Не сговариваясь, побратимы открыли огонь по белым. А партизаны эти выстрелы приняли как окружение, мол, белые зашли им с тыла. Бросили винтовки, даже пулемет, патронные ящики и сыпанули со скалы, скрылись в сопках. А Устин с Журавушкой не замедлили занять брошенные позиции. Устин припал к пулемету, короткими и точными очередями, заставил белых повернуть назад. Когда же партизаны опомнились и снова хотели занять скалу, то тоже были встречены пулеметным огнем. Думали – свой, оказался – враг.

Устин Бережнов тогда сказал:

– Спешить не будем. Уйдут те и другие, тогда перенесем это добро в тайгу, может очень даже сгодиться.

Сутки просидели на скале, но никто их больше не тревожил. Журавушка сбегал в Горянку, привел двух вьючных коней, и они спокойно увезли трофеи в тайгу. А в последний год убрали их ещё дальше. При этом договорились: что бы ни случилось с одним, второй может приходить сюда, брать оружие, но две винтовки оставить; может, тот, кто будет схвачен, еще как-то сумеет вырваться из плена, придет сюда и вооружится. Одну – возьмет, вторую – оставит.

До зимовья рукой подать. Журавушка взял винтовку, ящик патронов и заспешил в зимовье. Всё здесь было на месте: посуда, дрова, соль, спички, значит, сюда никто не забегал. А если бы забегал, то, наверное, оставил бы так же.

Журавушка очистил винтовку от жира, зарядил и пошел к речке, на залив, куда спозаранку приходят изюбры поесть водоросли.

Добыл сайка и тут же заварил котелок мяса. Всё, теперь жить можно. Еще перенесет в зимовье пулемет, тогда уж живым не дастся, многих, кто посмеет на него напасть, унесет с собой в могилу.

Три дня прожил Журавушка в тиши и спокойствии, можно сказать, в райском песнопении. Поутру гомон птичек, днем гул тайги, росная капель к ночи, туманы и тишина. Давящая тишина. И рядом скука. Один на всю тайгу. Теперь, кто бы ни шел к нему, кроме Арсё, – все его враги. Отверженный человек. Второй раз вне закона. Погиб отец. Мать еще раньше умерла. Сестра не поехала в Горянку. К кому пойти? У кого просить помощи?

Прошло четыре дня. Вспомнился уговор: «Если мы разбежимся, если мы разбредемся, то встреча наша будет только на этом зимовье». Ждать и надеяться…

– Стреляли ли Арсё и Пётр мне вслед? – размышлял вслух Журавушка. Обычное дело, человек, когда он один в тайге, часто говорит вслух: всё не так скучно и тоскливо. – Не должны. Если бы стреляли, то зачем же упреждать? Нет, не стреляли.

Вечерело.

– Один, совсем один! Пропал Устин, а Арсё здесь меня и за сто лет не найдет. Будь ты проклято, страшное время! Чтоб вы сдохли, Красильников и Селедкин! Втянулись мы с Устином в эту бучу. Пропали…

В распадке завыл волк. По голосу слышно, что старик, вой тоскливый и хриплый. Выл и выл, нагоняя тоску, которая и без того разрывала сердце. Жить не хотелось. К людям бы… Но теперь к ним нет возврата. Нет и не будет. Если прийти в Горянку, то даже свои могут схватить и передать властям, чтобы самим остаться жить. Каждому хочется жить.

Бывал Журавушка на охоте один по неделе и больше, но тогда знал, что к нему скоро придет Арсё или Устин, он мог сам бросить охоту и вернуться в деревню, когда делалось невмоготу. Но сейчас… Застонал. А волк выл… В вое было столько тоски и даже отчаяния, будто это Черный Дьявол оплакивал Макара Булавина. Черный Дьявол мог быть здесь. Ведь до пещеры, которую всё же не показал Устину Журавушка (не было на то разрешения Арсё, может быть, оно и было бы, но Журавушка уже несколько лет не видел Арсё, а недавно увидел в форме милиционера – значит, врага), было всего верст десять. Это мог выть и Черный Дьявол. Нет, не он. Журавушка схватил винтовку и побежал на вой. Убить волка, чтобы не терзал душу. Убить, немедленно убить!

Выбежал на взлобок. Остановился, чтобы сориентироваться, как легче подобраться к волку. И что это? Журавушка понимал, что с его разумом что-то не в порядке, но не мог себя остановить, поднял голову в небо и вдруг завыл по-волчьи. Завыл густо, завыл с небывалой тоской. Завыл тяжело.

А тайга уже засыпала. Поблёкло зарево, задрожали в небе звездочки. Человек разбудил тайгу своим жутким воем. Зашумел в кронах ветерок, качнулась тайга, пошла по ней волна, как в широкой и полноводной реке. Волк подавился своим же воем, стал слушать человека.

Журавушка сел на траву. Кружилась голова. Кружилась, кружилась, кружилась, всё быстрее и быстрее раскручивала мир. Поплыла в сторону тайга, замелькали звезды. Упал. Все потухло. Какой-то маленький рубильничек отключил сознание человека, пощадил его разум…

Устин метался в бреду. Солдат, закаленный в боях и походах человек, вдруг заболел. Баба Катя говорила, что он заболел от душевных болестей. Врачевала его, спрятанного в таежном зимовье, разными травами. Начал поправляться. А скоро пришел Алексей Сонин и сказал:

– С тобой хотел бы поговорить Валерий Шишканов. Он в Горянке, готов назначить встречу в любом месте. Он будет один, и ты один. Значит, такое дело, вышла амнистия вашему брату…

– Знаю. Что дальше?

– Дальше советую поговорить с Шишкановым.

– С Шишкановым и Пшеницыным я готов встречаться в любом месте, в любое время.

– Значит, завтра.

– Не могу. Завтра ухожу, буду искать Журавушку.

– Пустое. Журавушку нашли мёртвым. Правда, от него осталось немного, но знакомые признали, что это он.

– И все же я должен проверить. Если он мертв, то его не будет в условленном месте, а жив – там его и встречу. Он будет там ждать меня до скончания века.

– Арсё ушел из милиции. Тоже пропал в тайге.

– Но с чего он-то ушел, ведь он не расстреливал наших.

– Нет. Он оставил винтовку, ее нашли чистой. Может быть, тоже будет искать Журавушку.

– Он его не найдёт. Место глухое, троп туда нет.

– И все же Журавушка мёртв. Посмотри, не его ли кепка?

– Его.

– Ее нашли около трупа. Похоже, что он был ранен и умер от ран, а может быть, еще от чего-то. Да и какое сердце надо иметь, ежли жить так, как жили вы. Не ищи Журавушку. Он мертв.

– Похоже, что мертв. Что ж, как наши говорят, царство ему небесное. Как там моя Саломка?

– Держится. Она у тебя была трижды, но ты был в беспамятстве. Всё ласкала тебя да миловала. Незавидная у вас с ней судьба. Но ты можешь ее исправить, если пойдешь и сдашься. Теперь я у вас за отца. Есть слушок, что вокруг Ивана Шибалова колготится народ. Не подняли бы бунта. Но Шибалов будто всех гонит от себя. Даже была перестрелка с бандой Кузнецова. Вот уж живуча банда! Только будто перебьют всех, а она снова возродится. Кузнецов ушел от Шибалова, пригрозил повесить его вверх ногами.

– Хорошо, тятя, я пойду на встречу с Шишкановым.

– Ну и добре. Пойду упрежу Шишканова, что ты согласен.

Встреча была короткой, но какой-то необычной. Удивляло, что Шишканов пришел в тайгу, где его легко могли убить бандиты, совсем без оружия, при встрече обнял Устина. Бандита обнял.

– Забудем прошлое, мы в нем много натворили. Но я тебе уже раньше говорил, что даже революции ошибаются, а уж люди подавно. Садись. Значит, такое дело: ты должен выходить в Спасск, минуя меня. Придешь, положишь свой винчестер и сдашься. Я же сделаю всё, чтобы доказать твою правоту. Кто расстрелял банду Никифоренко?

– Где и когда?

– На притоке Кривой. Там парни нашли заброшенное зимовье, крест, раскопали могилу, вернее, останки, нашли маузер с инициалами Никифоренко. Один из бандитов признал тот маузер. Он у нас сейчас служит. Еще и потому ясно, что той банды больше нет. Так кто?

– Какая вам разница, кто? Кто расстрелял, тот, значит, счел такое праведным.

– Может быть, ты и прав, но это надо для твоего же оправдания, и больше – для того, чтобы ты сдал «гочкис». Он будет свидетелем того расстрела. Наши эксперты точно установили, из какого пулемета стреляли. Пуль ладно набрали.

– Не расстреливал.

– Хватит крутить, ты же честный человек! Ну же!

– Ну, а если я, тогда надо будет искать, кто же из этого пулемета стрелял в партизан. Ведь я и в них стрелял, когда они бросились на нас с Журавушкой. Брось, Валерий, никто не сможет защитить и обелить меня.

– Ты стрелял в бандитов Кузнецова?

– Федор Силов растрепался, вернее, придумал? Нет, не стрелял.

– Но тебя узнали по выстрелам, а то, что Федор Силов был у вас, то впервые слышу. Твои выстрелы можно отличить из тысячи. Пойманный нами бандит сказал, что это был ты. Но он говорит, что ты ошибся, подумал, что идут чоновцы, вот и уложил там чуть ли не десяток.

– Вот что, Валерий Прокопьевич, вы предложили мне выходить. Я выхожу и сдаюсь в Спасске. Дальше вы предлагаете меня защищать, но это, пожалуй, если будет умный следователь, я сам сделаю.

– Не сделаешь. От моей помощи не отказывайся, еще пригожусь, – улыбнулся Шишканов.

– Хорошо. Вы правы: от друзей не отказываются, враги сами навязываются. Когда выходить?

– Здоров ли ты?

– Кажется, да. Просто тряхнуло меня, когда тесть убил Коршуна, чтобы я не мотался на нем больше по тайге, затем смерть отца… Вот и понесло.

– Выходи завтра, если готов. Я неделей позже заеду к тебе. Меня тоже вызывают в Спасск. За Петрова и за народный суд хотят снять стружку, а может быть, будем вместе с тобой сидеть. Всё не так скучно будет. Сухарей я чуть подсушил. Ты тоже прихвати с собой, сгодятся, – засмеялся Шишканов, хлопнул Устина по спине.

Повеселел и Устин.

– Да, чёрт, многих покорежила революция! Многим перечертила судьбы. И мне думается, что если мы не будем добры к людям, то скоро будем завидовать тем, кто пал в бою, – задумчиво проговорил Шишканов.

– Продолжись такая жизнь, как была у меня, еще пару лет, – сам бы под пули пошел. А каково Саломке? Каждый тиранит, каждый пытает. Петров дважды ставил ее к стене амбара, стрелял над ее головой, одна пуля платок пробила. Молодка, а на висках уже седина. Так-то.

– Значит, договорились. Завтра тайком уходишь, конечно, сопками, чтобы чоновцы не перехватили, и сдаешься. Но об этом, кроме Алексея Сонина, бабы Кати и Саломки, никто не должен знать. Бандиты могут сжечь вашу деревню за твое предательство. Ведь они не теряют надежд вернуть тебя в свой строй. До встречи! – пожал руку Шишканов.

Ушёл. Оставил Устина в глубоком раздумье. Прав Валерий, другого выхода нет и не может быть.

Устин Бережнов таежными тропами, которые ему хорошо знакомы, ушел сдаваться. Даже Макар Сонин не знал об этом, поэтому написал: «Не дал согласия он Шишканову и ушел дальше в тайгу, чтобы надолго там схоронить себя. Зряшное это дело – мыкаться по белу свету. Себя загубит, семью бросил. Аминь…»

10

За зарешеченным окном ночь. Спит тюрьма. Лишь не спит Устин. Он смотрит, как медленно выползает из-за сопок луна, багряная и холодная. Долго меряет тесную камеру ногами, думает: «Зря пошел сдаваться. Вместо помилования – тюрьма. Надо было уходить с семьей за границу. Белым уже не до меня, а Тарабанов, о котором столь много говорят, давно уже всё простил мне. Даже звал в свою банду, что приходила из-за границы и снова уходила, перевешав комиссаров и сельсоветчиков.

А как же Родина, как же Россия? Нет. Это моя земля, на ней и буду умирать, пусть даже насильственной смертью… Горько усмехнулся. Посмотрел на луну. Затосковал. В тайгу бы, на волю бы… Знать бы, где и когда убьют… И все же, почему арестовали? С других бандитов, когда они сдавали оружие, брали подписку, что больше не будут выступать против советской власти, и тут же их отпускали домой. Но почему меня бросили в тюрьму, да так, что никто и не видел, как я пришел сдаваться?.. Все это странно выглядит. А где же Валерий, который хотел заступиться? Даже на допросы водят тайком, ночами. Значит, так же тайком могут и убить.

И вдруг, прервав тягостные раздумья, неожиданно резанула мысль: побратим жив! Как же, за мыслями о себе, не обратил внимания, не вспомнил, что фуражка Журавушки была дважды прострелена, а та, что показал Сонин – целехонька. Значит, жив! Жив…»

Да, Журавушка был жив. В ту непонятную ночь, после страшного воя, вдруг очнулся от того, что кто-то шершавым языком лизал его лицо. Открыл глаза. Ночь. Звезды. На фоне звезд тень громадного волка. Мысленно потянулся к винтовке, затаился. Волк снова лизнул его в нос, тихо проскулил.

Откуда-то из небытия выплыло лицо Макара Булавина, его верный пес Буран, позже прозванный Черным Дьяволом. Сомнений не было, над ним стоял Буран – Черный Дьявол. Вот он тихо тявкнул, тронул лапой человека, снова проскулил. Ухватил за пиджак, потянул на себя. Журавушка улыбнулся. Какая радость! Она теплом разлилась под сердцем. Не одинок, пусть отверженный, но не одинок.

– Ну, чего ты тормошишь меня? Жив я, даже живёхонек, Буранчик ты мой. Не иначе как бог тебя послал, чтобы спасти меня от тоски и душевной порчи.

Журавушка сел, потянулся к Бурану. Тот чуть отпрянул, но не убежал, вильнул хвостом. Лег в стороне, привычно положив голову на лапы, застыл черным изваянием.

– Ну ин ладно, всё одно ты от меня не уйдешь. Пришел – не бросишь.

С трудом поднявшись, Журавушка медленно пошел к зимовью. Продрог. Следом шел Буран. Старик, вон и спина прогнулась, и походка вялая. Даже седину видно при луне, серебрится, как изморозь, по его спине и голове. Журавушка с трудом добрел до зимовья, растопил печь, согрелся. Отрубил псу кусок мяса, подал. Не отказался, тут же схватил мясо и ушел в тайгу. Куда это он? Уж не вздумал ли бросить меня?

– Буран! Буран! Буран! Назад, Буран!

Но в тайге стояла ночная тишина, лишь лениво шелестели листья да о чем-то спешил рассказать ручей.

Журавушка упал на нары и тут же провалился в глубочайший сон. Сон добрый, сон лечебный. Проснулся с пташками. Открыл дверь. Перед ним, чуть помахивая хвостом, стоял Черный Дьявол. Рядом с ним играли два чёрно-серых волчонка. Они отпрянули от человека, но Дьявол коротким рыком остановил их. Волчата припали на животы, часто хакая, косились на Журавушку. Журавушка смотрел на Дьявола. Совсем старик: клыки повыкрошились, притупились, кожа обвисла на ребрах, скаталась шерсть. Видно, с трудом добывает себе и волчатам пропитание. Ишь, привел, чтобы и их кормил. Молодец! Последнее потомство привел, чтобы передать его человеку. Вот теперь и думай, не человеческий ли у него разум?

Черный Дьявол проскулил.

– Просишь себя и их прокормить? Это можно. Пока руки держат винтовку, мы не пропадем. Мать-то, видно, погибла? Не брошу.

Журавушка принес почти полпуда мяса, чтобы себе сварить и гостей накормить. Разрубил мясо и бросил Дьяволу и волчатам. Те попятились от мяса, потому что оно пахло руками этого незнакомца. Но Дьявол снова рыкнул, будто приказал. Волчата начали жадно есть мясо, сильно утягивая животы. Поели, облизнулись, ушли в лес. Журавушка хотел пойти за волчатами, но Черный Дьявол загородил их собой, будто сказал, не торопись, мол, человек, придет час, они сами подойдут к тебе.

– А ты прав. Время нас сдружит. Напролом в друзья не навязываются.

Развел костерок, начал готовить себе завтрак. Дьявол жадно принюхивался к знакомым запахам, чуть повиливая хвостом-поленом. Пахло чем-то родным, но очень далеким.

Волчата ушли от дыма и этих чужих запахов, но недалеко, а легли тут же под березой.

– Да, Буран, много воды и крови протекло за это время. Тем более после смерти Макара. Вот и ты уже старик, а ведь я тебя помню молодым, сильным. Наверно, тогда ты не пошел бы просить милостыню у человека. Встречались мы с тобой. Теперь уж навсегда встретились. Твоих волчат не обижу. Не бойся. Заживем ладно. Еще вот проживу здесь денек-другой, не придет Устин, тогда пойдем в нашу пещеру. Не столь далеко, ты это знаешь. Если у Арсё осталась в душе хоть капля чести, то там мы его и найдем. А нет, будем жить одни да сторожить нашу плантацию. Зря не показал побратиму. Могу сгинуть, и пропадет то богатство или попадет в руки худому человеку.

Черный Дьявол слушал человека, поворачивая голову из стороны в сторону, но глаз с Журавушки не спускал…

Пришло утро, а Устин так и не сомкнул глаз.

– Нет, видно, погиб Журавушка, – решил он, – а простреленную фуражку заменил на другую. Скоро и меня смерть ждет.

– Выходи на допрос, – загремел ключами тюремщик.

Вышел без слов. Тюрьма еще спала.

– Ну-с, гражданин Бережнов, что вы сегодня мне расскажете? Какую байку? – вел допрос безусый следователь.

– О чем, гражданин следователь, вы бы хотели узнать у меня?

– Ответьте, сколько наших вы перевешали, когда служили у Колчака?

– Вы этот вопрос уже задавали, и я вам ответил, что без боя ни одного человека не убил, только в боях. Не без того, что было и такое: если ваши расстреливали наших десяток, я точно столько же брал в плен и расстреливал. Я ведь кадровый разведчик. Подгоняете под расстрел? Я ведь даже согласен, только детей жаль. Недавно дочка родилась, Аринка. У тебя, Лапушкин, ещё не было детей? Не красней, ты, наверное, еще бабы-то не пробовал. Всё ещё впереди. На чем мы остановились? Ага, я расстреливал, но только в отместку.

– Сколько расстреляли?

– Не помню, может, сотню, может, две.

– Навираете, накручиваете на себя?

– Скажи я десять, ведь не поверите, скажу тысячу – тоже можно верить и не верить. Но я никогда не убивал из-за угла, как это делают Кузнецов, Тарабанов и вся их свора.

– Может быть, вы станете отрицать, что вы бандит?

– Бандит. Столько лет ловили и не могли поймать, знамо, бандит. Добрые люди по домам сидят, а я бегал от вас.

– Ваше отношение к царю?

– Самое почтительное, гражданин следователь. Воевал за царя по убеждению. Нет, никто меня не запутывал, сам шел, по зову сердца шел.

– Хороши же у вас убеждения. Все честные люди шли против царя, а вы за царя? За такие убеждения мы ставили и будем к стенке ставить.

– Я был солдатом и дрался против солдат, а не против невинных людей. Ты же в это время еще в пеленки мочился.

– Молчать! Хватит. Надоели мне ваши штучки-дрючки. Приказываю молчать!

– Этого и я бы хотел. Ворошить прошлое мне не по душе. Скорей бы шел Шишканов! Умный человек. За таких большевиков я в огонь брошусь. Вот этот руководит народом не через револьвер, а мудростью. Ошибся Иван Шибалов, когда плохо подумал о Шишканове.

– Шишканова нет. Его вчера в полдень убили бандиты. Есть подозрение, что это дело рук Кузнецова. Шишканов ехал сюда на крупный разговор, ещё вёз казенные деньги. Бежал один почтарь. Охрана и Шишканов убиты.

– Убили Шишканова? – Устин так резко вскочил, что Лапушкин даже схватился за револьвер. – Где?

– На Михайловском перевале. Самое безлюдное место, гнездо бандитов.

– Отведите в камеру, больше я вам ничего не скажу! – потребовал Устин.

Снова шаги… «Хоть и выламывался я перед Шишкановым, но надежда не покидала, что он замолвит слово за меня. Теперь крышка. Зря не убежал в Китай. Жить охота! Ох, как охота! Эко как всё выходит нескладно…»

Вспомнился старый разговор с Шишкановым.

– Парижская коммуна погибла, потому что была мягкотела. Мы тоже начали с того, что отпускали под честное слово генералов, а они потом нам изменяли. Надо было сразу их всех собрать в один кузовок и расстрелять. Тогда сотни, тысячи, миллионы других жили бы, простые люди жили бы. А им жизни нет. Потому помогай исправлять наши ошибки, выводить страну из прорана. Не хочешь, тогда живи мирно, никто тебе за прошлое мстить не будет. Правильных людей вообще нет на свете. Будь я богачом, то держал бы сторону богачей. Живи. И нечего греха таить, даже в партизаны идут такие, кто хотел бы отсидеться за нашей спиной, не пойти в армию Колчака. И мы их не гоним. Всё меньше у наших врагов боевых единиц. Есть и такие, кто партизанит, а сам на Колчака оглядывается, мол, как он там, не пора ли бросать это партизанство и не убежать ли к Колчаку. Тоже не гоним. Придет час, осядет накрепко у нас.

– Выходит, я прав?

– Не совсем, но по-своему – да. Хорошо, что вовремя одумался. Мне понятен Хомин, он подлежит уничтожению, но понятен. Богачом стал, и враз всё отобрали. Теперь бандит, водит японцев, белых; сам нападает вместе с Кузнецовым. Может быть, мы здесь тоже ошибаемся, что столкнули богатых и бедных лбами. Может, надо было бы полегче натягивать вожжи. Но теперь уже поздно. Глыба сброшена, не остановить. Кто мне не сразу стал понятен, так это Кузнецов. Я ведь даже поначалу хотел пригреть его. Думал, что он только трус и дезертир, но он оказался бандитом, который без крови уже жить не может, и, безусловно, подлежит уничтожению. Тебя же уничтожать не за что. Запутался. Шел по убеждению, воевал, как солдат…

«Воевал как солдат, а умру как бандит. Радости мало…», – горько усмехнулся своим воспоминаниям Устин.

– Жизнь сложна, – продолжал уже из небытия говорить Шишканов. – Жизнь сложна, еще сложнее люди. Чтобы в каждом разобраться, нужны годы поисков, находок и потерь. И мы, большевики, должны в каждом разобраться. Без этого я не мыслю большевика, который чешет всех одним гребешком, а мыслю, что большевик должен быть сам чист, других делать такими же.

«Сам чист. Да уж чище тебя-то не было… Убит. Россия на одного человека стала беднее. Этот не мотался, этот шел за народ, жил думами народа. Я же мотался, потому и веры мне мало. Каждому своя петля, своя судьба».

11

О том, что Шишканов едет, бандиты знали. Об этом донесли Красильников и Селедкин. Они пришли на базу бандитов, доложили:

– Сегодня Шишканов едет в Спасск, везет много денег.

– Хорошо. Примерно сколько?

– Сейчас валюта стала твердой, где-то до ста тысяч.

– Отлично! – потирал руки Кузнецов. – Сколько вам?

– Нам по тысяче. Мы много не берём, мы люди скромные, – оглаживая бороду говорил Красильников. – Но в нападении не участвуем. Деньги на кон, и мы разошлись.

– А если соврали?

– Тогда вернем то, что получили от вас.

Доносчики получили мзду и тотчас же ушли. Кузнецов им верил. Ещё ни один их донос не был ошибочным.

– Если бы мы захватили власть, – проговорил Кузнецов, – то первое, что я бы сделал, это тут же приказал бы повесить этих двух иудушек. Они, даже будь при мне, предавали бы меня и все наши идеи.

– Да, – согласился Мартюшев, – таких сволочей и мне еще не приходилось видеть. Перестань мы им платить, они тут же приведут сюда чоновцев.

– В этом нет сомнения. Ну, хватит о них. Поднимай, комиссар, отряд! – приказал Мартюшеву Кузнецов.

Вышли на тракт. Сделали засаду. И тут Кузнецов понял, что нападение не будет столь уж неожиданным. Охрана шла настороже, и, как только раздались первые выстрелы, почтарь Бронин тут же круто развернул коней и пустил их назад, часто нахлестывая вожжами. Охрана и Шишканов залегли и начали отстреливаться. Убили трех бандитов, двух ранили, но силы были неравны, скоро все они остались лежать у обочины тракта. Кузнецов приказал своим сесть на коней и догнать почту и деньги. Но, увы, банда проскакала почти до Ивайловки, а почтаря нигде не встретила. Хотели даже прорваться в Чугуевку, но Хомин отговорил:

– Все просто. Красильников и Селедкин упредили нас, то же сказали и почтарю. Теперь где-нибудь сидят под кустами и делят деньги на троих.

– Не может того быть!

– Всё может быть, товарищ Кузнецов.

– Тогда я их на сук!

– Но это надо доказать. И другое: когда ты повесишь их на сук, нас очень скоро повесят рядом. Живем ихними доносами, хоть они и не служат у Шишканова.

Почтарь вернулся в Чугуевку ночью, привел на поводу раненого коня, сам в крови, оборванный. Рассказал о нападении на них банды. Кто остался жив, кто убит – не знал.

Той же ночью в добром настроении вернулись из тайги Красильников и Селедкин, в покосное время затеяли попойку. Сельчане говорили:

– Снова кого-то продали.

А когда узнали, что убит Шишканов и милиционеры, уже твердо сказали:

– Это их работа. Не пора ли завести их в забоку и убить?

– Может быть, пора. Но не вышло бы это нам боком. Начнут нас шурудить. Даст бог, сами себя сожрут.

12

Шли дни, недели… Журавушка давно трепал волчат за уши, те незлобиво покусывали ему руки, давались поиграть с собой: человек кормит, не волками же на него смотреть?

Журавушка кормил волчат и Бурана. Буран уже с трудом мог добыть изюбра, кабана, но еще хорошо помогал Журавушке найти след подранка, поставить в залив рогача.

Журавушка не спешил уходить в пещеру, все надеялся, что придет Устин. Не может того быть, чтобы Устин попался в руки чоновцев. Он из любого огня выходил необожженным. Придет, тогда уж вместе уйдут с винтовками, пулеметом в ту неприступную для врагов пещеру, были бы патроны. А они есть.

Утро было тихое, какое-то э́хистое. Стоило чуть крикнуть – эхо долго и не спеша перекатывалось через сопки, уходило за горизонт…

Издали доносился рокот переката. С шумом и грохотом прошел табун кабанов. Кто-то напугал. Шумно проскакал изюбр. Журавушка забеспокоился. Насторожился и Буран, за ним волчата. Они прекратили возню и отошли к кромке леса. Буран вышел на взлобок, чутко прислушивался к шорохам и звукам тайги. Журавушка услышал, что кто-то идет по тайге, с ним конь. Идет без тропы, ломится через чащу. Тропы-то не было сюда. Кто бы это мог быть? Конечно же, Устин. Кому еще может взбрести в голову тащиться с конем по тайге?

И всё же Журавушка встал за угол зимовья, изготовился к бою. Буран глухо зарычал, но тут же вильнул хвостом. Значит, шел свой, тот, кого знал Буран. Но кто?

На поляну вышел человек, следом вьючная лошадь.

– Арсё! – закричал Журавушка. Бросился навстречу другу.

Шумная встреча, а уж потом разговор.

– Как ты меня нашел?

– Трудно нашел. Больше недели шёл по твоим следам. Одно понял, что ты идёшь к пещере. Но зачем? Ведь там мы не оставили оружия. А без оружия пропадешь. Пришел к пещере, твоих следов не нашел. Потом услышал выстрел. Это мог стрелять только ты. Пошел на выстрел. Ты убил изюбра. Твой след увидел. Потом эту избушку увидел. Потом тебя, Чёрного Дьявола с волчатами. Пошёл за конем.

– Как же так? Меня увидел, всех увидел, а не зашел? – удивился Журавушка. – Друг ты аль нет?

– Друг. Но какой друг пойдет к другу с пустыми руками. Ведь тебе тяжело жить на одном мясе. А я привез тебе муку, соль, гостинцы. Теперь пришел как друг.

– Как же мои охранники не услышали тебя?

– Был вчера ветер? Был. Я вышел так, чтобы ветер не дул им в ноздри, вот и не услышали.

– Как там, что? Был ли в Горянке? Кого видел? Где Устин?

– Много сразу спрашиваешь. Там плохо. Всех ваших убили. Отца твоего тоже, а с ним и Степана Бережнова. В Горянке был. Узнал, что Устин исчез в тайге. А может, не исчез. Просто мне не захотели сказать, где он. Саломка сильно плачет. Алексей Сонин убил Коршуна, не дал Устину догнать Петрова и убить. Но Петрова растрепал народ. Шишканов ехал в Спасск, убит. Петька сидит начальником милиции. Дела у него плохи, кто-то много пишет, что Лагутин держит сторону бандитов. А кто, ты уже знаешь. Те двое. Убить я их хотел, чтобы люди могли хорошо спать. Да все недосуг. Вот пришел к тебе. Буду с тобой жить. Когда нет правды, когда нельзя остановить неправду, то лучше жить в тайге. Хороших волчат привел Черный Дьявол. Я его сразу узнал. Он меня тоже. Я думал, ты без винтовки, а теперь вижу, что ты даже с пулеметом.

– Здесь будем жить или уйдем на плантацию?

– Думаю, надо уходить туда. Здесь и бандит, и чоновец могут нас убить, а там не сразу и найдут, а если что, то за каменными стенами воевать легче, – осмотрелся Арсё.

– Ты говоришь так, будто бандит и чоновец – одного поля ягода?

– Я видел их, сам с ними ходил. Как и везде, есть злые, а есть и добрые. В иконы стреляют, старые книги жгут, вашу братию заставляют с собой есть, а кто не ест, того по лицу бьют, мол, брезгуешь нашего брата. Петрову верили, а Петров хуже бандита оказался. Из тех, кого убивали, один оказался фронтовиком-большевиком. Для умного, как Шишканов, власть шибко подходит, дураку давать ее страшно.

– Как Пётр властвует?

– Умно властвует, ни на кого не кричит, никого не ругает. Вышла амнистия, он спокойно принимает людей. Кто по дурости попал в бандиты, того тут же отпускает домой, кто со зла, с теми мирно разбирается, не кричит, не стучит кулаком по столу. Но недолго ему сидеть в волости. Съедят.

– Да, власть – дело заманчивое. Каким был Степан Бережнов, когда держал всю долину в руках! Не узнать. Выше горы! Отняли власть – стал мышью. Потом человеком стал. Значит, говоришь, бандитам дали амнистию?

– Кому надо, дали. Тебе тоже могут дать. Но все говорят, что ты убит. Только я знал, что ты жив.

– Почему говорят, что я убит?

– Нашли убитого, узнать его было нельзя, но опознали по фуражке. Я видел ту фуражку, даже себе на голову надел, и сразу узнал, что это не ты, у тебя голова меньше, та фуражка на ушах бы лежала. Никому об этом не сказал. Может, ты выйдешь из тайги и тебе всё простят, как прощают другим? Будем жить мирно.

– Нет. Устин пытался жить мирно, но ты сам внял, что из того вышло. Простят сегодня, обвиноватят завтра. Кто однова попал в немилость к властям, тот до конца жизни останется в немилости. Да и после смерти никто доброго слова не скажет.

– Не гоню. Моя душа на твоей стороне. Ты не видел, как делалась партийная чистка. О, это было страшно! Вчера мы знали Пряхина как хорошего человека, а после партийной чистки он оказывался бывшим семёновцем, душил людей. Мамонова знали как добряка, с чистой душой человека, после чистки ему столько собак навешали, что не знал, как их и снять, подошел к столу, где сидела комиссия, и пустил себе пулю в лоб. Только перед этим сказал: «Я был коммунистом и останусь им». Выходит, Мамонов был чистый. Пряхин не стал пускать себе пулю в лоб, он тихонечко вышел из собрания и в ночь исчез из Чугуевки.

– Значит, и мне надо было бы так же доказывать свою правоту?

– Тогда бы не осталось честных людей на земле. Зря Мамонов застрелился. Пётр Лагутин тоже чуть удержался в партии. Ему припомнили ваше побратимство, как он защищал Устина и тебя, даже и то, что он из староверов. Никто не хотел вспомнить, каким большим человеком был Пётр Лагутин, когда шла война. Я напомнил. Рассказал, как мы с ним партизанили, как дрались под Спасском, как ловили бандитов. Теперь, когда я ушел от них, мои слова пойдут против Петра. Скажут, что я тоже плохой, потому что ушел в тайгу. Могут еще и бандитом назвать, хотя я никого не буду убивать, если нас никто не будет трогать.

– В том-то и беда, что нас трогали, и будут трогать, если мы плохо спрячемся, – вставил Журавушка. – Меня будут трогать. Ты дитя тайги, тебе и жить в тайге.

– Но, когда человек живет в тайге один, значит, он что-то плохое думает о людях, о власти. Он не верит или не согласен с советской властью. Значит – чужой, значит – враг. А как докажешь, что ты не враг?

– Да, это можно доказать только делами. Я ругаю себя, что ушел из отряда, надо было воевать, надо было доказывать свою правоту делами. Но теперь уже ничего не исправишь.

– Хватит, говорить мы стали много, как старые бабы. Отдохну – и будем уходить на плантацию. Может быть, сдашься? Нет? Твое дело.

Через неделю Арсё, Журавушка, а с ними Черный Дьявол и его потомство из двух волчат ушли в пещеру, чтобы внутри пещеры построить зимовье и жить там. Оба понимали, что надежды на возвращение домой нет, особенно у Журавушки. Советская власть встала на этой земле надолго и крепко.

Работали на плантации около пещеры, искали в тайге корни женьшеня, чтобы пересадить их сюда. А когда кончались продукты, Арсё уходил с конем в люди, но туда, где его не знали, в Ариадное или в Картун, продавал там корни, набирал, что надо, и снова возвращался в тайгу. Приносил новости из суетного мира, чем еще больше убеждал Журавушку в правильности выбранного им решения, уйти из мира, который все еще не угомонился, ссорился, колготился, писал доносы, убивал из-за угла. В мире продолжалась война. Война, когда уже был мир. Война в мире, война миров…

13

Снова ночь. За стеклами деревянной тюрьмы зябкая и промозглая погода. Сыро в камере, которую продолжал мерить ногами Устин, четыре шага к двери, столько же к окну. Тесно и неуютно. Их зимовья были, пожалуй, не больше, но из них можно было выйти, пробежаться по тайге, усталым упасть на нары и заснуть крепким, без сновидений, сном. А здесь не спалось. Ко всему мешали спать галлюцинации, что вот он идет по тайге, воздух чист, душист, пахнет смолой и хвоей. Мирно идет. И вдруг на него мчится отряд Петрова. Он падает к пулемету и бьет, и бьет людей. Пробуждение, холодный пот… Не до сна. То он милуется с Саломкой, идет с ней по цветущему лугу; за войну забыл названия цветов, и теперь Саломка напоминает ему те названия. Светлая, легкая, в белом сарафане порхает, как бабочка, от цветка к цветку, рвет их охапками, пока сама не скрывается за ворохом цветов, а затем белой-белой бабочкой улетает в тайгу. А рядом, как совесть прошлого, Груня… Не до сна. Нельзя спать. Надо ходить и ходить, чтобы жить, чтобы выжить.

О героизме Груни Устин узнал в Горянке, куда завернул по дороге знавший ее партизан.

– Это была талантливая разведчица. Красивущая, то не обсказать, – не без восторга говорил прохожий. – О ней слагали стихи наши партизанские поэты, даже пели песни. В нее были влюблены все наши командиры, но главным ее козырем были влюбленные полковники среди белых. Через них-то она и добывала для нас всё. Мы знали, что думает делать Ширяев, Сабинов или Артюхин, да мало ли кто еще. Не дворянка по происхождению, а всё в ней было дворянское: и красота, и походка, и песенность, и ровность речи. Но вот пошла с нами. Да ещё как пошла! Вернется из разведки или передаст через связного что и как, а мы тут же в бой, прямо тепленьких брали с постели, даже с бабами. Но Груня ни гу-гу. Дворянскую гордость блюла, вольностей не позволяла. Одному полковнику дажить по мордасам нахлестала, когда он позволил себе поцеловать ее принародно. Вот как! Распалила их не понять как. Убийцы, а за любовью потянулись. Дело такое, что и убийца может любить…

Много теплых слов сказал партизан о Груне Маковой-Глушаковой.

– Мужик ее по первости ревновал, он ить средь нас был, но потом оклемался и понял, что Груня была чиста и будет до конца такой же. Сам-то он хлипковат. Будто бы из дворян, но пострадал от царя, десять годков на каторге отутюжил. Но боевит, головат, хоть и военным не был. Даже самому Шевченку вправлял мозга, ежли что не так. Тот круть-верть, ан нет, всё выложено, всё подсчитано, перечить нельзя. Бой, а за ним победа. Знать, Глушак был прав.

Ну и вот, разоблачил ее полковник Ширяев. Тоже жоха, не приведи господь, чуть мы зевнули, так и битыми оказались. Фронтовой полковник, это понимать надо. Шевченок-то с ним в одном полку служил. Солдат, а мерился силами с полковником. Разоблачил. Пытать не стал, запретил и солдатам насиловать, дворянка, мол, честь дворянскую не позволю марать. Приказал расстрелять. Правда, белые поободрали ее кофту, но и только, и спас ее тоже кто-то из беляков. Какого-то Устина Бережнова поминали, – говорил бывший партизан, отламывая мелкими крошками хлеб, неспеша прихлебывая наваристый суп. – Чуток не успел, дали каратели залп. А тот Устин – герой, говорят, что и не обсказать. Один на один выходил драться с кавротой. Може, лишку говорят, но карателей тех изуродовал начисто. Передал своим нашу Груняшу, те в тайгу. Сам схлестнулся с Ширяевым. Изрубил его полк на капустные крошки. Самого Ширяева ранил. Но не убил. Пожалел будто, мол, хватит и ран. Меня тогда не было в отряде. Я тоже ушел в разведку. Наши же сказывали, что некто Никитин приказал расстрелять Бережнова как белого, который потому, мол, спас Груню, что когда-то, в Москве аль в Питере, был полюбовен с ней. Мол, любовь голову вскружила, а так он был беляк и останется беляком. Бежал безоружный и увел свой отряд. Руками разбросал часовых, кого надо повязал и бежал с одной сабелькой и револьвером, – шумно почесал голову. – М-да, были люди и на той стороне, были они и на этой. Но только не все понимали, что герои не делают погоды. Они нужны, но заглавный герой всё же – народ. А Устин Бережнов так и сгинул где-то в тайге.

– А как же Груня? – с дрожью в голосе спросил Устин.

– Что Груня? Выжила. Бабы, они ить много живучей мужиков. Дай-ка родить хоть одному мужику, тут же копылья отбросит. А бабы и двадцать раз рожают, и хоть бы хрен. А когда мы расхристали белых и японцев, то Груня и Глушак тотчас же исчезли из отряда, говорят, выехали из города. Куда-то на запад рванули. Так-то вот. Потому, ежели будут плохо говорить о дворянах, то ты не верь, были и средь них герои почище Устина Бережнова, и притом на нашей стороне. Во! Спасибо за хлеб и соль. Тронусь помалу. У меня ить тоже есть баба. Заждалась, поди, вояку. Хошь не героя, но тоже человека.

– Тоже человека, – проговорил Устин.

Он помнит, как заныло у него под сердцем. Помнит и то, какими глазами смотрела на него Саломка. В них плескалась любовь, гордость, что такое говорят об Устине люди, не забыли, но ко всему еще примешался страх, а чуть и ревность. Значит, и верно, что Устин ради любви к Груне пошел на разрыв с белыми.

Ушел партизан. Устин обнял Саломку, сказал:

– Не тревожься и не мечись. Всё прошлое, всё в прошлом. Милей, чем ты, у меня человека нет. Груня – наше прошлое, твоя ревность, моя тоска. Только-то. Пошли на охоту, изюбры изревелись, ожидаючи нас…

В тайгу бы, к Саломке бы, к детям бы… Но, похоже, отсюда выхода не будет. Подумаешь, спас Груню. Экая заслуга! Спас своих же мужиков, так будь у любого хоть малая сила, поступил бы так же. Заслуг как таковых перед советской властью нет. Что спасал партизан под Спасском, тоже дело обычное. Вот Шевченок – тот да, тот герой, советскую власть защищал, сколь можно было, и сейчас делает то же, пусть не везде праведно, пусть грубовато. Так Шевченок никогда и не был покладистым, забияка и драчун, вся дивизия знала. Петров, тот злее и дурнее был Шевченка, но тоже, как ни крути, стоял на страже Советов. Убили мужики парня. Не случилось бы такого же с Шевченком. Попади он Кузнецову в руки, тот его четвертует. Кузнецов совсем озверел. Убить Шишканова, который полюбовно предлагал ему сдаться? Это подло. А что может быть святого у бандита? Настоящего бандита? А ничего! Это я еще играл в святость, но знай бы, что такое будет со мной, да за смерть отца, там уже бы от той игры ничего не осталось. Завалил бы я тропы противниками. Завалил бы!..»

Снова шаги, шаги короткие, шаги нервные.

– Что делать, ошибаются не только люди, но и революции…

В окно начал просачиваться свет, серый, какой-то неуверенный. Тучи споро потянулись на запад. А тут и солнце полыхнуло по глазам. Устин закрыл глаза, долго не открывал, чтобы на веках удержать то солнце, а с ним тайгу. Ведь оно сейчас закатится за угол башни сторожевой, затем за дом и больше весь день его не будет. Солнце, как его не хватало Устину! Солнца и тайги.

Ржаво скрипнул замок. Вошел следователь Лапушкин.

– Не спишь? Всё думаешь? Может быть, сбежать задумал? Молчишь? Ну и молчи.

– Вы хоть раз были на охоте? Нет? Многое вы потеряли. Сейчас бы нам с вами на пантовку. Добыть бы пантача, заварить хлёбово, поесть, упасть на травы и задремать, дых земли послушать. А ведь она тоже дышит. Никогда не слушали? Тоже большая потеря. А вы послушайте: вдох-выдох, вдох-выдох. Дышит, а раз дышит, значит, живет. Земля живёт! Живёт земля, то и человек живёт, всё земное живет! – раздумчиво говорил Устин. – Пока живёт земля, будет жить и человек. Оборвется дых – всё пропало! К друзьям бы!

– Твои друзья красные волки, а может быть, серые, – усмехнулся Лапушкин.

– Это я уже слышал. А волки могут быть и друзьями. Не знали такого? Слышали о волке по кличке Черный Дьявол? Черном волке? Тоже не слышали. Да, тот волк мог быть врагом и другом. Жил среди людей, любил людей, ненавидел людей, мстил людям, если они делали ему больно. Волк и тот понимал, что за боль надо платить кровью. А я человек, понимающий человек. Вижу, вы не понимаете того, что я говорю. У того Чёрного Дьявола был тонкий ум и чуткое сердце. И это у волка-то! Мстил он жестоко. Но люди, понимающие люди, простили ему ту месть. А вы не найдете в себе сил, чтобы мне простить, поверить. Раз пришел сдаваться, значит, дозрел, значит, понял, значит, принял вас и вашу власть. Пришел, чтобы сказать: «Если виноват, то простите!» Даже такое пришел сказать, хотя виновным себя не считал и не считаю. А ты, Лапушкин, кричишь на меня, не хочешь понять мою душу. Со мной надо по-человечески говорить, может быть, я что-то бы подсказал вам дельное. Ну, расстреляете, а земля-то все равно дышать будет, шибко дышать будет. Потом, придет час, тебя расстреляют, дых земной от этого не остановится. Ни моя смерть, ни миллионы других смертей дыхания земного не остановят! Жизнь не остановят! Хотел я рассказать вам, как мне трудно жилось в тайге одиноким «черным дьяволом», чтобы вы поняли мою душу, а вы оборвали меня, мол, не интересует этот вопрос. Тебя интересовало, кого я убил, кого ранил. Кого надо убил, кого надо ранил. Лишнего не тронул. Тебя интересует, как я оказался в числе неуловимых? Меня спасал народ. Вот и возьмите тот народ, и тоже его под расстрел! Не понимаете вы меня и сейчас, – говорил Устин, переходил то на «вы», то на «ты». – Да и где вам понять? Плюёте в душу, еще и злыми словами раните.

Замолчал, сел на кровать, уронил голову на руку, закрыл глаза.

– Вы любите коней? – встрепенулся Устин. – Был у меня конь Коршун, подарок тестя, всю войну я с ним прошел, понимали друг друга без слов. И вот ваши арестовали моего отца, которого, да вы знаете, Петров зарубил, я бросился было вслед конвою, чтобы отбить своих, пострелять и порубить конвоиров, того же Петрова, а тесть убил подо мной своего же любимого коня. Убил ради того, чтобы другие жили, ваши жили, а наши бы погибли. А почему?.. Бессловесная была тварь, а понимала меня.

– Гражданин Бережнов, вы ведете себя не как заключенный, а…

– А как ваш друг, а не враг, – усмехнулся устало Устин.

– Вы ненавидели красных?

– Безусловно, потому что я был белым. Запишите, что да, красные тоже были враги, мои враги. Записывайте, Лапушкин, а то ведь я потом могу сказать, что красные были друзьями, что я не рубил их, а бил плашмя, как друзей – так, полюбовно.

– Я вам приказываю не называть меня по фамилии, я для вас гражданин следователь! – вскипел Лапушкин и расстегнул кобуру.

– Вот этого при мне не надо делать, Лапушкин. Ну, выхватывайте револьвер, выхватывайте. Три, четыре…

Лапушкин не сразу сообразил, что и произошло, только страшная боль пронзила руку, она повисла, револьвер уже был в руках Устина. Он спокойно сказал:

– Теперь, захоти я уйти отсюда, будь передо мной моих лет человек, я бы его убил, охрану тоже перестрелял и постарался бы на вашем же коне удрать от вас. Но вы всего лишь мальчонка, которому дали опасный предмет. Возьмите револьвер, пока я не соблазнился. Спрячьте в кобуру. Рука болит, тогда я сам засуну. Даже застегну. Я вам хочу напомнить, Лапушкин. Дело было покосное. Мы гребли сено. Смотрю, ко мне летит Коршун, конь мой. Подлетел, остановился, как вкопанный, оглядывается назад. Я пал ему на спину и в сопки, а тут вы, ты тоже в той компании. Я выскочил на половину Дубовой сопки, спрятался за дубом. И такое у меня было желание разрядить винчестер, что ажно руки чесались. Ты знаешь, Лапушкин, как я стреляю? Вот и хорошо. Если буду жив, то научу тебя, а то можешь зазря погибнуть. А вас всего десять. Это на одну минуту стрельбы, Лапушкин.

– Да хватит вам, Лапушкин, Лапушкин! Зовите меня просто Костей.

– Зачем же, просто у вас такая мягкая фамилия, а потом я детей своих часто называю лапушками.

– Рука болит.

– Пройдет, не со всей силы ударил. Вы, значит, орете, куда, мол, девался бандит? С сопки в бинокль его видели на покосе! Поднял я винчестер, Костя, взвел, взял тебя на мушку… Какой же ты, малец, красивый, и тоже грозишь моей Саломее револьвером. Опустил. Думаю, как только начнете наших бить, или еще там что, то начну стрелять. Ушли вы. Решил я уходить за границу. День собираюсь, еще день. Нет, не приемлет душа чужую землю. Уж умирать, так на своей, лежать, так в своей. И снова уходил от вас. Вот это вы должны понять, что люди не хотят чужих стран. Людей должны понять. Не поймете, то многих загубите.

– А сколько вы убили человек в боях и не в боях, гражданин Бережнов?

– Много, даже очень много. Но тех, что убил в боях, те давно уже забыты.

– Страшный вы человек, гражданин Бережнов!

– Может быть. Но тех, кого расстрелял ради мести, те стоят и до сих пор перед глазами. Знать, неправедно убил! А самому-то, как это ни странно, жить охота. А это значит, что надо бежать отсюда. Одно только и сдерживает, что побег не обойдется без крови. А я крови больше не хочу.

Лапушкин отступил к двери.

– Не бойся, я еще не созрел для побега. Хочу видеть, чем это кончится. Я ведь долго во всем зрею. Тебе этого понять трудно. Ты молод, неопытен, а я солдат. Но через тебя я бежать не буду. С детьми я не воюю.

– И правда, вы какой-то не такой, как все бандиты. Я ведь уже многих допросил, видел слезы, мольбу, а вы ни о чем не просите. Даже грозите, – задумчиво проговорил Лапушкин. – Почему вы такой?

– Я давно уже отвык просить, привык брать. А потом, кого вы допрашивали, были бандитами, я же – солдат. А честь солдатская для меня дороже смерти.

– Георгиевский кавалер полного банта. Шевченок столь не имел. А потом ордена, медали. Сколько же у вас наград?

– Со всякой мелочёвкой, как Анна, Владимир, два десятка наберется. Но все это не главное, хотя я те награды храню как память о каждом бое, где я не проиграл, а выиграл. Награды – это память, признание твоего ума.

– И еще геройства…

– Может быть, и геройства. Расскажи, кто и как убил Шишканова?

– Я же говорил, что убил Кузнецов, а как, тебе ли не знать. Убили из засады. Кто-то подсказал, что Шишканов будет ехать. Вот и все.

– Если по-человечески, то ведь это Шишканов уговорил меня, чтобы я шел сдаваться. Встречались с ним в тайге. Пошел к вам. Любил я Шишканова, верил ему…

– Гражданин Бережнов, у меня есть идея…

– Большевистская или…

– Не шутите. Я говорю серьезно. Очень серьезно! Вы и только вы могли бы уничтожить ту банду! Три дня назад эта банда ворвалась в Достовку, убили председателя сельсовета, детей. Ну сколько это может продолжаться?

– Волки, только волки убивают друг друга. А я тоже волк.

– Охотники рассказывали, что и медведи тоже убивают медведей. Вот тигры, те будто не убивают друг друга? Так или нет?

– Может быть, и так. Тигром не был. Значит, я вам помогаю разбить банду Кузнецова, а вы меня отпускаете домой? Вы мне, а я вам?

– Нет, судить мы вас так и так будем.

– Это за что же?

– За партизан, что вы убили под Чертовой Лестницей, за кражу оружия.

– Откуда вам это известно?

– Нашелся среди партизан знаток, который узнал вас по выстрелам, и в лицо узнал. И за то, что вы пришли сюда с одним винчестером, забыли прихватить тридцать винтовок и пулемет, а там были еще патроны. Остальное, как мы уже обговорили между собой, не подсудно. Вины вашей нет, все больше стечение обстоятельств и случайностей. Да и наша грубость, наша негибкость. Отрицаете это или признаете?

– Ну ин хватит, я тоже человек и хочу отдохнуть и подумать. Исповедаться пред собой.

– Вы ведете себя, гражданин Бережнов, как барин. Я вам многое прощал, даже мальчишествовал перед вами. Это-то вы должны были понять?

– Да, гражданин следователь, немного я перебрал. И не такой уж вы мальчишка, как я думал о вас.

– Да нет, почему же, мне всего двадцать три года. Против вас, фронтовика-героя, – мальчишка.

– Но все равно оставьте меня. Вы об Иване Шибалове ничего не слышали?

– Он у нас под следствием, обвиняется в сожительстве со своими приемными дочерьми.

– Иван – сожитель? Иван – Лот? Нет, не верю.

– Еще наговаривают на него, что он убивал корневщиков, забирал у них корни женьшеня. Вот этому я не верю, потому что когда мы брали Ивана Шибалова, то все манзы встали на его защиту, чуть не дошло до боя. Потом мы допросили многих китайцев, те отрицают эту версию. И любят они Шибалова. Он их защищает от хунхузов, он дает им работу, он их кормит. Есть на нем налёт таежного царька, но в добром понимании. Разбогател – это верно. Но он оказался хорошим охотником, хорошим хозяином. А между делом построил самолет, взлетную полосу, мотор выписал из-за границы. Но только что-то у него не получилось. Взлетел, поднялся над тайгой, а тут мотор заглох. Рухнул на кедры. Помяло его, но остался целым и здоровым. По этому случаю нам было письмо, что он якобы строил самолет затем, чтобы убежать за границу. Как вы на это смотрите, гражданин Бережнов?

– Бежать за границу? Для этого строить самолет? Чепуха. Граница наша, считай, открыта для всех. Можно убежать и сто коров еще провести.

– Вот здесь вы правы, мы тоже этому не поверили. Но то, что он сожительствовал с приемышами – это ближе к правде. Хотя Шибалов и это отрицает. Конечно, человек он известный, заслуженный, много нам помог, поэтому будем судить по чести.

– Шибалов еще на фронте искал брод в том распутье. Меня учил разбираться в той коловерти. Не верю я в эту грязь. Говорил, что сила на стороне большевиков, что будет с ними, но будет доказывать, где они правы, а где нет.

– Вот и додоказывался, что у него даже пряталась банда Кузнецова.

– Здесь вы неправы. Иван живёт в тайге один, на многие километры – ни жилья, ни человека. Заартачься он, то та банда смяла бы его, и не пикнул.

– Согласен. Но почему он не дал нам знать, что банда засела у него?

– Это уже донос, это надо быть доносчиком. А Иван таким не был и не будет.

– Тогда что же получается? Иван воевал за нас, теперь против нас, лишь потому, что не хочет быть доносчиком, мол, товарищи чоновцы, вы уж бандитов ловите сами. Это же предательство.

– Значит, вы в этом его обвиняете? Все ясно: дочки пришиты к делу на всякий случай. Если на суде его оправдают за то, что не донёс, то уж сожительство с дочками сработает без осечки. Одному пойти против бандитов – это же подставить всю семью под топор. Вы уверены, что про донос бандиты не узнали бы?

– Нет.

– Скажите спасибо бандитам, что не тронули до се Ивана. Ведь он не однажды бил их, когда шла война. Оставьте меня, я, и верно, устал. Ночь без сна, может быть, днём сосну́.

– Днем запрещено спать.

– А я буду, упаду на пол и буду спать.

Но не спалось, снова шаги, раздумья над предложением Лапушкина.

14

Федор Силов опустил ноги в кислую воду, щурился от июньского солнца, от приятного щекотания подопревших пальцев пузырьками этой целебной воды.

По тропе шла женщина. На плече винчестер. Шла торопливо. Увидела Силова, резко остановилась. Силов узнал Саломку.

– Подходи, Саломея, не бойся, аль не узнала меня?

– Узнала. Да вот только…

– Запрещенное оружие? У меня тоже.

– А вы чего здесь, Федор Андреевич?

– Домой иду. Бродил по тайге, понял, что проку нет, зачем же зря ноги бить? Ушли купцы и геологи из нашей тайги, будто здесь уже нечего искать, нечего разрабатывать.

– У вас все та же боль.

– А у тебя – Устин. Где он?

– Устина нет. Вместо него пошла на охоту. Чем-то же надо кормить своих мальков. Каждый жрать хочет.

– Где Устин? – уже строго, с нажимом спросил Силов.

– Устин ушел сдаваться, и до се нет, – открыла тайну Саломка.

– Когда?

– Уже месяц прошел. Ты только об этом никому не говори! Бандиты нас могут порешить, – заплакала Саломка.

– Дела-а. Иди домой, я тут трех пантачей видел, добуду – дам знать. Та-ак. Деньги-то есть?

– Да, есть. Но только что на них возьмешь: ни лавки, ни товару.

– Иди домой, присмотри за мальками. Я побежал. К вечеру изюбры обязательно привалят на залив.

– Я тоже туда шла.

– А потом ты меня чуток обстираешь, и я побегу в Спасск. Надо спасать Устина. Один мой сказ может его спасти.

– Никто его уже не спасет.

– Нет, спасу́. Я видел, как Устин расстрелял банду Никифоренко. Он вместе со мной бил бандитов Кузнецова. Еще и сказал, что бил, чтобы было меньше сирот в России. Я все расскажу, я его защищу.

– Спаси вас Христос. Только стирать-то с тебя нечего. Вся лопотина сопрела. Ты с Устином одного роста. Наденешь его одежду, – уже как своему говорила «ты» Саломка.

– Я пошел. Утресь буду.

Утром Силов принес печенку, рассказал, где искать мясо и панты. Попросил для дела лошаденку у Алексея Сонина, скоро уехал в Спасск.

В деревне тишина. Она замерла и затаилась. И вдруг эту мертвящую тишину разорвали выстрелы, топот коней, крики. В деревню с двух сторон ворвался отряд Шевченка.

Макар Сонин как раз в эти минуту записал: «Пришли в Горянку Красильников и Селедкин, собираются ставить дома́ у нас. Наши было заартачились, но те показали бумагу из волисполкома, и нам пришлось спрятать языки. И без того говорим шепотом, теперь и вовсе будем молчать. Немало натворили бед Журавушка и Устин. Где-то оба сгинули…»

Не дописал свои раздумья. Деревню окружили. Шевченок ворвался в дом Бережновых. Саломея кормила грудью Аринку. Положила ребенка в качалку, встала перед Шевченком.

– Выходи, бандитка!

Люди сбежались к дому.

– Вставай к стенке, если ты и на сей раз не скажешь, где твой бандит, я прикажу тебя забрать с собой и сделаю то же, что сделал Петров с твоим отцом и тестем! Детей тоже заберу! – орал, размахивал наганом.

– Саломея, да скажи ты, где он, – подошел Макар. – Не свет же клином сошелся на Устине. Найдем тебе мужика.

– А мне не нужен мужик, мне нужен Устин. А этих, этих будет ли любить мужик-то, как любил Устин? – Саломея прижала к себе ребятишек. – Молчишь! Иди от меня! – в сердцах крикнула брату Саломея, а под сердцем заныло, засосало. Неужели Устин обманул ее, не пошел сдаваться, а осел где-то в тайге, и, может быть, бандитничает?

– Где Журавушка? – продолжал допрашивать Шевченок.

– Оба в тайге. Ищите. А наганом-то шибко не маши. Скажу Устину, то голову сымет.

– Второй раз грозишь! Взять ее! Связать, и в седло!

– Погоди, погоди, товарищ Шевченок, – подошел Пшеницын, – ее возьмем, а куда детей?

– Заберем с ней. Будут заложниками, если Бережнов не прекратит бандитничать, расстреляем детей и ее.

Толпа ахнула, хоть и редкой, и жидкой она была. Значит, где-то Устин творит страшные дела, если идут на такое.

– Отставить! Отпустите женщину и не грозите ей больше револьвером.

– Будь моя власть, то отпустил бы я ее…

«Неужели Устин бежал из тюрьмы? А может быть, он и не дошел до нее? Не его ли руками убит Шишканов?» – тяжело думала Саломка, перебирая косу.

– Ну вот что, Саломея Алексеевна, – заговорил с ней Пшеницын – секретарь Крайкома, – мы вас оставим дома, но я буду просить вас, если Устин Бережнов появится в этих краях, то пусть идет и сдается. Прихватим его – убьем, это точно, и зря он банду под пули подставит.

– Не поймаете, если того не захочет Устин, – сверля горячими и злыми глазами Пшеницына, ответила Саломея. – Не поймаете. Он вам еще отомстит за смерть отца!

Уехали. Макар записал: «У большого начальника шибко грустные глаза, знать, он покладист и мудр. Но если сам приехал, то, значит, и правда Устин где-то образовал банду. Эко запутался, и жаль его, и зло берет на него. Зря я сказал такое Саломее, не простит. Хоть и сестра, но не простит – баба с норовом. Так говорить с начальством и у меня не хватило бы духу. И только уехали чоновцы, как тут же рванули через Медвежий лог Красильников и Селедкин. Чего им-то торопиться? Оба они непонятные и злые люди…»

Алексей Сонин не находил себе места. Тоже метался. Неужели Устин обманул его? Неужели будет мстить за Коршуна? Жаль Коршуна, но нельзя было пускать в бой Устина. Не пустил, а его снова ловят. О банде какой-то говорят. А начальник-то славен. Не дал бабу в обиду. Кажись, ему Саломка понравилась, уж так он на нее смотрел, будто хотел глазами обнять. С чего бы это?

– Кажется, спектакль удался, – повернулся Пшеницын к Шевченку.

– Больше чем удался, спасибо Лагутину, что подсказал такое! Неужели эти двое работают на банду? – гадал Шевченок.

– Проверим. Но как их прихватить на месте? Увертливы.

– Школа Степана Бережнова. Ничего за собой не оставлять. Возможно, и прав Лагутин, доказывая, что Журавушка не виноват. Но теперь о его виноватости говорить поздно, убит, – посожалел Шевченок.

– Зря убили и старика Бережнова, он уже никакого вреда нам не сделал бы. Трудно будет подходить к Устину.

– Может быть, и зря. Но Петров наказан. Черт, говорят, что в банде уже полста человек! Ну, посмотрим.

Труси́ли кони, тропа вилась то по берегу Павловки, то уходила в сопки.

15

Предложение следователя уничтожить банду совпадало с задумками Устина. Он это сделает не ради оправдания перед властью, а ради спокойствия на земле. Ведь и горянцы боятся бандитов, боятся их и другие. Очевидно, его здесь держат в тайне не для того, чтобы расстрелять, а чтобы использовать в дело.

Шаги и шаги…

«Значит, я еще не забыт, значит, я еще кому-то нужен? Жаль, что ушел из банды Тарабанов. Вот ему-то следовало бы отомстить. А мстить Хомину, Мартюшеву, Кузнецову, этим затурканным бандитам, надо ли? А смерть Шишканова? Разве этот человек не достоин отмщения? Достоин, и даже больше. Шишканов… Сколько он добра сделал для людей. Сколько еще бы мог сделать…

Убивают советчиков, нагоняют страх на людей. Нет, пора этому положить конец. И прав Лапушкин, это могу сделать только я. Хотя нет, могут найтись и другие. Но я-то знаю ту банду, они знают меня, примут как родного. Но ведь те бандиты ничего плохого не сделали для него, больше того: это он убил несколько их человек. Здесь-то, думается, он сможет оправдаться: скажет, что стрелял в чоновцев. За это может зацепиться Кузнецов. М-да. Вот коли бы не стрелял, тогда бы вовсе чист был. Думал, что Лапушкин и вовсе младен, а он с головой парнище. Вот дела!

А можно ли стоять в стороне от этой неправедной резни? Думай, Устин, думай. Время есть, никто в шею не гонит. А что жалеть Хомина? Это он загубил Туранова, Ромашку и всех моих ребят. За всё надо рассчитаться».

– Вызовите ко мне следователя! – постучал Устин в дверь.

Пришел Лапушкин.

– Гражданин следователь, могли бы вы мне устроить встречу с Шибаловым?

– Нет, гражданин Бережнов. Пока нет. Вы подследственны, Шибалов тоже, никаких встреч не может быть.

– Жаль. Мне хотелось бы поговорить с Шибаловым, и это могло бы пойти всем на пользу.

– Например?

– Возможно, Иван подсказал бы мне, как лучше разбить банду Кузнецова.

– Вы пока не дали согласия. Но если и дадите, то встречи с Шибаловым не будет. У тюрьмы тоже есть глаза и уши.

– Возможно. Тюремных законов я не знаю.

– Будет возможность узнать. Сюда пришел Федор Силов. Он рассказал, как вы с Журавушкой расстреляли банду Никифоренко. Значит, «Гочкис» пошёл вам на пользу? И ещё многое он о вас рассказал. Оказывается, вы и есть тот человек, который убивал хунхузов, спасал Шишканова и Шевченка, Груню Глушакову, каменцев и других людей долины, дрался с японцами, да мало ли ещё что. Ну были вы на стороне белых, мог и я там оказаться. Мой отец держал в Спасске, здесь, через два квартала, магазин, но командир партизанского отряда Борисов вразумил меня, что и как. А не встреть я Борисова, был бы с вами вместе. Может быть, в одном же полку.

Но прошлое вы искупили своей кровью. Было ли такое, что вы отбирали у партизан оружие? Стреляли в них? Или нет?

– Да, отбирали. Да, стреляли. Кажется, двух зацепили. Но дали возможность партизанам убрать своих, то ли раненых, то ли убитых.

– А сколько же вы убили белых?

– Там было убито, дай бог память, человек тридцать. Но тех беляки не стали подбирать. Сожрали звери. Что вы сказали Силову?

– Сказал, что Устин Бережнов собрал банду и убивает русских людей. Не поверил. Но когда я сказал, что Петров зарубил его отца, затем сжег труп, он сразу сник, значит поверил. Очень просил показать, хотя бы примерно, место твоего действия.

– Зачем?

– Сказал, что он должен убить Устина. Потом пусть бандиты его убивают. Убить, потому, что он перестал быть человеком.

– Вы показали место моих действий? – усмехнулся Устин.

– Пока нет, пока мы с вами действуем в одиночной камере, вот выйдешь, если дашь согласие, то дам место действий, но только верст за триста отсюда, а может быть, и больше.

– Если Силов сказал, он это сделает.

– Ждем сюда Пшеницына и Шевченка. Они хотят поговорить с тобой. Ты не против? – сам не замечая того перешел на «ты» Лапушкин.

– Пшеницына? С этим я готов говорить хоть день. Культурный и грамотный командир. Интеллигентно умеет руководить людьми.

– Вот и мы стараемся на него походить. Шевченка к тому же приобщает. Время сабельных наскоков проходит, надо учиться руководить.

– Вы меня удивляете, гражданин следователь, честное слово, вы мне таким юнцом показались, а вы…

– Что я? Я ученик, первоклашка, хотя и окончил гимназию, учился в Коммерческом. Отдыхай. Подумай хорошенько над моим предложением.

Снова шаги. Решение зрело, но пока уверенности не было, что операция может пройти гладко.

Ночью чуть придремнул. Галлюцинации прошли. Может быть, потому, что он снова почувствовал себя бойцом, может быть, потому, что прошло чувство безвыходности, страх перед рассветом. Герой, а смерти, как и все, боялся. В бою никто не думает о смерти, о ней думают перед боем. И снова может случиться бой… Кузнецов в бандитском деле не мальчик. Руку набил.

– Гражданин Труханов, – тряс охранник Устина, – к следователю!

Устин не сразу понял, почему его зовут Трухановым, хотел послать охранника по матушке, но тряхнул головой, понял, что даже охрана не знает, кто он. Значит, на него нацелились давно. Может быть, с такой же задумкой приходил к нему и Шишканов? Всё может быть. Но ведь они убили отца! Разве пепел отца не вопиет о мщении? Как же они об этом не подумали? Но если он вопиет о мщении, тогда ты, Устин, зачем шел сдаваться? Ты мог мстить за отца, драться за отца, если смерть его считаешь несправедливой. И кто такой отец? Кто? Вот на этот вопрос не мог ответить Устин. Он не понимал и до последнего дня не понял отца. Сложная душа, сложный человек.

Пшеницын подал тонкую сухую руку, улыбнулся, ободрил. Шевченок это сделал без улыбки, строго, но обратился как к старому знакомому.

– Устин Степанович, мы вас слушаем. Лапушкин сказал, что вы готовы к бою. Так это или нет? Годится он вам в напарники?

– Ладный парень, можно брать в разведку.

– Слышишь, Лапушкин, это оценка кадрового разведчика. Привет вам от Никитина, не верит он вам, даже ненавидит, а вот за что, не говорит, – грустно улыбнулся Пшеницын.

– Даже революции ошибаются, чего бы Никитину не ошибиться, – устало ответил Устин. – Вы тоже ошибались. Все мы ошибались.

– Но здесь ваша ошибка будет стоить головы. Я понимаю вас: смерть отца, гонения, но и вы поймите нас. Петров наказан. Не хотелось бы, чтобы вы стали нам мстить, – с нажимом проговорил Пшеницын.

– Мстить? Может быть, и надо было бы мстить, но снявши голову, по волосам не плачут. Отца не вернуть. Да и праведности в его делах было мало. Человек, который не знал, где край его судьбы, а где начало. Останься он жить, мог бы еще много бед натворить, потому что никто не знал, что он сделает завтра. Сегодня – с большевиками, завтра – с бандитами. Пусть его люди рассудят. Поговорим о деле. Я не уверен в успехе дела. Я стрелял в бандитов Кузнецова, он может мне этого не простить.

– Мы тоже думали об этом, если ошибётесь – головы лишитесь. Но мы думали и другое, что Кузнецов тот случай забыл. Ему главное – собрать отряд побольше. Одно странно: Кузнецов зачем-то уходил на Кривую. Вот одно из донесений Лагутина. Охотник Карпов доносил ему о том, что банда Кузнецова уходила на Кривую речку. Слушай: «В отряде мною насчитано было семьдесят человек. Пробыли они там неделю, вернулись, но в их отряде я уже насчитал всего пятьдесят человек». Кто бы мог так проредить банду?

«Неужели Журавушка? – хлестнула мысль. – Он! Арсё ведь тоже исчез в тайге. Исчез, нашел Журавушку, они остановились в нашем зимовье, на них напали бандиты. Нет. Здесь что-то не так. Возможно, Кузнецов где-то создал базу для отступления?»

– Ваши выводы, Устин Степанович?

– Кузнецов создал базу на Кривой на случай отступления.

– И оставил двадцать человек, когда у него и без того людей мало. Вы командир-бандит, поразмышляйте за Кузнецова.

– Поразмышляю. Как вы думаете проводить операцию?

– Будем думать вместе. Один вопрос: почему вы согласились пойти на это дело? – спросил Пшеницын.

– Хочу мира. И если я могу помочь восстановить его здесь, то я готов. Прошу верить мне, но в то же время не делать скидок за прошлое, если есть моя вина, судите.

– Узнаю́ Устина, – засмеялся Шевченок. – Сам в силках, а думает о чести. Похвально. Остался, каким был. Не смог я тебя словить. Хотя очень хотелось. Вот что бы ты тогда заговорил?

– Эх, Гаврило, Гаврило, ты десятки раз висел на моей мушке, скажи спасибо Саломке и нашим сельчанам, что они скрывали от меня, как ты издевался над Саломкой. Моя пуля не прошла бы мимо.

– Было дело. Я ведь чувствовал прищур твоих глаз, но не оборачивался. А в спину ты не стреляешь. Это все знают.

– Спасибо, что хоть это не забыл.

– Я многое, Устин, не забыл и не забуду, но тогда ты был бандит, тогда ты был враг, мой враг, враг новой власти.

– Какой я враг, просто спасаю свою недорогую шкуру. Вот Кузнецов – это враг, враг, который пожирает сам себя. И сожрёт.

– Ладно, ребята, у вас еще будет время поговорить, давайте о деле. О задуманной операции знают четверо: я, Шевченок, Лапушкин и ты, Устин Степанович. Итак, четверо. Если кто-то из нас предатель, то ты, Устин Степанович, и те ребята, что пойдут с тобой, идёте на верную смерть. Вспомним слова Христа, что, мол, и петух не пропоет, как кто-то из вас трижды предаст меня.

– И Иуда опустил глаза долу, – продолжил Устин.

– Но будем надеяться, что такого не случится. А?..

16

Снова тесная камера. Нервные шаги. Устин Бережнов пытался продумать за Кузнецова, зачем бы тот пошел на Кривую.

«Глухомань. Отдалённость. Может быть, пронюхал, что я там скрываюсь? Решил пригласить меня в банду? Но, если жив Журавушка, а он жив, и с ним Арсё, которого ищет Лагутин (несмотря на все поиски, след Арсё не нашли), значит, они могли встретить банду пулеметным огнем. Хорошо. Что скажет Кузнецов, когда после боя потеряет двадцать человек? Он скажет, что Устин Бережнов наш враг, рядится под бандита, на самом же деле он чоновец. Я прихожу в его логово, он тут же хватает меня, моих ребят разоружает и расстреливает. Отказаться – значит струсить. Единственное алиби – это начать разбой сейчас же, начать совсем с другого конца, чтобы Кузнецов не мог и подумать, что я на Кривой».

Устин останавливался, сжимал голову руками, но снова и снова мерил камеру шагами, пытался найти решение поставленной задачи. Ему хотелось начать жить по-новому после тех картин, какие нарисовал Пшеницын, как будут жить люди, чем будут жить.

«Вот черт, задали задачу. Отказаться? Можно и отказаться. Но тогда придется оставить тех, кто еще надеется, кто хочет жить по-новому, на растерзание Кузнецову. Нет, только в бой, тру́сы в карты не играют. Пшеницын сказал, что, мол, верить и драться за свой народ – это высшее призвание коммуниста, и не только коммуниста, каждого честного человека. Остановить руку убийцы – что может быть выше этого на свете? Так вот вы и останови́те, раз это в ваших силах. Страшно? Думаю, да. Жить и комар хочет».

И другие слова Пшеницына были созвучны мыслям Устина: «Еще страшнее – это умирать тараканом запечным, без борьбы, без боя. Но надо помнить и другое, что куда легче затравить человека, честного человека, чем вытащить его из той пропасти, куда он начинает падать, сделать его снова человеком. У вас, Устин, есть проступки, но некоторые из них порождены нашим неверием. Затравленный волк так и останется трусом, затравленный же человек может стать негодяем, станет исподтишка красть у людей не принадлежащее ему».

Устин не считал себя затравленным волком, но думал, что затравленным волком мог стать Журавушка. Корил себя за то, что не сказал Пшеницыну, что побратим жив.

«Почему я не сказал, что он жив? Жалею. Нет. Просто знаю, что Журавушка не бандит. Но и не бандит может много бед натворить…»

Снова и снова Устин ломал голову над тем, зачем же Кузнецов приходил на Кривую, но не находил ответа.

Не мог Устин домыслить за Кузнецова. Не мог по тем причинам, что задачи у Кузнецова были куда скромнее, чем думали другие.

Кузнецов понял, что банду его скоро обложат. Значит, надо готовиться к побегу в Китай, чтобы там соединиться с Тарабановым. Может, наоборот – обойти Тарабанова. Решил проверить, жив ли Черный Дьявол, которого он боялся больше, чем чоновцев. Он знал, что многие из тех, кто его поддерживал, отвернулись. НЭП, казалось, дал свободу действий: паши землю, торгуй, добывай пушнину, сам богатей и делай богатой Россию, Советскую Россию. Зачем же теперь он – Кузнецов? Всё, надоел, осточертел! Он был неглупым человеком и понимал, что таежники устали от него, как устают от нудливого и злого человека. Устают от его бесконечного брюзжания, охаивания всех и вся. И если это каждый день, каждый час, то бежать от такого человека хочется.

Кузнецов анализировал, искал выход. Решил, что выход лишь один: забрать дорогие корни женьшеня с плантации, и то золото, что награбил за многие годы, уйти за границу и начинать жить другой жизнью. Тарабанова надо обойти. Завести торговлю и выходить в люди. Отвоевался. Копать женьшень он научился: показали манзы под страхом смерти. Все сделает сам, лишь бы там не было Черного Дьявола.

Оставил банду в устье речушки, приказал Хомину и Мартюшеву строить землянки на случай отступления, взял с собой десять надежных бандитов и ушел к пещере.

Арсё и Журавушка сидели у входа в пещеру, вырезали острыми ножами незамысловатые фигурки зверей, людей. Всё руки в работе. Плантацию они пропололи, посожалели, что кто-то побывал на ней уже второй раз, снова оставив на прилавке два человеческих скелета. Кто бы это мог быть? Кто знает об этой плантации?

Буран вскочил, поднял голову и зарычал. Зарычали и волчата. Волчата подросли. Одного, что поменьше, звали просто Серым, второго, покрупнее, с черной шлейкой на спине – Ураганом. И правда, он был ураганистый. Если в игре налетал на брата, то будто вихрь, если убегал, то и ураган не догонит. Был очень дружен с Журавушкой. Когда они шли на охоту, тот не отставал ни на шаг. Сторожил своего друга, а Журавушка его. Видел, что из этого волка вырастет его защитник и помощник в охоте. Серый же дружил с Арсё. А Буран любил обоих друзей одинаково, давался поласкать. Любил слушать их сказы, будто что-то понимал. С грустью смотрел на людей слезящимися глазами, положив голову на лапы.

Побратимы бросились на скалу, чтобы оттуда увидеть пришельцев. Там у них стоял наготове пулемет, лежали винтовки, запас патронов.

Люди шли к пещере редкой цепью. Их было десять. Похоже, командир стоял на лезвии горы и смотрел на скалу в бинокль.

– Кузнецов! – выдохнул Журавушка. – Это он приходит на нашу плантацию. Послал людей, а сам остался позади. Его манера.

Арсё прицелился и выстрелил в Кузнецова. Но пуля срикошетила по орешнику, с воем ушла в небо. Кузнецов бросился за кедр. Арсё выстрелил еще раз. Тот нырнул за лезвие сопки. А тут Журавушка полоснул очередью по наступающим. Они бросились назад. Но куда? Сопка крутая, тайга с той стороны была чистая, хорошо простреливалась. Журавушка сбивал бандитов короткими очередями. Ему помогал Арсё. Упал последний, срезанный очередью.

Кузнецов бежал, падал и бежал.

Арсё бросился было за Кузнецовым, но Журавушка остановил его.

– Не пущу! Еще не хватало, чтобы он тебя убил. Он тоже стрелять умеет.

За Кузнецовым метнулся Черный Дьявол, пробежал полсопки и вернулся. Пристыженный, усталый упал на траву, часто хакая. Просительно смотрел на людей, будто говорил, мол, простите меня, стар стал, врага не могу догнать.

– Пусти! Если я не убью его, он еще не раз придет сюда! – вырывался Арсё.

– Не пущу! Если он убьет тебя, то я на себя руки наложу.

Волчата толклись около. Вдруг Ураган прыгнул на Арсё, хватил его за рукав дошки, начал трепать. Журавушка отбросил ногой Урагана, но тот снова метнулся на Арсё, и только когда поднялся Дьявол и зарычал, скаля зубы, волчонок отскочил назад.

– Хорошая душа у твоего волчонка, от хорошего человека она перешла к нему. Ладно, отпусти… Жизнь Кузнецова падет на твою душу.

– Ты хочешь сказать, его жизнь падет грехом на мою душу? – проговорил с передыхом Журавушка.

– Да, это я хотел сказать. Ты стал боязливым.

– Станешь, когда ты со всех сторон ничей. Только и остался для тебя еще человеком.

– Ладно, если еще придет, то мы первую очередь пустим в Кузнецова. Я виноват, что промазал. Пошли копать яму, ведь когда-то были люди.

– Каждый когда-то был человеком, но подвернулась нога в душе, захромала душа – перестал быть человеком. Я тоже уже не человек. Шел бы ты от меня, Арсё, чего тебе здесь таиться?

– А мне здесь хорошо. Никто на меня не косит злой глаз, никто меня не ругает. Тайга – это мой дом. А потом, кто же бросает побратима в беде? Да и не виноват ты, время виновато, мы виноваты. Думал, будет суд, тебя отпустят. А вышло как? Значит, мы больше всего виноваты.

Кузнецов вернулся на базу. Приказал сниматься и уходить.

– В тайге орудуют чоновцы. Едва ушел.

– Ты всегда уходишь, а кто-то остается на твоем следу! – проворчал Мартюшев.

– На то я и командир, чтобы выходить из огня необожженным.

Не сказал о своих сомнениях, что вместо чоновцев это мог быть Устин Бережнов.

Бандиты не носят с собой пулеметы, поклажа тяжела, и много жрут патронов. Но слушок был, что Устин обзавелся пулеметом. Все может быть. Значит, он нашел плантацию и теперь сидит на ней, как Кащей-Бессмертный. Что же делать? Бросить плантацию и уйти? Нет. Нет и нет. Одно ясно, что Черный Дьявол сгинул. А раз так, то надо сделать все, чтобы выкурить Бережнова из пещеры. Сейчас? Нет. Брать всей бандой пещеру – значит, всем показать плантацию женьшеня. Нет, Устина надо брать на перехвате, стрелять в спину. Кто же второй? Журавушка убит. Неужели Арсё? Говорят, он ушел от красных.

– Что будем делать, командир?

– Уходить на Михайловские перевалы. Жечь и убивать. Убивать и жечь! Мы еще подсыплем красным перцу! – рычал Кузнецов.

– Вот и хорошо, – прогудел Хомин.

– Тогда тронули. А может, чоновцев погоняем?

– Нет, их много, много больше, чем нас. Едва со следу сбил.

– А чего тебя туда понесло?

– Присмотреть еще одну базу.

«Может, хватит и того золота, что мы награбили? Нет, без питаузы корней женьшеня дела не начать. Женьшень, и только женьшень, может открыть мне все ворота. Вот невезуха!..» – Кузнецов окончательно утвердился в решении еще раз вернуться сюда и забрать драгоценные корни.

Шаги, шаги, шаги… Их прервал Пётр Лагутин. Он глыбой ввалился в камеру, стало еще теснее. Вопросы, расспросы.

– Меня посвятили в это дело. Я тоже стал «бандитом». Да, да! Нас будет десять человек. Это один против пяти. Понимаешь ли ты сложность нашей операции?

– Да уж сложней и не придумать. Начальник милиции – и вдруг бандит? Коммунист, и вдруг бандит? Да вы что, ошалели?

– Всё нормально, всё продумано. Я поругался с председателем волисполкома, стрелял в него, затем вскочил на коня и ушел в тайгу. В Чугуевке страшный переполох. Кому верить? Кому верить, если и начальник милиции оказался предателем, пошел в заступу бандита Бережнова, задумал отомстить за смерть его отца, отца Журавушки.

– Об этом мы не уговаривались с Пшеницыным.

– Прости, но пришлось и меня снять с места. Надо так надо. Ты знаешь, что по легенде твоя банда ночью напала на Семёновку, ограбила магазин, «повесила» председателя сельсовета, «убила» его жену?

– Знаю. Когда выходим?

– Через час, скоро полночь…

Всполошилась от выстрелов Варфоломеевка, закричали истошно люди:

– Бандиты!

– Спасайся, люди! Убегай!..

Три дня назад Бережнов стал главарем «банды». Лагутин, представляя «бандитов», говорил:

– На всех можешь положиться, как на самого себя. Все коммунисты, все до ноготков проверенные.

Бережнов подумал: «Еще не пропоет петух, как кто-то из вас трижды предаст меня. Знало четверо, теперь знают пятнадцать…»

Бережнов понимал, что правильно поступили власти, инсценировав его бандитские действия. Кузнецов не поверит в бандитизм Бережнова, если он не натворит дел. Ну а еще поспособствует отводу подозрений от того, что это Бережнов обстрелял людей Кузнецова на Кривой… Бережнов же не сомневался, что это работа Журавушки.

Но оказалось, что посвященых в операцию было намного больше, чем он предполагал, ведь «убитых» надо было тут же прятать, будто их забрала с собой банда. Все сложно, все шатко. Хоть бы для блезира кого-то убить, по-настоящему убить!

– Грабим по-настоящему, а убиваем понарошку, – усмехнулся Устин. Вздыбил коня, закричал: – Лови сельсоветчиков! В тайгу и на сук! Поджигай магазин! Жги сельсовет!

Зарево пожарищ было далеко видно с сопок.

Дерзость бандитов была беспредельной. Они, хоть и в малом числе, нацелились ограбить районный центр Яковлевку. Это тоже входило в планы операции. Как можно больше наделать шуму, шире распустить слухи о банде, которой командует белый полковник, что пришел из-за границы на помощь русскому народу, стонущему под игом большевиков. Имя полковника неизвестно, но георгиевский кавалер полного банта, колчаковец, защитник русского мужика, у которого большевики выгребают до зернышка из амбаров.

Из Яковлевки убегали райисполкомовцы, комиссары и даже милиционеры. Все были напуганы, все были растеряны. Но тут пришла помощь, прилетел конный отряд чоновцев, во главе с красным командиром Шевченком. «Бандиты», они тоже были конные, не приняли боя и начали уходить за Михайловские перевалы.

Чоновцы не были посвящены в план операции, и, как их не сдерживал Шевченок, а это многим было непонятно, рвались в бой. Все были полны желания отомстить «банде» за «смерть» честных людей.

– Устин Степанович, что будем делать? – подошел к Бережнову Лапушкин. Он тоже был в этой «банде». Неузнаваем: с усиками, при сабле, одет в белогвардейскую форму, звенел шпорами. – Шевченок не может остановить чоновцев. Окружают.

– Будем стрелять, чтобы кое у кого охладить пыл. Но не убивать. Петро, заходи с тыла, Лапушкин, охвати их фланг, по три человека берите. Я буду осаживать с фронта.

Загремели выстрелы. «Бандиты» начали наседать. Что за черт! Чоновцы дали залп по перебегающим «бандитам», но что это: вместо выстрелов только щелчки бойков. Передернули затворы – снова осечки.

– Измена! Нам кто-то подсунул порченые патроны! На конь! Отходи! – закричал Шевченок.

Все подались назад, начали отползать. А пули бандитов секли ветки, выли над головами, протяжно, нудливо. Чья-то пуля дала рикошет и ранила чоновца.

– Коноводы, коней! – закричал Шевченок.

Первым вскочил на коня и пустил его по тракту, нахлестывал плетью. Только верст через пять остановил запаленного Воронка. Сошел с коня. Приказал перевязать раненого.

– Всем проверить патроны!

Чоновцы начали выдергивать, выламывать пули. Боже, вместо пороха песок! Чоновцы подозрительно покосились на командира. Он явно в этом бою трусил. Первым бежал, чего никогда ранее с ним не случалось.

Шевченок перехватывал взгляды верных ему парней, грустно думал: «Ведь зря мы не посвятили их в план операции. Каждый чоновец – это до последней жилочки наш человек. Дни и ночи в седле. Каждую минуту может прервать жизнь бандитская пуля. Одного ранили, а ведь могли и убить, да не одного. Знай они, кто перед ними, то попалили бы в небо, наделали грохоту и ушли. Теперь на меня смотрят как на труса, а, может быть, подозревают еще и в предательстве? Но и верить всем нельзя. Операция очень опасная, десять против пятидесяти. Не просто противников, а бандитов, которым терять уже нечего. Эти будут биться до последнего патрона. Этим уже нет дороги в люди. Одна дорога – чужая страна или смерть. Но почему-то они не уходят в чужие страны. Почему? Устин на это ответил при разговоре, мол, и бандит хочет умереть на своей земле. А потом, кое-кто живет надеждой, что скоро власть большевиков падет. Будто поднимается весь мир против большевиков… Мир запутан, мир ошалел…

– Либо на заводе, а ближе к тому, что на складе, засели враги. Посмотрите, пули явно были тронуты, на каждой есть отметина, – проговорил Шевченок.

Чоновцы осмотрели пули и согласились.

– Уходим немедленно. Вместо винтовок у нас палки.

17

Кузнецов послал разведчиков на выстрелы. Они гремели рядом с его базой. Бережнов же приказал сделать привал в распадке, выслал часовых на сопки. Три разведчика из банды Кузнецова нарвались на часовых – Лагутина и Лапушкина. Подняли руки вверх, были обезоружены и тут же доставлены на стоянку.

Бережнов сидел на пне и лениво очищал сапоги от грязи. Исподлобья посмотрел на бандитов.

– А, ты еще жив, Вальков?

– Как видишь, Степаныч, жив, живем. Это вы тут гремели? Прав оказался Кузнецов, мол, это почерк Бережнова. Мол, смелей командира он не знал.

– Живем, значит? Расстрелять! Вальков одно время служил у большевиков. Есть слух, что он и сейчас с ними вошкается.

– Устин Степанович! – упал на колени Вальков. – Побойтесь бога, это вы меня с брательником путаете. Он у Лагутина служил. А разве Лагутин не служил в милиции, да еще начальником?

– Служил, но служил по заданию нашей партии. Теперь он снова в наших рядах, снова с нами.

– Какой партии?

– Это не твоего ума дело! Всех расстрелять! Это шпионы чоновцев.

– Погодите, господин полковник, я ить тоже вас знаю, о делах ваших ведаю, вы тоже были и красным, и белым, теперь стали…

– Вы хотите сказать, бандитом?

– Может, и так, – смело ответил бородач. – Хоть Кузнецов и называет себя партизаном, но он и мы – обычные бандиты.

– Хм! А вы смелы. Как прикажете, расстрелять вас или повесить?

– А нам уже все едино, что расстрелянный – тлен, что повешенный – земля. Только чтобы без мучительства. Сразу, и нет тя.

– А ты что дрожишь как лист осиновый? – повернулся к третьему Бережнов.

– Жить охота, ваше высокоблагородие!

– Фронтовик?

– Был. Выжил. Теперь вот бегаю.

– Много убил красных?

– Много. Ежели что, то еще буду убивать!

– За что?

– Сам не знаю, за что. Кто почал убивать, того уже не остановишь. Да и вольная жизнь по моей душе. Только зря вы нам не верите. Мы ваши. Кузнецов послал нас, чтобы узнать, не вы ли пришли. Он ждет вас. Говорил, мол, ежели это Бережнов, то нам надо быть только вместе. Бережнову есть за что мстить красным: отец, побратим и другое. Бабу вашу недавно чуть не расстрелял Шевченок, да начальник из города остановил.

– Хорошо. Ты, Вальков, иди к Кузнецову, скажи, чтобы он тотчас же шел сюда, если хочет бить большевиков и разных комиссаров вместе. Эти останутся заложниками.

Вальков бросился в сопку. Забыл и о винтовке.

– Заложники! Да Кузнецову, ежели что, то плевать на нас, выручать не будет. Давно ужо пуля по нему плачет, – проговорил с тоской бородач. – О вас говорят наши, что вы бы не бросили. Да уж ладно, заложники так заложники. С вашего позволения, подремлю, – прилег бородач.

– Встать! Перед кем развалился? Встать и стоять смирно! – визгливо закричал Лапушкин. – Действительно банда, никакой дисциплины! Распустились! Господин полковник сделает вас солдатами.

Бородач вскочил, ошалело мигая белесыми ресницами.

– Стоять, пока не посинеешь!

– Прапорщик, отставить! Дисциплина будет, но не надо так сразу. Садись, отец. Расскажи, как ваши дела в банде?

– Э, что дела… Втянулся я в эту коловерть, теперь и сам не знаю зачем. Был богат, яковлевский я, мельничонка была, то да сё. Отобрали. Забунтовал. Кузнецов подобрал. Теперь хожу за ним, как бычок на веревочке, а в обрат путя нету. А кто не пошел за этим дезертиром, тот живет себе припеваючи, снова, коль есть деньга, ставят мельницы, торгуют. Пропал я. Поликарпов меня дразнят. Вот теперь вы сюда пришли, будто из-за границы, значит, власть над нами возьмете, снова будем резать и жечь. А долго ли? Может, еще это лето побулгачим, а потом нас прижмут. Это уж как пить дать, прижмут.

– Не прижмут. Японцы вот-вот выступят, к ним на помощь пойдут англичане, французы, и сковырнем Советы и большевиков.

– Хэ, полковник, господин полковник, много таких сковырщиков находилось, да все уже в нетях числятся. Не морочьте только мне голову. Скажите уж, что зудит рука, хочется еще насолить комиссарам. А большего нам не сделать.

– Как вы смеете такое говорить господину полковнику? – закричал Лапушкин.

– Да не визжи ты, малец! Твой поросячий визг мне не страшен. Ежли ваш командер не дурак, то он поймет, что и почем. А ежли дурак, то что с дурака взять! Вона, вас горсточка. На один бздык не хватит. Что вы могете сделать?

– Вы красный, я вас убью! – надвинулся Лапушкин.

– Да не стони ты, прапорщик, аль как там тебя. Красный! Я такой же красный, как ты комиссар России. Ежли говорю, то говорю правду. Разве белый не может говорить правды?

– Прапорщик, не мешайте выговориться человеку. Садитесь и слушайте! Так вы считаете, что мы напрасно пришли на помощь русскому народу? Пришли спасти от большевиков?

– На помощь русскому народу! Да плевать тот народ хотел на вас и на нас. Ему надобен мир, работа по сердцу. А от большевиков его спасать нечего, большевики что могут, то и дают народу. Правят будто с умом. Ежли так же будут править, то скоро Россия будет купаться в птичьем молоке. Народ! Сунулись мы лонись в Ивайловку, а нас мужики дрекольем встретили, мол, хватит. Спасали, помогали, а больше – ша! Метнулись к каменским староверам, те уже встретили с дробовиками. Тоже сказали, что уходите хоть к черту на куличики! Дали от ворот поворот. Вот тебе и русский народ! – надрывно выкрикнул бородач.

– Плохо. Вы к народу, а он от вас. Значит, плохо говорили, где-то ошибались.

– Ошибались? Ежели бы только ошибались! Грабим ведь встречных и поперечных.

– Может быть, вам пойти и сдаться комиссарам?

– Большая половина готова сдаться. Но как, когда у каждого руки по локоть в крови? Каждый вешатель и палач. Я тоже хорош. Недавно мы шастали на Кривую, базу там хотели заложить, начали зимовья рубить. Кузнецов с десятком пошел, чтобы еще присмотреть место на случай побега. Там его встретили чоновцы и тот десяток посекли из пулемета. Сам едва ушел. Когда возвращались, то десять от нас откачнулись и бежали невесть куда. Тем можно сдаваться, те у нас были больше за носильщиков. А нам нельзя. Расстреляют. Это уж точно.

– Господин полковник, подходят неизвестные люди, – прибежал часовой.

– Пропустить! Много ли? До полста будет? Ваши? – повернулся Устин к бородачу.

– Наши. Нас ровно полста.

– Дай сигнал, чтобы все наши шли на стоянку! – приказал Устин Лапушкину.

Три коротких свистка оповестили бережновцев о сборе.

Бандиты окружили бережновцев. Вперед вышел Кузнецов, тоном, не допускающим возражений, приказал:

– Сдать оружие! Вам тоже, господин полковник!

Устин и не пошевелился, только бросил:

– Оставьте ваши шутки!

– Я без шуток! – ответил Кузнецов. – Мы вернем вам оружие, когда поймем, кто вы и откуда.

– Если вы без шуток, то и я без шуток: стоять смирно, господин Кузнецов! – прошипел Бережнов. – Вы тоже! – прикрикнул на бандитов.

Кузнецов вздрогнул, но снова расслабил тело.

– Мы пришли сюда не выяснять, а работать, готовить базы для заброски наших дивизий. Ежли большевиков нельзя уничтожить снаружи, то мы их будем уничтожать изнутри. Садитесь! Командир, прикажите выставить часовых, мои разведчики устали.

– Слушаюсь, господин полковник! – сдался Кузнецов.

– Всем отойти на десять шагов в сторону, кроме моего адъютанта. Расскажите, Кузнецов, как ваши дела, какое настроение в вашем отряде?

– Плохое. Ваш приход чуть поднял людей.

– Зачем же тогда эта комедия?

– Для проверки.

– Вы вздумали нас проверять, меня? Похвально.

– Но с вами Лагутин. Он большевик.

– Дался вам этот Лагутин. Он наш, он всегда работал на нас. Ему был дан приказ, чтобы он затаился и ждал. Все! А теперь веди нас на свою базу! – приказал Бережнов. – Моим людям нужен отдых.

– С Шевченком перестреливались? Мы так и поняли. Гонит он нас, покоя нет.

– Скоро будет покой.

На базе Бережнов выступил перед бандитами с горячей речью.

– Граждане России! Близок тот час, когда вы снова выйдете из тайги и вас как героев встретит свободный российский народ. Свободный от большевизма и комиссаризма. Вздохнем мы вместе с вами, вздохнет и свободная Россия. С нами весь мир. Он сейчас копит силы, чтобы всей мощью обрушиться на большевиков и раздавить их…

Но видит Устин, что косит свой мужицкий глаз Мартюшев. Прищуривается, будто из винтовки целится. Не верит он Устину. Но пока молчит. Почему же он не верит? Надо и его убедить, убедить правдой…

– Да, были случаи, когда мы, белые офицеры, порой воевали на стороне красных. Воевал и я. Но, когда власть захватили красные, когда они стали убивать правых и виноватых, грести всех одними граблями, нам пришлось заново перетряхнуть свои души. Мы снова восстаем против комиссаров. Теперь уже навсегда, теперь уже бесповоротно.

Это, похоже, убедило Мартюшева. Он покрутил жилистой шеей. Устин невольно подумал: «Скоро она покатится в таежные травы. Другого выхода нет. Не вывести банду из тайги. Это насторожит бандитов, и они могут нас перебить». А задумывалось так, что Бережнов уговорит совершить нападение на Яковлевку. Там их встретит Шевченок, окружит банду и по сигналу Бережнова предложит сдать оружие. Если не сдадут, то бережновцы и чоновцы навалятся на бандитов и скрутят их.

Это подтвердил своим выступлением Кузнецов.

– У нас нет другой надежды, как на вас, господа, как на армии чужих стран. Но и вы должны понять нас, что мы уже устали, да и нет сил, чтобы вступать в бои с кем-то. Необходима поддержка и понимание. Мы будем ждать вашего прихода, помалу вешать сельсоветчиков и комиссаров. И если вы придете, то мы с новыми силами обрушимся на врагов наших.

«Какие же у тебя враги? Ты просто бандит, который разучился пахать землю», – зло подумал Устин, но как бы равнодушно обронил:

– Да вы, похоже, трусите.

– Может быть, и трусим, – за всех ответил Хомин. – Мы ить тоже люди! Земля зовет, а ты не моги к ней пойти. Детей растерял, остался один, сгину, и никто не вспомнит. Есть с чего трусить.

– А мы думали, что общими силами двинем на Яковлевку, чтобы поднять дух народа и перевешаем всех комиссаров. Ну что же, если вы трусите, то это сделаем мы одни. А пока отдохнем у вас. Ждите нас уже с полками и дивизиями. Об этом, где можно, говорите народу.

Разошлись, расползлись по своим коряным балаганам.

– Ну, что будем делать, друзья? – спросил Лапушкина и Лагутина Устин. – Предлагаю всех расстрелять на месте. Такой вариант не исключается. Все они палачи, все они люди вне закона. Поэтому можно обойтись и без суда. Мартюшев не верит мне, они ушли с Кузнецовым и о чем-то шепчутся. Красильников был здесь, все донес.

– Может быть, встряхнем их, выведем из тайги? Послать своего к нашим, чтобы привел Шевченка на базу? – задавал себе вопросы и тут же отвергал их Лагутин.

– Учтите, что промедление смерти подобно. Это война! Я предлагаю брать бандитов на рассвете. По возможности убрать оружие. В дозор посылать своих, спаренно с бандитами. Перед рассветом они дозорных уничтожат. Возвратятся, и по крику совы мы начнем бой. Всех, кто попытается уйти, беру на себя. Чего сникли? Они и счет потеряли, скольких кто убил, а Кузнецов и подавно. Решайте.

– Вы командир. Вам, товарищ Бережнов, доверили ликвидацию банды, вам и решать, – отрезал Лапушкин. – На нас не переваливайте. Мы бойцы, мы всего лишь ваши помощники.

– Хорошо. Передать всем мой приказ, в спаренный дозор идут: Ревушкин, Семин, Заливалов, Хомутин. На базе шесть балаганов, по одному в каждый балаган. На банкете пить, чтобы не вызвать подозрений, стараться споить бандитов. Бандиты падки на жалостливые слова, слов не жалеть. Кричу совой я. Это будет сигнал к бою.

Летний вечер. Над тайгой комариный звон, крики сов вдали, тихий гул тайги. На поляне, на столах, что наспех сколочены, разные таежные разносолья, а главное, спирт, что отобрал Кузнецов у контрабандистов-спиртоносов. Чекисты расселись среди бандитов. Кузнецов предложил тост:

– За дружбу, за веру, за понимание! – первым выпил обжигающий спирт из помятой кружки. Крякнул.

– Тост в дело, тост к месту, – поднял кружку Устин. Следил глазами, как смотрел на него Мартюшев. Выпил до дна, тоже крякнул.

Кому идти в дозор, те облизнули сухие губы.

– Господин Кузнецов, может быть, по маленькой разрешим и дозорным? А? – спросил атамана Устин.

Кузнецов уже чуть хмельной, махнул рукой, мол, разрешаю, рот был забит изюбриным мясом.

– Прапорщик, подай им по чуть спирта, да не переливай! – строго приказал Устин.

Лапушкин все же перелил. Одни дозорные ушли, другие пришли. Первые ушли на всю ночь, будут повременно спать на лабазах[85].

18

Черный Дьявол тосковал. Он ходил какой-то понурый, отрешенно смотрел на людей, на волчат, не ел. Побратимы посматривали на Черного Дьявола, молчали.

И вот утром, когда они спали в своей пещерной избушке, он поскребся в дверь, тихо проскулил. Побратимы вскочили. Дьявол их охранял, подумали, что подал знать о приближении людей. Не обратили внимания на Дьявола, бросились к пулемету. Просыпа́лся серенький рассвет. Осмотрелись, прислушались: тишина, никого не видно. Волчата тоже взбежали на скалу. Следом, но уже с трудом, вскарабкался по лазу Черный Дьявол.

Он обвел глазами тайгу, поднял голову и хрипло завыл. Так завыл, что у побратимов мороз прошел по коже, стало знобко. Вой оборвался. Дьявол лизнул руку Журавушке, Арсё, тяжелым взглядом посмотрел им в глаза и медленно начал спускаться по лазу.

Побратимы замерли на скале. Броситься бы, остановить Черного Дьявола, но оба понимали: можно остановить его, но нельзя остановить смерть. Дьявол уходил умирать. В вое он выразил всё. За ним даже не бросились волчата. Поджали хвосты, вздыбили на загривке шерсть. Тоже смотрели вслед Черному Дьяволу, когда-то сильному, быстроногому, а теперь немощному.

Дьявол вышел на сопку. Остановился, долго-долго смотрел на людей, что замерли на скале, на волчат, сделал шаг, другой, исчез за хребтом. Всё. Не мелькнет больше тень Черного Дьявола среди деревьев, не бросятся прочь враги от его рыка.

Побратимы молчали. А что говорить? Только слезы, которые, как и смерть, не удержать, если они просятся, скатывались по щекам. И когда Журавушка посмотрел на своего любимца Урагана, он и в его глазах увидел слезы. Волк плакал.

Плакал волк, а что же оставалось делать человеку… Побратимы посмотрели друг на друга, отвернулись. Оба поняли, что кто-то из них, последним, вот так же уйдет умирать в сопки. Счастье тому, кто умрет первым. Хоть похоронен будет…

– Может быть, уйдем к людям? – спросил Арсё.

– Чтобы они убили меня? Хорошо, пойдем. Мне останется прибавить к моему, так и не снятому приговору о расстреле, еще стычку с партизанами, воровство оружия – и ты будешь хоронить меня.

– Тогда будем жить в тайге. Люди тоже умирают, как собаки, бывает и такое, – грустно сказал Арсё.

– А собаки, как люди. Исчез Устин. Не пришел на базу, значит, он тоже одиноким волком умер в каком-то логу. Не дошел до меня. А не сходить ли тебе к нашим?

– Нет, в ту сторону я не пойду. Раз ушел от своих – предал. Я тоже стал волком. Буду ходить туда, где меня не знают, куда ходил давно. Там меня, если и помнят, то как ороча Заргулу, здесь знают как Арсё.

– Теперь придется самим дозор нести. На этих пока надежда плохая, – кивнул на волчат Журавушка.

– Будем нести, всё работа.

19

Черный Дьявол умер. Умер, оставив добрую память в людях, в добрых людях. Он сам был добр, если к нему были добры люди, помогал добрым.

А вот волки в человечьем обличье? Кто вспомнит добрым словом о них, на которых десятки невинно убиенных?

Большинство бандитов были пьяны, но Устин видел, что Мартюшев пил мало. Пропускал тосты. Что же он задумал? Устин пил по полной, ему то и дело подливал спирт его адъютант. Так напился, что увели в балаган под руки.

– Ничего, – гремел Устин. – Пьяный проспится, а дурак никогда. Пейте, люди, пока пьется!

Упал на постель, Лапушкин склонился над ним, Устин прошептал:

– Понаблюдай за Кошкиным. Не своди глаз. Мартюшев и Кошкин либо близкая родня, либо знакомые. Вот те и чекист.

– Неужели предаст?

– Не предаст, а постарается спасти Мартюшева. Но как? Если скажет Мартюшеву, чтобы тот убегал, тогда он поймёт, кто мы. Мартюшев мне не верит, это и ты заметил. Но Мартюшев не побежит, он поднимет тревогу. Теперь понял, в чем наша ошибка? Я просил двадцать, а дали десять.

– Тогда бы из десяти было два предателя. Вся сложность в том, что люди таежные на сто рядов перероднились и перекумовались. Поди узнай, кто здесь сват, а кто брат.

– Уходи, я пьян, я буду петь песни.

Устин пьяно запел:

– Я умру, я умру, похоронят меня.

И родные не узнают, где могилка моя…

Песню подхватили бандиты, она отпугнула сов, зверей, тянулась слезливо над тайгой.

«Черт, как я не заметил сразу, кто подал Мартюшеву знак. Как теперь отвести беду? Убрать Кошкина? Тогда надо будет доказать, за что убрали. Снять Мартюшева – насторожится Кузнецов…»

Кошкин сел рядом с Мартюшевым, но тут же между ними втиснулся Лапушкин, обнял Мартюшева Лагутин. О чем-то говорят. Немедленно собрать оружие? Но разве смогут шесть человек удержать сорок шесть бандитов? Нет. Безоружные разбегутся по тайге, там же и вооружатся. У каждого бандита есть в тайге запасная винтовка с патронами. Что же делать? Сейчас могут загреметь выстрелы, тогда… Надо убирать Кошкина. А ведь свой человек. Но убирать надо. Он по глупости хочет спасти Георгия Мартюшева. Сколько же продлится эта пьянка? Кошкин пьян. Остальные чекисты притворяются пьяными.

Устин внутренне метался, лег у входа, не спускал глаз с этих двух. Если, что, то он выстрелит в Кошкина, потом скажет, что Кошкин показался подозрительным. Но ведь…

– Черт, зачем я прикинулся пьяным? Рано, надо было еще посидеть. Но тогда бы наши не узнали, кто тот Иуда.

В балаган ввалился Лагутин. Тихо сказал:

– Кошкин рвется к Мартюшеву. Что делать?

– Надо убирать.

– Но как? Я узнал Кошкина. Это приемный сын Георгия. Пусть больше был за батрака, но считался сыном…

20

Ночь. Тихо подмигивают звезды, будто что-то хотят сказать людям. Но что? Смотрит на звезды Саломея печальными глазами, хочет у них спросить, где Устин. Неужели он стал таким подлым, что начал убивать женщин и детей? Но ведь он дал слово, что пойдет и сдастся. Не сдался. Почему?

Макар Сонин, как всегда, ночью, когда все спят, писал: «Читаю Ленина. Эко мудрущий да хитрющий мужик. Как всё повернул! А? Государственный капитализм. А ведь он же против этого капитализма, бросал мужика против буржуев в огонь и воду. Но ежели кто читал Ленина, он писал в восемнадцатом о государственном капитализме, что, мол, это будет шагом вперед и скорой победой социализма. И его политика концессий самая праведная, тоже как форма государственного капитализма. Вот давайте вместе с Лениным и помаракуем, что и почем.

Он же говорит, что политика концессий даст нам возможность получить много предприятий на уровне современного капитализма. А через несколько десятков лет эти предприятия будут наши. Кое-кто говорит, что капитализм зло, а социализм благо, это идет от незнания и непонимания современности.

Без грамотных капиталистов мы задохнемся. Мы учились у спецов военных, почему бы нам не поучиться у капиталистов? Мудро, уж куда мудрее. Капитализм и социализм начнут соревноваться, а в том соревновании нужно учиться и победить. Вот его слова: “Нам надо не бояться признать, что тут еще многому можно и должно поучиться у капиталиста…” Эко праведные слова. А недавно приезжал к нам из волости один хлюст, так тот поносил капитализм на все корки. А когда я спросил его о продналоге, тот и язык в заднее место. Ни «а», ни «бэ». Вот такой неуч и вправляет народу мозга. Ленина не читал, живет старыми байками. Не знает того, что капитализм будет помогать строить социализм.

О терроре тоже верно сказано Лениным, что всяких бандюг надо расстреливать на месте, и безоговорочно. До чего дожили, что бандиты Кузнецова стали останавливать обозы с продналогом и грабить! У нас ли только? И кто бы банду Кузнецова расхристал, тому бы я самую толстую свечу поставил. А за Устина поставил бы две. Не за упокой, а за здравие.

Пишет Ленин, что продналог – это переход от военного коммунизма к правильному социалистическому продуктообмену: “Оборот есть свобода торговли, есть капитализм. Он нам полезен в той мере, в которой поможет бороться с распыленностью мелкого производителя, а до известной степени с бюрократизмом… Страшного для пролетарской власти тут ничего нет, пока пролетариат твердо держит власть в своих руках, твердо держит в своих руках транспорт и крупную промышленность…”

Ленин все больше и больше мне приходится по нраву: мудр, смел, гибок. Готов платить капиталистам за науку. И ежели так дальше будет, то Россия скоро одыбается, скоро станет сильной страной, догонит Америку и другие страны.

А бюрократов у нас много, они плодятся, как клопы аль тараканы. Ездят к нам в хромовых сапожках, куртках, с револьверами да все ругают капитализм, кулаков, всех, кто хочет жить лучше.

Приезжал сюда Никитин, побыл три дня, все принюхивался да все присматривался. Ну и пусть его. Выступал. Говорил, что, мол, капитализм – это зло, которое стоит на пути к социализму. И пока мы это зло не уничтожим, до тех пор у нас дела не будет. Ругал нас, называл мелкими буржуйчиками. Мол, у каждого по несколько коров, коней, пашен, мол, можно, бы жить и победнее. А тогда как же Ленин? Будем жить победнее, тогда как же с сельхозналогом, кто его будет платить государству, с чего платить? Ить чем богаче мужик, тем сильнее Россия. Продналог в дело, сдал свое, а излишки продал и купил себе жнейку, молотилку, да мало ли еще что. Тут что-то не так… Дай бог сто лет жизни нашему Ленину. Умрет, то могут завернуть кишки на сто оборотов, тогда пропал мужик, захиреет Россия. Ить от лодыря много не возьмешь. А леность приходит с отречением от всего. Дать мужику надею, тогда сам черт не страшен. Ругал Никитин Устина, мол, жаль, что в свое время не смог расстрелять, теперь, мол, бандитничает, не дает жизни таежным людям. Грозил Саломею сослать в Сибирь с ее выродками. Тогда, мол, уйдет отсюда и Устин. С Никитина может статься, такие люди чаще мешают делу, чем помогают. Вот Пшеницын мне по нраву. Он человечный, какой-то светлый.

А все это люди грамотные, но не каждый понимает Ленина. Ить стоит почитать, как все встанет на место. Мужикам понятно, а большим людям не понять?

Шибко убивается Саломея по Устину. Почернела, похудела, жаль бабу. Все ошибаются, ошибался и Устин. Ленин тоже говорит, что от ошибок никому не откреститься. Каждый может ошибиться.

В нашу деревню перебрались эти двоедушники. И чудо! Один стал председателем сельсовета, второй – его секретарем. Писали мы о том Лагутину, а что он может сделать? Отмолчался, и только-то. Надо бежать отсюда, пока эти сволочи нас не сожрали. И ведь сожрут, видит бог, сожрут. Хотя на первых порах сидят тихо, о мире с нами говорят. А мы ведь с ними не воюем…»

21

– Немедленно устроить драку! В драке убить Мартюшева или Кошкина, или мы всё провалим. Начинай ты, Пётр. Найди повод. Кузнецов пьян, начнет разбираться утром. Лучше убрать Кошкина. За Мартюшева могут вступиться. Действуйте, – отдал приказание Устин. – Я пока останусь здесь, в балагане.

Кошкин нервничал. Ему мешал Лапушкин, он рассказывал байки из бандитской жизни, хвастал, сколько он перевешал комиссаров. Кошкин терял власть над собой, еще хватил из кружки спирта, совсем опьянел. Начал возражать Лапушкину. Тот плеснул ему в лицо спиртом. Кошкин взвыл, схватился за лицо руками. Тут подскочил Лагутин, ударил Кошкина по шее, Кошкин сунулся лицом в грязную посуду и начал сползать со скамейки. Не зря никогда не допускали мужики Петра Лагутина в кулачные бои. Мог убить.

Устин с облегчением вздохнул, вышло, как нельзя лучше. Кошкин убит.

Вскочил Мартюшев, выхватил револьвер, но его выбил Лапушкин. Из балагана выскочил Устин. Трижды выстрелил вверх.

– Прекратить базар! Вы что, в деревне обосновались? У вас за спиной друзья! Кузнецов, прикажи своим угомониться!

– Вы, вы убили его!

– Убили своего, а не вашего.

– Он мой сын! – рычал Мартюшев, облепленный бандитами со всех сторон.

– А почему ты нам этого не сказал? – вскричал Устин.

– Вы не те, за кого себя выдаете. Это-то мне и хотел сказать Кошкин.

– А кто же они? – набычился Кузнецов, тяжело поднимаясь с лавки.

– Они гэпэушники. Ларька у них служил.

– Разоружить! Бережнов, сдай оружие!

Бандиты вскинули винтовки, с которыми и за столом не расставались, стволы уперлись в чекистов.

– Приятный разговор: мы гэпэушники! Я готов сдать оружие, хотя за одно слово «товарищ» мог бы убить, если даже самому пришлось бы умереть. Но я перенесу это оскорбление ради будущей России и больше не скажу ни слова до тех пор, пока к вам не придет связной и не скажет: «Кукушки кукуют летом». Вы ему ответите, что, бывает, кукуют и зимой.

Кузнецов замотал головой, будто отгонял кошмарное видение. Это пароль Тарабанова. В прошлом году к нему пришел от Тарабанова связной, обменялись паролями, но Мартюшеву связной показался подозрительным, и он приказал его расстрелять. Расстреляли. Потом сам же Кузнецов ползал в ногах у Тарабанова, вымаливал у него прощение. А с Мартюшева как с гуся вода: получил две оплеухи, на том и разошлись.

– Отставить! – враз протрезвел Кузнецов. – Кукушки кукуют летом, – с расстановкой проговорил атаман. – Совы кричат с вечера.

– Кричат они и поутру, – спокойно ответил Устин.

– Прошу прощения! Мартюшева связать, перепил комиссар. Расходись по своим балаганам! Еще по единой, и на отдых.

Самое страшное было позади. Бандиты спали, бандиты храпели, стонали, рычали, мучимые кошмарами. Мартюшева Кузнецов раздумал связывать. Спали теперь рядом, Мартюшев был сбит с толку. Ведь этот пароль знали всего трое со стороны Тарабанова. Если Бережнов был бы не связан с Тарабановым, то и он не мог бы знать. Значит, ошибся. Последний пароль дал Тарабанов только им двум. Значит, Бережнов наш. Но тогда почему он убил его приёмыша?

– Подозревали, – ответил Бережнов перед сном, – что он из чоновцев. Лагутин узнал его, он приносил ему сведения о вас.

Лагутин – это ясно как божий день – даже свои мало верили, что он большевик. Тем более, что они с Устином побратимы. Значит, есть еще какая-то партия? Значит, есть силы, которые могли бы уничтожить большевиков? Должно быть, есть.

Мартюшев заснул лишь под утро. Проснулся от выстрелов, которые гремели в лагере. Рванулся, – связан. Хотел закричать, рот забит кляпом. Когда успели?

А Кузнецов убегал. Это он умел делать. Бежал, прятался за деревьями, юзом катился с сопок, отстреливался. Стрелял он всё же плохо. За ним шел Устин. Он не стрелял. Видел, что пока стрелять бесполезно. Но вот и он выстрелил из маузера, когда Кузнецов метнулся через чистинку, чтобы тут же спрятаться за деревом. Не добежал. Покатился под сопку. Все. Отжил, отбегал. Пуля вошла в затылок и вышла между кустистыми бровями. Устин забрал у убитого револьвер и медленно пошел в лагерь. Спешить больше некуда. В лагере тишина. Банда расстреляна.

Молодцы чекисты, сумели-таки повыдергать затворы из винтовок, пусть не из всех, но все же это облегчило задачу. Со стороны чекистов ранены двое, из банды убиты все, кроме комиссара, духовного наставника бандитов.

Мартюшев, вскинув бороду, смотрел на восход, губы змеились в злой усмешке.

– Ты уж прости, Мартюшев. Что делать, революция продолжается. Когда кончится? Когда русские люди начнут говорить на одном языке, а не как сейчас – на разных. Мы обновляемся, а с нами и Россия.

– Ты тоже обновляешься? – не поворачивая головы спросил Мартюшев.

– Надо, Мартюшев. Надо. Змея, и та каждый год меняет кожу, почему бы мне ее не сменить? Обновиться.

– Змея останется змеей, если даже и сменит кожу.

– А человек останется человеком.

– Ваша взяла. Смелостью и наглостью взяли. Но ничего, есть еще тот свет, там сочтемся! Одним себя тешу, что много крови вам попортил. Обошли! – сочно выматерился. – Кузнецов в последнее время тоже сменил кожу, только на худшую, стал труслив, научился ползать в ногах Тарабанова. Отползал.

– Вас мы оставили, чтобы вы за всех выслушали приговор. Развяжите ему руки. Читайте приговор, товарищ Лагутин.

– Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики… – громко с какой-то приподнятостью читал Лагутин. – За преступления перед народом и Советской властью, которые выразились… убийство корневщиков, комиссаров, сельсоветчиков, грабежи и поджоги деревень, магазинов, просто людей на дорогах… Приговариваются к высшей мере наказания – расстрелу…

Лагутин перечислял имена:

– Кузнецов…

– Расстрелян как не подлежащий обжалованию, – отвечал Лапушкин.

Последним назвал Мартюшева. Тот лишь вздрогнул, чуть напрягся, посмотрел вправо, влево, горько усмехнулся. Не будь здесь Устина Бережнова, то еще бы рискнул бежать, а при Устине… Нет, его пуля не пройдёт мимо.

– Расстрелять без обжалования! – четко проговорил Лапушкин.

– Помолишься или без покаяния и молитвы уйдешь на тот свет? – спросил Бережнов.

– Пустое. Грехи мои неотмолимы…

Не договорил, сбоку грохнул выстрел… Расстрелян…

22

На висках Устина гуще засеребрилась седина. Злая отметина войны, продолжающейся войны. Говорил, что никого не убивал без боя, пришлось убивать, бандитов убивать. У них уже ничего за душой не осталось: ни идей, ни будущего. Волки с выкрошенными клыками, бешеные волки. Таких не убивать – тоже грех неотмолимый.

Иноходец Карька, дробно постукивая подковами по тракту, нес Устина в родные края. Следом труси́ли чекисты. Их осталось семеро. Лапушкин и Лагутин ушли из отряда, чтобы не быть опознанными. Устин и чекисты снова стали «бандитами».

– Зачем? – спрашивал себя Устин. – Зачем снова они стали «бандитами»? Неужели это был не последний бой?

Ехали ночами, ночью же подошли к Горянке, всполошили собак и людей, но проскочили деревню и ушли в тайгу. Устин вел отряд к заветному дуплу, чтобы сдать пулемет и винтовки. Сдать то, что было им незаконно взято у партизан.

Шли долго, продираясь через таежные дебри. Наконец у дупла. Устин сам отодрал кору, нащупал винтовки, отшатнулся и закрыл глаза. В дупле стояло всего лишь две винтовки и ящик патронов. Значит, Журавушка жив, Арсё с ним. Где-то затаились в тайге…

Удручённые, поехали к зимовью. Пусто. Облинявший колонок выскочил из окна и удрал в сопку…

И снова тесная камера, тягостные раздумья. Кто-то льет слезы по смелому борцу за Россию, которого-таки словили комиссары. А уж Саломея – это точно. Пётр Лагутин принес ей о том весть. Осиротятся дети. Если и не расстреляют Устина, то срок обязательно дадут и, похоже, немалый. Может быть, спасет амнистия? Но ведь он не сдался, продолжал воевать, пока не поймали. Расстреляют…

– Ну что, Устин Степанович, теперь уж не знаю, как тебя называть, гражданин Бережнов. А когда-то вместе ходили по лезвию ножа.

– Как хошь, так и называй. Унес винтовки Журавушка. Думаю, что с ним и Арсё. Это они расстреляли бандитов. Что дальше? Будут сидеть в тайге, нарветесь вы на них, вас перестреляют. Они спрятались где-то в очень глухом месте. Будем надеяться, что всё обойдется. Возвращусь домой, буду искать, чтобы их вернуть в жизнь.

Лапушкин устроил встречу с Шибаловым. Ивана было не узнать. Поседел, посерел, сник.

– Рассказывай, Иван, как ты оказался в этом же мешке? – спросил Устин.

– Хочешь правду?

– Да.

– Тогда слушай. Кому-то выгодно выставить меня в роли Лота, который жил со своими дочерьми. Тайга, мол, заневестились приемные дочки, вот Шибалов и стал Лотом. Чепуха это, Устин! Чепуха и то, что я хотел на своем самолете улететь в Японию.

Границу ты знаешь, чего же говорить? Здесь скрыт дальний прицел. Меня большевики боятся. Только почему, вот этого я не знаю. Был с ними, выгоняли, снова приходил…

– А ты думаешь за что? – перебил Устин.

– За мой язык. Если бы я им подавился, мне бы легче жилось. Хочешь знать, так я разъясняю мужикам правильность идей Ленина. Нужен государственный капитализм, нужна кооперация, вовремя сделали сельхозналог, пора «военного коммунизма» миновала, говорю и о том, что здесь немало противников Ленинского начала. Нет, это не американский демократизм, это совершенно новый строй, который не прочь жить в дружбе и с капитализмом. Правильно! Без капиталистических производств мы просто задохнемся, будем топтаться на одном месте, а еще больше – ошибаться. Капиталист – это грамотный хозяин. Кулак – это культурный мужик. Надо с теми и другими надолго заключить перемирие, тем более, что у нас в руках армия, телеграф и власть, наконец-то полная. Чего же бояться-то? Да, да перемирие, этак лет на сорок-пятьдесят, тогда к нам на поклон пойдут все страны. Сейчас же нам приходится кланяться. Мужик согласен с Лениным и готов за него драться насмерть, но кому-то выгодно сделать Ленина святым, мол, он не ошибался и не ошибется. А Ленин правильно говорит, что никто не застрахован от ошибок. Но, что бы ни говорил Ленин, это доходит до мужика. Значит, мужик, пусть не открыто, ибо наш мужик говорить не умеет, но душой принял Ленина и его программу, программу большевиков.

А потом, мужики по разным делам идут ко мне: то бумагу кому-то написать, то похлопотать за своего сына, который оказался в бандитах. Порой и брякну о наших большевиках, которые больше пыжатся, чем работают. Им учиться надо, а не делать вид, что они всё знают. Сказанное, конечно, тут же обрастает недобрым комом. Всё это работает против меня. Хорошо, Пётр Лагутин грамотен, но ведь не настолько, чтобы подняться до высоты начальника милиции. Но этот учится, учится у народа, видел я у него гору книжек, растит из себя коммуниста. Похвально. А Сланкин, наш председатель райисполкома, тот ведь письма́ без ошибок написать не может, но никогда я его не видел за книжками, говорит он косноязыко, путано. А чаще стучит кулаком и грозит врагам нашим револьвером. Разве это тип будущего государственного руководителя? Помнишь, я тебе говорил о государственной машине, которую могут развалить большевики? Так вот они ее развалили. Теперь отлаживают заново. Но раз взялись отлаживать, то уж надо это делать во всю силу, не окриком, а умом, как это делал Шишканов. Учился быть руководителем государства. Тогда я не верил, что им, государством, может руководить кухарка, теперь верю, если та кухарка засыпает с книгой. Не боги горшки обжигают.

– Почему бы тебе с твоей грамотностью не стать государственным деятелем? – спросил Устин.

– Причин много, но главная из них, что я не смог и не смогу до конца принять большевиков, хотя действий против них не проявляю, как это делал ты.

– Настраивать мужиков против безграмотного Сланкина – разве это не действия?

– Я говорю правду и только правду. И здесь я начинаю понимать, что самое страшное в наше время – это говорить правду, трогать чувства безграмотного Сланкина. Ему, ясное дело, обо всем доносят. И он нашел ход, вымарал меня в такой грязи, что и за сто лет не отмыться. Что может быть хуже того, что мне пришили? Да, дочки любят меня. И когда узнали, в чем меня обвиняют, старшая, как мне передавали, стала психически больной. Они дворянки, чувствительности им не занимать. Обычная девушка плюнула бы на все эти наговоры и жила бы себе спокойно. Сланкин тонко понял, что этим можно отвадить от меня мужиков. Теперь ко мне они не пойдут. Говорил о высоких материях, внушал им правильность политики большевиков, а сам, сам оказался сожителем с приемными дочерьми. Подлецом и сволочью оказался. Вот и ты мне не веришь, смотришь на меня волком, хотя сам из той же стаи. Даже тебе, если уж говорить честно, бандиту, о котором говорят, как об убийце, такое противно. Чего же взять с простого мужика? Он теперь обойдет меня за сто верст.

– Об этом мне высокий начальник говорил. Затравить человека проще простого, а вот сделать его человеком снова, почти невозможно. Ты считаешь, что из тебя уже сделали крайнего?

– Нет сомнений. Я – солдат, и ты – солдат, перед тобой-то я уж не стал бы кривить душой, сказал бы, как на духу. Не было греха и не будет. Убрали меня тонко и умело. Судить будут лишь только за сожительство с дочерьми. Убийство корневщиков, самолет – все это не доказано. Да и не было там состава преступления.

– Говорят, у тебя денег много? Откуда они?

– Тебе ли задавать такой вопрос? С охоты. Потом, я стал неплохим корневщиком, нашел плантацию женьшеня, выкопал, можно сказать, озолотился.

– Свидетели есть?

– Нашлись. Кто-то видел меня с дочкой на охоте. Дело обычное, мы и с женой ходим. Одному ходить по тайге, сам знаешь: упал, ногу подвернул, кто-то напал… Один есть один.

– Я тебе верю, Иван.

– А что мне твоя вера? Теперь, кто бы что бы обо мне хорошего ни говорил, всё это будет зависать в воздухе. Эту грязь не отмыть. Отсижу свое, снова в тайгу, зароюсь, отгорожусь и буду жить, но уже не так, уже не там, потому что не смогу открыто смотреть в глаза людям. Заткнули рот навсегда. Вот тебе и Сланкин!

– А я хотел у тебя чуть правды занять, поискать, как ищут бабы друг у друга вшей, – усмехнулся Устин.

– Не надо, о правде я тебе больше ничего не скажу. Правда меня убила. Уже не воскресить. Но не думай, что я стал Фомой неверующим. Если там, наверху, – Шибалов показал в потолок, – и задумываются добрые дела, то здесь, на низу, – бросил он палец в пол, – те дела извращаются, опошляются и подаются народу в искаженном виде, как человек в кривом зеркале. Прощай! Постучи, пусть отведут меня в камеру. Задыхаюсь!..

Устин долго шагал по камере. Вошел Лапушкин.

– Ну что, признался тебе Шибалов в своих грехах?

– И не стыдно вам у меня такое спрашивать? Если бы даже и признался, то всё равно я бы вам ничего не сказал. Скажу другое: если мы будем ломать таких, как Шибалов, Русь скоро обеднеет, людьми обеднеет, правдой тоже. Если бы, гражданин следователь, если бы я рассказал вам о себе, о Шибалове, о моих друзьях, моих метаниях, то вы стали бы мудрее, старше бы стали и еще больше бы полюбили свой народ и Россию.

– А вы расскажите, я тоже плохо стал спать ночами, буду приходить и слушать вас, Устин Степанович.

– Хорошо, я расскажу, только вы это не записывайте, а памятью сердца берите.

– Согласен.

И пошли ночи, то лунные, то хмарные, то звездастые. Устин рассказывал о себе, о друзьях, о России. Ничего не таил. А чего таить, тем более от понимающего человека? Ведь следователи тоже люди, нередко с тонкой душой и чутким сердцем. Таким оказался Лапушкин. И это еще раз опровергает мнение, что, если следователь пускает слезу, такому, мол, не место в органах.

– Самое страшное, Костя, это когда тебя пронизывает боль за всю Россию. Страшная боль. Но эту боль не в твоих силах унять. Боль за свой народ, за дела неправедные. Вот и мечешься, а выхода-то из этой клетки нет. Она накрепко закрыта. И такие люди не живут долго, Костя, не живут. Они либо бросаются очертя голову под пули, либо затаиваются и медленно умирают. Вот так же медленно будет умирать Шибалов, который и принял, и не принял большевиков. А вот Ленина принял, поверил в его мудрость.

– Но ведь Ленин – это и есть большевики!

– Оно-то так, но далеко не так. Таких, как Ленин, – меньшая половина, а может быть, просто единицы, и меня страшит, что он болен. Очень страшит. Грустно будет нам, когда не станет Ленина, этого смелого и мудрого человека. Человека, который повел народ за собой. А кто и как поведет его дальше? Троцкий? Не нравится мне Троцкий, слишком много говорит. Каменев? Его мужик любит, он их защитник. Может быть, Каменев. Но только если умрет Ленин, то Россия останется сиротой. Ты уж поверь мне. Я тебе рассказал о себе все, ты понял, принял меня, теперь просто поверь.

– Да, вы теперь стали мне понятны. Понятен и Никитин. Вчера он звонил нам, настаивал на расстреле.

– Сила на стороне Никитина. Это один из тех представителей вашей партии, которого я под расстрелом не назову ленинцем.

– Завтра суд. Держись, Устин Степанович.

– Смешной ты, Костя. Следователь подбадривает меня, будто защитник.

– Зря вы отказались от защиты.

– А чего меня защищать? Вина есть, пусть суд рассудит, так ли уж она велика, и воздаст по заслугам.

Завтра суд. Завтра исповедь за свои деяния, за свое прошлое. О добрых делах не стоит и говорить. Тем более пытаться оправдать себя. Зачем?

– Буду говорить, о чем болит и болела душа.

23

– Встать, суд идет!

И начался суд, суд долгий, суд кропотливый. Показания Устина Бережнова короткие, точные. Геройством не хвастал, говорил и о теневых делах своей жизни. Показания свидетелей. Их было много: Федор Силов, Пётр Лагутин, Федор Козин и десятки других. Они говорили только правду. Чаша весов колебалась то вверх, то вниз и, казалось, не в пользу Устина… Белый, бандит, стрелял в партизан, бегал от власти, чего же еще. Виноват. Речь обвинителя. Просит у суда расстрела. А это значит, померкнет солнце, почернеет небо…

Первый, второй день… И всё это возня с одним человеком. Виноват, преступник, чего же возиться? Расстрелять в назидание потомкам!

Третий день. Последнее слово подсудимому.

Устин встал и, внешне спокойно, заговорил:

– Граждане судьи! Да, я виноват перед народом и перед Россией. Но вдумайтесь, оцените то время, в которое мне пришлось жить и воевать. Виновен ли я в том, что оказался в окопах? Виновен ли я в том, что стал офицером? Виновен ли я в том, что не сразу принял программу большевиков?

Устин на минуту задумался.

– Я не буду перечислять, кем и где я был, об этом вам рассказали свидетели, об этом вам доложило следствие. Одно скажу, что я был белой вороной среди черного войска. Да, я метался. Было время, когда я считал, что во всем виноваты большевики, которые разворошили гигантский муравейник, бросили русский народ в пекло Гражданской войны. Но с течением времени понял, кто затеял войну. Ее затеяли те, кому жаль было потерять свое золото, свои фабрики и заводы, свои земли и поместья. Когда я увидел жадность офицеров, генералов, которые без зазрения совести убивали под видом большевика богатого купца, чтобы отобрать у него золото, я устрашился. Генералы же брали то золото из казны пудами. И делали они это для того, чтобы обеспечить себе безбедную жизнь за границей. Продать Родину! Стонал от безысходности. Выход был – перейти на вашу сторону с оружием в руках. Но как? Ведь вы офицеров тут же расстреливали. Долгое время сдерживала и ответственность за присягу, данную в царской армии. Так сразу перейти, если бы даже вы не расстреляли, – это как совершить преступление, дезертирство, бросить Россию на росстанях, среди кровавого распутья. Когда воевал с германцами, там все было ясно: остаться живым, больше уничтожить врага, не попасть в плен. А здесь? Вчера убивал красных, сегодня убиваю белых. Это страшно. Знал, что не прав. Душой дошел, дозрел, а сил не было влиться в ваши полки. Не было хотя бы потому, что красные немало уничтожили моих друзей.

Я предвижу с вашей стороны вопрос: а могут ли быть белые честными? Да, могут. Они были, они есть, те, кому дорога Россия.

События, перевернувшие Россию, заставили меня не раз пересекать страну в разных направлениях. Я многое видел, многое анализировал. Много было жестокости, и много крови лилось всеми сторонами, но я смог осознать, что, несмотря на обещания и призывы сторон, только большевики шли за Россию без голодных и холодных, с мечтой о свободной и просветленной жизни. И народ поверил, что такая жизнь будет.

Я не прошу о помиловании. Нет. Что заслужил, то и получу. Об одном прошу: поверить мне. За тем и шел сюда, чтобы сказать, что тяжко и долго шел к пониманию ошибочности своего пути. Прошу поверить мне, что я ваш, что я до конца буду вашим. Не обещай, если ты не уверен, что исполнишь обещание, долг чести выполнить его. Считаю, что я могу быть полезным России, где могу, и клянусь отдать этому все свои силы. Вот и все, что я хотел сказать, о чем просить суд.

Кто-то кашлянул. Хоть и закрытый был суд, но здесь сидели свидетели: Лапушкин, Шевченок, Лагутин. У кого-то из них запершило в горле.

Сел, опустив голову. В зале шум, покашливание.

– Встать! Суд удаляется на совещание!

Долги часы тягостного ожидания, которые, почти не шевелясь, провел на скамье подсудимых Устин Бережнов. Люди уходили курить, о чем-то переговаривались и даже смеялись. Смех заставлял вздрагивать Устина. Он не мог понять, как это можно смеяться, когда у человека, сидящего на скамье, решается вопрос жизни и смерти. Слышал смех и Петра Лагутина, он рассказывал что-то смешное. И это называется побратим?

– Встать! Суд идет!

– Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики…

Устину Бережному сразу же представилась небольшая полянка в тайге, Мартюшев, который гордо вскинув голову, стоял перед ними; читающий приговор Пётр Лагутин, чекисты, которые держали винтовки на боевом взводе. А вокруг трупы, много трупов, запах крови… Он уже не слышал приговор суда. Видел тот час, тот день. Всходило солнце. Оно большое, умытое, медленно выползало прямо из сопок. Скоро и его ждет…

– Учитывая чистосердечное признание и раскаяние, суд постановил…

…Чекисты не бросили трупы на съедение зверям и зверькам, а долго и потливо копали на боку сопки яму, большую яму, выкопали, начали стаскивать туда трупы. Откуда же они взяли лопаты? Ах да, кто-то ходил на тракт и принес оттуда. Значит, те, кто давал лопаты, те знали уже о расстреле? Будут ли знать о моем расстреле?

– Статья…

Устин не слушал номер статьи, он ждал, когда прозвучат слова: «Приговорен к высшей мере наказания – расстрелу…»

– Суд постановил…

«Что же он постановил?»

– Два года тюремного заключения…

«Да это же не обо мне. Два года, кому же присудили два года тюремного заключения?»

– Подсудимый может обжаловать заключение суда…

И как же страшно слушать эти четкие, казенные слова. В бою куда проще. А здесь… Здесь по бокам стоят два милиционера, положили руки на кобуры…

– Подсудимый Бережнов, вы согласны с постановлением суда?

– Да, согласен, – вяло проговорил Устин.

– Увести подсудимого…

«Значит, не расстрел. Ах да, два года тюремного заключения. Но почему меня не приговорили к расстрелу, как того просил прокурор?»

– Да очнись ты, Устин Степанович, – тряс за плечо Лапушкин.

– Все хорошо, два года – не вся жизнь. А потом это надо, очень надо, а почему – ты позже поймешь, – гудел Шевченок.

– Можно было бы оправдать, – хмуро проговорил Лагутин.

– Нельзя. Так надо, потому не гуди, – ворчал Шевченок.

– Очнулся. Теперь слушай, завтра в полночь тебя заберет с собой Лагутин. Ты должен встретиться с Саломеей. Эту встречу мы устроим в Чугуевке. Передохнешь дней пятнадцать – и снова к нам на отсидку. Понял? А то говорят, что Саломея чуть не застрелилась.

– Понял, – пришел в себя Устин, увидел, что он уже в своей камере.

– Жить будете в зимовье. Нет, никто вас охранять не будет. Винтовку дадим на всякий случай. Успокоишь. Дадим ей возможность приезжать сюда и жить с тобой. Будешь жить в трудовой колонии. Дело знакомое: земля, хлеб, овощи. Все это вы будете сами сеять, сами убирать, – спокойно говорил Лапушкин. – Ты просил тебе поверить, мы поверим. Если, когда ты отбудешь срок наказания, вдруг тебя позовем, то не шарахайся и не пугайся. Служить России ты обещал? Ну вот и договорились. Прощай! Кто знает, когда мы ещё встретимся.

– А ты куда уходишь, Костя?

– Уезжаю в Москву на учебу. Ты сам говорил, прости, что говорю «ты», так ближе и роднее, что следователь должен знать в сто раз больше подследственного. Вот и хочу всё это знать.

– Похвально, если так.

– Чего ты скис, когда читали приговор? – спросил Лагутин.

– А черт его знает! Встала перед глазами та поляна, как наяву. Тебя вижу, всех наших, убитых бандитов, смотрю, ничего не слышу…

– Бывает такое, – бросил Шевченок. – За прошлое не кори меня. Останемся друзьями. Меру наказания тебе вынесли самую малую, меньше нельзя было. Почему – тоже узнаешь потом…

– Прощай, Костя! Позовешь – сразу приду. К тебе тоже, Гаврило, приду. Дал слово, возвращать не буду. Главное, что поверили.

– А ко мне придешь? – усмехнулся Лагутин.

– А кто ты сейчас?

– Председатель райисполкома, Сланкина не избрали. Уехал злой на весь мир.

– Не успел опоганить Шибалова, – вставил Устин.

– Здесь дело темное. Шибалову дали один год, хотя он вины за собой не признал. А ты хорошо выступил. Это, возможно, повлияло на судей. Два года – не срок!

– Для меня, Петро, – не срок, а Шибалова и такой приговор может надломить. Ну ин ладно. Перемелется, отстоится, жить будем. Прощайте! Кажется, впервые за всё время я спать захотел.

24

Наконец-то закончились годы разлуки с семьей. Устин возвращался домой. Будто бы в мире ничего и не изменилось. Хотя нет, изменилось. Умер Ленин. Эту весть даже многие заключенные встретили не без содрогания. Кое-кто плакал. У Устина тоже катились слезы. Почему? На этот вопрос Устин и сам себе бы не ответил. Просто было ощущение, что что-то рухнуло, да и жалко было мудрого, сильного человека. Устин не считал себя слабым и любил сильных. Он был один из немногих, кто смог не только познакомиться с трудами Ленина, но и получить разъяснения грамотного и умного Ивана Шибалова. Не раз за время своей скрытной жизни в тайге Устин бывал в его двухэтажном доме-крепости на Ноте-реке, не раз беседовали они вечерами в охотничьем зимовье или у таежного костра о гражданской войне и мировой победе пролетариата. Жгучая ленинская правда проникала в его сердце.

Заключенные имели возможность читать газеты, книжки. Устин довольно часто общался с Иваном Шибаловым и даже славно пел в самодеятельном хоре, который тот организовал. Заключенные выступали с концертами в клубах Спасска. Пели романсы и хоровые песни. Шибалов сам писал пьесы и играл Ивана Грозного, Петра I. Когда один из главных актеров вышел на свободу, Устин стал исполнять роль жутковатого и шельмоватого Меньшикова. На смерть Ленина Шибалов написал пьесу, в которой Устин должен был играть роль Керенского. Хотя этот образ был ему несимпатичен, и он отказывался, его уговорили. Пьесу отрепетировали, готовились выйти на сцену, но играть ее запретили: усмотрели некую идеологическую крамолу. На что Шибалов сказал: «Ну вот и всё. Отыгрались. Жди дворцового переворота. Читал статью Сталина о Троцком? Вот с этого и начнется».

Но все это уже было в прошлом, главное, что он идет домой, в родную тайгу. Пел песни, дурачился, как мальчишка. Жуткое прошлое позади. Свобода! Мирная жизнь, пашня, Саломея, дети и любимая тайга – всё это впереди.

Придет и скажет:

– Ну вот, я и пришел домой. Навсегда пришел.

Сокрушался, что ничего не известно о Журавушке. Наверное, он всё же погиб. Если бы был жив, то хоть как-то подал бы знать о себе. А Арсё? Тому что, он мог уйти к своим на Большую Кему или ещё куда.

Как ни спешил Устин домой, всё же забежал к Петру и Насте Лагутиным в Чугуевку. Обнялись. Рады, что прошлое перечеркнуто. Поговорили о том, о сём, пожалели неприкаянного Журавушку, невольно заговорили о политике.

– Россия набирает силу. Генсеком стал Сталин. Идет наступление на НЭП.

– Ну и что, Петро?

– Спешим построить социализм, только и всего. А базы для того строительства нет. Ладно, молчу. Прошли времена разговоров, кажется, начнутся времена действий.

– А как коммуны?

– Коммуны – дело скороспелое. Такую коммуну организовали уборковцы. Свели в кучу коров, телят, коней, ссыпали зерно и муку в один амбар. Будто пошло дело. Но скоро закосило. Тот не хочет работать, другой, глядючи на него, тоже перестал ломать спину. Кончилось тем, что съели всё и разбежались. Сейчас идут к нам и просят зерна, коровёнок. А где их взять? Я против таких коммун, они только подрывают веру в наши деяния. А с НЭПом мы торопимся, потому что Россия только начала набирать силу. Снова задумывается какое-то преобразование. Прав Иван Шибалов, с государственной машиной играться нельзя. Пошло дело – крепи его.

– Как дела Хоминых?

– Уехали в Сибирь. Кое-кто хотел конфисковать у них дом и разную живность, но я не дал. Они были с нами, чего же еще. Пусть устраиваются заново.

– Как Шибалов, одыбался?

– Нет, все время в тайге, ни с кем не общается. Приезжал я к нему, отказался разговаривать со мной, мол, с руководящими работниками говорить опасно. Хватит, мол, того, что было. Ушёл в себя. Народ к себе не подпускает, сторонится, даже боится, чтобы снова такое же не повторилось.

– Вот и молодец. Умение молчать, сейчас, пожалуй, самое главное. Я пошёл. Руководи мудро, так же, как это делал Шишканов. Забегай к нам.

На Приморской земле наступил, хоть и тревожный, но мир.

По тропе шел Федор Силов. Поседел мужик. Но шёл упруго, шёл быстро. Устин насторожился, хотел уйти с тропы, но тут же остановил себя: хватит от людей прятаться.

– Здорово, Устин! Как жив?

– Здорово, Федор! Жив твоими молитвами. Спасибо за заступу. Бегу домой, дышу таежным духом. Как ты?

– Осел на землю. Пашу и сею. Деньгу гребу лопатой, – хитро усмехнулся Силов. – Сельхозналог – дело не накла́дное, сдаем, излишки продаем. Сбывается ленинская мечта: сделать каждого мужика зажиточным. Разве что Афонька, что жену продавал, так и остался бедняком. Одно меня тревожит, что полжизни отдал рудам, а теперь никто ими не интересуется.

– Да, ты говорил уже. Тревога знакома. Как у тебя прошла партийная чистка?

– Едва удержался. Отца припомнили, убийство Ванина, карты геологические. Да ёкто бы говорил, а то ведь говорили-то враги мои, чтобы свести со мной счеты. Не по-душевному всё то, а по злобе. Уж так на меня наплели, что глянул я на себя со стороны – враг, враг всего рода человеческого. Ажно жутко стало, неужли я такой плохой? Приплели, что я убивал мирных корневщиков, с генералом Крупенским с одной чашки едал. А раз так, то и замашки у меня чуждые, генеральские. Хапуга, рвач. Астафуровы припомнили, как я у них отобрал рудное место и продал Анерту. И нутро-то у меня гнилое, не нашенское, не пролетарское, а самое что ни на есть беляцкое. Едва не выложил партбилет. Суть-то в том, что на ту чистку приходят не только партийные, но всяк, кто хочет. Вот и обливают грязью нас, коммунистов. Я против таких чисток. Пусть меня чистят большевики, а не всяк, кому вздумается. Так можно почистить, что, как говорится, и дитя с грязной водой выплеснуть.

– Сейчас не выплеснули, могут потом выплеснуть.

– Такого не должно случиться. Раз побаловались – и будя.

– Чего в наши края-то заходил?

– Как тебе сказать? Итъ я заполошный по части помощи людям. Ходил к вашим, чтобы отнести денег и гостинцев Саломее. Ты-то не будешь ревновать меня, как однажды приревновал Козин?

– Нет, Федор. Одно скажу, что зря ты такой добрый.

– А ты разве не такой?

– Вот и плохо, что мы такие. Но не будем жалеть.

– Был я недавно в городе, там настоящий тарарам. Работает вовсю Чосен-банк, создаются разные акционерные общества, словом, продаю-меняю. Видел Бринера, хошь знать, то даже обрадовался. Сам предложил ему свои услуги, мол, готов искать для него руды. Отказался, только и сказал, что успеть бы выкачать то, что есть на Тетюхинском руднике. Скоро, мол, так и так выгонят нас большевики. Напомнил ему о словах Ленина, что эта новая линия на несколько десятков лет обозначена. Отмахнулся и сказал, мол, хоть бы еще лет пять продержаться. В Горянку забегал. Посидели мы с братом твоим Алексеем и Макаром Сониным, повспоминали своих, попили медовушки, поговорили о том, что валко идет у нас жизнь. Пожалковали с дедом Сониным, что нет у нас разворота, сидим, как сычи за горами.

– Скоро и здесь будет колготно. Скоро начнут пилить у нас лес, какой-то купец образует акционерское общество.

– Радости мало, выпилят тайгу, зверя разгонят, – нахмурился Силов. – Вот рудники бы начали ставить – это уже дело. Колготно будет, но стране прибавка.

– Как там Козин живет?

– Хорошо жил. Вместе с ним мы партизанили. Потом он осел на землю, теперь его забрали в милицию, так партия приказала. Правит службу, прямо скажем, честно. Степана Глазова ты чуть знал, командиром партизанского отряда был, так вот он у Федора начальник. Тоже вроде худого не творит. Партийную чистку оба прошли без задоринки. Правда, выступали против него Гурин и Розов, но их голоса в счет не приняли. Оба стали купцами, а купцам у нас веры нет и не было. Правда, в партизанщину они помогали деньгами, хлебом, но воевать не воевали. Гурин и Розов – не разлей вода.

– Скажи кто десять лет назад, что, мол, Гурин и Розов будут друзьями, в глаза бы наплевал.

– Мир меняется, и люд меняется. Но они сделали доброе дело: образовали рыбацкую артель, ловят кету, симу, горбушу. Люд не без работы, и стране прибавка. Создали артели по заготовке морской капусты. Заводишко йодовый поставили. Опять же народ занят. Сюда ить много свежего народу подъехало. Когда в Поволжье народ дох с голодухи, то кое-кто смог прорваться сюда. Розов и Гурин не дали умереть им. Теперь те их почитают за отцов-добродетелей. Хотя эти отцы заставляют их работать от темна и до темна. Работа сезонная, дремать некогда. Сдают налоги и сельхозналоги первыми, чтобы никакой к ним зацепки не было.

– Не верю я этому НЭПу. Поначалу дадут затравку, а потом по мордасам.

– Нет. Ленин сказал, что НЭП – это серьезно и надолго, надо верить тому. Ежли так будет, то поднимется Россия.

– И буржуи вместе с ней?

– А что? Пусть поднимаются и буржуи. Затащим их скопом в социализм, пусть живут.

– Плевать тем буржуям на ваш социализм, им подай деньги и только деньги. Сказывал Журавушка, как Розов и твой отец наживались на корнях женьшеня в партизанщину.

– Не будем спорить, НЭП – поит, НЭП – кормит, чего же ещё желать надо? А там видно будет. Знамо дело, что социалистические хозяйства должны быть ядрёнее нэповских, но пока у нас не получается. Без Бринера совсем было заглох рудник – нет мастеров, маркшейдеров. Пришел – сразу все нашлись. Рудник заработал. Будем учиться у нэпманов, как говорил Ленин, рудники ставить, торговать, суда строить. Учиться надо. Вот и учимся. Поверь мне, что ежли так пойдет дальше, то мы скоро мир удивим.

– А почему бы тебе не образовать акционерское общество рудоискателей, а может быть, свой рудник поставить?

– Можно бы, но для этого нужна грамота, и немалая. Руды искать я могу, но быть президентом общества или еще кем-то, знаний не хватает. Ставить рудник? Что я знаю о рудниках? Верхушки, и не больше, меня любой мастер за пояс заткнёт, ещё и надсмеется. Рабочий класс этому учить надо, у капиталистов учиться надо, так нам говорил Ленин, так должны говорить и мы.

– Ты говоришь то, чем жив народ. Пойду. Спасибо за помощь! Когда-нибудь сочтемся. До свиданья!

Бежит домой Устин, торопит тропу. Тревожится снова за мир, за Россию. Правду сказал Шибалов, что те, кто живет дыханием России, кому она близка и дорога, долго не живут.

В Горянке всем заправляют Красильников и Селедкин. Сказал Лагутину Устин, мол, двоедушники они, враги народа и России. Тот ответил, что раньше были, как и ты был, но мир, мол, меняется, народ тоже меняется с миром. Живут оба тихо, дело правят хорошо.

Тихо. Не верит этой тишине Устин. Отец много порассказал про обоих. Если так, то все это у них в крови, а раз в крови, то и калёным железом не выжечь. Кто предал раз, тот всю жизнь будет предавать. Уходить надо из Горянки, хоть куда, но уходить. Эти двоедушники знают, что отец мог мне о них рассказать, поэтому сделают всё, чтобы сжить меня со света. Журавушку сжили…

Как ни спешил, не добежал до Горянки засветло. Прихватила ночь. А идти по тропе ночью… Кто ходил, тот знает: каждая веточка норовит в глаз ткнуть. Остановился на берегу Павловки, развел костер, сварил чай, наломал лапника, прилег и задумался.

Вот он, мир. Вот она, крыша мира, которую усыпали звезды. Большая крыша. Если под этой крышей будет мир и спокойствие, то и жизнь в радость. Люди расправят спины и начнут перепахивать сопки. Начнёт и Устин, шибко начнёт. Так, чтобы дети жили лучше, чем жил он, чтобы дети не знали, что такое война, даже сказов о ней бы не слышали, чтобы они не ранили души, не тревожили маленькие сердца.

И не верится, что под этой крышей совсем недавно шла страшная и жестокая война. Война как сон, только долгий и кошмарный…

Всхлипывала и стонала река. Вскрикивала и тревожилась тайга. Вдали ухал филин, предупреждая таежное население о своем выходе на охоту. Кто-то крался к костру, слышно было, как неизвестный зверь жадно втягивал в себя воздух, топтался на месте.

Тревога, кругом тревога. Тревога за Россию, тревога за свою судьбу, судьбу своей семьи. А чего тревожиться-то, все идет ладно. Устин, как только чуть передохнёт, так тотчас же уйдёт к морю, будет ловить рыбу, крючить капусту[86], жить промыслом, а не землей. Так вернее, так надежнее. Уйдет и от осевших не так давно в Горянке двоедушников, которые страшнее того, кто топтался за костром.

Шли ро́ем светлячки. Падали с неба звезды, крыша мира медленно разворачивалась. Уносила ещё одну ночь, слала новый день, а с ним новые тревоги.

г. Владивосток, 1974 год, апрель 27-го дня

Три романа незавершенной тетралогии Ивана Басаргина «В горах Тигровых»

«В горах Тигровых» – первом романе задуманной И. У. Басаргиным тетралогии, на протяжении десятилетий (1847–1879 гг.) прослеживается судьба династии русских бунтарей-пермяков Силовых – предводителей пестрой крестьянской вольницы, которые еще в середине XIX в., несмотря на трудности пути, преодолели тысячи километров от Урала до восточной окраины России и положили начало заселению и освоению таежных земель Приамурья и Приморья.

Главными героями второго романа тетралогии («Дикие пчелы», 1879–1914 гг.) стали потомки старообрядцев, ушедших в таежные дебри Сихотэ-Алиня в поисках спокойной и счастливой жизни. Благодаря общинной сплоченности, неустанному труду, установлению добрососедских отношений с другими переселенцами и коренными жителями этих мест они смогли быстро освоиться на новых землях.

Связующим звеном между людьми в романе стал сильный, умеющий отвечать благодарностью на добро, карающий зло полупес-полуволк Черный Дьявол (также называемый Шариком, Хунхузом, Бураном).

«Распутье» – третий роман тетралогии, охватывает период 1914–1924 гг. В нем отражена эпоха великих потрясений начала XX века, переломная эпоха войн и революций, тяжелое и смутное время, когда сын мог оказаться убийцей отца, но и в тяжелейших испытаниях людям удавалось выживать и сохранять честь и свои убеждения.

С жизнью переселенцев пересекается судьба полупса-полуволка Черного Дьявола, порой контрастирующая с корыстью и жестокостью людей.

Примечания

1

Анерт Эдуард Эдуардович (1865–1945) – горный инженер, геолог, автор труда «Богатства недр Дальнего Востока».

2

Взлобок – невысокое крутоватое общее возвышение местности.

3

Хунхуз – китайский разбойник.

4

Корневщики (корнёвщики) – собиратели корней женьшеня. И. У. Басаргин в одном из интервью делает ударение в слове «корневщики» на последнем слоге.

5

Панцуй – женьшень, корень жизни.

6

Бердана – общее название двух систем однозарядных винтовок под унитарный патрон центрального воспламенения с металлической гильзой и дымным порохом, состоявших на вооружении в Российской империи во второй половине XIX века.

7

Джангуйда – хозяин (лавки, магазина, предприятия).

8

В нетях – в неизвестности.

9

Гуран – распространённое на Дальнем Востоке и в Восточной Сибири название самца косули.

10

Отстой, скала-отстой – утес, скала или каменный выступ, на который можно вспрыгнуть или попасть по узкому гребню.

11

Даба – китайская грубая хлопчатобумажная ткань, крашенная преимущественно в синий цвет.

12

Хаули, Айжинь, Кваюнга – вероятно, герои варианта легенды о Куань-Юне, записанной В. К. Арсеньевым на территории современного Кавалеровского района. (См.: Арсеньев В. К. Собр. соч. В 6 т. Т. III. Владивосток: Рубеж, 2012. С. 53–62.)

13

Шабаркнуть – ударить.

14

Манзы – китайцы, проживающие в Уссурийском крае или временно пребывающие там на заработках.

15

Пиррова победа – победа, доставшаяся слишком высокой ценой.

16

Таяны (даяны) – денежная единица в Маньчжурии в начале XX в.

17

Боксёрское восстание (Ихэтуаньское восстание) – восстание в Китае (1898–1901 гг.) против иностранного вмешательства в экономику, внутреннюю политику и религиозную жизнь страны.

18

Здесь и далее сохранены орфография и пунктцация цитируемого документа.

19

Угоивать от «гоить» – холить, хранить, ухаживать.

20

Квонгульчи – уссурийская, или восточная, совка. В тихую ночь голос уссурийской совки слышен за триста-четыреста метров.

21

Проран – проход, брешь.

22

Банник – деревянная колодка со щёткой на древке для очистки канала артиллерийского орудия.

23

Шарба – уха.

24

Сутунок – короткое толстое бревно, обрубок дерева.

25

Бринер Юлий Иванович (1849–1920) – крупный предприниматель и общественный деятель Владивостока, купец 1-й гильдии, почетный гражданин г. Владивостока. Владел транспортно-грузовой компанией «Бринер, Кузнецов и К°», которая позднее выросла в крупную торговую фирму – Торговый дом «Бринер и К°»; вел разработку свинцово-цинковых руд в Ольгинском уезде, участвовал в создании Акционерного горнопромышленного общества «Тетюхе»; занимался земельными операциями во Владивостоке, являлся акционером Уссурийского горнопромышленного акционерного общества, был пайщиком спичечной фабрики А. Суворова и др.

26

Выскорь – буреломное дерево, вывороченное с корнем.

27

Прилавок – площадка ступенчатого обрыва с относительно ровной поверхностью.

28

Десятина – старая русская единица земельной площади. Применялось несколько разных размеров десятины, в том числе «казённая», равная 1,09 га.

29

Чёртово дерево – аралия маньчжурская.

30

Кумирня – небольшая языческая молельня.

31

Лапато (Лаобату) – дух гор, дух – хозяин охоты.

32

Шильник – молодой самец копытных с рогами-шилами, то есть рогами без отростков.

33

Нудить – надоедливо, назойливо, однообразно говорить о чем-либо, надоедать, докучать.

34

Ярыга – низший полицейский служитель.

35

Во время проведения реформы Московским поместным собором 1666 года под страхом анафемы было запрещено употреблять имя «Iсусъ» (Исус), следовало – Иисус, но старообрядцы до сих пор придерживаются древнерусского написания имени Христа.

36

Стара – жена.

37

Поскотина – изгородь, которой отделяется выгон (место, где пасется скот).

38

Боковушка (боковуха) – пристройка.

39

Заездок – рыболовное сооружение на реке (протоке, заливе) в виде перегородки.

40

Водогрейка – небольшое деревянное строение на железной дороге с котлом внутри, где пассажиры могли бесплатно брать кипяток.

41

Проспектор – разведчик недр, рудоискатель.

42

Масленников Иван Сергеевич (1885–1921) – житель Ольгинского уезда Приморской области. Учитель в поселке Ольга. Член РКП(б) с 1919 г. В марте 1917 г. был избран депутатом Владивостокского Совета. В 1919 г. арестован белогвардейцами и заключен во Владивостокскую тюрьму. В 1920 г. после свержения генерала Розанова был освобожден, назначен уполномоченным ДВР по Ольгинскому уезду Приморской губернии. Арестован белогвардейцами в Ольге в ноябре 1921 г., вывезен во Владивосток, где был зверски убит.

43

Лудьё (Лудео) – с 1972 г. река Кавалеровка.

44

«Кислая вода» – место выхода вод минеральных источников типа нарзан на поверхность.

45

Суханов Александр Васильевич (1853–1921) – статский советник, в течение ряда лет исполнял обязанности вице-губернатора, неоднократно исполнял обязанности губернатора Приморской области, был гласным городской думы. Отец Константина Александровича Суханова.

46

Лопотина – одежда.

47

Суханов Константин Александрович (1894–1918) – русский революционер, большевик, политический деятель, участник и один из руководителей революционного движения на Дальнем Востоке.

48

На юру – у всех на виду; на открытом месте.

49

Пошёл на росстань – сделал выбор и пошёл по своему пути.

50

Горянка – авторский топоним, в реальности – хутор Лужки (ныне село Нижние Лужки Чугуевского района Приморского края). Река Павловка – до 1972 г. река Фудзин.

51

КОБ – Комитет общественной безопасности. В марте 1917 г. КОБы и советы рабочих и солдатских депутатов были избраны во Владивостоке, Никольск-Уссурийске, Хабаровске и других центрах Дальнего Востока.

52

Кошева – легкие выездные сани с высоким задком, обитые рогожей или кошмой.

53

Плошка – жировой светильник.

54

Миссия Гувера – гуманитарная миссия АРА в Советской России («American reliefe administration»), занималась транспортировкой и распределением продовольствия в голодающих регионах России в 1921–1923 гг. Г. Гувер являлся её создателем и бессменным руководителем.

55

Хорват Дмитрий Леонидович (1858–1937) – русский генерал-лейтенант, инженер-путеец по образованию, в разные годы руководил различными участками железных дорог Российской империи, один из лидеров Белого движения на Дальнем Востоке.

56

Болдырев Василий Георгиевич (1875–1933) – русский военный и государственный деятель, российский военачальник, генерал-лейтенант. В 1918 г. – член Временного Всероссийского правительства Уфимской директории и Верховный главнокомандующий сухопутными и морскими вооруженными силами России. В 1920 г. командовал вооруженными силами и управлял военно-морским ведомством Временного правительства Приморской областной земской управы.

57

Семёнов Григорий Михайлович (1890–1946) – казачий атаман, деятель Белого движения в Забайкалье и на Дальнем Востоке, генерал-лейтенант белой армии.

58

Тирбах Артемий Игнатьевич (1892–1935) – русский военачальник, политический деятель эмиграции, генерал-майор белой армии. Служил в Особом Маньчжурском отряде, осенью 1918 г. возглавил его. В 1920 г. был начальником гарнизона посёлка и станции Даурия.

59

Лазо Сергей Георгиевич (1894–1920) – военачальник, участник Гражданской войны в Приморье, принимавший активное участие в установлении советской власти в Сибири и на Дальнем Востоке. В феврале-августе 1918 г. был командующим войсками Забайкальского фронта. С осени 1918 г. – член подпольного Дальневосточного областного комитета РКП(б) во Владивостоке. С весны 1919 г. командовал партизанскими отрядами Приморья. С декабря 1919 г. – начальник Военно-революционного штаба по подготовке восстания в Приморье. 6 марта 1920 г. Лазо был назначен заместителем председателя Военного совета Временного правительства Дальнего Востока – Приморской областной земской управы, примерно в это же время – членом Дальбюро ЦК РКП(б). 3 апреля 1920 г. Сергей Лазо последний раз выступил на заседании Совета рабочих и солдатских депутатов в Народном доме во Владивостоке. 5 апреля арестован и убит японскими интервентами.

60

Роберт Николас Максимилиан (Роман Фёдорович) фон Унгерн-Штернберг (1885–1921, прозвище «Кровавый барон») – российский военачальник немецкого происхождения времен Гражданской войны в России, генерал-лейтенант белой армии, видный деятель Белого движения на Дальнем Востоке. Георгиевский кавалер. Автор идеи реставрации империи Чингисхана от Тихого океана до Каспия.

61

Краснощёков Александр Михайлович (1880–1937) – российский социал-демократ, советский государственный и партийный деятель, участник Гражданской войны на Дальнем Востоке. В 1917 г. член Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов, председатель Никольск-Уссурийского обкома РСДРП(б), председатель Дальневосточного краевого исполкома Советов. В 1918 г. председатель Дальсовнаркома, руководитель штаба Дальневосточной армии. В 1920–1921 гг. член Дальбюро ЦК РКП(б) и Дальбюро РКП(б), председатель правительства и министр иностранных дел Дальневосточной республики (ДВР).

62

Центросибирь – Центральный исполнительный комитет Советов Сибири, ЦИК Советов Сибири) – руководящий орган Советской власти в Сибири и Дальнем Востоке, созданный 6 ноября 1917 г. на I Всесибирском съезде Советов в Иркутске 29.10–6.11 (н. ст.) 1917 г., действовал до 28 августа 1918 г.

63

ВСНХ – Высший совет народного хозяйства – наименование центральных государственных органов управления народным хозяйством в советских республиках и в СССР.

64

Кулинич Зиновий Федорович – член Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета (ВЦИК) РСФСР в 1918 г.

65

Дитерихс Михаил Константинович (1874–1937) – русский военачальник, участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. Один из руководителей Белого движения в Сибири и на Дальнем Востоке. Правитель Приамурского земского края в 1922 г.

66

Сакович Василий Васильевич (?—1932) – бывший штабс-капитан Русской императорской армии, кадровый офицер-артиллерист, член Военного Совета Дальсовнаркома. 11 июля 1918 г. решением Дальсовнаркома Сакович назначен главнокомандующим вооруженными силами Дальнего Востока и одновременно главкомом Уссурийского фронта. 31 июля 1918 г. под руководством В. В. Саковича красный Уссурийский фронт одержал первые победы над белочехами в Хвалынском бою, бою у Каульских высот и у Шмаковского монастыря.

67

Враштиль Виктор Владимирович (1885–1920) – офицер белой армии, в 1919 г. командир Конно-егерского полка в Приморье (в Никольске-Уссурийском), с октября 1918 г. полковник; зверски убит 18–19 апреля 1920 г. в районе станции Верино.

68

Миллионка – китайско-контрабандистский анклав в центре Владивостока в конце XIX – первой половине XX века.

69

Вольский Владимир Казимирович (1877–1937) – политический деятель конца XIX – начала XX века, член партии эсеров. Председатель первого антибольшевистского всероссийского правительства России (Комуч – Комитет членов Всероссийского Учредительного собрания), организованного 8 июня 1918 г. в Самаре членами Учредительного собрания.

70

Степанов Николай Александрович (1869–1949) – генерал-лейтенант, военный министр в правительстве А. В. Колчака.

71

Алексеев Михаил Васильевич (1857–1918) – русский военачальник, генерал-адъютант (1916). Активный участник Белого движения в годы Гражданской войны в России, один из создателей и Верховный руководитель Добровольческой армии.

72

Розанов Сергей Николаевич (1869–1937) – генерал-лейтенант, деятель Белого движения. С 18 июля 1919 по 31 января 1920 г. командующий Приамурским военным округом и главный начальник Приамурского края.

73

Лонись (лони) – недавно, в прошлый раз.

74

Забока – лесок вдоль берега речки.

75

Пулемёт «гочкис» – французский пулемёт, изготавливался фирмой, которая была основана американцем Бенджамином Гочкиссом.

76

Ян Сыровый (Сыровы) (1888–1970) – генерал-майор чешской армии; с августа 1918 г. по сентябрь 1920 г. командир Чехословацкого корпуса.

77

Оой Сигэмото – генерал-лейтенант, командующий японскими оккупационными войсками в Сибири и на Дальнем Востоке, сторонник атаманов Семенова, Калмыкова и сближения с казачеством.

78

Питаузы (кит.) – специальные мешки, сплетенные из веревки.

79

Луцкий Алексей Николаевич (1883–1920) – русский и советский разведчик, революционер, участник Гражданской войны в Сибири и Приморье. С февраля 1920 г. Алексей Луцкий вошёл в состав Военного совета Временного правительства Приморской областной земской управы в городе Владивостоке. 5 апреля 1920 г. арестован и убит японскими интервентами вместе с Сергеем Лазо и Всеволодом Сибирцевым.

80

Мельников Борис Николаевич (1896–1938) – в 1920 г. член Военного совета Приморской областной земской управы, в то же время член Приморского областного комитета РКП(б). Был арестован 5 апреля вместе с Лазо, Луцким, Сибирцевым, но 11 апреля 1920 г. освобождён и отправлен приморским обкомом на Амур. В марте – мае 1922 г. председатель Приморского областного бюро РКП(б).

81

Сибирцев Всеволод Михайлович (1893–1920) – революционер, участник Гражданской войны на Дальнем Востоке, борец за советскую власть. Соратник С. Г. Лазо. С марта 1918 г. секретарь исполкома Владивостокского совета. После свержения колчаковщины с февраля 1920 г. – член Военного совета Временного правительства Приморской областной земской управы. В апреле 1920 г. вместе с С. Г. Лазо и А. Н. Луцким арестован и убит японцами во Владивостоке. Двоюродный брат писателя Александра Фадеева.

82

Пшеницын Константин Федорович (1892–1937) – партийно-государственный руководитель. В 1920 г. работал в Военном Совете (г. Владивосток). Один из руководителей партизанского движения Приморья. В марте 1923 г. стал председателем исполкома Приморской губернии. 1923–1926 гг. – первый секретарь Приморского губкома РКП(б) – ВКП(б). Входил в состав Директората (коллегии) госполитохраны (в ноябре 1922 г. преобразована в полпредство ГПУ) ДВР и возглавлял отдел по работе с иностранцами.

83

Эверсман Михаил Михайлович (1868–1929) – русский государственный деятель, действительный статский советник, в 1919 г. военный губернатор Приморской области.

84

Краковецкий Аркадий Антонович (1884–1937) – эсер, деятель советских спецслужб. В ноябре 1919 г. вместе с Р. Гайдой – один из руководителей антиколчаковского восстания во Владивостоке.

85

Лабаз – помост на ветвях дерева или легкая постройка на высоких столбах, сделанная для охотничьих надобностей.

86

Крючить капусту – заготавливать морскую капусту (ламинарию) при помощи специальных приспособлений.

Content

Иван Басаргин
Распутье

О творчестве Ивана Басаргина

Часть первая. Августовские грозы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть вторая. Росстань

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть третья. На краю пропасти

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Часть четвертая. Отверженные

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Три романа незавершенной тетралогии Ивана Басаргина «В горах Тигровых»

Примечания