Василий Балябин

ГОЛУБАЯ АРГУНЬ

Светлой памяти моих братьев Дмитрия и Михаила,

погибших на фронте Великой Отечественной войны, посвящаю…

Автор

ГЛАВА I

Шумно и весело было в просторной избе Ивана Кузьмича. После четырехлетней разлуки вернулся из Красной Армии его старший сын Степан. Поэтому-то и собрались все Бекетовы к Ивану Кузьмичу отпраздновать возвращение служивого в отцовский дом.

Плотным кольцом сидели гости вокруг трех стоявших в ряд столов, обильно заставленных угощением. Поздравляли Ивана Кузьмича с гостем, а Степана — с возвращением из армии, чокались, выпивали, закусывали.

Пожилой, с окладистой черной, в густой проседи бородой, принарядившийся ради торжественного случая в синюю сатиновую рубаху и штаны с желтыми лампасами, Иван Кузьмич обеими руками держал поднос с пузатыми рюмками и обносил гостей водкой. Ему помогал младший брат Иван, прозванный Малым. В руках у него было два графина, из которых он усердно подливал в опорожненные рюмки и стаканы.

В кути, гремя ухватами и посудой, хлопотала мать Степана, спокойная, домовитая Надежда Петровна. Ей помогали невестки и жены младших братьев ее мужа. Они проворно подносили на столы все новые и новые кушанья. Престарелая бабушка Степана, всеми уважаемая Дарья Куприяновна, время от времени подходила поближе к столам, лишний разок взглянуть на любимого внучка и снова спешила в куть, чтобы хоть немного помочь Петровне.

Степан сидел в переднем углу. Защитная, с синими петлицами и такими же полосками на груди гимнастерка подчеркивала его воинский вид. Выше среднего роста, худощавый, но широкий в плечах, Степан походил на мать: такое же чуть скуластое лицо (предки матери были эвенки), такие же темнорусые, но по-армейски коротко остриженные волосы, прямой, правильной формы нос и серые умные глаза.

Рядом со Степаном сидели его закадычный друг — гармонист Федор Размахнин и двоюродный брат Степана — Бекетов Семен Христофорович. Широкоплечий, с огромными ручищами, Семен обладал большой силой. Вместе со Степаном и дядей Малым был он на гражданской войне в рядах красных партизан, и вот про него-то теперь и рассказывал Степан.

Однажды в 1919 году полк красных партизан попал под перекрестный орудийный и пулеметный огонь каппелевских и семеновских частей. Выручила единственная в то время партизанская батарея, состоявшая из трех полевых орудий. Удачными попаданиями, заставив замолчать одну за другой две батареи противника, она обратила в бегство кинувшихся в атаку белоказаков и, подавляя то тут, то там пулеметные гнезда противника, обеспечила успешное отступление полка. Но батарея и прикрывавшая ее сотня, в которой служили тогда Семен и Степан, попали в окружение. Сосредоточив огонь в одном направлении и, расстреляв до последнего все снаряды, батарее удалось прорвать вражеское кольцо. Но при переезде через мост небольшой речки у переднего орудия соскочило колесо. Сразу же остановилась батарея, а следом за ней и сотня. Все скучились, поднялась паника, все более усиливающаяся под беглым огнем белых. У застрявшего орудия, толпясь и мешая один другому, суетились батарейцы. Взяться за злополучное колесо могли только три человека, но сдвинуть его с места у них не хватало силы.

Вот тут-то и выручил всех Семен. Узнав в чем дело, он соскочил с коня, подбежал к застрявшему орудию и, оттолкнув одного из батарейцев, так подхватил колесо, что сразу же поставил его на место. От самого Журавлева получил тогда Семен благодарность.

— Что же ты, Сеньча, сам-то не рассказал нам об этом? — обратился к Семену сидящий напротив круглолицый, с подстриженной бородой и вислыми седыми усами, родной его дядя Михаил Кузьмич Бекетов, которого все звали дядей Мишей. — Ведь это поступок-то, можно сказать, геройский. По-прежнему ты бы за это крест получил.

— Забыл, дядя Миша, разве все-то упомнишь, — смущенно улыбаясь и краснея, отвечал Семен. Все больше чувствуя свою неловкость, он не знал, куда девать свои большие и неуклюжие руки.

— Чисто красная девушка! — восхищался Семеном сват Бекетовых Павел Филиппович Филюшин. — Не окажись Степана, так никто и не знал бы про его геройство.

От выпитой водки беседа за столом становилась все более оживленной и шумной, лица гостей раскраснелись и, как росой, покрылись капельками пота. Все громко разговаривали, спорили, смеялись, и трудно было понять, кто что говорил.

— Вот, сват, какие у меня племяннички-то, а?.. Любо посмотреть! — обняв Павла Филипповича, громко, словно глухому, говорил дядя Миша.

— Ну, что я могу сказать… — лепетал в ответ Павел Филиппович. — Ребята хороши… первый сорт…

— Бекетовска, сват, порода, бекетовска. Бекетовы, брат, везде первыми были и будут. Верно, сват? То-то… Это кто заслужил? — показывая рукой на висевшие рядом с божницей три георгиевских креста и две медали, все более входил в раж охмелевший дядя Миша. — Кто заслужил, я спрашиваю?.. А?.. Бекетов Иван… Кузьмич… Вон он, герой-то наш, похаживает с подносиком. Э… да что там говорить…

От полноты чувств дядя Миша вскочил на ноги, разгладил усы и, рубанув рукой воздух, зычным голосом запел:

Вспомним де-е-дов и отцов…

Эх, да ли нас, каза-а-ков, эх, молодцов…

И сразу же, как по команде, все дружно подхватили:

Эх, да ли весна кра-а-сная настала,

Япон вздумал вое-е-е-вать.

Пели все: и сидящие за столом, и женщины в кути, и Иван Кузьмич с дядей Малым. Пели с увлечением, с гиком, притопывая ногами, кто-то мастерски подсвистывал. И над всеми поющими, блаженно улыбаясь, возвышался дядя Миша, размахивая в такт песни руками, забыв, что в правой руке у него зажата вилка, на которой болтается жареный карась.

Степану надоело сидеть за столом. Он пробрался к порогу, за руку поздоровался с толпившимися там парнями и пока разговаривал с ними, петь перестали. Федор Размахнин сидел на табуретке, прислонившись спиной к печке и, до отказа разводя малиновые меха гармошки, лихо наигрывал «барыню».

В образовавшемся посреди избы кругу танцевало сразу несколько пар. Плясали живо и весело и так отбивали каблуками, что в окнах дребезжали стекла.

После пляски Семен крикнул, выходя на середину избы:

— Кончай, товарищи!.. Хватит… Ко мне милости прошу… Ко мне!..

Вскоре по широкой улице двумя шеренгами повалила веселая компания к Семену. В передней Степан, Семен и Афанасий Макаров громко запели:

Звонок звенит, и тройка мчится.

Несется пыль по столбовой;

На крыльях радости стремится

В дом отчий воин молодой.

Далеко позади всех, с трудом передвигая ноги, шли в обнимку Иван Кузьмич, дядя Миша и Павел Филиппович. Стараясь перекричать один другого, они на разные лады тянули:

На-а-аш това-а-арищ добрый конь,

Ша-а-ашка ли-и-ходейка.

Про-о-паде-е-ем мы ни за грош,

Жи-и-изнь на-ша-а-а копейка.

Гэй у гэй, э-э-э-х, не робей,

Жи-и-изнь на-ша-а-а копейка.

Недалеко от дома Семена Христофоровича Степан отстал от своих и поспешил к сидевшим на куче жердей парням и танцующим под балалайку парам.

Как только подошел Степан, замолкла балалайка, прекратилась пляска. Ребята повскакали со своих мест, окружили его и, наперебой приветствуя, шумно выражали свой восторг.

— Степан Иванович! Здравствуй! С приходом!

— Степа, служивый! Узнаешь? То-то! Ну, здорово, брат!

— Товарищ Степан! Красный казак! Здравствуй!

— Насовсем? Ну, паря, а мы уж тебя заждались.

— Здравствуйте, товарищи, здравствуйте, спасибо, — радостно улыбаясь, отвечал Степан на приветствия, крепко пожимая тянувшиеся к нему отовсюду руки.

За эти четыре года многие молодые парни и девушки настолько выросли и возмужали, что Степан их не узнавал. Только одну Варю Пичуеву признал он сразу.

Худенькой, стройной девушкой с лучистыми черными глазами запомнил Степан Варю, простившись с ней четыре года тому назад. А теперь перед ним стояла статная, полногрудая румяная красавица. Только большие черные глаза, по которым он и узнал ее, остались такими же и так же весело и задорно смотрели на него из-под густых, словно бархатных, бровей.

— Здравствуй, — голосом, который показался Степану необыкновенно приятным, ответила Варя на его приветствие. — С возвращением, Степан Иваныч.

— Спасибо, Варя, спасибо, — обеими руками пожимая ее руку, ответил Степан, отводя девушку в сторону и усаживаясь рядом с ней на жерди.

— Я уж боялся, что не увижу тебя сегодня, — радостно говорил он, любуясь Варей. — А как же ты выросла, похорошела!

— А ведь я думала, не узнаешь, — глядя прямо в глаза Степану, говорила Варя, обнажая в улыбке ровные белые зубы.

— А я как взглянул, сразу узнал… Ну, так как ты жила тут? Рассказывай, Варюша, все рассказывай.

— Да разве все-то расскажешь? Ведь четыре года прошло, не шуточки…

— И вот дождала, — перебил Степан. — И молодец, Варюша. А что, если бы я еще прослужил год-два, дождала бы?

— Обязательно, — блеснув глазами, уверенно заявила Варя.

Степан хотел сказать еще что-то и не смог, лишь крепко прижал к сердцу руку любимой девушки,

— Чувствуешь, как бьется? Варя, мне так хорошо с тобой, так радостно. Хочется тебе что-то сказать, а слова на язык не идут. Говори, Варюша, говори!..

Снова заиграла балалайка, возобновились танцы, молодежь веселилась, а они не замечали происходящего вокруг них веселья и говорили, держась за руки и любуясь друг другом.

Вдоволь наплясавшись, девушки стали звать Варю домой, но Степан вызвался сам ее провожать и, пропустив девушек вперед, привлек к себе Варю и в первый раз поцеловал ее в тугие, полные губы.

Уже кончилась гулянка. С песнями разошлись по домам гости. Пропели первые петухи. А Степан с Варей все еще сидели на скамейке около ее дома и в перерывах между поцелуями говорили и не могли наговориться.

ГЛАВА II

Утром вышел Степан за ворота своей ограды и, прислонившись спиной к столбу, взволнованно рассматривал прямые и широкие улицы родной станицы и знакомые с детства окрестности.

Вновь видел он перед собой любимую Аргунь, уходящую в голубую даль, ее бурые, заросшие тальником острова и ярко блестевшие на солнце торосистые льдины. Елани и пади были еще покрыты снегом, но солнцепеки и южные склоны сопок уже освободились от снега, там паслись коровы и овцы.

За Аргунью, чуть подернутые синевой, чернели зубчатые, покрытые лесом хребты и утесы. Там беспорядочно сгрудились китайские лавки-бакалейки и низенькие глинобитные фанзы. За ними на обширных огородах дымились подожженные кучи навоза, с громкими криками перелетали с места на место стаи галок и ворон.

Все оставалось по-прежнему на той стороне, только прибавилось к китайским фанзам множество землянок, которые тянулись по всему берегу и далеко за огородами. Жили в них — Степан это знал из отцовских писем, — пьянствуя и злясь на весь белый свет, белоэмигранты из вдребезги разбитой семеновской армии.

«Приютились тут, сволочи, под самым боком», — с невольным раздражением подумал Степан и перевел взгляд на дома и улицы родной стороны, но мало что изменилось и здесь.

Недалеко от Бекетовых по-прежнему подслеповато двумя маленькими оконцами смотрела в улицу старенькая избушка бабушки Саранки. Настоящее ее имя и фамилию многие не знали, не знал и Степан. Так же уныло клонилась набок старая изба многодетного бедняка Николая Ожогина, а на ее замшелой, зияющей дырами крыше, там, где полагалось быть трубе, торчало ржавое, с продавленным дном ведро.

Такие же избы и серые от времени заборы виднелись и дальше. Оконные стекла многих изб пестрели берестяными заплатами, и только кое-где из общей серой массы выделялись своим нарядным видом и тесовыми крышами дома и усадьбы богачей.

С дальнего края улицы послышался отчаянный скрип телеги. Степан догадался, что это едет за водой старик Евдоким Коренев, прославившийся на всю станицу своей скупостью.

Предположение Степана подтвердилось. По улице, ведя в поводу пегую кобыленку, двигался дед Евдоня. Одет он был все в тот же старый, пестреющий множеством заплат козлиный ергач{1} и облезлую барсучью папаху, в которых привык его видеть Степан еще в пору раннего детства. Поравнявшись со Степаном, старик остановил кобыленку и, приветливо улыбаясь, поздравил его с возвращением.

— Спасибо, дедушка Евдоня, спасибо, — поблагодарил Степан и спросил, как живется.

— Да что, брат, жизнь-то, она знамо какая у нас. Живем так себе — ни на себе, ни перед собой, — и старик заторопил кобыленку.

Снова на всю улицу заскрипела немазаная телега, словно жалуясь соседям на скупость своего хозяина.

Вот сейчас мимо нас

Коренев на чалке,

И Митроха на гнедке,

Пегануха в поводке…

вспомнил, улыбаясь, Степан им же сочиненную про Коренева песенку, которую много лет тому назад распевал он с друзьями ради баловства, проходя вечерами по улице мимо кореневской избы.

Степан постоял еще немного, посмотрел вслед скрипучей телеге и направился к избе Никулы Ожогина, возле которой, сидя на бревнах, разговаривали пожилые казаки.

Подойдя к старикам и уже здороваясь с ними, заметил полулежащего на песке богача Платона Васильевича Перебоева. Крупное, с большим мясистым носом лицо Платона обрамляла черная, с рыжеватыми подпалинами борода. Из-под лисьей шапки на Степана недружелюбно глянули бараньи, на выкате глаза.

Против Платона, на бревнах, в шубе нараспашку и папахе набекрень, сидел его брат Андрей, лицом похожий на Платона, только в бороде его было больше седины.

В прежние времена братья Перебоевы держали в своих руках весь поселок. Их боялись, заочно называли горлохватами, но выступать против них открыто не осмеливались, что скажут на сходке Перебоевы — тому и быть. Только гордые, с непокорным характером Бекетовы никогда не ломали перед Перебоевыми шапок, между ними была глухая, многолетняя вражда. Правда, к этому были еще и другие причины. Об одной из них и вспомнил теперь Степан, усаживаясь рядом со стариками.

Лет десять тому назад Иван Кузьмич, занимаясь между делами рыбалкой, стал замечать, что кто-то обкрадывает его ловушку. Чтобы проверить свои подозрения, встал он утром пораньше и поспешил на реку. Пошел не яром, как обычно, а обходя огороды с тыла, вышел на Аргунь, да так и ахнул: его переметы, воровато оглядываясь по сторонам, вытаскивал не кто-нибудь, а сам Платон Васильевич.

Постыдил тогда Иван Кузьмич Платона, отобрал у него украденную рыбу, но никому не сказал о проделке — не любил скандалов. Так бы никто и не узнал про этот случай, если бы не поругался вскоре Иван Кузьмич с братом Платона, Андреем. В тот же год в один из воскресных дней у школы собралась многолюдная сходка. Делили покосы. Прямо из церкви, принаряженный, с «Георгиями» на груди пришел на сходку Иван Кузьмич. Андрей Васильевич домогался на сходке, чтобы отдали им с Платоном Волчью падушку, славившуюся тем, что всегда росла там хорошая трава. Захватывать эту падушку им удавалось много лет подряд. Но на этот раз казаки заупрямились, а Иван Кузьмич прямо заявил, что это несправедливо и отдавать Волчью не следует.

Не привыкший к тому, чтобы ему возражали, обозленный Андрей набросился на Ивана Кузьмича и в сердцах обозвал, его голью перекатной.

— Я — голь, — вскипел, в свою очередь, Иван Кузьмич, — да не вор! Чужие переметы не высматриваю, как твой брат Плотка… — И тут уж Иван Кузьмич не вытерпел и при всей: сходке рассказал о случае с переметами.

Взбешенный Андрей кинулся было на Ивана Кузьмича с кулаками, но, увидав в толпе Семена Христофоровича, круто, довернулся и убежал со сходки под смех осмелевших казаков..

Встреча с Перебоевыми неприятно подействовала на Степана. Разговор не клеился, и он искренне обрадовался, когда Иван Кузьмич позвал его домой.

Дома уже сидели, поджидая Степана, дядя Малый и Семен Христофорович. Степан поздоровался с ними и рассказал, о встрече с Перебоевыми.

—  А ведь припомнил мне Андрей Волчью падушку, — отозвался на это Иван Кузьмич. — В гражданку-то наябедничал на меня атаману, тот и давай меня в подводах тиранить. Только приеду из подвод, не успею как следует очухаться, опять моя очередь подошла. Пошел я жаловаться к станичному атаману, а он на меня же и набросился: «У вас, у Бекетовых, сколько в красных ходит? Трое?» — Трое, — говорю. «Так за них тебя, старого черта, на воротах повесить надо, а ты еще ходишь жалуешься. Уходи, пока живой!» И все. И жаловаться больше некуда. Так вот и маялся я всю войну.

Позднее всех пришел унылый с похмелья дядя Миша. Вид у него был крайне страдальческий, но бокальчик водки, которым угостил Иван Кузьмич, его заметно оживил.

Большой неудачник, дядя Миша никогда не унывал. В отличие от всех Бекетовых, любил он похвастать и удивить слушателей диковинными рассказами из своей жизни,

В бытность на действительной службе страстно хотелось дяде Мише заслужить чин урядника или хотя бы приказного.

На беду он был неграмотный и как ни старался, начальство его не замечало. Так и прослужил дядя Миша все четыре года рядовым казаком. Уволившись со службы, решил он исправить ошибку начальников. Вдвоем с товарищем нашили они себе на погоны по три заветных лычки и таким образом произвели сами себя в старшие урядники. Героем ходил тогда по Раздольной дядя Миша, хвастал, что оставляли его на сверхсрочную вахмистром, «да вот своя сторона на ум пала». Но недолго пришлось пощеголять ему в урядницких лычках. Вскоре же вызвали его в станицу и станичный атаман, мало того, что снял незаконно нашитые лычки и обругал самозванцем, но еще надавал ему по шее и посадил на неделю в каталажку.

— Сегодня к нам Иван Евдокимыч Коренев придет париться, — сказал Степан.

— Неужели? — обеспокоился Иван Кузьмич.

— Да вон он уже идет, — подтвердил глядевший в окно Семен Христофорович.

Действительно, Иван Евдокимович вошел уже в ограду и, держа под мышкой огромный березовый веник, прямиком направился к бане.

— Вот черти-то его пригнали, — ругался Иван Кузьмич. — Не даст ведь попариться-то, сожжет, прямо хоть не ходи в баню.

— Ничего, — утешал его дядя Миша, снимая ичиги и предвкушая удовольствие хвастнуть своей крепостью к жару, — посмотрим еще, чей козырь старше.

— Да ты не с Иваном ли Евдокимычем хочешь потягаться? — изумился Иван Кузьмич.

— А что, думаешь, испугаюсь?

— Брось ты уж языком-то трепать.

— Ничего не треплю.

— Да мне-то что, — махнул рукой Иван Кузьмич, — свою шкуру жечь будешь. Да по мне ты хоть и после бани царапайся.

Когда Бекетовы пришли в баню, Иван Евдокимович уже распарил веник и, вылив на каменку сразу три ковша воды, полез на полок. Следом за ним, распарив веник в кипятке, ринулся и дядя Миша.

— Ну, конец нашему уряднику, — трясясь в беззвучном хохоте, говорил Степан дяде Малому.

— Так ему и надо, чтоб не хвастал, — чувствуя, что уже жжет уши, клонился ближе к полу Малый. — Смотри, что делают, на полу уже сидеть невозможно.

— Ну, как, Михайло Кузьмич? — покрякивая от удовольствия, спросил Иван Евдокимович. — Что-то вроде маловато.

— Давай, — еле живой, весь красный пробормотал, отдуваясь, дядя Миша, все еще надеясь устоять против Ивана Евдокимовича.

— Семен Христофорович, — попросил Иван Евдокимович, — будь добрый, плесни-ка там ковшичка два.

— О господи, твоя воля… Подожди, Сеньча, я вылезу в предбанник, там уж пережду. Сожгут… — и Иван Кузьмич на четвереньках полез из бани, а оставшиеся в бане растянулись на полу, поливая головы холодной водой.

Наконец, Иван Евдокимович напарился, слез с полка, окатил себя холодной водой и пошел в предбанник одеваться. А дядя Миша не выходил.

— Дядя Миша! — позвал, поднимая голову, Степан. Ответа не последовало. Дядя Миша, зажав в одной руке веник, лежал без движения.

— Угорел ведь, ей-богу, угорел, запарился! — крикнул в испуге дядя Малый, настежь распахивая дверь. Стащив при помощи Степана и Семена неудачливого парильщика, принялся отливать его холодной водой.

— Чтоб его лихоманка затрясла, — ругал Иван Кузьмич Ивана Евдокимовича. — И этот, наш хвастун, связался с ним. Ну что, дышит хоть он? Значит, ничего, пройдет… Вперед наука. Подложите ему веник под голову-то.

— Вздумал с. кем тягаться, — продолжал ворчать Иван Кузьмич, распаривая веник. — Он, намедни при мне с мельницы из Килги воз муки на себе привез. Конь-то у него распутался и убежал. Так он, чтобы не ходить за конем, сам запрягся и привез на себе весь воз. Вот поди да потягайся с ним.

Из бани дядю Мишу привели под руки.

— Фу ты, горячка свиная, — говорил он, опомнившись окончательно. — Голову мне прожгло. Надо было шапку надеть. Ну, будь-ка я в шапке, Ванька бы против меня не устоял.

ГЛАВА III

В субботу с самого утра Степан собрался ехать в волисполком, чтобы встать на военный и комсомольский учет.

Когда Степан в сопровождении отца вышел в ограду, где уже стоял привязанный к столбу оседланный конь, в калитке появился дядя Миша.

— Куда это собрался? — поздоровавшись, обратился он к племяннику.

— В волисполком, дядя Миша, — подтягивая заднюю подпругу, ответил Степан, — на учет вставать.

— Тоже додумались, горячка свиная, — доставая из-за пазухи кисет с табаком, недовольно проворчал дядя Миша. — Мало того, что лишили нас казачьего звания, а станицу назвали волостью, да еще и перевели ее в Ивановское. Как будто для смеху. Езди вот теперь туда к крестьянам на поклон из-за каждого пустяка.

— Теперь мы все равноправные граждане, — свертывая самокрутку, ответил Степан, — по социальному положению — крестьяне. А что волость от границы отдалили — это не беда. Плохо только, что здание бывшего станичного правления туда перевезли. Оно бы нам теперь пригодилось под народный дом.

— Нет, что там ни говори, а все-таки обидно, — не унимался дядя Миша. — Все время мы враждовали с крестьянами, а теперь, на тебе, сами крестьяне стали. Выходит, что ихняя взяла.

— Дураки были, вот и враждовали, — вмешался Иван Кузьмич, — видишь, о чем человек печалится: званья казачьего лишили! Подумаешь, беда какая! Что оно нам давало, званье-то это самое? Забыл, как за обмундировку батрачил, а? То-то и есть. Я вот так думаю: лишь бы жилось хорошо, а звать?.. Хоть горшком называй, только в печь не сажай…

«Нет-нет да и вспомянут старики про казачество», — улыбнулся Степан и, перекинув на шею лошади поводья, ухватился левой рукой за гриву, ловко, чуть коснувшись ногой стремени, вскочил в седло. За оградой он поправил под собой шубу, разобрал поводья и, дав коню волю, зарысил по улице.

Волисполком находился в самой средине села. В большой комнате с портретами вождей и множеством предвыборных плакатов на стенах за тремя, поставленными в форме буквы П, столами сидели секретарь ВИКа, седенький, с бородкой клинышком, старичок в очках с роговой оправой и два его помощника. Посетители толпились около столов, некоторые сидели на скамьях вдоль стен. Около двери, в полушубке, с сумкой через плечо и при шашке, дремал на табуретке отбывающий очередь рассыльный.

Степан попросил разрешения и вошел в кабинет председателя. Кинув руку к папахе, он поздоровался, назвал себя и подал документы.

— А направление от сельсовета где? — даже не взглянув на документы, сухо спросил председатель ВИКа Афанасьев.

— От сельсовета у меня ничего нет, — пожал плечами Степан. — Я даже и не знал, что нужна еще сопроводительная. Но вы посмотрите документы, там все сказано.

— Товарищ Дюков! — ничего не ответив Степану, громко позвал председатель.

— Я вас слушаю, — появился в дверях секретарь.

— Что же это за безобразие! — укоризненно покачал головой Афанасьев. — Опять такая же история: приезжает человек вставать на учет, а направления от сельсовета нет. Когда он пришел из армии: или вчера, или два месяца тому назад — ничего я не вижу.

— Я комсомолец и бывший красный партизан, товарищ председатель, и обманывать вас не намерен, — твердо выговаривая каждое слово, проговорил Степан, со все возрастающим чувством неприязни глядя на полное, с лихо закрученными кверху усиками, лицо Афанасьева.

— А раз комсомолец, так должен быть примером и не нарушать порядок, — повысил голос раздосадованный председатель и, обратившись к секретарю, строгим голосом добавил:

— Сегодня же по этому вопросу заготовьте циркуляр и разошлите с нарочным по всем селам, чтобы этой анархии больше у меня не было.

«Тебе бы переписчиком служить в станице, а не председателем ВИКа быть, чиновник проклятый!..» — со злобой подумал Степан и, забрав документы, пошел к заместителю председателя ВИКа Васильеву, который был одновременно и секретарем волостной коммунистической ячейки.

К радости Степана, заместитель председателя отнесся к нему совсем по-иному. Просмотрев документы, он искренне обрадовался появлению в Раздольной комсомольца избывших красных партизан.

— Вот… тебе… анкета, товарищ Бекетов… — медленно, с расстановкой заговорил он, еле отдышавшись от продолжительного кашля. — Заполни ее и посиди здесь немного… Я отпущу вот товарищей, чтобы они не ждали. Поставлю тебя на учет и поговорим о работе.

Пришедшие к Васильеву были в большинстве бедняки. Одни жаловались на то, что им не дают семян, другие пришли «хлопотать» насчет недоимки по дровам, узнать, какие им полагаются льготы по налогу.

Кашель все время мучил Васильева, и все-таки в перерывах между приступами он внимательно выслушивал посетителей й сразу же просто и понятно разрешал все недоуменные вопросы, давал советы, указания и распоряжения.

Степану бросилось в глаза, что крестьяне с удовольствием слушают Васильева и сочувственно качают головами, когда он, схватившись руками за грудь, дергается всем телом в приступах кашля.

— Укатается{2}, бедняга… — сидевший рядом со Степаном высокий казачина в рваном полушубке и заячьей шапке глубоко вздохнул и, обращаясь к Степану, тихонько добавил: —Чахотка у него, а теперь она, говорят, в беркулез перешла. А это уж гиблое дело. Вот корень начнет отходить и концы ему… А жалко, шибко жалко, человек-то он для нашего брата, бедняка, лучше и желать не надо…

— Литвинцев! — громко позвал Васильев.

— Я, — поднялся со своего места казачина.

— Что у тебя ко мне?

— Да что! — Литвинцев подошел к столу, снял с головы папаху и, положив ее вместе с рукавицами на стул, извлек из-за пазухи сверток бумаги. — У меня известно что, накопил вот этой муры за полмесяца и приехал сюда разбираться, что к чему. Писаря ваши мне прочитали, что тут понаписано, да на меня же и напустились. Скажи, пожалуйста, сводки какие- то требуют, списки, а где их возьму? Писаря мне не дали, говорят, не полагается. Поселок маленький… А сам я неграмотный.

— Ну кто-нибудь есть же у вас в поселке грамотный?

— Нету! Двое грамотеев были у нас — Яков Баченин да Василий Сарафанников, да оба ушли на заработки на прииск. И теперь мое дело хоть стой, хоть падай. Бумаги идут из ВИКа, а что там написано — не знаю.

— Ну, а как же вы семфонд засыпали?

— По рубежам.

— Как это по рубежам?

— А вот так. Привезет мужик хлеб сдавать, приемщик взвешает, выстрогает палочку и на ней сделает зарубки. Сколько пудов, столько и зарубок. Десятки пометит крестиком, а потом палочку расколет пополам, одну половинку отдает сдатчику, другую себе, вот и все. Мы и налоги так собирали. Нам это кажется просто, привыкли. А вот эти самые сводки да письма писать в ВИК — это уж нам не под силу.

С любопытством наблюдавший за разговором Степан понял, что Литвинцев — председатель сельсовета небольшого дальнего таежного поселка Сосновка. О том, что в Сосновке все сплошь неграмотны, Степан знал и раньше.

— Ну, а как же вы заседания сельсовета проводите, собрания граждан? — спросил он, придвинувшись поближе. — Ведь там же надо записывать, что решили, протокол вести.

— Собрания-то у нас кое-когда бывают, конечно, — ответил Степану Литвинцев. — А протоколов мы сроду никаких не писали и не пишем. А что, значит, вырешим, держим в памяти. Так оно у нас спокон веку ведется.

— Батюшки вы мои! — схватился за голову Васильев и, помолчав, горестно покачал головой. — Во всем поселке ни одного грамотного.

— Павел Спиридонович! — Литвинцев с видом виноватого переступил с ноги на ногу. — Уволь ты меня с этой должности, пожалуйста. Отпусти душу на 'покаяние. Пошли кого-нибудь заместо меня, грамотного. А из меня какой же председатель, одно горе.

— Вот уж напрасно, товарищ Литвинцев, — Васильев кивнул головой на стул. — Садись! Так вот, во-первых, тебя на эту должность выбрали, поручили тебе почетное дело — проводить в селе мероприятия партии, Советской власти. Нам поручили строить новую жизнь, вот и давай по-большевистски браться за дело. — И тут Васильев коротко рассказал, какие задачи ставят перед органами Советской власти на селе партия и товарищ Ленин.

— В первую очередь, — сказал Васильев в заключение, — надо раздать бедноте семенное зерно, проследить, чтобы оно было посеяно. Помочь им организовать спарки — супряжи для посева по два-три хозяйства вместе. Нужно добиться, чтобы они побольше засеяли. Это уже будет хорошее начало. А к зиме надо подготовить избу под школу, учителя вам пошлем. Учить будем так: днем ребятишек, вечером взрослых. И ты там подучишься.

— Да, да, это верно, — лицо Литвинцева расплылось в довольной улыбке. — Это действительно. Вот только теперь-то у нас плоховато, грамотея бы нам хоть немудрящего какого.

— Пока к вам прикрепим одного из наших коммунистов, товарища Кормадонова. Он к вам будет частенько приезжать и помогать в практической работе.

После окончания разговора обрадованный Литвинцев долго и благодарно тряс руку Васильева.

Последним к Васильеву пришел председатель Горбуновского сельсовета Мосюков, молодой еще человек с горделиво-важным видом. Он нес большой портфель под мышкой. Приехал он с отчетом за истекший месяц, но так как Афанасьев занялся составлением какого-то очередного циркуляра и приказал никого к нему не пускать, горбуновский председатель тоже пришел к Васильеву.

— Сейчас, Павел Спиридонович, я вам доложу все основательно… — достав из портфеля объемистую папку с надписью «Дело с отчетами», Мосюков развернул ее и приготовился читать исписанные красивым почерком листы.

— Обожди минутку, — положив руку на папку, осадил Васильев разошедшегося председателя, — ты этой своей писаниной не щеголяй, а расскажи мне о вашей работе попросту, на словах.

— На словах?! — недовольно поморщился Мосюков. Ему явно хотелось хвастнуть замысловато написанным отчетом. — На словах-то ведь так не расскажешь… — и, почесав рукой у себя в затылке, он нехотя начал свой немудрый доклад.

Сначала он рассказал, что полностью собрал недоимку по подворному налогу, что подводы в ВИК по трудгужповинности выставляют своевременно, и начал пространно объяснять, как он аккуратно и внимательно относится к циркулярам ВИКа, на какую высоту у них в сельсовете поставлено канцелярское делопроизводство. Чтобы доказать это, он снова развернул свою папку, намереваясь наглядно продемонстрировать писарское искусство.

— А где у вас мужики соль покупают? — совсем неожиданно спросил Васильев.

— Соль?! — удивленно переспросил озадаченный председатель.

— Ну да, соль, спички, керосин — все, что им необходимо в обыденной жизни.

— Кто же их знает… — развел руками Мосюков. — На базар ездят, там берут…

— На базар? А беднота, безлошадники где берут? Тоже на базаре? Хорошее дело: за фунтом соли идти пешком тридцать верст! Поневоле эти люди идут за границу, к китайским купцам, спекулянтам, а там их спаивают, всячески обжуливают и богатеют за их счет. Вот, если бы ты вместо этой писанины, — Васильев показал глазами на толстый портфель Мосюкова, — привез бы протокол общего собрания об организации у вас кооперативной торговли — вот это было бы дело, хорошее дело, которым вы и обязаны заниматься как представители Советской власти на селе. Но вы даже и не думаете об этом. Вы вместо живого полезного дела увлеклись пустой канцелярщиной. Вы даже семенное зерно не удосужились распределить среди бедноты до сего времени, а в посевную комиссию избрали кулака Нечупуренкова. Это для чего же? Для того, чтобы беднота осталась без семян, чтобы семена эти попали к спекулянтам? Нет, так не пойдет!..

Олесь с Мосюкова как рукой сняло. Смущенный сидел он, уткнувшись в свои бумаги. А Васильев, описав все «грехи» Мосюкова, подробно объяснил ему задачи, стоящие перед сельским советом, и за что он должен приняться в первую очередь. В заключение рассказал о хорошей работе Михайловского сельсовета, где председателем выбрали бывшего партизана, коммуниста Овчинникова.

— Вот с него ты и возьми пример. Это свое добро, — Васильев снова указал на бумаги Мосюкова, — отдай мужикам на курево н начинай работать по-настоящему. Через недельку я пошлю к вам или сам подъеду, проверим вашу работу на месте.

— Ну, теперь поговорим с тобой, товарищ Бекетов, — еле отдышавшись от очередного, особенно сильного приступа кашля, заговорил Васильев после ухода Мосюкова.

Из беседы с ним Степан узнал, какие трудности стоят перед коммунистами волости, а было их всего шесть человек. К организации комсомольских ячеек только что приступили. Положение осложнялось еще и тем, что волость находилась на самой границе. По ту сторону Аргуни живут белоэмигранты, преимущественно из активных белогвардейцев-казаков. Набеги на нашу сторону все учащаются. И если бы не бдительность наших пограничников, жизнь в пограничных селах была бы очень беспокойной. В этом году пограничные посты реорганизуются в заставы, пополняется личный состав, руководить ими будут опытные коммунисты-чекисты. В селах создавали боевые отряды ЧОНа{3} из коммунистов, комсомольцев и бывших красных партизан.

— Как только организуешь комсомольскую ячейку, создай отделение ЧОН. Будешь там командиром отделения. Приказ я вышлю. Вот у тебя будет уже актив, начинай проводить с ним политучебу, громкие читки газет для населения. Вот Документ в сельсовет о том, что ты уполномочен волостной партийной организацией представителем в посевную тройку. Добейся, чтобы семенным зерном, были обеспечены в первую очередь бедняки. Проверь, чтобы это зерно было действительно посеяно. Имей в виду, увеличение посева — наша первоочередная задача. Увеличить его должны главным образом бедняки и середняки. Как видишь, работы — угол непочатый, людей надежных очень мало, а сам я работник плохой… — и, держась рукой за грудь, Васильев виновато улыбнулся. Как ножом резанула эта улыбка по сердцу Степана.

— Лечиться же вам надо, Павел Спиридонович, — вырвалось у него, — пока не поздно.

— Боюсь, что уже поздно, — с глубоким вздохом покачал головой Васильев. — Заболел в такое время, что было не до лечения — война, а теперь вот и войны нет, и путевку дают на курорт… Но куда же поедешь, видишь, какая разруха кругом. Вот подналажу работенку, посмотрю, как ты Раздольную в советское русло направишь, тогда уж, если живой буду, так полечусь…

Солнце уже коснулось краем высокой, заросшей мелким березняком сопки, когда Степан, распростившись с Васильевым, выехал из ограды волисполкома. Сдерживая застоявшегося, замерзшего коня, он шагом проехал по широкой улице и только за околицей пустил его крупной рысью.

«Так вот какой он, Васильев, — думал Степан про секретаря волячейки, шагом поднимаясь на крутой и высокий, хребет, с вершины которого видно было Аргунь и приютившуюся у берега Раздольную. — Этот все, даже остатки своей жизни отдает делу партии, делу рабочего класса… На курорт он, конечно, не уедет, а так сгорит на работе…»

Дома Степана ждали друзья — Федор Размахнин и Афанасий Макаров. Пришли они звать его на вечорку.

Степан не без гордости рассказал друзьям о своей беседе с Васильевым и о том, что секретарь волостной партийной организации поручил ему организовать в Раздольной комсомольскую ячейку и отделение ЧОН.

— Ячейка у нас, можно сказать, есть, — закончил Степан. — Нас вот трое — это уже ячейку. Теперь будем агитировать, чтобы вступала в нее молодежи.

Когда Степан с товарищами пришли на вечорку, она была уже в полном разгаре. Старая большая изба бабки Бакарихи, слабо освещенная семилинейной лампой, тускло мерцавшей в табачном дыму, еле вмещала собравшихся в ней парней и девушек. В ожидании танцев молодежь лущила семечки, шутила, смеялась. Некоторые печи частушки. Почти все курили табак-зеленуху. Кто посмирнее и помоложе, толпились у порога; тут же шмыгали неугомонные ребятишки. Их то и дето выгоняли, но они, подурив на дворе, снова с шумом и гамом врывались в избу.

В заднем углу, на жерновах ручной мельницы и на гобце около печки сидели и степенно разговаривали молодые женатые люди, любившие от нечего делать потолкаться на вечорке, посмотреть, как танцует молодежь.

Посредине избы под гармошку непрерывно кружились танцующие пары, от топота ног гудели и содрогались стены.

В кути, на лавке, не обращая внимания на происходившее вокруг, вязала пестрый шерстяной чулок хозяйка избы, высокая и худая, как жердь, бабка Бакариха, для которой плата за вечорки была почти единственным средством существования.

Степан вместе со всеми пел, плясал с Варей, а в перерывах между танцами рассказывал молодежи, как в городах и селах Советской России организуется молодежь, как она учится, строит новую жизнь.

К концу вечорки Степан убедился, что желающие вступить в комсомол есть, а потому назавтра днем договорились созвать первое собрание молодежи. Собраться по предложению Федора решили у Терехи-мельника.

ГЛАВА IV

Терентий Якимов, которого все в Раздольной звали Терехой-мельником, жил на самом берегу Аргуни. Был он высок ростом, худощав, карие глаза смотрели кротко и слегка насмешливо, клочковатая с проседью бороденка казалась приклеенной ради шутки к его худощавому, с родинкой на левой щеке, лицу. На военной службе Тереха не служил. Еще в детстве он случайно обварил себе правую руку кипящей известкой, и с тех пор превратилась она в беспалую култышку.

Слывший в поселке большим чудаком, Тереха выделялся из среды станичников еще и тем, что жил, довольствуясь самым малым, с богатыми казаками держал себя независимо, и многие недолюбливали его за злой и острый язык.

Оставшись после смерти родителей круглым сиротой, Тереха так и вырос по чужим людям, нанимаясь то батраком, то пастухом.

Безрадостно прошла у Терехи молодость. Девки его не любили, и жил он бобылем. Только на 35 году жизни сжалившаяся над Терехой бабка Саранка высватала ему вдову разорившегося, сгоревшего от вина мельника. С тех пор и зажил он в просторной с высоким крыльцом и подклетью избе, которая с каждым годом все более клонилась набок. Он собирался со временем разобрать избу и переделать заново, а пока ограничивался тем, что подпирал ее каждое лето бревнами и слегами. То же самое проделывал он с заборами и плетнями своей обширной, но страшно запущенной усадьбы.

В хозяйстве у него имелась гнедая старая кобылица с отвисшим брюхом и черно-пестрая с обломанными рогами корова, которая почти никогда не доилась и вечно бродила по чужим дворам. Пользы от нее было мало, а неприятностей много. Редкий день не прибегали к Терехе разгневанные соседи жаловаться на прожорливую корову, которая в поисках пропитания не брезговала даже такими несъедобными вещами, как хомут и веревка.

Была у него и конная мельница; в отличие от всего остального хозяйства содержал он ее в полном порядке.

Были у помольщиков причины, заставлявшие отдавать предпочтение терехиной мельнице. В любое время могли они зайти к нему в избу погреться, попить горячего чаю из чугунка, всегда стоящего на железной печке, покурить или положить за губу молотого табаку, которым их охотно угощал Тереха. По ночам Тереха никогда не утруждал себя хозяйским доглядом за помольщиками, а крепко спал на теплой печке. В это время помольщики приезжали, уезжали и распоражались на мельнице, как хотели. Добросовестные, смолов свой хлеб, по собственному усмотрению отсыпали плату за помол в поставленный здесь для этого ящик. А жуликоватые не только ничего не платили, но даже выгребали из ящика весь Терехин доход. Находились и такие, которые, зная, что Тереха до утра не слезет с печки, припрягали к своим лошадям и его Гнедуху.

Беспробудно спавший Тереха все-таки иногда просыпался. Услышав, что мельница работает, он собирался пойти и узнать, кто там хозяйничает. Но стоило ему только опустить ноги с печки и почувствовать холод, как желание пойти на мельницу сразу же пропадало.

— Настасья, а Настасья! — гремел тогда с печки его голос. — Ты бы вышла хоть да посмотрела, кого это там черти принесли. Смелет и не заплатит ведь…

Но его Настасья спать была такая же охотница, как и он. Добудиться ее ему не удавалось. Тогда он успокаивал себя вслух:

— Да оно, положим, и не беда. Зайдет же человек погреться, тогда я и узнаю, кто он… — и, положив за губу табаку-зеленухи, он переворачивался на другой бок и блаженно засыпал. А утром, выйдя на крыльцо, Тереха убеждался, что от помольщиков и след простыл, и что они заставили поработать на себя и его Гнедуху: она стояла привязанная к столбу, до самых бабок покрытая куржаком, и зябко вздрагивала. Тогда обычно невозмутимого Тереху охватывали ярость и обида. Он зычно ругался и грозил, что под землей найдет бессовестного помольщика и расправится с ним. Продолжалось это до тех пор, пока не появлялся в своем дворе сосед Павел Филиппович Филюшин.

— Дядя Павел, — обращался к нему плачущим голосом Тереха, — ты не видел, кто это у меня ночесь молол? Ты посмотри только, что он с Гнедухой то, подлец, сделал! Надорвал, так и знай, надорвал. Вот гад…

Павел Филиппович начинал тогда ругать Тереху лентяем и лежебокой. А тот только виновато моргал глазами. Когда же Павел Филиппович уходил, он принимался обметать Гнедуху метлой и кричал приемному сынишке:

— Егорша! Да ты сдох там, что ли?

И когда на крыльцо выбегал одетый в настасьину дрелевую{4} кофту и рыжие терехины унты Егорка, он приказывал ему:

— Дай-ка кобыле ведро овса.

Иногда у Терехи подолгу жили квартиранты, которых он хотя и ругал, но поил и кормил без отказа. Одним из таких жильцов чаще других бывал пожилой горемыка-батрак Саша Черных, по прозвищу Бодожок. Целое лето батрачил он у раздольнинских богачей за харчи и одежду: денег ему, как правило, не платили, считая, что такому человеку, как Саша, они ни к чему. А как только у него появлялись деньги, он немедленно пропивал их в китайских бакалейках вместе со всей одеждой. После этого ему было стыдно возвращаться к хозяевам, и шел он к Терехе.

— Ты что же это, Сашка, совсем одурел! — напускался на него Тереха. — Докуда же я тебя кормить-то буду? Ты ведь мне ни сват, ни брат… Работаешь на Митрия Еремеича, а жрать ко мне идешь…

А Саша в это время благоразумно помалкивал, так как хорошо знал, что Тереха горяч, да отходчив. Не обращая внимания на его ругань, он садился на березовый обрубок и принимался чинить давно дожидавшиеся этого старые Терехины ичиги.

— Завтра же выгоню тебя к чёртовой матери! — грозился Тереха. — Выгоню, а к двери заложку приделаю и на ночь закрывать стану. Тогда запоешь у меня другим голосом…

Но Саша давно убедился в том, что Тереха никогда его не выгонит из своей избы, так же как никогда не сделает к дверям заложку. А когда Тереха окончательно затихал, Саша, в котором все еще бродил хмель, вдруг лихо запевал:

Что во сумрачной было горе…

Тереха покачивал головой в такт песни и, притопывая ногой, басом подтягивал:

В чи-и-стом-то поле было

Под гру… эх да под грушею…

Лежал мой-о-о-от милой на ковре…

Закончив петь, Тереха приказывал жене:

— Настасья, наладь-ка нам с Сашей чайку.

— Ты, Саша, может, утром по дрова съездишь, — лежа на печке, говорил Тереха, забыв о том, что обещал его выгнать и даже сделать задвижку к двери. — Дрова-то, паря, у вас выходят.

— Рукавиц у меня, дядя Тереха, нету, — отговаривался Саша.

— Мои наденешь.

— Да и шубы тоже нету.

— А доха-то моя на что? — повышал голос Тереха, и вопрос о поездке за дровами считался решенным.

— Дурак ты, Саша, — начинал обычно Тереха учить уму-разуму своего незадачливого квартиранта, — как есть дурак!.. Ты бы бесплатно-то не работал на богачей, брал с них, что полагается, вот и была бы копейка на черный день.

— А на что мне деньги? — удивлялся Саша. — Класть их мне некуда, считать я их не умею.

— Да как же это, куда тебе деньги? Да вот будь бы, к примеру, у меня много денег…

— А что бы ты стал с ними делать?

— Как его что? Сапоги бы Егорше купил, себе бы с Настасьей обнову… — и уже совсем тихо, мечтательно глядя в потолок, добавлял: — Да мало ли что можно купить… — и, положив за губу табачку, Тереха вскоре засыпал, посвистывая носом.

* * *

Когда Степан пришел к Терехе, там уже дожидались его, дымя трубками и папиросами, человек десять парней, в числе которых были Федор Размахнин и Афоня Макаров. Парни сидели кто на лавке, кто на гобце около печки, а кто и прямо на устланном соломой полу. Тут же находились и старики, дожидающие своей очереди на мельницу: Коваленко Кузьма Иванович, седоусый, с подстриженной бородой украинец. Служил он при царе в раздольнинской таможне надсмотрщиком, женился на казачке и остался в Раздольной навсегда; рядом с ним сидели на лавке здоровяк батареец Михалев Абрам Васильевич и сурового вида, с окладистой седой бородой, Аггей Овчинников — ярый противник всего нового. Единственный сын его находился в бегах за границей.

Степан вошел, поздоровался и сразу же обратился к хозяину:

— Дядя Тереха, разреши у тебя в избе собрание провести?

— Собрание?.. Не знаю, паря, что тебе и сказать… — колебался Тереха. — Поди, людно наберется, и солому всю в труху изотрут и печку своротят…

— Да нет, больше никто и не придет.

— Какое же это собрание? — удивился Тереха. — Одна почесь{5} — холостежь.

— А вот нам таких и надо. Собрание-то будет молодежное. Комсомол, дядя Тереха, будем организовывать.

— О-о-о! А это оно что же такое будет?

— Организация такая молодежная, как в Зоргодьской станице… Слыхал?

— А! Это на вроде этих, как их? Э… вот забыл.

— Коммунистов, — подсказал Федор.

— Да, вроде этого. Коммунистический Союз Молодежи, — пояснил Степан.

— Вот оно что значит. Ну, что же, делайте, мне избы не жалко.

— Эх ты, слабоум! — не вытерпел и напустился на Тереху дед Аггей. — А ты знаешь, кто это такие коммунисты-то? Вот то-то и есть. Ведь Степанка, говорят, и богу не молится, и ребят к тому же клонит. Антихристово племя! В библии сказано, что антихристовы слуги будут клеймо носить — звезду на челе, на лбу, значит, и на правой руке. А у него что на шапке-то, видишь, и на рукаве? — дед обвел присутствующих торжествующим взглядом. — Вот оно, как в карту бьет! Сходите-ка лучше к дяде Еграхе, послушайте, что он по библии обрисует, как на ладошке все выложит, что было и что будет. А ты, Степан, ребят зря не сомущай. Жили без этого и мы, и отцы, и деды наши, да бога хвалили, и теперь проживем…

— Вы-то жили, — задетый за живое, заговорил Степан, — а беднота, которая на вас век работала, как она жила?! Ты вот на одного заводил обмундирование, а наш дедушка на шестерых. Так как же им не быть бедняками? Они всю жизнь только тем и занимались, что заводили обмундирование да батрачили на вас, надрывались, как Саввушка, которого ты выгнал, когда он изувечился.

Дед только крякнул, яростно плюнул, сраженный веским доводом Степана.

— И ты, дед, нам не мешай, не агитируй… Хватит!.. — продолжал Степан. — Кабы меньше вас слушали, так меньше людей погибло бы. Из-за вас вот таких и к Семенову шли казаки, и теперь вон живут многие за границей. Все еще ждут Семенова с японцами… А мы хотим, чтобы не было ни бедных, ни богатых, ни нужды, ни горя. И мы этого добьемся.

Посмотрев с ненавистью на Степана, старик нахлобучил на глаза мохнатую шапку и вышел, сердито хлопнув дверью.

— Ловко ты его, Степан, поддел! — хохотал Федор. — Сразу на улицу позвало…

— Что, неправда разве?

— Правильно! Саввушка из-за него в могилу ушел. Некому было тогда веяться за Аггея, проучить за такие дела.

— Ну, ладно, ребята, начнем, — сказал Степан, усаживаясь за стол. Но пока Федор составлял список будущих комсомольцев, Степан в коротких словах ознакомил собравшихся с уставом и программой и объяснил, к чему стремится комсомол.

— Кроме того, — сказал он в заключение, — будем устраивать вечера молодежи, спектакли ставить в школе. Помните, у нас был один спектакль еще до войны? Тогда в нем участвовал станичный писарь, учителя и даже вот Кузьма Иваныч.

—  Да, да, — подтвердил Кузьма Иванович, — и теперь еще вспоминают про тот спектакль. Это дело хорошее. Будете ставить, так и я не откажусь, приму участие.

— Записалось у нас шесть человек, — продолжал Степан. — Кто еще надумал, милости просим.

— Я бы и записался, — нерешительно заговорил один, — да вот отца боюсь… Он ведь у нас такой, вроде старика Аггея. Со свету сживет…

— Старики-то одно… — заговорил второй. — Но еще и боимся мы. Кто его знает… Живем на самой границе. Как нагрянут оттуда, ну и калган{6}, комсомольцев в первую очередь угробят. Тебе-то все равно, раз ты ходил в красных. А ведь наше-то дело… ни за что пострадаешь… Нет, паря, мы уж погодим…

— Бросьте вы, ребята, паниковать! — выступил Федор Размахнин. — Волков бояться, так и в лес не ходить. Мы всей ячейкой вступим в ЧОН, получим винтовки, и пусть подскакивают тогда…

— Правильно! — поддержал его Степан.

— Разве мне к вам записаться? — неожиданно сказал батареец Абрам. — Как вы думаете? Винтовки-то дадут, так я шибко пригожусь.

— Вот уж не знаю, Абрам, как с тобой и быть… — заколебался Степан. — Организация-то ведь молодежная.

— Ну и что такое, — вступился за Абрама Размахнин, — принять надо. Человек бедняцкого класса и уж всегда за Советскую власть горой.

Комсомольцы дружно поддержали Федора. Усомнился лишь в нем Афоня Макаров:

— Вот только в том будет заковыка, — начал Макаров, — что он в белых служил, и тоже в батарее наводчиком.

— Брось ты, Афоня, — выступил в свою защиту Абрам, — много ли я в белых-то пробыл? Почесь, сразу же к партизанам подался. Я, брат, в германску-то у самого Кислицкого был лучшим наводчиком. У белых ни одного снаряда как следует не бросил, потому что жалел партизан. А у красных, спроси-ка Степана, по японцам как дерну, так и есть с первого снаряда. Или под Мациевской, все ухала батарея у белых, пока я не выехал со своим орудием. Первую ихнюю орудию покрыл со второго снаряда, а потом и остальные замолчали, так вот и посейчас молчат… А что касаемо насчет власти, так я, ребятушки, очень до ее привержен. Потому, что это есть самая правильная власть…

Наконец, решили принять Абрама.

— Пиши, — диктовал Степан, — Михалев Абрам Васильевич, 33-х лет, батрак.

В графе «Примечания» Федор, сам не зная для чего, сделал пометку: «Бомбардир-наводчик».

— Тогда и меня пиши, — присоединился к Абраму Кузьма Иванович. — Я вам буду помогать в спектаклях.

Его приняли без возражений. Федор записал в списке: «Коваленко Кузьма Иванович 42-х лет, грамотный, маломощный середняк».

Следом за отцом приняли в комсомол и его 15-летнего сына Иннокентия.

Секретарем ячейки единогласно избрали Степана. Поговорив о предстоящей работе ячейки, новые комсомольцы стали расходиться по домам.

ГЛАВА V

На второй день после организации ячейки Федор Размахнин пошел в сельсовет, куда, как они условились, должен был прийти и Степан.

Сельсовет помещался в бывшей поселковой сборне, в которой с давних пор устраивались общественные сходки. Это была старая, с провалившейся крышей изба в середине Раздольной. Неприглядная снаружи, еще более неприглядный вид имела изба внутри. Черные от печного и табачного дыма стены покрывали тенета, мохнатые от пыли, вдоль стен стояли давно не мытые длинные скамьи. Налево от порога занимала весь угол полуразвалившаяся печь-плита с вмазанным в нее для неведомой надобности котлом. Передний простенок был загроможден большим некрашеным шкафом с филенчатыми створками. Рассохшиеся створки никогда не закрывались вплотную, и в необъятном чреве шкафа посетители видели сваленные в беспорядке папки с делами и какие-то свертки бумаг. Залитый чернилами стол да висячая лампа над ним дополняли убранство избы.

Войдя в избу, Федор громко поздоровался и, окинув взглядом сидящих, понял, что Степан еще не пришел.

В сельсовете было людно. Федор подумал сначала, что идет заседание сельсовета, но вскоре убедился, что часть людей вызвали для взыскания недоимки по дровам и налогам, другие пришли узнать о семенах, третьи — послушать новости, побалагурить. Собравшиеся сидели на скамьях, а кто и просто на полу, сложив по-монгольски, калачиком, ноги. Все курили и громко разговаривали. В табачном дыму, как в тумане, виднелись сидящие за столом: маленький, с черной курчавой бородкой и лысиной во всю голову секретарь Протопопов и председатель Мамичев.

Не обращая внимания на говор и шум, секретарь что-то быстро писал, а председатель вызывал к столу недоимщиков. То и дело раздавались его сердитые выкрики, среди которых чаще всего слышалось: «Смотри у меня!..», «Давай гони! Я ничего не знаю…».

Мамичев был в длинной, до самых пят, шубе. Маленькие серые глазки в глубоких впадинах и крючковатый, нависший над рыжими усами нос придавали его худощавому лицу, с рыжей, давно не бритой бородой, хитрое и вместе с тем хищное выражение.

Когда вошел Федор, у стола стойл Архип Шубин, вековечный бедняк, известный в Раздольной, как хороший печник.

— Что же я поделаю, Иннокентий Михайлович, — виновато говорил Шубин, — сколько мог — сдал, а теперь вот и самому топить нечем.

— Ничего не знаю, а недоимку гони!

— Гони-то гони, Иннокентий Михайлович, — переминаясь с ноги на ногу, теребил Архип шапку. — Надо бы все-таки разобраться, нет ли тут какой ошибки. У меня одна хобыленка, да и та вот-вот копыта протянет. А дров на меня наворотили наравне с Коноплевым. Что же это такое?

— Да ведь на общем собрании постановили сделать разверстку на дрова по душам. Кто же виноват, что у тебя семья большая?

— И что за оказия такая? — недоумевающе раздел руками Архип. — Почему же это в Михайловском разверстку сделали по лошадям? Там всякие сборы больше со справных берут, а бедноте облегченье большое. А ведь закон-то, небось, одинаковый, — что у них, то и у нас.

— Эх, Архип, — укоризненно покачав головой, заговорил сидящий рядом с председателем Платон Перебоев. — Тебе-то уж стыдно быть недоимщиком. Сложил печь тому же Коноплеву, а он бы за тебя дрова сдал, вот и все. И председателю бы не надоедал, у него и без вас делов много.

«А ведь разверстка сделана неправильно. Надо сказать об этом Степану», — подумал Федор, с сожалением глядя на худощавую фигуру Архипа в стареньком, пестреющем желтыми и белыми заплатами полушубке.

Федор постоял еще немного, послушал пререкания председателя с недоимщиками и стал пробираться вперед.

В кутней половине избы было особенно тесно. Собрались там, в большинстве бывшие фронтовики и среди них известный в селе балагур Петр Чегодаев. Судя по тому, как часто доносился оттуда дружный смех, рассказывал он что-то веселое. Желая послушать, Федор пробрался поближе.

— Нет, брат, в пехоте народ был от нас совсем отменный, — рассказывал Чегодаев. — Там и городского люду много с заводов, с фабрик, с железных дорог, отовсюду. Ну и таких, более, значит, понимающих в политике немало, не то, что у нас в казачестве, темнота вековечная.

В семнадцатом году наш полк стоял на станции Джульфа, там же много было и пехотных частей. А митинги эти чуть не каждый день. Пригонят нас на митинг, смотрим, солдаты один другого сменяют, высказываются. На другого солдатишку посмотришь — цена-то ему три копейки с виду, а он, брат ты мой, как начнет крыть, так откуда что и берется. А мы, казаки, стоим, глазами хлопаем. Солдаты уж над нами и посмеиваться стали. «Что же это, земляки, из вас никто не выступит? — говорят. — Неужели у вас не наболело на сердце?» Ну, прямо-таки стоять стыдно…

И вот один раз хотели уж мы отказаться от митинга, а тут Афоньку нашего, Мурзина, дернула за язык нечистая сила. «Давайте, — говорит, — ребята, я сегодня выступлю, выскажусь». Мы сдуру-то обрадовались: выступи, мол, Афонюшка, выручи, милок, докажи пехоте, что и казаки, брат, не лыком шиты.

— О чем, — спрашивает Афоня, — сказать-то?

— Да поговори, мол, хоть насчет питания. Политика-то уж бог с ней. Кормят вот плохо, это нам больше понятно, надоволивают одной капустой. Вот насчет ее, проклятущей, и выскажись.

Приходим на митинг, все честь честью. Доложили там, что от нас желает высказаться казак. Солдаты даже обрадовались, кричат: «Просим!» А там уже объявляют:

— Слово имеет забайкальский казак 2-го Аргунского полка товарищ Мурзин.

Смотрим, наш Афоня уже на трибуне. Ну, брат ты мой, на вид-то он любо посмотреть. Парень здоровенный. Эти солдаты рядом с ним как ребятишки. Папаха на затылок, чуб на поларшина, борода ощетинилась. Мы просто налюбоваться не можем, радуемся: до чего же геройский вид, хоть на картинку рисуй. Оглянулся это он вокруг, провел рукой по усам, да как рявкнет! Голосище грубый.

— Товарищи!.. я… насчет… капусты… — и замолчал.

Все стоят, ждут. Афоня молчит, как воды в рот набрал, окаянный. Солдаты уж зашушукались. Что это за беда такая! Молчит, да и только. Давай мы ему маячить: «Говори, мол, хотя что-нибудь. Ведь и начал-то вроде ладно…» Молчит, глаза вытаращил. Так вот где стыд-то был! Стоял он, стоял, да опять как бухнет:

— Я… кончил! — и пошел с трибуны.

Взрыв хохота покрыл последние слова рассказчика.

— Ой, батюшки… этот высказался!

— Доказал… пехоте.

— Ой… уморил!

— Да ну тебя к чёрту, Петька, хватит!

— Ведь подвел, холера, весь полк, — выждав пока приутих смех, закончил Чегодаев. — Ну, мы ему и всыпали за это, всей сотней. Хорошо — перевели нас на другую станцию, а то от насмешек не знали, куда и деваться…

В это время в сельсовете появился Степан. Поздоровавшись и поговорив с обступившими его односельчанами, он прошел к столу, где сидел председатель.

— Вот что, товарищ председатель, — начал Степан, — мы организовали у нас в селе комсомольскую ячейку.

— Ну, что ж, дело хорошее, — необычно любезно ответил Мамичев. — Игнаха, дай-ка табуретку. Садись, товарищ Бекетов.

— Спасибо, — поблагодарил Степан, усаживаясь на придвинутую ему табуретку. — Теперь нам нужно помещение, чтобы устроить красный уголок. Там мы будем проводить громкие читки, беседы, учить неграмотных, разъяснять законы, постановления Советской власти.

— Это было бы дело, — сразу же зашушукались во всей избе.

— Конечно, это хорошо, — согласился Мамичев. — Но помещения-то у нас нет.

— Как нет? А дом беженца Солонова?Ведь он же пустует.

— Нет, это не подойдет, — вмешался, сидевший рядом с Мамичевым, Платон Перебоев. — Что вы, Степан Иваныч, взять у человека дом, а он, может, завтра появится и дом с нас потребует. Все может быть…

— Здорово! — удивился Степан. — Так вот о чем вы заботитесь, о врагах Советской власти.

— Это Петро-то Солонов враг? Господи ты боже мой, человек ни а, ни бэ, вечный хлебороб. Сбежал по глупости за границу, значит — враг и своему дому не хозяин? Нет, ты подожди минуточку, Степан Иваныч, дай досказать. Советская-то власть что говорит? «Мы, — говорит, — товарищи, вас врагами не считаем, хоть вы и ходили в белых по темноте вашей». Верно я говорю? — И Платон торжествующе посмотрел на всех.

— Так, значит, по-вашему, Солонов не враг? — кинув на Платона насмешливый взгляд, спросил Степан.

— По-моему, он дурак, и больше ничего: сломя голову побежал куда-то за чёртом в погоню.

— А за что этот дурак, этот ваш неграмотный хлебороб крест получил от атамана Семенова?

— Крест? — смутился Платон. — Ну и что же тут такого? Мало ли казаков кресты имеют. Вон и твой отец целых три получил.

— Мой отец, — повысил голос Степан, — получил кресты за то, что защищал родину, а этот гад за то, что помогал японцам воевать против родины. По-твоему выходит, это все равно. А потом, ты думаешь, мы не знаем, что он был в карательном отряде, людей расстреливал. Да еще и хвастал здесь пьяный, что он до самого пояса развалил шашкой раненого партизана. Жалко, что он вовремя скрылся. Мы бы ему тут домик построили.

— Ну, уж я тут не знаю, — чуть слышно пробормотал Платон и стал нервно теребить конец плетеного из шерсти пояса.

Мамичев, склонившись над столом, рассматривал какие-то списки. Степан, чтобы успокоиться, свернул самокрутку и закурил.

— Ну, так что, товарищ председатель, — пыхнув папиросой, снова обратился он к Мамичеву. — Значит, этот дом вы не хотите нам отдать, ожидаете Солонова?

— Да нет, не поэтому, — отрываясь от стола, заговорил Мамичев, избегая встречаться взглядом со Степаном. — Солонов, конечно, враг, да он из-за границы и не вернется. Но дело в том, что домом распоряжается волостной исполком. Надо его запрашивать. А потом толк-то какой — в доме ни окон, ни печей не осталось. Стены да стрелы{7}, полы и те повытаскивали.

— Надо отремонтировать, — не унимался Степан, — таким поселком только дружно взяться и готово!

— Ну, какой уж нынче ремонт, — Мамичев безнадежно махнул рукой. — Вон какая была лонись{8} засуха, народ, оборони бог, бедствует, у многих ни поесть, ни сеять. Так что надо повременить, товарищ Бекетов. Дело это не к спеху. Нельзя же людей утруждать. Время и так тяжелое.

— Нет, Иннокентий Михайлович, ждать мы не будем ни одного дня. Не даете вы нам помещение, ладно. Устроим красный уголок в Терехиной избе. Он нам не откажет.

— Ну, что ж, дело ваше, конечно.

— Теперь второй вопрос, — продолжал Степан, — как вы думаете раздавать семенное зерно?

— А что? — насторожился Мамичев. — Будем раздавать, и пускай сеют.

Степан заметил, как Мамичев с беспокойством взглянул на Платона, а тот, заерзав на стуле, сердито крякнул. И снова все затихло вокруг, но поняв, что разговор идет о семенах, все заговорили разом, у стола стало тесно от придвинувшихся людей.

— Мы, комсомольцы, — в упор глядя на Мамичева, громко сказал Степан, — хотим вам помочь в этом деле. У вас еще не создана посевная тройка, и вы, наверное, знаете, что в ней должен быть представитель партийной или комсомольской организации? Так вот, раз у нас нет партийной организации, волостная ячейка в посевную тройку выдвинула меня. Вот вам бумага от товарища Васильева.

Мамичев заметно побледнел и охрипшим голосом, с силой выдавливая из себя слова, глухо проговорил:

— Да нет… можно будет… — и уже громко добавил: — Только у нас комиссии и делать-то почти что нечего. Списки составлены, раздать, да и пусть сеют. Вот разве присутствовать при раздаче…

— В эту комиссию, — словно не слыша, что говорит Мамичев, продолжал Степан, — входят, кроме меня, председатель сельсовета и один человек от бедноты. Я думаю, что мы его сейчас же и выберем. Ведь тут собралась вся поселковая беднота. Давайте выберем представителя в комиссию.

— Предлагаю Абрама-батарейца избрать! — крикнул Федор, не дождавшись, что скажет председатель.

— Правильно!

— Лучше и не найти.

— Просим, — одобрительно зашумели вокруг.

— Ну вот, есть и третий член комиссии, — улыбнулся Степан. — Как, по-вашему, товарищ председатель? Одобряете? Товарищ секретарь, пиши протокол. Абрам, подходи, сядь к столу. А теперь разрешите ваши списки.

«Наша берет!» — ликовал про себя Федор.

— Иди, иди, Абрам! — легонько подталкивали сзади Абрама посельщики. — Раз выбрали, нечего куражиться.

— Дело-то, паря, взавяз пошло, вроде на нашу руку.

Степан бросил недокуренную папиросу и, в ожидании списков, достав из кармана красный с синим карандаш, принялся чинить его. Он словно не замечал, как волновался Мамичев, дрожащими руками перебирая в папке бумаги.

— Ну что за напасть, куда он задевался? — с плохо скрытым раздражением ругался Мамичев, не находя списка. — Не у тебя ли он, Микита, посмотри-ка хорошенько.

Наконец, список нашелся, и Степан вместе с Абрамом принялись его просматривать. Опять стало так тихо, что было слышно, как скрипел пером секретарь, шелестел бумагами председатель и нервно барабанил пальцами по столу Платон.

— Неправильно, — закончив просмотр списка, нарушил молчание Степан. — В список внесли почти сплошь весь по: селок, и всем записали по шесть пудов. Но разве так можно? Смотрите, Николай Ожогин — бедняк, семья одиннадцать, душ, семян ему записали шесть пудов. Бездетному Егору Ефимычу — тоже шесть пудов. Нет, товарищи, так не пойдет, — и, зачеркнув против фамилии Ожогина цифру 6, Степан записал 24.

— Ого! — удивился Мамичев. — Подожди, подожди, товарищ Бекетов, так тоже не годится. Прибавлять в списки хорошо, а вот где хлеб взять? Ведь его лишнего нету.

— Где взять? — с насмешкой в голосе переспросил Степан. — А вот где… — и тут же принялся вычеркивать из списка крепких середняков, а также тех, кто имел свои семена, одновременно вписывая беднякам вместо шести по 12, 18 и даже по 20 пудов.

Гул одобрения послышался вокруг. Поступок Степана пришелся беднякам по душе.

— Правильно!

— Верно! — слышались отовсюду одобрительные возгласы.

Мамичев и Платон сидели нахмурившись, бросая в сторону Степана злобные взгляды.

А Степан продолжал вычеркивать из списка одних и прибавлять семян другим. А когда дошел в списке до Платона, он с такой силой нажал карандашом, что прорвал бумагу.

— Ну, закончил! — зло прохрипел Мамичев. — А дальше что?

— Как это что? — переспросил Степан. — Утвердим на заседании сельсовета.

— А которым не дали, как? — все более раздражался Мамичев: — Думаешь, на этом и кончилось! Повычеркивал и ушел. А я теперь перед ними глазами моргай!

— Вот чего ты испугался, товарищ председатель сельского совета, — зло ответил Степан. — Тогда, если уж у тебя не хватает на это смелости, я с ними буду разговаривать, как член комиссии. Я их повычеркивал из списка, я и объясню почему.

— Объясняй и списки забирай эти с собой. Продолжай, раз начал, — окончательно разозлился Мамичев. — Выслуживайся! Думаешь, я не вижу твою политику? Все понимаю, куда метишь! Только ничего у тебя не выйдет. Меня и в уезде знают, да и не такие начальники как ты, по крайней мере.

— Ты что, пугать вздумал? — рывком поднялся Степан. Он заговорил отчетливо и громко: — Мне все равно, кто у тебя в уезде. Ты меня этим не пугай. Не из пугливых. А насчет политики, она у меня одна — политика партии. Я ее проводил и проводить буду. Партия бедноту в обиду не даст. Понятно? За это боролись четыре года и теперь не спасуем. Списки могу взять. У меня не затеряются. Все… Пошли, Федор.

Он надел свой остроконечный с синей звездой шлем, достал из кармана шинели серые «пуховые перчатки, подарок Вари и, попрощавшись, вышел в сопровождении Федора.

— До свидания!

— Спасибо, товарищ Бекетов.

— Дай тебе бог здоровья, — неслись им вслед негромкие, дружественные выкрики.

И сразу же следом за ними из сельсовета, громко разговаривая, вышли и остальные.

— Думали, что всего дела будет на час, а до самого вечера проканителились, — проговорил Степан, выходя на середину улицы. — Ну, куда теперь?

— Пойдем к Терехе, — предложил Федор.

— Пошли, — согласился Степан. — Договоримся с ним насчет красного уголка.

Солнце клонилось к западу. Снег на песчаных, унавоженных за зиму улицах давно уже стаял, и лишь кое-где у плетней и заборов лежал он рыхлыми кучками да белел еще между гряд в огородах.

В оградах размеренно шаркали пилы, глухо бухали колуны, с легким звоном стучали плотничьи топоры. Люди деятельно готовились к весне: налаживали плуги, сохи, бороны, ремонтировали телеги.

Во дворах ребятишки в колодах и старых лодках замешивали лошадям сечку, торопясь управиться пораньше, чтобы успеть еще поиграть в лапту.

Некоторое время Степан и Федор шли молча.

— Ну и разозлил ты сегодня нашего председателя, — засмеялся Федор. — Никак он этого не ожидал.

— Будут с ним еще битвы, — покачал головой Степан, — и как это додумались избрать его председателем?

— Лопатин за него горой стоял на выборах.

— Какой это Лопатин?

— Милиционером был у нас одно время. Коммунист, бывший красный партизан. Теперь он в уезде каким-то начальником.

— Это на него намекал Мамичев?

— Наверное. Этот Лопатин и расхвалил Мамичева на выборах в Советы: дескать, бедняк, красный партизан и настоял, чтобы его выбрали председателем.

— И никто не выступил против? — Степан даже остановился и, глядя на Федора, осуждающе покачал головой: —Никто не сказал, что этот «бедняк» всю свою жизнь контрабандой и спекуляцией занимался? Каким он партизаном был, я знаю. Как-нибудь расскажу тебе о нем.

ГЛАВА VI

Апрель подходил к концу. На Аргуни уже пронесло лед. Только на берегах, да на заросших пепельно-серым тальником островах лежат еще кое-где грязновато-белые громады льдин, занесенных сюда половодьем, они тают и, наконец, с шумом и легким звоном разваливаются, смешиваются с грязью.

С каждым днем все сильнее припекает солнце, оттаивает земля. Хлеборобы заканчивают последние приготовления к севу, вытаскивают из-под сараев бороны, плуги, ремонтируют сбрую… Еще не закончен трудовой день, а старики уже собираются на завалинах отвести душу в разговорах о прошедших и предстоящих работах, поделиться новостями, услышанными из газет, а чаще всего послушать рассказы старых казаков о былых походах и войнах. Время в разговорах летит незаметно, темнеет, а старики все сидят и сидят. Теплый весенний ветерок доносит до них с полей едва уловимые, но с детства знакомые запахи весны, ароматы оттаявшей богородской травы, рано цветущих подснежников, набухающей молодым соком вербы и горьковатый дымок весенних палов. Невидимые днем, эти палы застилали все вокруг густой пеленой дыма. Только ночью их было видно отчетливо; словно гигантские огненные змеи ползут они, извиваясь по ближним и дальним сопкам, то затухая, то ярко вспыхивая на залежах и делянах некошеной прошлогодней травы.

В один из таких вечеров по улицам Раздольной, как ошалелый, носился верхом на лошади младший брат Степана, двенадцатилетний Мишка.

Воображая себя заправским казаком-джигитом, он, чуть приподнявшись на стременах, слегка склонился вперед, молодецки выпятив грудь и далеко назад откинув правую руку с зажатой в ней нагайкой. Чтобы конь под ним горячился и выше держал голову, он слегка щекотал его нагайкой и в то же время, не давая ему воли, туго натягивал поводья.

Около избы Ннкулы Ожогина Мишка осадил коня и, увидев в толпе парней Афоню Макарова, подозвал его.

— Чего тебе? — подойдя ближе, спросил тот.

— На собрание к Терехе-мельнику мигом! Какие есть тут комсомольцы, всех забирай с собой.

—| А что там будет? /

— Васильев из ВИКа приехал, будет о чем-то рассказывать. Сейчас он со Степаном в сельсовет ушел Мамичеву нагоняй делать.

— За что?

— А я знаю за что? За дело, стало быть… — Мишка поправил на голове рваную шапчонку, тронул коня нагайкой. — Ну, так ты иди живее, там уж народу, наверно, полно, а я сейчас за Абрамом слетаю да еще кое-кого из наших позову.

На собрание кроме комсомольцев, в числе которых были Коваленко-отец и Абрам, немало пришло и стариков: тут были Иван Малый с Семеном Христофоровичем, Кирилл Размахнин и Чегодаев, Коренев и чудаковатый рябой Никита Натрушов.

На повестке дня был один вопрос: о состоянии и формах общественно-политической работы на селе.

Степан коротко рассказал о том, как комсомольцы проводят общественную и политическую работу на селе, как они организовали громкие читки газет в избе у Терехи и в сельсовете и даже на завалинках, там, где собираются по вечерам старики, и о том, как благодаря активной работе комсомольцев, членов посевной комиссии, было правильно распределено и роздано бедноте семенное зерно. Рассказал он и об организации отделения ЧОН, куда помимо комсомольцев вошли и бывшие красные партизаны-активисты.

— Плоховато дело обстоит с политучебой, — сказал Степан в заключение. — Опыта в этом деле не имеем, литературы подходящей нет. Народ у нас малограмотный, а двое чоновцев и один комсомолец — товарищ Кутепов — совсем неграмотны. Осенью, конечно, организуем ликбез, школу малограмотных и кружок политучебы. Думаем нажать на учебу как следует.

После Степана слово попросил Васильев. Он отметил достижения и недостатки в работе ячейки, сообщил собранию о том, что в Москве закончил свою работу XII съезд партии.

— Материалы съезда, — сказал он, — будут опубликованы в печати. Наша с вами задача — ознакомиться с ними на собраниях и неуклонно проводить их в жизнь. В тяжелый для страны момент собрался этот съезд. Мы переживаем голод и разруху, вызванные империалистической войной и интервенцией. Однако съезд отметил, что самое трудное теперь позади.

— Вот что сказал, подводя итоги НЭПа, вождь нашей партии, товарищ Сталин:

«В прошлом году мы имели голод, результаты голода, депрессию промышленности, распыление рабочего класса и пр. В этом году, наоборот, мы имеем урожай, частичный подъем промышленности, открывшийся процесс собирания пролетариата, улучшение положения рабочих».

Это определение товарища Сталина целиком подходит и к нашей области. Но наше положение, конечно, хуже, чем в областях центральной России, ибо мы отстали от них на целые пять лет. Советская власть у нас существует первый год.

Васильев рассказал о том, как в 1920 году была создана Дальне-Восточная республика, нечто вроде буфера между Советской Россией и находившимися тогда на Дальнем Востоке японскими интервентами. В создании такой республики трудящиеся Дальнего Востока видели лишь временную передышку. Откалываться от Советской России, от Родины, они не хотели и требовали ликвидации буфера и присоединения к Советам. К концу 1922 г. эти требования приняли массовый характер.

— 14 ноября 1922 года, — сказал Васильев, — правительство ДВР заявило о самороспуске, и Дальний Восток был воссоединен с Советской Россией. Таким образом, нынешний 1923 год является первым годом советизации Забайкалья, началом борьбы за восстановление разрушенного войной хозяйства области.

— Конечно, — говорил он, — время пока что тяжелое. Всюду — и в очень небольшой еще местной промышленности, сплошь состоящей из кустарных и полукустарных предприятий, на железнодорожном и водном транспорте, на рудниках и угольных копях, на золотых приисках — всюду царят запустение, разруха и голод. Налицо безработица. И в то время, как рабочие голодуют, появившаяся в области масса контрабандистов спекулирует хлебом, наводняет Забайкалье китайской мануфактурой, чаем и спиртом. Через контрабандистов пшеница, пушнина и золото с приисков уходят за границу, обогащая китайских купцов. Контрабандисты же являются и связными для шпионов и диверсантов, оставленных на нашей территории белыми и японской разведкой. Они же вместе с контрабандными товарами ввозят из-за границы и распространяют среди населения Забайкалья антисоветские листовки. Вся эта свора спекулянтов, кулаков, бывших белогвардейцев имеет одну цель: свержение Советской власти. Все они с нетерпением ждут скорого выступления Японии и атамана Семенова, а пока что вредят на каждом шагу, всячески раздувают недовольство, пророчат скорое падение Советской власти.

Более активные кулаки и белогвардейцы уже объединяются втихомолку в боевые группы, готовят коней, точат шашки. Из Трехречья то тут, то там появляются банды белоэмигрантов, совершают диверсии, убивают захваченных врасплох коммунистов и комсомольцев и исчезают так же внезапно, как и появились… И все-таки все старания контрреволюции не имеют успеха. Симпатии трудового народа на стороне большевиков, на стороне революции. Хорошо запомнил народ «порядки» белогвардейцев; он верит в правоту дела Ленина и, как в годы гражданской войны, уверен в победе и на трудовом фронте. Вот почему, невзирая на невероятные трудности, голодные, полураздетые рабочие идут добывать уголь, золото и олово, заготовляют лес, восстанавливают заводы, мастерские, железнодорожные пути, ремонтируют паровозы и вагоны, водят поезда. Везде чувствуется твердая, направляющая рука коммунистической партии. Везде на самых трудных участках в первых рядах идут коммунисты. На промышленных предприятиях, на рудниках, на железнодорожных станциях, в рабочих поселках, в волостях, где нет еще партийных комитетов, создаются коммунистические ячейки. Эти ячейки, а там, где их нет, отдельные коммунисты возглавляют борьбу за переделку деревни на советский лад. Разоблачая клевету врагов, разъясняя политику партии, декреты и постановления Советской власти, сколачивают коммунисты актив из бедноты и батраков, организовывают комсомольские ячейки, создают семенные фонды с целью увеличения посева маломощных хозяйств, создают кооперативы, ведут борьбу со спекуляцией и контрабандой, укрепляют пограничную охрану. Так постепенно, но верно, большевики Забайкалья пошли в наступление по всему фронту борьбы с разрухой.

Васильев закончил речь и на некоторое время воцарилась тишина.

— Ну, так что же замолчали? — Степан обвел глазами притихшее собрание.

— А мне можно? — сняв шапку, поднялся со своего места Никита Патрушов.

— Говори!

— Я вот только не знаю, что это будет, прения али как там по-вашему… Ну, в общем так: — Никита кашлянул в кулак, переступил с ноги на ногу. — Вот тут Федор высказывался, что, дескать, ребята наши в комсомол не записываются и в ЧОН, значит, то же самое, и Солоновский дом под комсомол нeотдают. Так вот я и хочу сказать, что все очень даже понятно почему… Живем-то мы на самой границе! А это, думаете, маловажное дело? Я вот недавно пригнал коней поить на Аргунь — ее уже ломать начало, а дело было в воскресенье — смотрю, на той стороне беженцы гуляют, пьяных много, человек пять стоят на берегу, грозят мне кулаками, ругаются. Один из них кричит: «Эй, ты, поди, комсомол? Передай, — кричит, — атаману вашему Степке, скоро мы до вас доберемся. Мы из вас кишки повыпустим». Так вот почему оно такое и происходит. Оно, конечно, власть эта большинству по душе пришлась. Бедноте особенно. Уважают они ее, а все-таки к сторонке жмутся, вперед-то выскакивать побаиваются. На уме-то у некоторых: «Кто ее знает, прояви тут активность, а как они и в самом деле оттуда нагрянут, тогда, известное дело, кому, кому, а активистам загодя гроб заказывай».

— Тоже вот и с контрабандой, — заговорил, даже не попросив слова, Чегодаев. — Они вон, контрабандисты, ездят скопом. Я один раз сам видел, ехал их обоз подвод в пятнадцать да верховых больше тридцати человек, и все оборужены с головы до ног, и даже два или три пулемета с ними. Попробуй, сунься их задержать? Чёрта с два! А потом я еще хочу то сказать, что борьба-то с контрабандой борьбой, а с товарами плохо. В магазинах-то у нас лишь пустые полки. Соли и то нет, а уж про аршинный товар и поминать нечего.

— Так что же, по-твоему, зря с контрабандой борьбу ведут? — с издевкой в голосе спросил Чегодаева Федор Размахнин. — Стало быть, от этих спекулянтов польза есть государству и рабочим, али как?

— Я про то не знаю, польза там или нет, — махнул рукой Чегодаев, — а я к тому говорю, что ежели бы не китайский товар, без штанов бы люди ходили. Мы-то здесь, пожалуй, домотканной обойдемся, а как на приисках рабочие?

— Хватит тебе, — сердито одернул Чегодаева Иван Малый, — будешь тут до петухов лясы точить. Надо о деле говорить, видишь, там партия порешила скорее хозяйство восстановить, заводы пустить в ход, чтобы у нас не контрабандное, а свое все появилось: и товары, и соль, и чай, и сахар, и всякое там другое удовольствие. Вот нам и надо помогать партии все это поскорее наладить. А ты тут о домотканных штанах толкуешь, а у самого диагоналевые с лампасами лежат в ящике, новехонькие.

— Наша теперь задача, товарищи, — сказал в заключение Степан, — немедленно приступить к изучению решений съезда и, конечно, проводить их в жизнь. А то, что богачи и белоэмигранты пытаются пугать, нас, это их пустые хлопоты… Мы — представители свободной, многомиллионной страны, и смешно было бы, если бы мы напугались угроз кучки бандитов, выброшенных нами за пределы нашей Родины. Теперь в отношении спекулянтов-контрабандистов. Все мы знаем, что везут они к нам из-за границы, главным образом, спирт, без которого мы вполне можем обойтись. А что они от нас везут за границу, здесь нам Васильев говорил, да мы и сами знаем хорошо. Если бы все золото, пушнина, хлеб — все, что они вывозят за границу, пошло бы в наш государственный карман, мы скорее бы восстановили наши фабрики и заводы. Скорее бы и в магазинах товары появились. Ясно, что контрабанда для нас — большое зло, и с нею мы должны и будем вести самую беспощадную борьбу.

После собрания Васильев засобирался ехать дальше, в Горбуновку. И как ни отговаривал его Степан, разбудил ямщика, велел ему запрягать лошадь.

— И что за нужда ехать в такую темень? — все еще отговаривал Степан Васильева, когда тот уже сидел в набитой сеном телеге. — Ночевали бы у нас, а утром пораньше уехали, и спокойней было бы и теплее.

. — Нет, нет, к утру мы будем уже в Горбуновке, — решительно заявил Васильев, — дядя Софрон уже выспался, а теперь, пока едем тихонько до Горбуновки, я усну. Тулуп у меня теплый, спать на ходу привык. Завтра днем поработаю в Горбуновке, собрание проведу, а после собрания опять в дорогу. Утром в воскресенье будем в Нерзаводе, как раз выходной день, жену попроведаю, она у меня в больнице лежит, но пишет, что стала поправляться. Эх, брат, какое письмо я получил от сына… — голос Васильева зазвучал по-иному, словно потеплел, согретый отеческой любовью. — Он у меня в Чите, в железнодорожных мастерских слесарем работает. Активист парень, тоже секретарь комсомольской ячейки. Пишет, как они там ячейкой устроили воскресник. Здорово у них получилось: они в этот воскресник не только молодежь, стариков-то вовлекли. Эх и поработали, пишет, на славу, от Укома благодарность за это получили. Оставил бы я тебе это письмо, да надо матери показать, ее порадовать. А насчет воскресника тебе здесь тоже надо попробовать, школу отремонтировать или вот красный уголок, что вы задумали, тоже хорошее дело. Ну, бывай здоров! Нажимай на проработку решений съезда, до свидания. Поехали, дед.

ГЛАВА VII

По-прежнему бедно жили Бекетовы. В этом году полевые работы Иван Кузьмич поручил Степану, но и сам не остался без дела. Строили они артелью на погранзаставе новую конюшню, ограду и другие хозяйственные постройки. Этот заработок Ивана Кузьмича был большим подспорьем для семьи.

Сеять Степан спарился с дядей Малым. На трех лошадях Степан с младшим братом Мишкой пахал, а Малый на двух — боронил. Сеяли вручную.

Степан с радостью принялся за работу. За четыре года военной службы стосковался он по крестьянскому труду. Крепко держась за чапыги подрагивающего на гальке плуга, весело покрикивал он на лошадей и полной грудью вдыхал свежий воздух полей.

А вокруг, на межах, на еланях и сопках, в яркозеленой траве с голубыми островками остреца, щедро рассыпало лето роскошные узоры цветов. Тут и красные сережки саранок, и нежно-голубые колокольчики, и розовые бутоны марьиных кореньев, малиновые с белым посередине шляпки лютиков, желтые головки мака и полевой лилии. На высоких желтых бутанах{9}, становясь на задние лапки, тявкали тарбаганы. Где-то высоко, невидимые глазом, заливались жаворонки.

— Казаки на пашню, казаки на пашню, бабы за яичницу, — передразнивал жаворонков Мишка. Борясь с одолевающей его дремотой, он то пел песни и частушки, то передразнивал птиц и тарбаганов, то рассказывал что-нибудь Степану или перекликался с дядей, который тут же боронил свежую пахоту.

— Ты, Мишка, табаку положи за губу, — советовал дядя Малый, когда, съехавшись около межи, они остановились, чтобы дать отдохнуть лошадям, — сразу спать не захочешь. Я, когда был маленький, всегда так делал. Пахали мы с дядей Спирей, и вот, как начну клевать носом, он остановит коней: «Ну-ка, Ванька, положи табачку, сон как рукой снимет». И верно, положу — и спать неохота. Вот и привык. Да и не один я, а все так учились класть за губу табак.

— Ну зачем ты, дядя, советуешь ему такую гадость, — с отвращением возразил Степан. — Бороться надо с этой дичью, а ты ее проповедуешь. Не слушай, Миша. Лучше уж, если спать захочешь, спрыгни с коня, да и пройдись немножко.

— А по-моему, так ничего тут плохого нету, — не сдавался Малый, усаживаясь рядом со Степаном и доставая из кармана табакерку. — Даже лучше, чем курить. Видал, что курильщики из мундштуков выковыривают, когда чистят трубку? Вот уж, действительно, гадость. Змея пропадет, если ей рот помазать этой штуковиной.

Открыв деревянную крышку, он захватил двумя пальцами щепоть молотого, чуть влажного табаку и с видимым удовольствием положил его за левую щеку.

— Вот и все, — продолжал Малый. — Нет, паря, у нас раньше в казачестве это шибко было принято. Бывало, в походах захочешь курить, надо бумаги разживаться, завертывать ее на ходу, надо спички, да еще не скоро зажжешь, если ветер. То ли дело молотый: на любом аллюре достал из табакерки, положил за губу и сиди почиркивай.

— У тебя даже зубы почернели от этого добра, — поморщился Степан.

— А это еще лучше, самый хороший зуб — смолевый, как у доброго коня.

Все засмеялись, а Малый продолжал:

— Ну, ладно, ребята, — отдохнули, хватит. Сегодня надо будет поднажать, чтобы завтра к обеду закончить, да будем переезжать на устье, поближе к дому.

В первый же день, как переехали на ближайшее поле, Степан прямо с пашни собрался домой.

— Газеты почитаю старикам на завалинке сегодня, — ответил он на вопросительный взгляд дяди.

— Дело неплохое, — согласился с ним Малый. — Но только читать-то их можно, я думаю, и на пашне. В полдень посылай за ними Мишку и читай. Народу на стану много. Вечерком бы у огня — разлюбезное дело, и я бы послушал с удовольствием.

Степан промолчал и заторопился домой. Четыре дня он не видел Варю и теперь его неудержимо влекло к ней, как будто не видел он ее многие недели.

Когда Степан подходил к дому, солнце еще не' закатилось. От домов и построек на землю ложились длинные тени. По улице гнали стадо овец, за ними степенно вышагивали коровы; подгонявшие их прутиками девочки-подростки звонко перекликались между собой.

— Манька-а! Пеструху нашу видела?

— Нет!

— Вот волчица-то, никогда сама не придет.

С дальнего конца улицы с берестяным туеском в руках, с удочками и переметом на плече дед Коренев шел на Аргунь рыбачить.

Дома были бабушка и мать. Петровна только что подоила корову и сквозь маленькое сито процеживала молоко. Бабушка сидела в сенях около стола и вязала чулок.

— Здравствуй, Степа, здравствуй, — увидев Степана, обрадованно заулыбалась бабушка. — Иди, иди поближе, я на тебя хоть посмотрю ладом. Все приехали?

— Нет, бабушка, — кричал в ответ Степан (бабушка плохо слышала). — Я один пришел.

— А что такое?

— Да переехали мы на Усть-Луговую. Вот я и пришел попроведать.

— A-а. Ну хорошо. Робите-то дородно{10}. Ну, слава богу. Надюша, корми скорее Степу-то, голодный, небось.

— Ничего, ничего, мама. Управляйтесь да все вместе и поужинаем.

Он сел около стола рядом с бабушкой и, не отнимая у нее своей руки, которую она, положив себе на колени, тихонько и ласково гладила своей жилистой, с узловатыми, сухими пальцами рукой, громко разговаривал с ней и с удовольствием оглядывал скудную, но дорогую и близкую его сердцу обстановку.

Летом Бекетовы завтракали, обедали и ужинали в сенях, дверь которых была почти всегда открыта. Посередине сеней стоял все тот же большой с точеными ножками и дубовой столешницей стол. Все так же вдоль стен стояли широкие скамьи, а в углу — обитый пестрой жестью сундук, покрытый ковриком из разноцветных лоскутков. На задней стене вбито несколько зубьев от бороны, на которых висели железный с цепями в мелких витых колечках безмен, старинный дробовик-кремневка, охотничья натруска{11} с порохом, дробью, кремнями и пыжами, длинная витая нагайка и шашка в обтертых, порыжелых ножнах. Висит она тут, по всей вероятности, с той поры, когда Иван Кузьмич вернулся с японской войны, и если ее когда-либо и брали, то вешали обратно на то же самое место.

Сердитым пришел с работы Иван Кузьмич. Степан сразу же догадался об этом по его гневно сдвинутым бровям и суровому, исподлобья, взгляду.

— Здорово, — коротко бросил он Степану, войдя в сени. — Что приехал-то?

Степан рассказал.

Иван Кузьмич сердито снял с ног ичиги, бросив их в угол, сел у другого конца стола.

— Да брысь ты, чтоб тебе подохнуть! — зло выкрикнул он, сталкивая с колен кошку. — Навадилась тут каждый раз! Вот возьму за ноги да трахну об угол, так будешь знать.

— Господи, — вздохнула Петровна, — сам же приучил, а теперь кошка стала виновата… Совсем, надо быть, из ума выжил.

— Замолчи ты, не досажай, крапива! Тут и без тебя тошно.

«Что это с ним?» — подумал Степан, не догадываясь, что отец недоволен именно им.

Петровна собрала ужин, и все молча принялись за еду.

— Ну так что, уходить от нас задумал? — необычно сурово заговорил Иван Кузьмич, отодвигая от себя стакан.

— Уходить? — переспросил удивленный Степан. — Никуда я не собираюсь уходить.

— Да как же это никуда? Ведь, говорят, на дочке Василия Яковлевича женишься и в дом к нему уходишь. А нас куда, стариков? Или теперь не нужны стали? Вырастили, можно и по шапке…

— Откуда ты это взял? — спросил Степан. — С какой стати пойду я в дом? Нужен он мне с его богатством, как прошлогодний снег.

— Мне все уши прожужжали, что уходишь!

— Ну, мало ли что там говорят, да особенно про нас, про комсомольцев, только слушай.

— Жениться-то на ней все-таки думаешь?

— Думать-то думал, — смутился Степан, — но, однако, ничего не выйдет. Венчаться она настаивает в церкви, а я не хочу.

— А что же тут плохого, Степа, — вмешалась Петровна. — Кабы повенчаться, так еще лучше.

Зачем же? Я человек неверующий, антирелигиозные беседы провожу, и вдруг поеду венчаться! Нет, ничего не выйдет.

— Мне все равно, — махнул рукой Иван Кузьмич. — Бoгaя не отрицаю, ну, а попам-то тоже не шибко верю. А уж вот насчет невесты надо обдумать.

— А что же тут думать-то? Раз полюбили друг друга.

Девушка она хорошая. ^

— Да не в том дело, что кобыла бела, а в том дело, что не везет, — не унимался Иван Кузьмич. — Мне вот не глянется, что она из богатого дома. Начнет тут куражи наводить да богатством своим корить.

— И что это ты за человек! — снова заговорила Петровна. — Посмотришь вон, люди радуются, если невеста из богатого дома, а у нас все как-то не по-людски. Ну, пускай бы привела в приданое две-три коровы. Так разве это лишнее? Все бы зажили полегче.

— Нашла облегченье! Про Аграфену-то забыла с Андреем, а? То-то и оно. Тот также вот позарился на богатство, да и выхватил себе ведьму носатую, прости ты меня, господи, ругать-то ведь грех покойницу. Уж как я его отговаривал. Брось, говорю, Андрюха, не зарься на чужой капитал. Жить- то тебе не с коровами. Ты, говорю, посмотри кого берешь: она на корню вся высохла, зазвенит, если по ней стукнуть. А нос-то! Уж, действительно, на двоих рос, да ей одной достался. Так ведь не послушал и мучился с ней, пока не умерла. А злющая-то какая была, оборони бог. Этих сковородников об него обломала, так ежели бы их все собрать, ползимы бы протопили избу. Хоронить стали ее, бабы плачут, а я, грешник, думаю: «Да ладно, что тебя бог скоро прибрал, лежи уж ты там, земля тебе пухом. Хоть Андрюха-то отдохнет…» Вот тебе и богатство. Так же и тут может случиться. Да оно и понятно: человеку, привычному к привольной жизни, разве поглянется в нашей нужде? Чего там говорить! Нет уж, надо рубить дерево по плечу, чтобы и она нас не чужалась, и мы ее.

Иван Кузьмич достал из кармана кисет, набил табаком самодельную из березового корня трубку и задымил.

Уже выйдя на крыльцо, Степан услышал, как в разговор вступила бабушка. Она совсем по-иному поняла Ивана Кузьмича. Степан на минуту остановился и, улыбаясь, слушал их разговор.

— Так что же, она уж, видно, шибко бедна? — допытывалась бабушка.

— Да нет, не бедна, — кричал Иван Кузьмич. — Господи ты боже мой, — продолжал он тихонько, — этой опять разъясняй. Иди ты, — крикнул он Петровне, — пореви хоть ты с ней, растолкуй, что к чему, у меня и так уж голова болит.

«Вот интересно, — думал Степан, выходя на улицу, — в одной семье и все по-разному. И отец тоже чудак, думает, легко отказаться от такой девушки… Вот только ее упрямство меня злит. Затеяла обязательно венчаться. Ну, нет, у меня тоже настойчивости хватит. Какая бы ты ни была, а позорить себя перед комсомолом не согласен».

На бревнах у Никулы Ожогина, где Степан всегда встречался с Варей, сидели девушки, двое низовских парней, и несколько подростков. Но Вари среди них не было. Степан посидел с ними, покурил и пошел на улицу, где жила Варя. Дорогой он встретил Фильку-гармониста.

— Сходим на низ, — предложил Степан. — Дойдем до бабки Бакарихи. Там, может быть, девки сидят на завалинке.

— Пойдем, — согласился Филька.

Когда они подошли к новому с тесовой крышей дому Василия Яковлевича, Степан запел:

Играй, тальяночка моя,

Сегодня тихая заря.

Сегодня тиха зоренька,

Услышит чернобровенька…

В конце улицы они повернули обратно, и, еще не доходя до дома Василия Яковлевича, Степан увидел у ворот беленький платок Вари.

— Ждет! — толкнул его локтем Филька. — Ну, ты оставайся, а я пойду.

***

…Степан вернулся на пашню, когда уже совсем рассвело, на небе угасали последние звезды, на востоке ярко полыхала заря и в пади стало отчетливо видно пасущихся лошадей и быков.

На таборе весело пылали костры, около них у телег и палаток, кучками и в одиночку чаевали хлеборобы.

Перейдя речку, Степан умылся холодной ключевой водой, подошел к своей палатке и, поздоровавшись с дядей, сел у разостланного на земле мешка, где Мишка расставил деревянные чашки, разложил ломти ржаного хлеба и поставил котел с горячим чаем.

Дядя Малый сидел рядом и на перевернутой кверху дном большой деревянной чашке крошил сочный полевой чеснок. Искрошив чеснок, он собрал его в чашку, пересыпал солью и принялся растирать ложкой до тех пор, пока он не стал влажным от собственного сока.

Покончив с чаем, Бекетовы стали запрягать, а с табора уже разъезжались в разные стороны упряжки соседей. Когда они подъехали к пашне, взошло солнце, а с соседних еланей доносились монотонные выкрики пахарей, им вторили погонщики быков.

Пахали на самой ближней елани. Перед ними, как на блюде, раскинулась Раздольная. В сплошную серую массу сливались дома и усадьбы, среди которых выделялись тесовые и цинковые крыши богачей. Из труб белыми клочковатыми столбами высоко тянулся дым. Слышно было, как пели петухи, лаяли собаки, а на желтеющей новыми постройками погранзаставе, где работал в артели Иван Кузьмич, стучали топорами плотники. Где-то заиграл в рожок пастух дядя Миша, и на луг из крайней улицы пестрой цепочкой потянулись коровы.

Аргунь ниже Раздольной делала крутой поворот к востоку и виднелась во всю свою ширину, сверкая и переливаясь на солнце, словно расплавленное серебро.

Ночью прошел обильный дождь, и теперь от свежевспаханной, пригретой солнцем земли струился легкий пар.

Степану очень хотелось спать, и как только остановились на отдых, он лег на влажную, теплую землю и сразу же заснул. Разбудил его дядя Малый.

— Ты это что же, парень, газеты-то, верно, всю ночь читал? Вставай, а то простынешь на сырой земле.

Степан проснулся, зевая и потягиваясь сел, прислонился спиной к плугу и снова вспомнил вчерашний разговор в сенях с отцом, темную улицу, встречу с Варей.

«Вот чёртова девка, — думал он, — заладила свое венчаться, как будто кто ее агитирует на это дело. Ну, нет, девушка, по-твоему не будет. Еще раз поговорю, не согласится, значит, все», — и, искренне желая укрепиться в своем решении, сам того не замечая, решительно заявил вслух: — Кончать надо.

— Да ты что это, в своем уме? — удивился Малый, по- своему поняв Степана. — Все люди еще пашут, а мы кончать! Для чего же отдыхали-то? Нет, пока загон не кончим, выпрягать не будем.

— Нет, это я пошутил, — усмехнулся, поднимаясь с земли, Степан. — Садись, Миша, поехали.

Допахав загон, Бекетовы распрягли лошадей и поехали на стан. На самой середине елани все еще работали Тарасовы дочки. В отличие от всех посельщиков, у середняка Петра Романовича Тарасова всю мужскую работу выполняли его дочери. Зимой они ездили за сеном и дровами, а весной пахали, боронили и даже сеяли вручную не хуже любого мужика.

Степан поехал прямо через пашню Тарасовых. Девушки пахали на трех парах быков. Старшая, Настасья, шла за плугом, средняя, Евфросинья, погоняла быков.

— Цоб, Мишка, ближе! — по-мужски покрикивала Настасья.

- Цобе, рябый!.. Ц-о-о-б… — вторила ей Евфросинья. Не видя подъезжающего сзади Степана, помахивая кнутом, она весело напевала:

Воробей ты, воробей,

Маленькая птичка.

Мой миленок большевик,

А я — большевичка.

— Правильно, Фрося! — подъехав к ней, громко оказал Степан. — Большевиков, значит, любишь?

— А чего мне их не любить-то? — оглянувшись на Степана, бойко ответила Фрося. — Цоб, Ванька!

«Хороша девушка!» — подумал Степан, любуясь стройной фигурой Фроси. Ее румяное, загорелое лицо показалось ему очень привлекательным. Простая рабочая одежда сидела на ней как-то особенно ловко и даже красиво — и плотно облегающая высокую грудь голубая кофточка, и черная дрелевая юбка, и пестрые из бараньей шерсти чулки, и даже олочи{12} на ногах из самодельной дубленой кожи.

«Вот про кого сказал Некрасов: «Во всякой одежде красива, ко всякой работе ловка», — подумал Степан, а вслух сказал:

— Почему же в комсомол не вступаешь, Фрося?

— Плохо агитируешь, — подзадорила она Степана. — Даже Варю свою сагитировать не можешь, а уж нас-то и подавно. Свадьба-то скоро у вас?

— Когда у чёрта мать умрет, — усмехнулся Степан, — а у нее еще и голова не болит.

— Рассказывай, так я тебе и поверила. Цоб, Цыган, прямо!.. А мы уж на девичник к ней собираемся.

— Рано, Фрося, рано. Ты ведь тоже, говорят, замуж выходишь в Воробьевку.

— Здорово пожелал! — Фрося презрительно пожала плечами. — Что я за казачка, если пойду замуж за крестьянина?.. Цоб, Ванька!

— Это, Фрося, неправильно. Ведь они такие же граждане, как и мы.

— Сравнил тоже… Они и одеваются не по-нашему, и на коне сидят, как чучелы. Да ну их… Я бы там с тоски пропала. У нас одна Аргунь что стоит, любо-дорого посмотреть.

— Вот про Аргунь сказала верно.

Доехав до края, девушки остановили быков и стали распрягать их. Степан шагом поехал на стан и снова услышал за собой звонкий, задорный голос Фроси:

Что нам каменны палаты,

Мы в холщовых проживем.

Что нам парни с Воробьевки,

Мы казаков наживем.

«Молодец девушка! — невольно с восхищением подумал о ней Степан. — Надо втянуть ее в комсомол».

В этот вечер Степан домой не пошел. Еще днем, когда пахари, пережидая полуденный зной, отдыхали, забившись от жары в палатки и под телеги, он послал домой Мишку за свежими газетами. А вечером вслух читал их, сидя у костра.

В газете «Забайкальский крестьянин» был опубликован декрет об едином сельскохозяйственном налоге. Новость эта заинтересовала всех, и вокруг Степана образовался большой круг из работавших на пашне.

Степан прочитал декрет и передовицу, в которой подробно разъяснялось, какие льготы по налогу получали бедняки и среднее крестьянство. Затем, прочитав инструкцию о новом налоге, Степан сделал приблизительный подсчет, на кого и сколько будет начислено налогу.

— Хорошо, паря, очень хорошо, — восхищался сидящий рядом со Степаном Лаврентий Кислицын. — Сколько, говоришь, с меня будет? Ну, так это же совсем пустяки. Вот оно, что значит народная-то власть! Видишь, как умно придумали? Кто много имеет, много и платит.

— Хорошо-то хорошо, если так будет, — усомнился Родион Петелин. — Как бы обману какого не было?

— Что ты, голова садовая, — накинулся на Петелина Иван Малый. — Что же, по-твоему, Советская власть народ обманывать станет? Ведь это же декрет, самим Лениным подписанный!

Долго сидели у костра и разговаривали хлеборобы, обсуждая новый декрет о налоге.

— Вот так почаще читал бы газеты по вечерам, как бы хорошо было, — говорил Степану Иван Малый, укладываясь спать в палатке.

— Будем читать, — пообещал Степан. — В воскресенье соберу комсомольцев, накажу им, чтобы читки проводили!

Накануне Петрова дня Бекетовы работу начали раньше обычного, чтобы закончить недопаханный загон и к вечеру уехать домой. С пашни было видно, как по всей Раздольной дымили бани. К вечеру в поселок по всем дорогам, вздымая пыль, потянулись подводы.

Допахав клин, поехали и Бекетовы. Около ворот поскотины они нагнали Тарасовых. Впереди на телеге ехала Настасья. Фрося позади гнала быков. Под ней горячился плохо объезженный вороной белоногий трехлеток. Вырывая из рук повод, он колесом изгибал шею, грыз удила, клочьями ронял на дорогу желтоватую пену. Часто перебирая тонкими сухими ногами, он боком теснил к телеге быков и то и дело становился поперек дороги.

— Добрый вечер, казачки, — приветствовал девушек Степан, вплотную подъезжая к Фросе и любуясь ее красивой посадкой. — Ну и молодец же ты, настоящая казачка, джигит!

— Кабы не молодец, так Дунькой бы звали, — задорно рассмеялась Фрося. — Спробуем бегунцов, кто кого обгонит? Размять надо моего-то, чтоб не горячился.

— Что ты, Фрося! Твой на меже ходил, а мой только что из бороны. Нет, уж как-нибудь в другой раз. Да и поговорить мне надо с тобой.

— Поговорить? О чем? Да ну, ты! — прикрикнула она на лошадь.

— Дай-ка повод мне, — предложил Степан, — вот так, теперь пойдет спокойно. О комсомоле я хочу поговорить, Фрося. Помнишь, ты мне сказала, что плохо агитирую.

— Это я шутя. Какая я комсомолка, неграмотная…

— Ну и что же такое? Это не препятствие. Выучим, было бы желание. Прикрепим к тебе паренька хорошего, чтобы он тебе и в женихи подошел…

— Ну, жениха-то я сама найду. А уж в комсомол если пойду, то не одна, подговорю кого-нибудь из подруг. Вот только, говорят, скучновато у вас как-то…

Далеко вперед уехали дядя Малый и Мишка, а Степан все ехал рядом с Фросей и разговаривал. У переулка, где надо было сворачивать Фросе, Степан остановился.

— Значит, на собрание завтра к нам придешь, Фрося?

— Одной как-то неловко. Подговорю Лушку Архипову. А когда оно у вас будет?

— К вечеру. Да я зайду за вами, дожидайтесь меня у вас или у Архипа.

— Ладно, будем ждать.

ГЛАВА VIII

Ночь. Степан под руку с Варей медленно шли берегом Аргуни. Позади осталась Раздольная, откуда долетали до них чуть слышные звуки гармошки, песни расходившихся с вечерки парней и девушек да редкий лай собак.

Слева далеко тянулся широкий луг, доносилось пофыркивание пасущихся лошадей и побрякивание ботала, под горой ухал филин.

Справа словно застыла полоса тихой Аргуни. Лишь изредка раздастся всплеск выпрыгнувшего карася, да гулко бултыхнется с подмытого водой крутого яра кусок отвалившейся земли, и снова тишина. На гладкой поверхности реки как в зеркале отражаются мерцающие звезды, серые клочья небольших облаков, извилистая линия противоположного, заросшего тальником берега.

— А ведь мы до Петрушиного острова дошли, — нарушив молчание, сказала Варя, указывая рукой в сторону темнеющего на середине реки острова.

— В самом деле, — проговорил, останавливаясь, Степан, — далеко зашли. Вот и столбик чугунный. Посидим здесь. Там дальше-то лог будет кочковатый и вода.

— Посидим, — согласилась Варя и, усаживаясь с ним рядом на траву, спросила: — К чему это ты сказал, что нам проститься надо?

Степан не ответил и, словно не слышал ее, смотрел в сторону Аргуни.

— Ну, почему же все-таки конец-то? Скажи? — допытывалась Варя. — Почему мы должны проститься?

— Почему проститься? — переспросил Степан и, помолчав, спросил в свою очередь: — Ты слышала, что мне сегодня Афоня Макаров сказал? Ну, когда мы на бревнах у Никулы Ожогина пели про Стеньку Разина? Не слыхала? Так вот, слушай. «Ну, а ты, говорят, скоро нас на бабу променяешь?» Я говорю: «Почему же я вас менять буду?» «А вот, говорит, обвенчаешься с Варей в церкви, и комсомол бросишь». Прямо как ножом в сердце меня кольнуло. Вот почему надо нам кончать, пока не поздно. В церкви венчаться я, конечно, не буду и комсомол на жену не сменяю.

— Ну, а если бы я согласилась так, без венцов, записаться? Тогда что?

— Поженились бы и жили…

— Эх, Степа, — глубоко вздохнув, печально сказала Варя. — Я бы всей душой…Но ведь если мы так сделаем, — знаешь, какой у меня отец, — он и благословлять не будет, и в приданое ничего не даст.

— Ну и что же? На чёрта нам нужно приданое? Что мы калеки, что ли? Работать не можем?

— Не привычна я, Степа, к нужде. Вот посмотрю на этих бедных батрачек, да как подумаю: «Неужели и я буду мучиться да ходить по чужим людям?», так у меня сердце кровью обливается. Ты подумай: у тебя ничего нет, да я приду голая, и что же? Ты пойдешь в работники, а я — чужие полы мыть. Будем шляться по квартирам, да жить в нужде. Нет, я так не согласна. Я одна дочь у богатого отца. И ты знаешь, что у меня от женихов отбою нет, а мне, кроме тебя, никого не надо. И я прямо диву даюсь, что ты за человек такой упрямый? Ведь ты же полный хозяин будешь: отец тебе все хозяйство передаст и заживем припеваючи, ни нужды, ни горя знать не будем. И отцу твоему поможем, и братьям… Всем хватит. Подумай, Степа, разве я худое говорю?

— Значит, я из бедняка сделаюсь сразу богачом. Буду держать батраков. Комсомол брошу. Буду таким же, как Коноплев или Платон Васильевич. Беднота меня будет проклинать и ненавидеть… Так, что ли?

— Батраков держать не обязательно, — горячо возразила Варя. — Убавим хозяйство, лишний скот продадим, деньги — в ящик и будем сами работать. В своем-то хозяйстве я не боюсь работы. Эх, и жизнь у нас пойдет, Степа… Не жизнь будет, а рай…

— А ты можешь себе представить, — перебил ее Степан, — что мне в этом раю дня не прожить, тоска меня задавит. Счастье я вижу совсем в другой жизни, за которую мы воевали, и которую теперь строим. И радость у меня в том, что не один я, а вся наша беднота заживет по-настоящему, что я не стоял в стороне, а боролся за эту жизнь, что не зря я терпел столько горя и нужды… А раз ты не хочешь быть мне помощником в этом деле, тянешь в сторону — значит дошли мы с тобой до росстани. Ты по моей дороге идти не хочешь, а меня на твою веревкой не утянешь… Давай простимся и хватит….

— Так неужели конец?.. Степа!? Нет, не верю… Не может быть… Не отдам, никому не отдам!.. — и, обвив его шею руками, она властно притянула Степана к себе.

Увлеченный ее порывом, Степан стал отвечать на поцелуи, и они на время забыли все…

Уже давно померкли звезды, над Аргунью поплыли сизые струйки тумана, постепенно увеличиваясь, они стали походить на громадные хлопья ваты, и все росли и росли.

Первым очнулся Степан.

— Ну, пора, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Светло становится. Беги домой, пока на лугу люди не появились.

— Надо идти, — согласилась Варя, вставая. — Так как же теперь будет у нас с тобой?

— Только так, как я оказал. Иди в село и дожидайся меня у бабушки Саранки. А я сейчас пригоню домой коней и туда же приду. Вечером зарегистрируемся в сельсовете. Сходим к твоему отцу, скажем, что мы поженились. Хозяйство его нам не нужно. Сыграем в воскресенье свадьбу… А по-твоему как?

Варя не ответила. Обняв Степана, она положила голову ему на плечо, печально посмотрела в его улыбающиеся глаза, крепко поцеловала и, не сказав ни слова, быстро пошла домой. Степан смотрел ей вслед. Когда она оглянулась, он помахал ей рукой и пошел на луг искать лошадей.

Коней Степан нашел еще до того, как густой туман покрыл весь луг. Пригнав лошадей домой, он чуть не бегом кинулся к бабушке Саранке.

Бабушка только что встала и растапливала печь, когда к ней вошел Степан.

— Здравствуй, бабушка, — приветствовал он старуху, снимая с головы фуражку.

— Здравствуй, — ответила бабка, — проходи, садись.

— Да сидеть-то мне некогда, — окидывая взглядом избушку, с тревогой в голосе сказал Степан. — Варя у тебя не была сегодня? Пичуева?

— Нет, не была, — в голосе старухи слышалось явное удивление. — А зачем она тебе так рано?

— Да пойти она собиралась по какую-то траву, — смутившись и не зная, что оказать, соврал Степан, — не была, значит? Ну, ладно, до свидания, бабушка.

— До свидания, соколик, до свидания… — И уже когда Степан взялся за дверную скобу, спросила: — А что сказать ей, ежели придет?

— Что сказать?.. — Степан на мгновенье задумался. — Скажи, бабушка, что Степан приходил… и больше не придет…

Толкнув рукою дверь, он вышел, согнувшись, чтобы не стукнуться о косяк, и быстро зашагал домой.

* * *

Прошло три недели. Был поздний вечер, на западе догорала неяркая полоска зари. Узенький серп молодого месяца повис низко над сопкой.

В избе бабушки Саранки за столом, слабо освещенным самодельной лампой-коптилкой, сидела Варя. Старуха ворожила ей на картах.

— Досадовать что-то будешь, моя дорогая, — скрипел старческий голос. — Будет тебе известье от червонного короля при поздней дороге, но антиресу не выходит, а вроде какое-то лукавство от трефной крали и грубый разговор.

— Худо выпало, бабушка? — пытливо вглядываясь в желтое, морщинистое лицо старухи, с тревогой в голосе спросила Варя.

— Кто же его знает, девушка, — старуха пожевала бескровными губами. — Карты врут, так и я вру. Но, видать, в большой печали находишься.

— В печали, бабушка, все время в печали, — глубоко вздохнула Варя. — Вот уже скоро месяц, как он со мной и не разговаривает, и все через эту змею подколодную.

— Кто же это, моя голубушка?

— Фроська, Петрухи Романыча. И с вечорки ее провожает, и все время с ней, а на меня и смотреть не хочет. Она к тебе не обращалась? Нет? Бабушка, — Варя пугливо оглянулась на окно и, придвинувшись ближе, заговорила тише, — а ты можешь присушить его, сделать так, чтобы затосковал он, чтобы вернулся ко мне, а эту волчицу черноглазую бросил? Сможешь так?

— А почему же я не могу, — старуха открыла берестяную табакерку и, достав из нее щепоть молотого табаку, понюхала, шумно втягивая носом воздух. — Я, девушка, и лечить могу, и свадьбу разладить, и присушить, и в тоску вогнать доброго молодца, все могу, моя хорошая.

— Ох, бабушка, если сделаешь, я тебе за это хоть деньгами, хоть маслом. Все, что захочешь, все тебе будет. Вот тебе наперво, — Варя протянула старухе сверток. — Тут, бабушка, шесть аршин черного сатину, тебе на платье, и шаль кашемировая.

— Хорошая ты моя, раскрасавица, — обрадовалась старуха, дрожащими узловатыми пальцами ощупывая подарки. — Пошто же я тебе не сделаю? Сделаю, девушка, все для тебя сделаю.

Кряхтя и охая, старуха поднялась, открыла пахнувший сушеной мятой ящик и, спрятав на дне его подарки, долго шарила, разбираясь в каких-то мешочках.

— Вот, — она положила на стол несколько сухих коричневых корешков. — Истолки их мелко и в чай ему подсыпь, а я тебе сейчас на воду излажу, в бутылочку, носи ту бутылочку с собой, а когда повстречаешься с ним, побрызгай на него этой водой…

— Постарайся, бабушка, — упрашивала Варя. — Если сделаешь, чтобы по-моему вышло, то у меня и на свадьбе погуляешь, и всегда первой гостьей будешь. А потом, может, видела, у нас нетель есть породистая, красная, на лбу звездочка, по третьему году она. Так вот, твоя будет, и это сверх платы, сразу же после свадьбы сама приведу.

— Голубушка ты моя, — всплеснула руками старуха. — Цветочек ты мой лазоревый, как же не постараюсь, да я для тебя ночи не посплю, а все сделаю. Уж такую тоску нагоню на дружка твоего любезного, что ему без тебя и белый свет не мил будет. Изведет его печаль-кручинушка; как суровая нитка за иголкой, за тобой он потянется.

Долго сидела в этот вечер Варя в избе бабушки Саранки. Слушала нашептывания старухи, уверяла себя, что теперь-то уж Степан вернется, и все пойдет по-старому. Но какой-то внутренний голос упрямо твердил ей, что ничего не выйдет.

Покончив с наговорами, старуха, провожая ее до двери, наказывала:

— Если это не поможет, я тебе другое снадобье сделаю, еще покрепче этого. Ну, иди, моя милая, Христос с тобой. Калитку-то там закрой на крючок.

ГЛАВА IX

Окончились весенне-полевые работы. Опустели заимки и станы. Все повыехали домой, готовиться к сенокосу. Старики, забившись от жары под сараи, стучали топорами, строгали, пилили, готовили грабли, вилы, литовки, налаживали телеги, сбрую, конопатили лодки. Молодежь, покончив с пахотой, пропалывала хлеба. А по вечерам, чуть начинало темнеть, парни и девушки собирались группами, чтобы повеселиться вволю. Скоро они снова разъедутся по дальним и ближним падям на все время сенокоса.

Проводив Фросю, Степан возвращался домой. Светало. Дружно горланили петухи. Кое-где во дворах хозяйки начинали доить коров. Какой-то дед в домотканной куртке, с лопатой в одной руке и ведерком в другой спешил на Аргунь смотреть переметы.

Спал Степан в летнее время в сарае. Там, на досках, положенных на сани, устроил он себе из доброй охапки сена и старой холстины неплохую постель.

Он снял сапоги, не раздеваясь лег, накрылся шинелью и сразу же уснул.

Проспал бы Степан, вероятно, до обеда, если бы не разбудил его Иван Малый.

— Вставай живее, — тормошил Иван племянника, стягивая с него шинель, — покосы делят у школы! Спишь тут и ухом не ведешь, а там такое творится, что не дай господь.

С незапамятных времен повелось в Забайкалье делить сенокосные угодья по годным душам{13}.

К этому привыкли все, так же, как и к тому, что трава в еланях, на залежах, в раздел не шла. Зажиточные казаки ежегодно распахивали целину, а старые, заросшие пыреем земли, бросали под залежи и косили на них сено. Но как быть теперь, никто не знал. Иван Кузьмич предлагал и в этом году разделить покосы по старинке, по душам, а кстати разделить и залежи. С этим многие согласились. Но богачи стали возражать, а главарь их, Платон Перебоев, предложил делить покосы по скоту. Таким образом, большинство сенокосов доставалось богачам. На собрании даже подсчитали, что если так разделить сенокосы, то Коноплев получит покосу на 754 единицы{14}, Платон на 480, а коноплевский батрак Илья Вдовин, как и многие другие, совсем ничего не получит.

— Понимаешь, как ловко подъехал, хапуга, — ругал Малый Платона. — Теперь, говорит, про души и поминать нечего, потому как ни налогу с них, ни податей никаких не полагается. За все отвечает скот. Значит, по скоту надо и покос делить. А души, говорит, сено не едят. Даже газету, где напечатано про налог, показал, вот гад какой. Нам прямо и крыть нечем. Я так не знаю, что и думать.

— Ну, что ты, — сказал Степан, — насчет покосов, наверное, есть закон. Но вот почему я его не видел?

— А может, они его уничтожили? — высказал свою догадку Малый. — Писарь вторую неделю пьянствует, а Кешка, чтобы богачам угодить, под сукно распоряжение, а то и в печку.

— Да, и это может быть, — согласился Степан. — Васильева я жду из ВИКа. Третьего дня сулился приехать, а вce что-то нету. Где он запропастился? — и уже выходя из ограды, продолжал: — Ну, а делить покос по скоту все равно не дадим. Если ничего у нас не выйдет, сегодня же махну в ВИК к Васильеву, в случае чего и до укома партии доберусь.

Едва они вышли из ворот, как увидели спешившего к ним дядю Мишу.

—  Чего же вы там прохлаждаетесь? — еще издали кричал он, размахивая руками. — Там уж дело до драки дошло! — И, уже шагая рядом, отдышавшись, рассказал:

— Заспорил Павел Филиппович с богачами, а Платон на него по старой привычке с кулаками. Ну мы с Абрамом-батарейцем заступились, конечно, за Павла, я озлился, оборони бог как, и только хотел было Платону по скуле съездить, откуда ни возьмись Семен Христофорович, ведь помешал, горячка свиная. Схватил нас обоих с Абрамом в беремя и оттащил. Ну, кабы не Семен, ничего что их много, мы бы из них дров наломали. А уж Платка заявился бы сегодня домой без бороды, я бы из нее вожжей наделал.

Песчаный бугор напротив школы сплошь был покрыт пестрой, шумной толпой. Степана сразу же окружили бедняки.

—  Что, не правда моя? — набросился на него Родион Петелин. — Помнишь, на пашне-то я говорил. Так и вышло.

—  Да подожди ты!

— А чего ждать? Слышал председателя, он сказал: «Налог по скоту и трава по скоту». Неужель так оно и будет?

— Подождите, товарищи. Врут богачи! Не будет по ихнему, — сказал Степан, протискиваясь к столу, где в окружении богачей сидел Мамичев.

— Ты что же это допускаешь беззаконие?! — набросился Степан на председателя. — Где это выкопали такое право бедноту без травы оставлять?

— Какой тут может быть закон! — огрызнулся Мамичев. — Тут сила в народе. Как захотят, так и поделят траву.

—  Как лучше для богачей? Не выйдет так, Мамичев!

—  А как же, по-твоему, делить надо? — повернулся к Степану сидевший сбоку у стола Платон.

—  Как делить? — Степан на минуту замолчал. Он и сам не знал, как правильно разделить покосы, но быстро нашелся. — Надо так разделить, чтобы бедноте было не обидно.

— Стало быть, покос бедноте, а налог со справных? — ухмыльнулся Платон.

— Во-во! — как потревоженное осиное гнездо, загудели богатые мужики.

Степан отошел от стола и громко, чтобы перекрыть поднявшийся шум, выкрикнул:

— Товарищи! Не соглашайтесь на такой дележ покоса! Советская власть издает законы в интересах трудового народа, и такого закона, чтобы оставить бедноту без травы, нет и не будет при нашей власти. Я сейчас же еду в волость к товарищу Васильеву.

Под одобрительные возгласы бедноты он стал пробираться от стола.

Но поехать в волость Степану не пришлось. На полдороге к дому увидел он подъезжающего Васильева.

— Павел Спиридонович! — радостно вскрикнул Степан. — Здравствуйте! А ведь я к вам собрался ехать. Тут у нас такое дело с покосом, что беда!

— Не знаете, как делить? Ну, брат, не ожидал от тебя этого, — укоризненно покачал головой Васильев. — В газете «Забайкальский крестьянин» была статья о порядке раздела сенокосных угодий. Неужели не читаешь? Да и сельсоветам было дано указание по этому вопросу.

— В глаза не видел ни того, ни другого! Газеты-то мы читаем населению, но не видел я такой статьи!

— Значит, ловко у вас орудуют кулаки. Хоть это и не только у вас!

Отпустив возницу, Васильев поздоровался с подошедшими к ним Иваном Малым и Абрамом, и все вместе отправились на собрание. Крестьяне расступились, пропуская Васильева к столу, Мамичев поспешил приготовить ему стул.

— Что же это у вас происходит, товарищ председатель? — обратился Васильев к Мамичеву, — почему покосы не разделили как следует. Как это вы не знали, как делить. Где же письмо наше по этому вопросу?

Собрание притихло, насторожилось, и Степан с удовольствием наблюдал, как присмирели богачи, как под суровым взглядом Васильева сбивчиво оправдывался заметно побледневший Мамичев.

Васильев достал из папки какую-то бумагу, быстро пробежал ее глазами и ровным спокойным голосом рассказал собранию о решении правительства, подписанном Лениным, о порядке раздела сенокосных угодий.

Правительство предписало покосы делить по едокам.

— По едокам? — присвистнув от удивления, переспросил Абрам. — Верно! Вот Коноплев, у него скота — чёрт-те сколько, а едоков — трое, а у его работника Ильи Вдовина — ребятишек полна изба. Значит, закон на стороне Ильюхи.

— Да, так и полагается.

— Скажи ведь, как придумали, а?

— Умно. Шибко умно!

— И все Ленин, его забота!

— Позвольте, а как налог?

— Налог так, как об этом указано в декрете, то есть по количеству скота и посева.

— А правильно это будет? — заносчиво спросил кто-то из толпы.

— Правильно, — спокойно сказал Васильев и, обождав пока приутих говор, продолжал: — Теперь у власти стоят представители рабочих и крестьян. Их главной заботой является улучшение положения трудового народа. Налог всей тяжестью ложится на кулацко-зажиточные слои населения, а крестьяне-середняки и в особенности бедняки получают по налогу большие льготы. Такое же положение и по сенокосам.

Продолжая наблюдать за собранием, Степан видел, как, ругаясь, отошел к сторонке Платон. За ним, поняв, что спорить бесполезно, потянулись и остальные богачи. Беднота же, наоборот, придвинулась к столу, наперебой задавая Васильеву вопросы.

По предложению Васильева, руководить разделом покосов поручили комиссии, в которую избрали Степана, Абрама- батарейца, Павла Филипповича, Кирилла Размахнина и дядю Мишу.

Новое положение о покосах понравилось большинству граждан и, расходясь перед вечером с собрания, все только и разговаривали про покос. Особенно ликовал дядя Миша, польщенный еще и тем, что его выбрали в комиссию.

— Умный, видать, мужик, этот Васильев, — рассуждал он, шагая в толпе своих соседей. — Сразу увидел, кого надо в комиссию назначить, знает, что уж эти постоят за народ!

***

В этот вечер около избы Никулы Ожогина было особенно людно.

Девушки разместились на бревнах. Широким полукругом стояли парни и подростки. Непрерывно сменяя друг друга, пары плясали то «подгорную», то «барыню», то «краковяк» и «коробочку». Плясали весело, с уханьем, топаньем и залихватским присвистом.

Среди собравшихся на этот раз не было ни Степана, ни его товарищей. Все знали, что сегодня у Терехи Васильев проводит собрание комсомольцев и бедняцко-батрацкого актива по поводу создания в селе комитета крестьянской взаимопомощи и батрачкома.

Фрося и Настя Макарова с нетерпением поджидали своих дружков, то и дело поглядывая в сторону избы Терехи-мельника, где теперь был красный уголок. Но время шло, а комсомольцы все еще не появлялись.

— Фрося, — позвала подошедшая к подругам Акулина, — мне тебя надо на минутку.

— Меня? — переспросила Фрося. — Зачем?

— Пойдем, я тебе что-то скажу по секрету.

Взяв Фросю под руку, Акулина отвела ее к изгороди, где стояла Варя.

— Это я, Фрося, не бойся, — чуть слышно проговорила Варя. — Поговорить с тобой хочу.

— Да я и не боюсь, с чего ты взяла? — в голосе Фроси слышалось удивление. — Что у тебя за разговор ко мне?

— Разговор вот какой, — Варя перегнулась через низенькую изгородь, сорвала там какую-то былинку и, обождав, когда отошла Акулина, посмотрела укоряюще на Фросю: — Ты почему же это дружка-то у меня отбиваешь, Степана?

— Я отбиваю? Да ты в уме? Что же, я бегала за ним? Или колдовала?

— Колдовала не колдовала, а зачем разрешала провожать себя с вечорки? Да ты обожди, послушай, — и, придвинувшись ближе, дыша Фросе в лицо, заговорила частым полушепотом: — Ведь ты же знаешь, Фроська, что я люблю его, сколько лет ждала, а он теперь и не смотрит на меня. Ну, осерчал немного, это верно. Но ведь если б не ты, он снова ко мне вернулся бы. Чего же ты поперек дороги встаешь? Ты же его не любишь, а у меня о нем все сердце выболело.

— Вот оно какое дело, — усмехнулась Фрося, — а я слышала, что он предлагал тебе замуж выйти, а ты не согласилась, бедности его испугалась. Верно это?

— Ну, верно это или нет, про то мы знаем, — уклонилась от прямого ответа Варя.

— Значит, так и было? — не унималась Фрося. — Но какая же это любовь? Разве так любят по-настоящему? — Фрося взяла Варю за руку и продолжала: — Ты помнишь, как Татьяна Ожогина любила своего Данилу? Три года, до самой службы, он за ней ухаживал, а жениться решили они после службы. Данила знал, конечно, что Таня ему не изменит, дождется. И она ждала его четыре года службы, да три года войны. А к концу седьмого года убили Данилу немцы. Ведь вот какое горе обрушилось на Таню, что пережила она, бедная… А потом год никуда не ходила, ни на вечорки, ни на посиделки. «Привезли бы, говорит, мне Давилу хоть без ног, я бы и то рада была, и за такого пошла бы замуж». Вот, как надо любить, — Фрося выпрямилась и, заметно волнуясь, говорила все громче: — Разве можно твою любовь назвать любовью? Нет, девушка, это не то. Конечно, нам с тобой далеко до Татьяны, но скажу тебе прямо, если уж я полюблю какого казака и узнаю, что он меня тоже любит, я не побоюсь с ним хоть в огонь, хоть в воду пойти. А уж если говорить по правде, то Степана, — Фрося положила руку на плечо своей соперницы и, приблизившись к ней, понизила голос, — я любила еще раньше, чем ты. Никто только про это не знает, даже и сам Степан… Понятно тебе? Но чтобы ты не думала, будто я его у тебя отбиваю, сделаем так. Комсомольцы, кажется, пришли, значит, и Степан там. Жди здесь; я сейчас его приведу, поговори с ним, хорошенько поговори. Вернется он к тебе, дело его. А если не захочет вернуться, я тут ни при чем.

— Правда, Фрося! — обрадованно вскрикнула Варя. — Спасибо тебе, Фросюшка, спасибо!

Проводив Степана к Варе, Фрося вернулась обратно и села рядом с Настей.

— «Что же я наделала? — с ужасом думала она. — Сама оттолкнула от себя Степана. Вот дура-то. Нет, Таня бы, наверное, так не сделала…» Гнетущее чувство потери все более овладевало ею. Сразу опостылело все на свете. Опершись локтями на колени и положив на руки пылающую голову, безучастно смотрела Фрося, как веселились вокруг, старалась ни о чем не думать, но мысли упрямо возвращались к только что происшедшей встрече с Варей.

«Теперь уж все, — вертелось у нее в голове. — Кончилась наша любовь… Но что же делать, дождаться их?..»

— Да ты оглохла, Фрося, что ли? — толкала ее в бок Настя. — Что молчишь-то?

Ничего не ответив подруге, Фрося схватила ее за руку и, рывком поднявшись с бревен, потянула Настю за собой.

— Что случилось? — допытывалась Настя, шагая рядом с Фросей по улице. — Или со Степаном что вышло? Да ты плачешь?

— Ничего! — концом платка вытирая слезы, глухо выговорила Фрося. — Ладно, иди обратно… Я потом расскажу…

Когда Степан вернулся от Вари, на бревнах Фроси уже не было. Он дошел до Фросиного дома, ждал там — не выйдет ли, но так и не дождался.

«Что такое? — недоумевал он, направляясь домой. — Зачем-то свела меня с Варей. Неужели отделаться хочет?»

* * *

Накануне выезда на покос, ранним утром, сидя верхом на коне, гнал Степан лошадей.

Утро было тихое, ясное.

По широкому лугу, словно щедро рассыпанные кем-то алмазы, блестела и переливалась на солнце роса, отягощенные ею клонились к земле цветы, а трава, казалось, была покрыта сизоватой дымкой. Проходя по ней, лошади оставляли далеко видный ярко-зеленый след.

Мотая головами, фыркая и размахивая хвостами, лошади шли шагом. Степан не торопил их, и, задумавшись, ехал позади. Сегодня его не радовало ни это тихое, благодатное утро, ни веселое переливчатое пение жаворонков, и даже на спокойную красавицу Аргунь, когда лошади шли ее берегом, он не взглянул. Мысли его были заняты другим. Все это время он думал о Фросе, старался и не мог понять ее последнего поступка, вспоминал все встречи с ней, разговоры и спрашивал себя сотый раз:

«Ну в чем же все-таки дело? Почему ей хочется, чтобы я ушел к Варе? Неужели, какой богач приглянулся? Нет, нет, не может быть. Тут что-то другое».

И он снова начинал ворошить воспоминания, стараясь в прежних разговорах найти хотя бы намек, объясняющий странное поведение Фроси. И тут припомнилась Степану недавняя встреча.

Ехал он вечером с пашни на табор и, спускаясь с елани в падь, увидел Фросю. Она с цветами в руках подгоняла к речке быков. Решив сделать приятное Фросе, Степан сорвал несколько крупных нежно розовых колокольчиков (вспомнив, что эти цветы особенно любила Варя) и подал их ей.

— Ну уж и цветы нашел, — укоризненно покачала головой Фрося. — Я их смерть не люблю. От них один вред. Видел, как они в пашне хлеб портят? Опутают его, все в одну кучу стянут. Мы в прошлом году выпалывали их из пшеницы, так сколько мученья было… — Взглянув на свой яркий букет из ландышей, саранок и марьиных кореньев, она добавила: — Вот цветочки. И красивы, и запах хороший, и даже польза есть. Говорят, из них лекарства делают. А эти, — кивнула она на колокольчики, которые Степан мял в руках, — лучше брось. Смотреть на них не могу.

«А может быть, она сказала, что на меня смотреть не хочет?» — думал Степан, глядя на свои намокшие от росы ичиги с прилипшими к ним лепестками дикого клевера.

«Ну, конечно, так оно и есть. А потом видит, что я не понимаю, взяла за руку и отвела к Варе. Теперь мне ясно… Но все-таки увидеть ее надо. Попробую вызвать через Настасью, если не придет сегодня вечером…»

Фросю Степан увидел случайно. Он уже подгонял коней к поселку, когда она с ведрами на коромысле вышла из переулка, направляясь на Аргунь.

— Фрося! — радостно вскрикнул Степан и соскочил с лошади.

Подходя к Фросе, он положил руку на коромысло и остановил девушку:

— Здравствуй, Фрося! Вот я и увидел тебя.

— Здравствуй, — негромко и, как показалось Степану, печально ответила Фрося, потупив глаза в землю.

— Что же это ты, Фрося, — заметно волнуясь, скороговоркой начал Степан, — и глаз не кажешь, зачем-то свела меня с Варей.

— Так ведь она сама об этом просила.

— Сама просила?! — воскликнул удивленный Степан. — Вот оно что!

— А разве плохо? — Фрося пристально взглянула на него и, подавив вздох, продолжала: — Она тебя любит, ждала четыре года, а красавица-то… не нам чета.

— Красавица? — горько усмехнулся Степан. — А ты помнишь, Фрося, что ты недавно сказала о розовых колокольчиках? Так вот, я Варю считаю таким же цветком — красивым, но вредным.

— Да неужели? — с плохо скрытой радостью улыбнулась Фрося. — О чем же вы тогда говорили?

— О чем? — Степан на мгновенье задумался и, подняв на Фросю глаза, решительно сказал: — Все между нами переговорено, и дороги наши разошлись навсегда.

— А хорошо ли это, изменщиком-то быть?

— Вот тогда я и стал бы изменщиком, если бы послушал ее да женился на ней. Сам бы таким же колокольчиком стал…

Степан не замечал, что его лошади повернули обратно на луг и уходили все дальше и дальше.

— А коней-то у тебя чуть видно, — смеясь показала Фрося в сторону лошадей.

— Ну пока, — заторопился Степан. — Сегодня еще встретимся?

— Приходи вечером к Пикуле.

Уцепившись рукой за гриву, Степан легко вскочил на лошадь и, огрев ее нагайкой, помчался по лугу.

Фрося счастливыми глазами долго смотрела ему вслед.

ГЛАВА X

Тихо и безлюдно на широких улицах Раздольной. Лишь кое-где на песчаных буграх роются в песке босоногие ребятишки. Изредка появится на улице какой-нибудь престарелый дед, отправившийся на Аргунь за водой на такой же старой, как сам, лошаденке и телеге, или выглянет из ворот старушка, поглядит из-под руки на ребятишек, на степенно расхаживающих по улице кур, на свинью с десятком поросят и, не заметив ничего особенного, поспешит обратно хлопотать по хозяйству. И снова на улице не видно ни одного взрослого. Страда. Все, от мала до велика, на пашне. Все хорошо знают, что нынешний день год кормит, и поэтому стараются полностью использовать ясные, теплые, действительно благодатные дни, которыми так богато Забайкалье.

Притихшие во время сенокоса, вновь ожили широкие елани, пестреющие заплатами разноцветных пашен. Тут и ярко-зеленые полоски овса-зеленки, радующие глаз на фоне побуревшей, засыхающей травы, желтый цвет спелой пшеницы и ярицы чередуется с коричневым оттенком отцветающей гречи и черными как вороново крыло парами. И повсюду, куда бы ни кинул взгляд, видны ныряющие фигурки жнецов с блестящими на солнце серпами да чернеющие на межах пашен телеги и стреноженные кони.

С каждым днем заметно убывают желтые полосы спелого хлеба, вырастают грязновато-серые на колючем жниве ряды суслонов. А в падях около дорог и на окраинах поселка, на расчищенных токах, с кучами мякины и соломы вокруг, идет молотьба. Изголодавшаяся, дожившая до своего хлеба беднота добывает его из нови, чтобы вволю поесть своего с осени и в начале зимы.

В один из таких ясных, погожих дней по дороге из Нерчинского Завода ехал на паре лошадей, возвращаясь с паровой мельницы, Иван Кузьмич. Намолотили они со Степаном три мешка ячменя, а смолоть его Иван Кузьмич решил на паровой мельнице, так как все водяные мельницы были перегружены.

Чтобы сэкономить время и не гонять с маленьким грузом лошадь, Иван Кузьмич договорился с Павлом Филипповичем и стариком Кореневым ехать на мельницу вместе. Втроем они набрали целый воз. Обратно возвращался Иван Кузьмич один.

Проезжая через сенной базар, Иван Кузьмич заметил китайскую харчевню и не вытерпел: остановил лошадей и, привязав коренного, зашел.

В низенькой харчевне, сплошь уставленной маленькими столиками, со множеством мух на них, сидело за выпивкой несколько проезжих. Из-за дощатой перегородки, где находилась кухня, доносились гортанный говор китайцев, звон посуды. Вкусно пахло вареным мясом, укропом и жареным луком.

Усевшись за свободный стол, Иван Кузьмич достал из-за пазухи кисет, нашарил там несколько штук позеленевших от времени пятаков, пересчитал их и заказал водку. Оставшиеся четыре пятака положил обратно. В ту же минуту услужливый китаец принес ему полстакана водки и свежепросоленный огурец.

Закусывая огурцом, Иван Кузьмич с сожалением посмотрел на пустой стакан, вздохнул и, достав из кисета оставшиеся пятаки, поманил пальцем китайца.

— Дай-ка, брат, еще вот на эти. Маловато, да все равно уж зориться-то…

Выпив второй стаканчик, Иван Кузьмич поспешил к лошадям.

Довольный тем, что все у него получилось именно так, как он хотел, Иван Кузьмич удобно расположился на мягкой соломе и ехал, сберегая лошадей, небольшой рысцой, весело поглядывая по сторонам и попыхивая трубочкой.

Под хребтом Ивана Кузьмича обогнали двое верховых пограничников. В одном он признал красноармейца с Раздольнинской заставы Харченко, другого видел впервые. Это был уже пожилой, с начинающими седеть висками командир, с тремя кубиками на зеленых петлицах защитного цвета гимнастерки. На широком ремне висели кавказская шашка и маузер в деревянной кобуре. Мужественное загорелое лицо командира и проницательный взгляд серых глаз говорили о том, что человек этот умный и сильной воли.

Когда всадники поравнялись с ним, Иван Кузьмич, приветливо улыбаясь, поздоровался, приподняв над головой шапку. Командир ответил на приветствие, приложив руку к фуражке.

«Серьезный, видать, командир-то», — определил про себя Иван Кузьмич и зарысил следом за быстро удаляющимися всадниками.

Дальше, там, где дорога шла через речку, Иван Кузьмич снова увидел тех же пограничников, спешившихся на том берегу.

Через речку был мост, но он настолько прогнил, что ездить по нему было опасно. Крестьяне калечили лошадей, портили телеги, проклиная все на свете, и вынуждены были переезжать речку вброд ниже моста.

— Эка, до чего довели мост-то, — ругался Иван Кузьмич, сворачивая к броду. — Все ездим, а никому наладить неохота. Горбуновка на нас, мы на Горбуновку. И руководители такие же, сидят там, в этой самой ВИКе, смотрят на часы, как бы лишнее не просидеть… Ведь знают-перезнают, а нет, чтобы написать гумагу, наладили бы…

Переехав речку, он остановился, слез с телеги и, привернув лошадей, подошел к пограничникам.

— Что случилось, товарищи? — участливо спросил он.

— Да вот, дедушка, лошадь ногу поранила, — пояснил командир. — Наверное, на стекло наступила, когда переезжали речку.

— Да, — подтвердил догадку командира Иван Кузьмич. — Бутылку кто-то разбил в речке, не иначе.

— Вполне возможно, — согласился командир и тут же распорядился: — Вы, товарищ Харченко, как кончим перевязку, разыщите стекло, а то еще не одну лошадь пораним. Но что же теперь нам делать? Ведь ехать на этой лошади нельзя.

— А вам далеко ли ехать, позвольте спросить? — осведомился Иван Кузьмич.

— В Раздольную.

— В Раздольную? Ну, так тогда садитесь ко мне, я вас подвезу с удовольствием. Я ведь как раз оттуда. А лошадь вашу Харченко доведет в поводу тихонько.

Командир согласился и, оставив лошадь на попечении Харченко, поехал с Иваном Кузьмичем.

Дорогой познакомились, разговорились. Рассказав о себе и о том, что сын его — секретарь комсомольской ячейки и бывший красный партизан, Иван Кузьмич расположил в свою пользу проезжего и узнал, в свою очередь, что это едет к ним в Раздольную новый начальник погранзаставы Николай Иванович Лебедев.

Поднявшись на хребет, при подъеме на который они оба шли пешком, Иван Кузьмич остановился. Пока он поправлял на лошадях сбрую, Лебедев, усевшись на пенек, с любопытством разглядывал развернувшуюся перед ним панораму: и пестреющие пашнями елани, и голубые просторы Аргуни, и подернутые синей дымкой зубчатые хребты Трехречья по ту сторону реки. Присмотревшись, Лебедев различил вдалеке растянувшийся по самому берегу поселок.

«Это, наверное, и есть Раздольная», — подумал он и мысленно представил себе, какие трудности предстоят ему по охране этой границы, на участке протяжением более 20 километров.

— Вот она, наша матушка Аргунь, — прервал размышления Лебедева Иван Кузьмич, усаживаясь вместе с ним на телегу и указывая кнутовищем в сторону реки и чуть различимого вдали поселка. — А это, вон там, будет Раздольная.

Снова разговорились, и, когда речь зашла о казачестве, Лебедев спросил:

— На военной служили, Иван Кузьмич?

— Служил. У нас ведь, у казаков, все отбывали службу, только калеки оставались. С 12 лет начинали учить казачат военному делу, а с 17 лет уже заводили обмундирование. Нас вот шесть сынов было у отца, и все служили. Вот почему и жили мы бедно.

— И заслуги, небось, имеете?

— А как же! — не без гордости ответил Иван Кузьмич. — Старший урядник. Ничего, что малограмотный, только по складам мало-мало кумекаю да фамилию свою подписываю, а вот за боевые отличия на японской войне получил старшего урядника, три креста и две медали.

— Ого-го! — удивился Лебедев. — Так вы же, Иван Кузьмич, настоящий герой! Но, простите за нескромность, как же это вы, такой заслуженный человек, каких, вероятно, мало во всей вашей станице, жили бедно? Тем более, что казачество вообще находится в лучших условиях, чем, допустим, крестьяне. И землю вы получаете хорошую, и пашни у вас большие. Как-то не верится в вашу плохую жизнь… — А про себя подумал: «Не обидеть бы старика, может, он выпить любит?»

— Эх, Миколай Иваныч, — горестно покачал головой Иван Кузьмич, — оно только так кажется, что у нас всего было много да всего довольно. А в самом-то деле, как говорится, много рыбы, да на чужом блюде. Я вот сказывал, что нас было у отца шесть сыновей. А ведь это по-нынешнему хорошо, а раньше-то, чем больше у отца сыновей, да если они не калеки, тем хуже. Изволь-ка их всех снарядить на службу! Все жилы они повытянут. И детей он проклянет, и всю жизнь свою. Каждому надо строевого коня, да чтобы конь был по всем статьям подходящий, и не менее как один аршин пятнадцать вершков. За год до службы начинают его готовить. А обмундирование — шинель, полушубок, папаха, две фуражки, мундиры, гимнастерки, брюки, белье, сапоги, шашка, седло да к нему еще разные саквы{15}, палатки, скребницы, щетки, подковы и даже сухарей 12 фунтов… Все это надо купить, все денег стоит. Седло стоило 75 рублей, дороже коня. Это за одно седло надо было год батрачить. Мы только тем и занимались всю жизнь, что друг друга обмундировывали. Одного снарядим, отправим, другой подходит. Так и было у нас: один или двое служат, а не меньше как трое батрачат. Дома кто-нибудь один управляется, да бабы помогают. А вот с братом Андреем и так было: год ему ладили коня, а коня забраковали. Вот тебе и на! А там уже ждут нашего брата богачи. Иван Корнеев подвел своего, и конь хуже нашего, а взяли. Что ты будешь делать? Пришлось нам отдавать ему своего коня, да еще и телку по третьему году в придачу. А она у него в тот же год отелилась… Как же мы заживем богато?.. Хлебнули мурцовки в свою долю, и верно старики говаривали: «Казачья воля — собачья доля».

— Ну, а как же, Иван Кузьмич, — спросил Лебедев, — те батраки обмундировывались, у которых совсем ничего не было?

— А вот как. Только он попадает в повинность, 17 лет, значит, исполнится, сейчас же его, голубчика, поселковый-атаман запродаст какому-нибудь богачу в батраки, и робит он у богача до самой службы четыре года, а деньги за него получает атаман и на эти деньги заводит ему коня, седло, обмундирование и все, что полагается.

— Ну, а как же семья у батрака?

— А как хочешь, хоть с голоду подыхай, а казак чтоб был в порядке. Вот как приходилось нашему брату, казаку-бедняку. Дорого нам, Миколай Иваныч, доставалось это казачество.

— Ну, а если вернулся казак со службы? — спросил опять Лебедев. — Лошадь и снаряжение он может передать брату или продать?

— Нет, этого нельзя. Отслужил казак службу и еще должен восемь лет сохранять коня и всю справу в полном порядке. Для этого их собирали весной и осенью каждый год на выкладку. В указанное время должны явиться казаки в станицу на своих конях, при полной боевой готовности. Там их построит станичный атаман и в присутствии комиссии проверит, все ли в порядке. А если чего не хватает, заставят немедленно завести.

— Да-а, — сочувственно протянул Лебедев, — плохо приходилось казачьей бедноте.

— Плохо, Миколай Иваныч, не дай бог, как плохо. Бедноте при царе вообще худо жилось. Вот почему и пошла беднота за Советскую власть.

— Ну, а теперь как живется, — полюбопытствовал Лебедев, — при Советской власти?

— Теперь-то оно, конечно, не в пример легче нашему брату. И обмундирование уже не заводим, и льготы разные, и семян дадут весной, и плуг вот нам нынче дали в рассрочку. Но только трудно нашего брата, бедняка, на ноги поставить. Как ни бейся, а забивают нас богачи: и недосев у нас всегда, и землю нам как следует не обработать. А тут еще покосами нынче чуть нас не обделили… Порассказал бы я вам подробно, да не успеть, уже приехали. — В это время они въезжали в крайнюю улицу Раздольной. — Куда вас завезти, Миколай Иваныч?

— Так уже попрошу на погранзаставу, — ответил Лебедев, с любопытством оглядывая незнакомый еще поселок.

* * *

— Хорошо у меня сегодня получилось, — радовался Иван Кузьмич, рассказывая домашним о своей поездке вечером, когда вся семья собралась за ужином. — Не зря я пшеницу во сне видел. И на мельницу угодили вовремя, завтра Павел Филиппович смелет. И обратно попутчик попал хороший — новый начальник нашей заставы. Эх, и человек, я вам доложу. Хоть ты и хвалил своего комиссара, — обратился он к Степану, — но этот и комиссару твоему вперед даст. Из больших, видать, начальников, ученый, а умница-то, простой-то какой!.. Всю дорогу разговаривал со мной просто, как вот мы с тобой. Поговорили по душам. Мне аж жалко стало, что скоро приехали. Прощаться стали, а он ко мне с ручкой, папиросами угощает, а потом, смотрю, выворачивает гумажннц и мне пять целковых отвалил. Скажи, пожалуйста! Я не беру, конечно, говорю, что ничего мне не надо (на уме-то думаю: такого человека и бесплатно провезти надо считать за удовольствие). А он и слушать не хочет. Сам взял и в карман мне положил. За пятерку-то я бы нароком в Завод въездил. А тут попутно и заработал…

Долго в тот вечер восхищался Иван Кузьмич новым начальником.

ГЛАВА XI

Вскоре после окончания жатвы, выбрав свободный день, Степан решил съездить в Нерчинский Завод, в уком комсомола.

Солнце еще не взошло, когда он верхом на добром саврасом коне выехал из поселка на тракт, который тянется на многие сотни километров долиной Аргуни. Ехал он торопливым шагом-переступью, сдерживая просившего повод коня. Поеживаясь от утреннего холодка, Степан с удовольствием поглядывал по сторонам.

Влево тянулись пожелтевшие, покрытые инеем елани и пашни со стройными рядами суслонов. Справа от самой Аргуни большим полукругом подходил к дороге кочковатый, заболоченный лог, густо заросший камышом и осокой. На гладкой зеркальной поверхности озера багрянцем отражалась заря.

Вспугнув плавающий под берегом табун запоздалых уток, Степан пожалел, что не взял с собой дробовик. Дав волю коню, он крупной рысью поехал дальше и вскоре скрылся за поворотом.

Приехав в Нерчинский Завод, Степан оставил коня на заезжем дворе и сразу же пошел в уком комсомола, где не был в течение всего лета.

Миновав народный дом, собор и большую братскую могилу красных партизан, расстрелянных белыми в 1919 году, Степан прошел мимо низеньких китайских харчевен, откуда на всю площадь пахло поджаренным луком, чесноком, пельменями и доносились песни и пьяные выкрики подгулявших завсегдатаев.

Серединой улицы навстречу Степану ехали три всадника, вооруженные винтовками. В одном из всадников он узнал секретаря нерчинско-заводской ячейки комсомола Соломина.

— Самуил! — радостно вскрикнул Степан, шагнув к нему навстречу.

Соломин круто осадил коня, подъехал и, поздоровавшись, спросил:

— Куда направился?

— В уком, — ответил Степан, — к Асламову.

— Да ты разве не знаешь? — удивился Соломин. — Ведь там одни девушки остались, — и, наклонившись, тихонько добавил: — Деревцев опять появился на Урове с бандой, вторую неделю за ним гоняемся по тайге. Асламов у нас командир эскадрона. В одном месте мы их потрепали ладно: 16 бандитов вывели из строя.

— Ну, а у вас как?

— Да тоже есть, — глубоко вздохнул Соломин, — троих наших убили: Соломина Борьку, Шишмарева, Бояркина.

— Бояркина? — громко вскрикнул Степан. — Ах, он бедняга, парень-то какой был хороший и один сын у отца… — и уже тоном упрека добавил — Что же вы мне-то не сообщили? Я бы человек десять, не меньше, привел с собой хороших ребят.

— Досуг ли тут сообщать… Мы по тревоге в ночь выехали. Ну ладно, ехать надо мне, а то отстану. В укоме Румянцева осталась за Асламова. Да ты не отмахивайся, девушка она, брат, правильная. Зайди, поговоришь. Там тебе, кстати, разнарядка есть на винтовки, штук, кажется, шесть. Можешь получить в погранотряде. Ну, бывай здоров…

«Жалко, что я не знал, — с сожалением глядя вслед отъезжающему Соломину, подумай Степан, — ни за что бы не отстал. Но что же делать? Хоть не ходи в уком: Асламова нет, а Румянцева что мне может пособить? Ерунда… Вот разве из-за винтовок зайти…»

* * *

— Мне бы Румянцеву, — опросил Степан машинистку, окидывая взглядом обширную комнату укома и работавших там девушек.

Машинистка показала на сидевшую в переднем углу высокую белокурую девушку.

— Здравствуйте, — Румянцева оторвалась от бумаг и, пытливо взглянув па Степана, спросила: — Откуда?

— Из Раздольной, секретарь ячейки.

— Из Раздольной! — искренне обрадовалась Румянцева. — Ваша фамилия? Бекетов? Садитесь, товарищ Бекетов. Что нового? Почему никто от вас не бывает? Так, так, значит, без перемен. Как работает ячейка? — спросила она, пристально взглянув на Степана. — Что-то у вас там неладно, товарищ Бекетов. Вообще по уезду наша организация очень быстро растет: за полгода в два с лишним раза. А ваша ячейка за это же время даже убавилась, было десять человек, а стало восемь… В чем дело?

— Да это мы двух стариков сорокалетиях по первости приняли в комсомол.

— Понятно, — улыбнулась Румянцева. — Это не только у вас было. Но почему молодежь-то к вам не идет?

— А вы не знаете, что у нас за молодежь? Сплошная контра, — с плохо скрытым раздражением ответил Степан. — Беднота-то есть… Ну, а что я с ними сделаю, не идут и все… — а про себя добавил: «На аркане я их должен тянуть в ячейку, что ли? Тебя бы на мое место, стрекоза…» — и уже подумал о тем, как бы перевести разговор на получение винтовок.

— Нет, нет, товарищ Бекетов, — словно не замечая недовольного вида Степана, возразила Румянцева, — молодежь к вам не идет неспроста. Тут есть и кулацкое влияние, с этим я согласна. Но главное в том, что вы еще не умеете работать. Это и по отчетам вашим я вижу. Хотела писать вам, но хорошо, что сами приехали. Есть у вас и читки, и доклады, и политбеседы, но вы упускаете из виду, что молодежи надо и повеселиться. Вы вот попробуйте-ка делать так, как здешние комсомольцы.

Заметив, что Степан слушает внимательно, Румянцева подробно рассказала ему о том, как местная ячейка проводит вечера молодежи, вечера вопросов и ответов, организует живые газеты, игры, танцы, песни, как все это проходит у них живо, интересно и весело.

— Вот это верно, — согласился Степан, — правильно, товарищ Румянцева. Не обратили мы на это внимания, и в этом моя вина.

Конец разговора у них принял уже дружеский характер.

— Вот так и начинайте перестраиваться, товарищ Бекетов, — сказала Румянцева на прощанье. — А насчет винтовок вот вам бумажка в погранотряд. В соседней комнате телефон, позвоните, чтобы не ходить зря.

— Да нет… — смутился Степан, так как разговаривать по телефону ему еще не приходилось ни разу в жизни. — Я лучше схожу, у меня там дело есть, — сказал он, подумав при этом: «Черт его знает, как в него звонят… Еще на смех поднимут девушки…»

Уже подходя к погранотряду, Степан вспомнил, что не поговорил с Румянцевой о вечорках. Но, успокоив себя тем, что не будет же она рекомендовать устройство вечорок, он решил действовать по-старому, то есть не допускать их. В этом помогал и председатель сельсовета Мамичев, запрещая их административным путем.

Из уездного центра Степан приехал, когда совсем стемнело. Расседлав коня и привязав его к столбу, он наказал брату Мише напоить лошадь и, наскоро поужинав, отправился к Терехе, где проходило комсомольское собрание. Тереха принимал комсомольцев радушно, особенно после того, как купил ему Степан две бутылки керосина и стекло к семилинейной лампе.

Тереха лежал на печи и слушал, как Федор Размахннн в ожидании Степана читает комсомольцам газету.

Войдя в избу, Степан поздоровался с Терехой и комсомольцами и рассказал им о своей встрече с Соломиным и о гибели трех комсомольцев в борьбе с бандитами.

Сообщение Степана заставило комсомольцев задуматься. Даже никогда неунывающий Федор Размахнин помрачнел и насупился. Все отлично понимали, что банда, рыскающая в уровской тайге, может появиться и здесь, и поэтому предложение Степана помочь пограничникам в охране границы приняли единогласно и тут же распределили между собой привезенные Степаном винтовки.

Затем Степан рассказал о своем разговоре в укоме с Румянцевой, о том, как комсомольцы уездного центра сумели заинтересовать молодежь, как они организуют вечера молодежи, разучивают небольшие пьески с играми и даже танцами.

— Надо по-честному признаться, товарищи, — говорил он в заключение, — что мы еще не умеем работать и надо нам браться за работу по-настоящему. Правда, условия у нас плохие, но это не должно нас смущать. Сегодня же наметим новый план, и в первую очередь организуем вечер молодежи. У нас будет небольшой доклад, вечер вопросов и ответов на различные темы, танцы. Организуем драматический кружок. Надо совмещать приятное с полезным, как сказала Румянцева. Будем втягивать в нашу работу беспартийную молодежь.

— А ведь правильно! — хлопнул себя по колену рукой Афоня, как только Степан кончил говорить. — Все правильно, и если мы так начнем работать, молодежь к нам пойдет.

— Правильно-то, правильно, — скептически заметил Андрей, — да где работать-то будем? Им хорошо при уезде: у них и клуб, и красный уголок, и библиотека. А у нас что? Ровным счетом ничего, хоть шаром покати. Вот откажет нам дядя Тереха, и собрания даже негде будет проводить. Так что ничего, однако, у нас не выйдет.

— Брось ты панику-то разводить, трус! — напустился на него Федор. — Испугался, что у нас ничего нет. Нет, так будет! А если дядя Тереха от избы откажет, будем у себя проводить собрания поочередно. Спектакли, вечера разные пока что в школе будем устраивать, с учителем завтра же договоримся. А летом в сарае устроим сцену из досок, насобираем скамеек и готово. Было бы желание…

— Правильно! — дружно поддержали комсомольцы.

— А кто сказал, что я собираюсь вам отказывать? — тоном, в котором слышались и удивление, и упрек, подал свой голос Тереха. — Мне ее жалко, что ли, избу-то? Да собирайтесь вы хоть каждый день. Мне еще лучше, веселее.

— Ну вот слыхал, Андрюха?

— Правильно, дядя Тереха, спасибо!

— А мы тебя, дядя Тереха, не только керосином будем; снабжать, но и дров зимой привезем, — пообещал Федор.

— Ну и все, — расплылся в довольной улыбке Тереха. — Больше мне ничего и не надо.

Долго в этот вечер совещались комсомольцы о том, как перестроить работу по-новому. Тереха уже давно спал, когда они погасили лампу и отправились по домам.

Полная луна в безоблачном небе клонилась к западу, на улице не слышно было ни песен, ни звуков гармошки. Все в поселке погрузилось в сон. Лишь изредка то тут, то там тявкали спросонья собаки, да кое-где на завалинках шушукались запоздавшие парочки. Только звонкие шаги комсомольцев и их оживленные голоса раздавались по притихшим улицам.

ГЛАВА XII

В первое же после комсомольского собрания воскресенье с самого утра по улицам Раздольной ходил комсомолец Прокопий Коротков. В одной руке он держал баночку с клейстером, в другой — сверток старых газет, на которых поперек текста жирными буквами были написаны объявления. На перекрестках улиц и видных местах Коротков останавливался, намазывал клейстером объявление, приклеивал его к забору и, полюбовавшись своей работой, шагал дальше.

В объявлении сообщалось, что сего числа в школе состоится вечер молодежи, в программе которого будут доклад о культурно-массовой работе, игры и танцы. Вход свободный.

Вскоре около одной из этих афиш остановилась кучка по-праздничному принаряженных девушек. Вслух, перебивая друг друга, они прочитали объявление.

— Так что, девоньки, пойдем на вечер-то?

— Да ну их и с вечером… Лучше на вечорку пойдем к Контролихе. Там уж хоть попляшешь досыта.

— Так ведь и тут танцы будут.

— Тут их пока дождешься, так два раза выспишься. Степан опять разведет на всю ночь турусы на колесах, как оног-дась. Я тогда сплю, сплю, разбужусь, опять усну, а он все еще говорит. Так тогда всю ночь и просидели, как дуры, и ни разу не сплясали. Да я теперь ни за что не пойду на вечера на эти, гори они ярким пламенем!..

— Вот только вечорку-то разве разгонят?..

— Не разгонят. Они все в школе будут. А если придут разгонять, так их ребята прогонят. Вон бугринские-то давно на них злятся. Пошли на Аргунь, туда с гармошкой отправились ребята.

— Пошли, — и девушки с песнями направились к реке.

А в это время в школе кипела работа. Комсомольцы выносили из класса в школьную ограду парты, а в школу вносили доски. К вечеру обширный класс превратился в зрительный зал. Вместо парт стояли скамьи, большая половина которых была сделана из досок, положенных на табуретки. Из этих же досок соорудили подмостки и сцену, обставив ее ширмами из ситца. Сцену закрывал раздвижной занавес из синей дрели. В углу около сцены стояла огромная бочка. Бочка эта предназначалась для игры в удочку. Игра заключалась в следующем. Рыбак закидывает в бочку — озеро удочку, а сидящий там паренек нацепляет на удочку пакетик с вопросами — рыбку. Рыбак имеет право задать этот вопрос любому из присутствующих. Удачно ответивший сам становится рыбаком. Не сумевший ответить немедленно наказывается по определению судьи, то есть должен сплясать, спеть и т. п.

Как только стемнело, школа осветилась двумя лампами, одна из которых висела в зале, а другая на сцене.

Все было готово. На сцене, за маленьким, накрытым красным сукном столом, сидели три комсомольца и чернилами на обрывках старых газет писали вопросы для предполагаемой «удочки». Кучка таких вопросов, свернутых в пакетики наподобие аптечных порошков, уже лежала на средине стола. Маленького роста веснущатый комсомолец Прокопий Коротков важно расхаживал около дверей. На левом рукаве у него была красная повязка с белыми буквами «ответдежурный».

Степан в защитной гимнастерке, синих галифе и до блеска начищенных сапогах то заходил на сцену, помогал писать и заделывать в пакетики вопросы, то выходил в зал и, садясь на скамью, с довольным видом оглядывал свой театр. Удостоверившись, что все в порядке, он снова шел на сцену, или передвигал зачем-то на другое место бочку, или шел на улицу послушать, не идут ли. Но время шло, а публика все еще не появлялась.

— Ну, что? — с явным нетерпением в голосе спрашивали его комсомольцы.

— Не видать?

— Нет, не видать еще. Ну да ведь, — успокаивал он себя и комсомольцев, — время-то еще раннее, недавно с Аргуни разошлись. Теперь уж пока поужинают, а там, гляди, то коней надо поить, то еще что-нибудь, мало ли работы… Придут, — и он снова шел на улицу.

При свете луны он видел, как по большой улице валила густая толпа парней. Чуть слышно тренькала балалайка, ей кто-то мастерски лихо подсвистывал, а парни хором подпевали «бубриху» и шли… в противоположную сторону.

«На вечорку пошли, ясно, — тоскливо глядя вслед толпе, думал Степан. — Вот тебе и вовлекли молодежь…» — И, плюнув с досады, он побрел в школу.

Походив взад и вперед по залу, Степан хотел уже предложить закрывать школу, как услышал на крыльце говор и топот ног. Опередив дежурного, он широко распахнул двери, стараясь как можно приветливее встретить гостей.

— Проходите, товарищи, пожалуйста, — сказал он и тут только увидел, что вошедшие были старики, и среди них Павел Филиппович, Семен Горченов и школьный сторож дед Филимон.

Высокий, с окладистой бородой старик перекрестился на портрет Тургенева, приняв его, вероятно, за Николу-чудотворца, поздоровался и, как бы извиняясь, сказал:

— А мы засиделись тут на бревнах, пошли домой, смотрим, — в школе-то огонь. Дай-ка, мол, зайдем. А что у вас будет-то?

— Вечер молодежи, дедушка, — пояснил Степан, — доклад будет, ну да игры там всякие, танцы.

— И нам можно послушать?

— Можно. Пожалуйста, садитесь.

— А что же это, народу-то никого нету?

— Да рановато еще. Мы и открыли-то недавно. Подойдут.

— А надо было вам уж пораньше открыть-то. Мы вот сидели на бревнах, так людно проходило мимо ребят й девок. А у вас, значит, еще закрыто было, они, видно, и прошли на вечорку.

— Может быть, — согласился Степан и поспешил на сцену, где покатывались со смеху комсомольцы.

— Ну, друг, — задыхаясь от смеха, чуть слышно говорил Размахнин, — повалила молодежь… лет под восемьдесят.

— Тише вы, черти! — шикал на них Степан, сам едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. — На безрыбье и рак — рыба, а на безлюдье и Хома — человек.

Но в это время на крыльце снова затопали, и в услужливо открытые Коротковым двери стали входить парни и подростки. Всего их было человек десять, а впереди всех здоровенный молодой парень Иван Поляков, прозванный почему-то Чижиком. Вековечный батрак, круглый сирота, был он отчаянный драчун и хулиган.

— Проходите, товарищи, — приглашали вошедших, спрыгнув со сцены, Степан и Федор, — проходите, садитесь. Вот еще немного подождем, подойдут и будем начинать.

— Ладно, — угрюмо проворчал за всех Чижик, — чего проходить-то, постоим…

— Плохо дело, товарищи, — говорил Степан комсомольцам, возвращаясь на сцену. — Не придет больше никто, да и эти вот-вот удерут.

— Вечорка где-то, так и знай.

— Говорят, у Контролихи.

Вскоре отправились домой деды, остался лишь по долгу службы дед Филимон. Постояв еще немного и пошушукавшись между собой, следом за дедами двинулась к выходу и молодежь. Но тут Коротков вообразил почему-то, что их нужно во что бы то ни стало задержать.

— Куда вы поперли? — прикрикнул он, загораживая собой дверь. — Не пущу и все! Раз пришли, так должны сидеть до конца! Кто я такой? А ты что, ослеп? Ответдежурный! Вот кто!

— Ого, какой начальник! — подошел к Короткову Чижик.

— Ты что, силой хочешь нас удержать? А ну-ка, брысь! А то вот как ахну тебя промеж глаз, так своих не вспомнишь!.. — И с этими словами Чижик поднес к самому носу Короткова увесистый кулак.

Выскочившие из-за кулис комсомольцы видели только, что Коротков, дернувшись головой, сильно ударился о косяк двери.

— Степан! — заорал он во всю глотку.

В ту же минуту перепуганные парни, вообразив, что Степан и комсомольцы будут их бить, бросились бежать на улицу.

— Тише ты, вражина! — набросился на Короткова Размахнин. — Чего орешь-то, как под ножом?

— Так ведь он меня чуть не избил!

— Кто?

— Да Ванька Чижик.

— Ну?

— Я задержать их хотел, чтобы не уходили. Он на меня и напустился. Для них же, дураков, старался.

— Ну и дубина ты, Пронька, ничего тебе нельзя поручить! Вот они теперь придут на вечорку и наболтают, что мы хотели их бить. Видел, как стреканули с крыльца?

— Вот тебе и вечер… — сокрушался Афоня Макаров. — Сколько трудов положили, и ни за нюх табаку…

— Ничего, товарищи, не унывайте, — утешал Степан. — Первый блин иногда выходит комом. Давайте обсудим, как быть. Я думаю, нам сейчас нужно пойти на вечорку и там агитировать молодежь пойти на вечер, если уж не сегодня, то договоримся и назначим в какой день. И труды наши не пропадут даром.

Посовещавшись, комсомольцы согласились с доводами Степана. Погасив лампы и попросив деда Филимона закрыть школу, они всей ячейкой отправились на вечорку.

ГЛАВА XIII

Изба тетки Федоры Контролихи была полным-полна. Сквозь густой табачный дым мерцала пятилинейная керосиновая лампа. От мощного топота каблуков сотрясался не только пол, но и стены. Сквозь топот, шум и гам еле слышно пиликала гармошка.

Давно уже привыкшая к этому гвалту хозяйка избы сидела в углу и невозмутимо курила. Нужда толкала ее на этот скудный заработок (за каждую вечорку она брала по рублю), и она привыкла не обращать внимания на весь этот гомон, так же как и трое ее босоногих и всегда оборванных ребятишек, спокойно спавших теперь на голой печке.

Потолкавшись в толпе у порога, Степан увидел среди танцующих Фросю. Он радостно улыбнулся ей и стал пробираться вперед.

Как только они вместе с Федором сели на лавку в переднем углу, к ним, окончив плясать «подгорную», подошла Фрося.

— Здравствуй, Степан, — сказала она и села рядом с ним.

— Здравствуй, — ответил Степан. — Что же это вы на вечер-то к нам не пришли?

— Я звала девок, да не пошли они. Говорят, что на вечорке лучше… А что у вас там было?

— Вечер то мы наметили интересный… — И тут Степан рассказал Фросе о программе вечера, о том, что решили они работать по-новому.

— Давно бы так, — одобрила Фрося. — А то вы в каких- то монахов превратились, поэтому и молодежь к вам не идет.

— А ты поэтому же в комсомол до сих пор не вступила? — укоризненно покачал головой Степан.

— Да я-то что, за мной разве дело станет? Ведь ты же знаешь, что у меня и заявление уже написано. Но не хочется мне одной идти, а уговорила пока только одну Настю Макарову. Вот начнете по-новому работать, и мне легче будет их уговаривать. А на вечер-то сегодня мы бы с Настей все равно пришли… но тут кое-что я подслушала и все время теперь наблюдаю.

— Что такое? — забеспокоился Степан. В голосе Фроси ему послышались тревожные нотки.

— Бить вас собираются, — понизив голос, сообщила Фрося.

— Бить? — удивился Степан. — Вот еще новости! Кто же это выдумывает?

— Главный зачинщик у них Игнашка, сын Платона Васильича, а с ним Мишка Демидов, Елизарка, Митька Гурулев — все сынки богачей, и Ванька Чижик с ними тоже заодно. Прибежал из школы и рассказывает, что вы, комсомольцы, хотели его избить.

— Да врет он, Фрося. Мы, наоборот, были рады, что они пришли, а они с Коротковым что-то поспорили и убежали.

— Я-то этому и не поверила. А Игнашка обрадовался этой выдумке и начал подговаривать ребят. Теперь все бугринские на вас ополчились. Смотри что там творится, — кивнула головой Фрося в сторону передней половины избы.

Взглянув туда, Степан увидел в толпе парней приземистого, скуластого Игнашку. Тут же был и высокий чубастый здоровяк Ванька Чижик. Степан видат, как у них из рук в руки переходила бутылка с водкой. Поочередно прикладываясь к ней, они пили прямо из горлышка и закусывали огурцами, которые держал в фуражке Митька Гурулев.

Степан понял, что опасения Фроси не напрасны. Толкнув локтем Федора, он тихонько рассказал ему об угрожающей им опасности.

— Ты иди и предупреди ребят, — сказал он Федору. — Ильич и Павлик с Коротковым пусть теперь же уходят, толку от них все равно никакого. Ну, а мы как-нибудь отобьемся. Жалко, Семен наш не знает, тот бы один нас выручил.

— Вам тоже надо уходить, их людно, а вас трое… Уходите тихонечко, — посоветовала Фрося.

— Объявить я хотел, что вечер молодежи переносится на следующее воскресенье, — возражал Степан, — и рассказать о программе вечера. Да и с тобой хочу по душам поговорить сегодня.

— О чем же? — и, положив ему на плечи руки, Фрося пристально посмотрела в улыбающиеся глаза Степана.

«Я же люблю тебя, Фрося», — говорил ласковый, устремленный на нее взгляд Степана, а его левая рука крепко обнимала ее за талию.

— Поговорить… — повторила она тихо и, помолчав, глубоко вздохнула. — Приходи завтра вечером к Никуле на завалинку, а сегодня спляшем «коробочку» и уходите от греха подальше. Не связывайтесь с хулиганами. А про вечер мы с Настей объявим.

Как ни хотелось Степану посидеть с Фросей, а потом проводить ее до дому и сказать о своей любви, он понял, что сегодня это невозможно. Сквозь шум вечорки из кути слышался громкий говор подвыпивших драчунов и угрожающие выкрики по адресу комсомольцев.

Опасаясь, что хулиганы могут применить свой обычный метод — потушить лампу и напасть в темноте — и не желая подвергать опасности девушек, Степан решил последовать совету Фроси.

Сплясав с ней «коробочку», он крепко пожал ее руку и нежно посмотрел в тревожные глаза девушки.

— Ничего, Фрося, не бойся, отобьемся… — шепнул он ей на прощанье и смешался с толпой парней, стоявших у порога.

Макаров был уже там. Вскоре к ним присоединился и Федор. Как будто бы ничего не подозревая, они вместе с другими шутили, курили, смеялись, но как только главные драчуны начали плясать кадриль, все трое по знаку Степана подошли к дверям. Не успел Степан перешагнуть порог, как в заднем углу кто-то пронзительно свистнул.

«Сигнал дали…» — подумал Степан, быстро выходя в сени и увлекая за собой товарищей. Темные сени они миновали благополучно, но не успели выйти на улицу, как следом за ними вышла целая толпа. При свете луны было видно, как из толпы отбегали в сторону парни и, наклонясь к земле, искали камни. Один кирпич больно ударил по плечу Федора.

— Держись, ребята! — успокаивал Степан. — Нам бы только до Тихоновой ограды добраться. Там куча жердей лежит, хватайте по жердине и будем отмахиваться, раз уж такое дело…

В это время из-за угла впереди выскочили человек пять и преградили путь комсомольцам. В ту же минуту их окружили. К Федору вплотную подошел Демидов и, дыша ему в лицо винным перегаром, прохрипел:

— Ты, комсомол, за что бить нас собираешься, а?.. Да я тебя!..

Договорить он не успел и, охнув, упал на спину, сбитый с ног кулаком Степана.

— Бей! — крикнул кто-то истошным голосом, и пошла свалка. Все сбились в одну кучу. Кто-то крепко обхватил Степана сзади. На мгновенье он увидел, как окружили и начали бить Федора, как отступивший к забору Афоня колом отбивался от наседавших на него обозленных парней. Степан рванулся в сторону Федора. Но тут же почувствовал, что ударился лбом обо что-то твердое, в голове зазвенело, а земля как будто провалилась.

Очнулся он, когда над ним раз за разом хлопнули два выстрела. Степан, шатаясь, поднялся с земли и увидел, как веером во все стороны кинулись бежать драчуны. Узнав поднимающегося с земли Федора, он быстро шагнул к нему и подхватил под руку.

В голове у Степана шумело, левый глаз залился кровью. Он вытер его рукавом гимнастерки и, взглянув в сторону Макарова, догадался что к ним подходит начальник заставы Лебедев. Степан узнал его по форменной одежде и желтым наплечным ремням.

— Так вот кто нас выручил… — шепнул он Федору, — Николай Иваныч…

— Вы что же это, товарищи, с ума сошли? — подойдя вплотную и узнав комсомольцев, заговорил Лебедев. — Зачем же это вы ввязались с хулиганами в драку?

— Да не ввязывались мы, товарищ начальник. Они сами на нас напали.

— Ну ладно, — перебил Лебедев, — потом расскажете. Возможно, что это нападение не спроста. Вот что, идемте ко мне на квартиру, я живу рядом, там вам сделаем перевязку. Ничего, ничего, не стесняйтесь, жена у меня не кусается. А мае с вами, кстати, и поговорить надо по очень важному делу…

В большой, уютной, по-городскому обставленной комнате, за столом, покрытым белоснежной скатертью, сидели умывшиеся, причесанные (с перевязанными головами) комсомольцы. Хозяин квартиры в соседней комнате помогал хлопотавшей у плиты жене.

Стыдясь за свои испачканные кровью рубашки, комсомольцы робко оглядывали непривычную для них обстановку.

Вот как люди-то живут, — тихонько говорил Макаров. Постеля-то… — и он глубоко вздохнул, вспомнив свой тонкий, как блин, потник-подседельник, на котором спал он под сараем, укрывшись шубой, — вот бы на такой поспать…

В самый раз!.. — чуть не захохотал вдруг Федор. — В нашем белье только на такой и спать…

- Да нет, я это так говорю, к примеру. Мне бы вот на такой медвежине, так лучше и не надо.

— Тише ты! Услышат, нехорошо…

В комнату вошла хозяйка, высокая красивая женщина. На вид ей было не более 35 лет. Ее черные вьющиеся волосы были густо припудрены сединой. Поставив на стол тарелки с закуской, она взглянула на комсомольцев, ласково улыбнулась и вышла.

«Немало же тебе, бедняжке, пришлось пережить, как видно», — глядя на ее седеющие волосы, думал Степан, глубоко благодарный этой женщине за ту сердечную простоту и ласку, с которой она приняла их, обмыла и сделала перевязку.

- Вот это, брат, люди! — как бы отвечая на мысли Степана, восхищался Федор. — Вот какие есть на свете женщины! Лучше родной матери. Как вспомню, когда она меня перевязывала, так аж на сердце радостно. А руки-то, как бархатные… Не жалко, что и побили…

— Ну, товарищи, — весело потирая руки, сказал, входя, Лебедев, — попробуем вашей рыбки, свежих сазанов, или, как говорят ваши верховские, шажанов.

После рыбы пили чай с вареньем и медом. Покончив с чаепитием и поблагодарив хозяев за угощение, перешли к столу, на котором лежали книги.

— Ну, а теперь поговорим. Закуривайте, — Лебедев положил на стол пачку «Сафо», коробку спичек и поставил пепельницу. — Вы ведь курите, наверное? Здесь девушки и то курят, а старики даже табак жуют. Вот уж не понимаю зачем. Ну хорошо, расскажите по порядку, как это у вас получилось?

Лебедев внимательно слушал все, что рассказывал Степан о своей поездке в Нерчинский Завод, о разговоре с Румянцевой, о решении комсомольцев по-новому перестроить работу и, наконец, о неудачной организации вечера молодежи и нападении хулиганов. Во время рассказа Лебедев то прохаживался по комнате, заложив руки за спину, то останавливался у стола, за которым сидели комсомольцы, делал две-три затяжки из папиросы и снова начинал ходить.

— Так… — сказал он, когда Степан кончил, и, помолчав, продолжал: — Хорошее начало, но с плохим концом. Слишком неумело, хотя и горячо взялись вы за дело. Правда, в этом есть и моя вина. Я все не соберусь с вами побеседовать о вашей работе. Так вот, Румянцева дала вам правильные указания, но она упустила еще одно важное обстоятельство. — Комсомольцы, переглянувшись, подвинулись ближе. — Я имею в виду вечорки. Зачем вы их стали разгонять? Конечно, вечорки вообще, а ваши в особенности, безобразны, и со временем они отомрут. Но прекратить их сразу нельзя даже в том случае, если вы взамен вечорок дадите спектакли и вечера молодежи. А у вас что получилось? — Лебедев с усмешкой посмотрел на притихших комсомольцев. — Вы принялись разгонять вечорки и сразу же этим восстановили против себя молодежь. Взамен же ничего не дали. Я как-то слушал доклад Бекетова о международном положении. Какой он был: длинный и скучный! — взглянув на Степана, Лебедев заметил, что тот смущенно опустил голову. — Но это дело поправимое. Надо лучше готовиться, и тогда доклады будут интереснее и короче. Иногда мы можем вам посылать своих докладчиков.

— Вот это хорошо! — одобрительно отозвался Афоня, слушавший внимательно каждое слово Лебедева.

— Но это не все, — продолжал Лебедев, — придется вам помочь и в устройстве спектаклей. У вас, что бы ни происходило на сцене, — всегда одни и те же декорации: ширмы, из когда-то голубого ситца. Артисты тоже не похожи на артистов: на сцене у них отклеиваются бороды, ходят в тех же рубашках, что и дома. Помню, в одном спектакле приводят на: сцену пленного американского солдата, держат его двое парней с винтовками в руках и кричат: «Мериканца пымали!». А на этом «мериканце» сатиновая рубашка, ичиги и шапка наизнанку. Мужики, что рядом со мною сидели, хохочут: «Так пот они какие, мериканцы-то, в шапке на леву сторону!..»

Комсомольцы засмеялись, но Лебедев строго сказал:

- Так нельзя, товарищи. Взамен вечорок вы преподносите чушь. Поэтому молодежь к вам не идет. За это вы сегодня и расплачивались. Вашими промахами воспользовались богачи и через своих сынков натравили на вас даже молодежь из бедноты. Помните, что к вечоркам молодежь приучена веками и их нужно не разгонять, а брать в руки. Чтобы добиться успеха, надо больше работать с молодежью.

И Лебедев подробно стал рассказывать ребятам о том новом, и интересном, что можно было провести на вечорках, о том, как использовать молодежные журналы и газеты, которые помогут ввести в быт новые песни, новые игры, новую советскую культуру.

— А журналы, газеты, — говорил Лебедев на прощанье, — вы можете брать у нас с завтрашнего дня. На партийно-комсомольском собрании мы обсудим вопрос о принятии шефства над вашей ячейкой. Выделим вам часть книг, поможем организовать библиотеку и прикрепим к вам одного из наших комсомольцев.

— Харченку! — попросил Федор.

— Правильно, — поддержал Степан. — К нам тогда из-за одного Харченко все пойдут.

— Ну что же, — согласился Лебедев, — можно будет и Харченко.

Радостные, веселые, довольные таким оборотом дела уходили от Лебедева комсомольцы.

— Видишь, как оно получилось, — торжествовал Степан.

— Я так не жалею, что и побили нас, — говорил Федор. Вот, оказывается, как надо было работать. Ведь просто, а мы не могли догадаться… Да, брат, до чего же хороший человек Лебедев! И все-то он знает, все-то ему известно… Так бы до утра его и слушал.

— Вот, ребята, какие они бывают, настоящие-то коммунисты, — задумчиво сказал Степан. — Он — коммунист с семнадцатого года, из рабочих, старый чекист. Всего испытал. Это не то, что Лопатин, который был у нас в волисполкоме. Я-то повидал коммунистов немало. Вот у нас в Волочаевском полку комиссар Киргизов такой же был, как Лебедев. А как его любили бойцы: скажи он, и в огонь любой пойдет. Знали: раз Киргизов сказал, значит, так надо. Зря он не пошлет куда не следует… Или Васильев, что был у нас в ВИКе, — умер ведь он, бедняга, поехал на курорт, но уже поздно, так на курорте и скончался, — хороший был человек, а большевик-то какой, до последнего дыхания служил партии и родине. Вот у кого учиться надо, — и, помолчав, добавил: — Ну, возьмемся дружнее за работу, раз партия нам поручила это дело.

— Если хорошо поработаем, так и мы коммунистами будем, — вставил Афоня.

— Ну, до этого-то еще далеко, — ответил ему Федор, — поработать надо, поучиться…

Долго еще разговаривали комсомольцы. Разошлись они по домам уже перед утром, сговорившись завтра же собрать всех комсомольцев и рассказать им обо всем, что слышали от Лебедева.

ГЛАВА XIV

В ночь на шестое ноября 1923 года Степан поздно пришел с репетиции (комсомольцы готовили спектакль к празднику Октября). Дверь открыл ему отец.

— Только что боец приезжал с заставы, — сообщил он Степану, едва тот вошел в избу.

— А что такое?

— Не знаю, Лебедев что-то тебя вызывает и срочно!

Ночные вызовы на заставу в тревожной пограничной жизни были для Степана не редкостью. Он сразу же пошел на заставу.

Ночь была ясная, морозная. Тишина. Только с верхнего края Раздольной доносилось цоканье копыт конного патруля. Так же тихо и темно было на пограничной заставе.

«Что такое? — замедляя шаг, подумал Степан. — Ни в одном окне нет огня, и у начальника в кабинете тоже. Может, он у себя на квартире?»

Но когда часовой пропустил Степана, он увидел в окопе около ворот притихшего у пулемета красноармейца. Из конюшни доносились топот ног, приглушенный говор и бряцанье стремян. Понял Степан — случилось что-то важное, и темно на заставе потому, что окна внутри чем-то завешаны.

Лебедев сидел за столом в своем кабинете и разговаривал с помощником по политчасти Зинко.

— Тревога, — ответив на приветствие вошедшего в кабинет Степана, сказал Лебедев и, жестом пригласив его сесть на стул, продолжал: — Опять в Трехречье банды появились, одна из них, человек в 300, под командой Березовского сегодня утром была на Хауле и, как сообщают, двинулась по направлению к нам. Ожидаем их с часу на час. Давай скорее собирай сюда чоновцев и даже наших активистов — стариков. Чоновцы, разумеется, на лошадях и при полной боевой готовности. Старики пешком, но оружие, какое у них найдется, пусть захватывают. Мамичева можно не вызывать.

Вскоре к заставе со всех концов Раздольной один по одному заспешили конные и пешие люди. Чоновцы были вооружены русскими трехлинейными и японскими винтовками. Старики — берданками, дробовиками, кое-кто только шашками, а дядя Миша даже железными трехрогими вилами.

— Подвела меня старуха, горячка свиная, — ругался он, войдя со своим «оружием» в красный уголок и чувствуя на себе насмешливые взгляды Кирилла Размахнина, — намедни вздумала мерзлую капусту шашкой долбить, да конец-то у ней и отломила почти до половины, вот и пришлось вилы брать. Ну да ничего, пуля, говорят, дура, штык — молодец.

— Так если бы это был штык.

— Ну и что? Чудак ты, Кирилл, ей-богу! Что же, по- твоему, вилы хуже штыка? Ну, становись-ка, я тебя шарахну под девятое ребро! Пожалуй, с непривычки-то не устоишь.

Половину чоновцев Лебедев направил на усиление постов, дозоров и разъездов, остальным приказал поставить лошадей в конюшни, а самим в ожидании дальнейших распоряжений находиться в красном уголке. Тут же собрались и старики: Иван Кузьмич, дядя Миша, Семен Христофорович, Кирилл Размахнин, Павел Филиппович и еще человек пять сельских активистов.

Крепким предутренним сном спала Раздольная, когда из ограды пограничной заставы выехала группа всадников.

Вместе с пограничниками, одетыми в одинаковые белые полушубки, валенки и темно-синие с зеленой звездой шлемы, ехали местные чоновцы. Тут и могучая фигура Абрама-батарейца в козьей дохе и мохнатой папахе, Бекетов, Иван Малый в шубе из дымленных овчин и мерлушковой шапке, Федор Размахнин, Афанасий Макаров и еще несколько комсомольцев. Впереди всех ехали помощник начальника заставы Зинко и Степан в козьей, надетой поверх полушубка, дохе.

За околицей отряд повернул вправо по дороге, ведущей в широкую падь, что тянулась к синеющему вдали зубчатому хребту.

Отъехав падью километров двенадцать, там, где дорога рплотную подходила к громадной, нависшей над нею скале, Зинко остановился, приказал отряду спешиться и, собрав всех вокруг себя, сказал: банда перешла этой ночью границу и направилась вглубь нашей территории. Есть предположение, что бандиты хотят напасть на прииск Козлово. Задача отряда состоит в том, чтобы выследить банду и, сообщив в погранотряд ее местонахождение, завязать с ней бой, стараясь как можно дольше задержать бандитов на месте, а там подойдет маневренный эскадрон погранотряда и чоновцы соседних сел, которые помогут окружить банду и уничтожить.

— Конечно, товарищи, задача не из легких, тем более, что нас маловато, — сказал Зинко в заключение и, заметив, как приуныли молодые, еще не обстрелянные комсомольцы, закончил, чтобы ободрить их: — Унывать, конечно, не следует, потому что к нам подоспеет подмога, патронов у нас достаточно, два пулемета. Только действовать надо с толком и смелее. Ведь бандиты не знают, что нас мало, а мы постараемся им своих сил не выказывать. Самое главное, товарищи, действовать дружно, без паники, слушать команду. Всем понятно? — И, помолчав, негромко скомандовал:

— С-а-а-д-и-и-с-ь!

Ярко пламенела утренняя заря, когда отряд, переехав речку, стал подниматься на хребет. По обе стороны неторной дороги потянулся мелкий, припудренный куржаком березняк.

Федор ехал рядом с Афоней. Страх, овладевший молодежью, передался и ему. Он старался не показывать этого комсомольцам, держаться спокойнее, думать о постороннем, но мысли беспрестанно возвращались все к одному и тому же. Невольно вспоминались налеты банд на пограничные села, рассказы о жестоких расправах с комсомольцами и сельскими активистами.

— Ну что, ребятушки, струхнули? — вздрогнув от неожиданности, услышал Федор негромкий голос и, оглянувшись, встретился глазами со спокойным, слегка насмешливым взглядом подъезжавшего к ним Ивана Малого.

— Да нет… ничего… — кашлянул, стараясь скрыть свое смущение, Федор.

— Это по-первости так, — все так же спокойно говорил Иван, — а как до дела дойдет, озлишься и совеем не страшно.

Достав из-за пазухи берестяную табакерку, Иван открыл ее, положил за губу щепоть табаку и, постучав крышкой по боку табакерки, протянул ее Федору.

— Не хочу, спасибо, — уже более веселым голосом ответил Федор. Уверенный вид Ивана подействовал на него успокаивающе.

Совсем рассвело и необозримая торная даль открылась перед глазами бойцов, когда поднялись они на вершину хребта.

Широкие заснеженные елани и пади, громоздившиеся в беспорядке горы с заросшими березняком северными склонами тянулись далеко до самого горизонта, где темнели оплошные массивы леса.

На хребте спешились и, следуя хорошему казачьему обычаю — не портить при спуске с горы лошадям спины, — вели их в поводу, бегом спускаясь под гору. Это было хорошо еще и тем, что озябшие от длительного сиденья в седлах бойцы быстро согревались.

Сняв с себя и приторочив к седлу доху, Степан в одном полушубке, лихо заломив на затылок папаху, легкими пружинистыми бросками бежал сбоку отряда, придерживая левой рукой шашку.

— Не отставай, не отставай, братва, — весело и задорно подбадривал он своих чоновцев. И, глядя на его залихватскую осанку, разрумянившееся, дышащее здоровьем лицо, веселей становилось на душе у молодых чоновцев, и уже незаметно было недавнего уныния.

На след банды напали, когда взошло солнце. К этому времени к отряду Зинко присоединилось семь красноармейцев и около тридцати чоновцев соседних сел. Отряд теперь увеличился до шестидесяти человек и имел пять пулеметов.

На широкой, ведущей на прииск Козлово и хорошо укатанной дороге след двухсот с лишним лошадей банды был мало различим, и только опытные следопыты Иван Малый и Абрам-батареец заметили, что банда с Козловского тракта свернула в сторону. Узенькой охотничьей тропкой бандиты ехали сначала по одному и только в километре от тракта прошли прежней колонной. Через два перевала бандиты выехали в большую падь, выходящую своим устьем на реку Газимур.

Скрывая свою малочисленность, отряд Зинко продвигался теперь, придерживаясь лесных опушек.

Наконец, на одной из сопок заметили бандитских наблюдателей. По ту сторону сопки, как это выяснилось позднее, в небольшой, укрытой со всех сторон горами и лесом падушке, бандиты расположились на кормежку лошадей.

Отряд Зинко быстро занял близлежащие к бандитам сопки, и вскоре с обеих сторон захлопали залпы, прерывисто забабахали пулеметы.

Степан с двадцатью бойцами занял самую близкую к стоянке бандитов сопку, открыл по ним прицельный огонь, а двух человек послал наблюдать за бандитами с отдаленной высокой сопки.

Вскоре один из наблюдателей — Федор Размахнин — примчался обратно. Оставив коня внизу, он легко взбежал по косогору, пригибаясь за гребнем сопки, разыскал Степана и, ложась рядом с ним за кучу камней, сообщил:

— Отступают… бандюги! — Федор поправил на голове черную с алым верхом папаху, радостно улыбнулся, — так и улепетывают падью. А сколько их повалило! Мы насчитали человек сто тридцать, не меньше. Оперло гадов ползучих!..

— А ты обожди радоваться-то, — сердито оборвал его Степан и, обернувшись к лежащему с другого бока Абраму, с тревогой в голосе сказал. — Понял, что они хотят? Разделиться надвое. Одни отстреливаются, другие отходят. Так их нам не удержать — уйдут.

— Эх, черт! — Абрам с досады даже скрипнул зубами, — Мало-мальскую бы нам пушчонку, никуда бы они не ушли. Я бы им такого перцу на хвост насыпал! Ну, а теперь-то, конечно… Что мы им можем сделать?

— Так что же, на этом и успокоиться? Так не пойдет, — решительно заявил Степан и, привстав на одно колено, закинул на плечо винтовку. — Оставайся тут, командуй, а я побегу к Зинко. Надо принимать какие-то меры.

— Федька! До меня не уезжай, — уже на ходу крикнул он Размахнину и бегом кинулся в сторону Зинко.

Выслушав Степана, Зинко задумался. Для него было понятно, почему банда стремилась уйти. Скоро вечер. К ночи бандиты будут в тайге, разобьются там на мелкие шайки и, действуя каждая самостоятельно, будут держать в постоянной тревоге и страхе население Урова, Газимура, Куренги и Шилки{16}. Будут совершать внезапные набеги, грабить прииски, склады, кооперативы, убивать коммунистов, комсомольцев и сельских активистов. Кормить и укрывать их будет не только тысячеверстная непроходимая тайга, но и кулаки и родственники бандитов.

— Нет! Выпустить их из наших рук мы не можем. Не имеем права. — И Зинко предложил Степану смелый, нoсулящий удачу план задержания банды: опередить их дружным путем с тридцатью бойцами и, устроив засаду, преградить путь к отступлению в тайгу. Степану это предложение понравилось. Он попросил отправить на это дело его, Зинко согласился. Через полчаса Степан со своим взводом — десять пограничников при двух пулеметах и двадцать чоновцев — уже был готов к выезду.

— Ну, товарищи, желаю вам успеха, — напутствовал отъезжающих Зинко и, достав из планшетки карту, подал ее Степану.

— Не надо, Иван Степанович, — отказался Степан. — Я эту местность и так хорошо знаю, вот бинокль — другое дело, это можно взять. Ну, все готовы? — спросил он, оглядывая свой отряд. — Дорогой не отставать! Нажимать придется как следует. — Он торопливо пожал руку Зинко, взмахнул нагайкой. — Справа по два… за мной… м-а-а-а-р-ш!

Солнце уже низко склонилось над сопкой, когда Степан со своим взводом, сделав тридцативерстный круг, подъезжал к намеченному им перевалу, где задумали они устроить засаду.

У самой вершины перевала остановились. От усталых, часто поводивших боками лошадей валил пар, крупы их все более покрывались куржаком.

В сопровождении Федора Размахнина Степан поднялся па самый гребень перевала и, укрывшись за камни, осмотрелся. Перед ними, освещенная неярким светом вечернего солнца, лежала широкая падь, густо усыпанная зародами сена и стогами, издали похожими на муравейники.

Поросшую голубичником елань под сопкой, где находились Степан с Федором, более чем наполовину покрыла вечерняя тень от сопок. Чуть левее елань пересекала узкая, сплошь заросшая тальником и черемушником падушка, в вершине ее к самой горе прижалось зимовье с дырами вместо окон и остатками изгороди вокруг.

— Вон там, где кончается падушка, — показал Степан рукой, — дорога идет через колок, а там есть речка с крутыми берегами и мост через нее, тут и устроим засаду. Мне это место знакомо. В 19-м году угостили мы тут белых хорошо. Абрам знает. И этих тут же приголубим. Место для засады лучше не найти.

Степан уже поднялся, чтобы идти к лошадям, но, взглянув вправо, в ту сторону, откуда доносилась стрельба, остановился. Падью из-за мыска галопом мчались три всадника, затем еще один, а вот уже видна голова густой длинной колонны — до мыска она шла, скрытая увалом.

Так и ахнул Степан, поняв, что опоздал он, что первая половина банды отходит до удобной позиции, что задержать ее теперь невозможно, и, посоветовавшись с Федором, решил засаду устроить для второй половины бандитской шайки.

Выждав, когда весь передний отряд бандитов прошел мимо них и скрылся за колком, Степан, а следом за ним и Федор бегом кинулись к лошадям, и вскоре их взвод, прикрываясь зарослями тальника, падушкой промчался к мосту.

Спешиввесь взвод, Степан расположил его цепью на опушке колка. В выбоинах между кочек и в русле замерзшей речки притаились люди с винтовками и гранатами в руках. Красноармейцы Попов и Харченко с пулеметами залегли по обе стороны моста. Тут же в колке находились и коноводы, чтобы в нужный момент без задержки подать лошадей.

— Без команды не стрелять! — строго наказывал своим бойцам Степан. — Чем ближе подпустим, тем больше у них будет паники и тем вернее будет наш удар.

— Правильно! — поддержал Абрам, пристраиваясь за кустом черемухи. — На близком-то расстоянии мы их гранатами закидаем.

Солнце уже закатывалось, красноватым светом окрашивая вершины сопок. Медленно надвигались сумерки, и Степан распорядился прикрепить к левым рукавам белые повязки, чтобы не спутать в темноте своих с чужими.

Ждать пришлось недолго. Уже по тому, как постепенно замирая, затихла стрельба, которую вел отряд Зинко с бандитами, Степан понял, что они снялись с занимаемой ими сопки, и, не отрываясь, смотрел в бинокль.

— Едут! — дрогнувшим от волнения голосом сказал он и показал рукой в ту сторону, где только что затихла стрельба.

Абрам разглядел вражескую колонну, когда она стала спускаться с елани в падь.

Зная, что впереди только что прошла половина их отряда, уверенные в том, что им не грозит никакая опасность, бандиты мчались вперед колонной, не выслав даже передовых разъездов.

— Не робей, друзья, не робей! — перебегая от одного к другому, подбадривал своих бойцов Степан и, остановившись около куста, где притаился Абрам, снял с пояса гранату.

Лавина все приближалась. Стали все слышнее шум, бряцание оружия, стремян, грохот копыт. Степан уже различал лошадей, одежду бандитов и, не отрывая от них глаз, чувствовал, как часто-часто забилось его сердце. Он весь подобрался, словно приготовился к прыжку. Вот они, гады, ну, ну, скорее, скорее! В тот момент, когда до передних бандитов осталось не более двадцати метров, Степан выпрямился во весь рост и, махнув рукой, громко скомандовал:

— С-о-т-н-я-я-я-я… п-л-и!

Ударил залп. Злобно залаяли пулеметы, с тяжелым гулом ухнула брошенная Степаном в самую гущу всадников граната.

Сразу все смешалось, сбилось в кучу. Падали люди, лошади бандитов вставали на дыбы, сталкивались друг с другом, валились, задние напирали на передних, разбегались в стороны и падали под метким огнем винтовок и пулеметов. Оставшиеся в живых бандиты в панике хлынули обратно. Снежное поле чернело от людских и лошадиных трупов.

— По коням! — кинувшись к лошадям, закричал Степан и, вырвав из рук коновода повод своего коня, вскочил в седло.

— За мной!.. В атаку!.. Бей гадов!.. — кричал он, размахивая шашкой. Выскочив на дорогу, Степан дал коню полную волю и оглянулся. За ним стлались в намете все бойцы его взвода.

С детства любил Степан принимать участие в бегах, что устраивались обычно на масленице. Обучать чужих жеребят, выезживать их, в его скупом на радости детстве было большим удовольствием. Жеребят богачи давали охотно, для них зто выгодно, платить за обучение было «не принято», а подвергать риску увечья своих батраков тоже не хотелось. Но верхом блаженства для Степана были бега.

Непередаваемо-волнующее чувство азарта овладевало всем его существом, когда, ухватившись левой рукой за гриву, а ногами в одних чулках — унты он в этих случаях снимал — впившись в бока лошади, вихрем мчался он по укатанной зимней дороге. Немало приходилось и досадовать, когда опережал скакун противника. Но зато сколько радости было, когда впереди шел «его» бегунец. В это время единственным его желанием было не подкачать, первым перескочить мету.

Это захватывающее чувство азарта волновало его не раз во время гражданской войны, когда приходилось идти в конном строю в атаку на сопки и поселки, занятые белыми. То же самое испытывал он и теперь. Он не слышал ни выстрелов, ни свиста пуль, ни грохота копыт позади себя, он видел только мелькающие впереди фигуры убегающих бандитов. И так же, как когда-то на бегах, его желание теперь было одно — догнать их скорее и рубить, рубить без пощады. Как во сне видит Степан выскочившего вперед пулеметчика Попова. А вот уже рядом с Поповым скачет Харченко и на ходу строчит по убегающим из ручного пулемета. Рядом со Степаном скачет Абрам, натянув на самые глаза мохнатую папаху, он низко склонился к шее коня, держа позади опущенную вниз руку с шашкой.

Степан хотел что-то крикнуть Абраму, но в этот момент увидел впереди на дороге убитую лошадь и припавшего к ней человека в белой шапке. По часто вспыхивающим оттуда огонькам понял Степан, что бандит отстреливается. Вот лошадь Попова свернула в сторону, а сам он как-то странно дернулся и повалился с седла. В ту же минуту увидел Степан, как бандит отбросил в сторону маузер, сорвал с плеча винтовку.

— Живьем, живьем взять! — изо всей силы крикнул Степан опередившему его Абраму, но тот уже занес над бандитом шашку и, качнувшись все телом вправо, рубанул.

Преследовать дальше было бесполезно, тем более что оттуда должен был появиться вскоре Зинко. Поэтому, проскакав еще сотню метров, Степан повернул обратно, перевел коня на рысь.

— Кончай, товарищи, хватит! — весело крикнул он, кидая шашку в ножны. Бойцы один по одному поворачивали обратно, съезжаясь вместе, громко разговаривали, спеша поделиться всем виденным и пережитым за этот вечер.

Проезжая мимо зарубленного Абрамом бандита, Степан с чувством отвращения взглянул на убитого. Бандит лежал ничком поперек лошади, до самого пояса рассеченный мастерским ударом. Снег вокруг лошади алел от крови.

— Хватанул его Абрам! — услышал Степан за собой голос Ивана Малого, — до самых кишок.

Степан не ответил, увидев подъезжающего Абрама, остановился.

— Я же тебе кричал — живьем взять. Чудак. Ведь это их главарь, наверное, Березовский или его помощник. Видишь, с маузером, да и по одеже видать. А ты…

— А что я? — обиделся Абрам. — Документы у него сначала проверить должен, по-твоему? А он бы меня дожидаться стал? Тоже скажешь! А не видел, как он меня из винтовки чуть не смазал? То-то и есть. Еще бы какие-то там секунды, и отвоевал Абрам, поминай как звали.

Когда разгоряченные боем люди собрались к мосту, откуда началась схватка, на темном небе ярко горели звезды.

Опасаясь нападения со стороны той половины бандитского отряда, что прошла мимо них вечером, Степан выставил усиленные посты, а в сторону бандитов выслал конный разъезд.

Вскоре к мосту подъехал со своим отрядом Зинко. На растянутой между двух лошадей шинели привезли они тяжело раненного в грудь чоновца Фомина из поселка Буринского. А красноармейцы из взвода Степана принесли убитых пограничников Попова и Симакова и положили их на разостланную у дороги попону.

Раненый Фомин все время стенал и метался в бреду.

— Ребят…та, — хрипло кричал он, на минуту приходя в сознание, — пить… воды… что же… это… а-ах… — И снова впадал в забытье.

— Везти надо куда-то в поселок, — указав в сторону раненого, сказал Степану Иван Малый. — Ведь это что же, он здесь на морозе от крови изойдется.

— Посоветуемся с Зинко, — не глядя на дядю, глухо выговорил Степан.

— Советоваться тут нечего, надо везти и все. На чем? На волокуше{17}. Вот она лежит у зарода, запряжем в нее бандитского коня и порядок. Я сам его повезу, — и, желая убедить Степана, почему раненого должен везти именно он, добавил: — Сослуживец он мне, понимаешь? Всю действительную мы с ним в одной сотне были. Из одного котелка ели. А теперь он вон как мучается, а я что же, смотреть буду? Нет, уж все равно поеду. Довезу до жилого места, может быть, и спасем. Ну, а нарвусь на бандитов — вместе умирать будем. Ты вот гранат штуки две дай на всякий случай. Да объяви, может еще кто согласится поехать? Вдвоем-то оно бы, конечно… не в пример способнее.

Сопровождать раненого, к радости Ивана Малого, согласился посельщик Фомина — Суслов. Мигом притащили от зарода волокушу. По указанию Малого из снятых с убитых лошадей седел, войлочных подседельников, подпруг и уздечек смастерили нечто похожее на хомут и, приспособив его на рослого коня убитого бандита, запрягли в волокушу, набросали на нее сена, а сверху бережно положили беспрерывно стонавшего Фомина и, укрыв его сверху шубой, привязали к волокуше ременным чумбуром.

— Может, и убитых тут же положим? — подошел к Малому Абрам. — Как ты думаешь? Место есть. Подстегнем еще одного коня гусем и увезем. Я тоже с вами поеду. А здесь оставить их никак нельзя. Кто ее знает, придется вести бои, отходить, а их куда? Ведь не бросать же.

— Это-то верно! — Малый помолчал, перевел взгляд на Суслова, на широкую, как сани-розвальни, волокушу, где стонал Фомин, и махнул рукой: — Ладно, кладите, да привязать их надо покрепче. А ты, Абрам, оставайся здесь. Вас и так мало. Проехать… Так и двое проедем.

— Нет, товарищ Бекетов, — возразил подошедший к ним Зинко, — надо вам еще одного человека, причем такого, который умеет владеть пулеметом. Дело ведь, что скрывать, опасное. До ближайшего поселка не менее 30-ти километров, а там могут оказаться бандиты. Они же кинулись как раз в ту сторону. В случае встречи с ними, с пулеметом вы можете отбиться.

Зинко обвел взглядом стоящих вокруг пограничников и чоновцев.

— Кто желает поехать, выходи!

— Товарищ начальник! — высокий статный красноармеец Харченко подошел ближе и, вытянувшись перед Зинко во фронт, кинул руку под козырек шлема. — Колы пулеметчика треба, разрешить мени ихаты?

— Товарищ Харченко! — Зинко посмотрел на красноармейца, которого он знал как отважного пограничника, весельчака и любимца всей заставы. Ему не хотелось отпускать от себя Харченко, но… другого выхода не было, и он тихо выговорил: — что же… желаю вам успеха.

Убитых пограничников положили рядом с раненым и привязали к волокуше.

— Ну, все готово? Поехали, поехали, товарищи, скорее, — торопил Малый, подтягивая у своего коня подпругу. — Суслов, дорогу на Жердовку знаешь? Поезжай вперед, поторапливайся, браток. Жми вовсю… Садись!

Зинко предложил почтить память убитых отданием воинской чести. Он выстроил по обе стороны дороги весь свой отряд. Лицом друг к другу замерли в строю шеренги. Степан вынул из-за пазухи красное знамя комсомольской ячейки и передал его стоящему на правом фланге высокому красноармейцу. За неимением древка, тот прикрепил его к обнаженному клинку и на вытянутой руке поднял высоко над головой. Алое полотнище, в темноте оно казалось черным, зашелестело, развеваясь по ветру.

Суслов, ведя за собой в поводу переднюю в упряжке лошадь, шагом двинулся, чтобы проехать вдоль строя. Следом за волокушей с убитыми и стонущим раненым, стремя в стремя ехали Малый и Харченко, перед знаменем они взяли под козырек.

— Отряд, смирно! Равнение на знамя! — зычно скомандовал Зинко. — Для отдачи воинской почести погибшим в бою товарищам, с-л-у-ш-а-й! На кра-ул!

Обе шеренги дружно взметнули вверх обнаженные шашки и, взяв на караул, замерли в безмолвии.

Миновав строй, Суслов взмахнул нагайкой, пустил лошадей рысью. Вздымая снежную пыль, плавно закачалась, заскрипела волокуша, громче застонал раненый, и через несколько минут вся эта необычная процессия скрылась в ночной темноте, постепенно затихли шорох и топот копыт.

Отряду некогда было предаваться унынию, наступала долгая морозная ночь. Измученные большим переходом еле плелись голодные лошади, а не менее их уставшие люди уже сутки ничего не ели. Ночевать на морозе без костров немыслимо, а жилья поблизости не было. Посовещавшись, решали переночевать в том самом зимовье, в вершине падушки которое видел с сопки Степан. Находилось оно от моста не далее двух километров, туда и двинулись.

У зимовья лошадей не расседлывали, а только разнуздав их, привязали к изгороди. Абрам с десятком бойцов взялся за доставку сена. Зинко занялся сторожевой охраной, выставил вокруг посты и дозоры. А Степан с остальными бойцами принялся приспосабливать под ночевку заброшенное полуразрушенное зимовье.

Пока они вдвоем с Федором Размахниным затыкали сеном оконные дыры и налаживали дверь, в зимовье уже натаскали дров, затопили печь, которая, к счастью, оказалась исправной. Нары смастерили из кольев и обломков жердей, настелив на них сена.

— Ничего! — одобрил Степан, по-хозяйски осматривая помещение при свете лучины. — Холодновато пока еще, но все-таки лучше, чем на дворе. А вот печь растопится, да все соберутся в зимовье, надышат, и совсем хорошо будет.

— Уснуть бы! — мечтательно произнес Федор. — Вторую ночь не спим.

— Поспать, конечно, надо, — согласился Степан, — даже обязательно. Ну, да это мы организуем, хотя бы поочередно.

Один за другим собирались в зимовье люди и, сбросив с себя оружие, усаживались, старались придвинуться поближек печке, пробирались на нары, шумом и говором наполняя все углы зимовья.

— Нахлопали бандюгам!

— Будут помнить!

— Где-то наши теперь едут с раненым?

— Жалко Попова — хороший был парень. Симакова-то я не знаю.

— А ты знаешь, что мы с Афоней Петруху Солбнова среди убитых видели.

— Ври!

Ей-богу, кровищи под ним…

— Гнедко мой что-то захромал.

Волгин! Тебе там близко, подай-ка мою винтовку, протереть надо.

— Ванька, а Вань! Закурим твоего.

— Ты на чужбинку-то простой.

Говор не умолкал ни на минуту, и повсюду, куда ни глянь, красноватые вспышки самокруток. Дым от них сизоватой пеленой стлался под потолком, струйками тянулся к печной трубе.

А печь разгоралась все ярче. Весело потрескивая, пылали сухие лиственничные сучья, освещая половину задней стены, приютившихся на лавке людей, холодным блеском отражаясь на металлических частях сваленного в кучу у двери оружия. От двери по полу стелются белые клубы морозного тумана,

Но вот появился со своим народом Абрам, и в зимовье стало тесно.

— Коней устроили хорошо, — еще у порога пробасил Абрам. — А это — самое главное, были бы кони сыты, а сами-то как-нибудь. — И, сбросив папахой со спины сенную труху, протискался к Степану. — У какого-то дядьки зарод поубавили, воза на три. Но мужик-то, видать, богатый, зароды огромные и кошенные машиной. Хвати, так и у него самого кто-нибудь из родни в банде ходит. Ну, а людей чем кормить будем?

— Тут дело обстоит похуже, — покачал головой Степан, — всего-навсего набралось две с половиной ковриги хлеба, да вот красноармейцы отдали консервы рыбные десять банок, и это — весь запас.

— У меня тоже есть коврига в суме. Афоня! Тащи ее сюда.

Раздвинув людей но сторонам, Абрам расстелил на полу шинель, положил на нее полено. Пока Степан делил консервы, на шестерых одну банку, Абрам шашкой разрубил на мелкие куски хлеб и, разделив его ровными кучками на шинели, приступил к раздаче.

— Можно получить?

— Сюда, Абрам, гони!

— Мне на двоих с Волгиным.

— Мало что-то, Абрам, хоть бы прибавил!

— Я те прибавлю, таганом по спине! — беззлобно ворчал Абрам, раздавая направо и налево порции хлеба. — Ты что, к теще приехал? Распустил брюхо-то!

Маловато, язви ее, — усаживаясь рядом со Степаном на лавку у печки, вздохнул Афоня Макаров, — проглотил эти кусочки — и хоть бы что. Вроде еще голоднее стал. Мне сейчас на одного полковриги надо, и то так себе.

— Ого! — удивился Абрам, — ты есть-то, оказывается, здоров, чертяка. Тебя, брат, схоронить дешевле, чем накормить.

— А сам-то ты наелся? — спросил в свою очередь Афоня.

— Да хоть не досыта, а все-таки подзакусил мало-мало.

— Ну вот, сегодня мало-мало, а завтра как?

— Завтра? — Абрам не торопясь свернул папироску, достал лучинкой уголек из печки, прикурил. — Завтра, ежели рано не снимемся отсюда, еды у нас будет дополна.

— Откуда же это?

— А коней мало набили сегодня? Отрубим стегна три — и жарь сколько душе угодно.

— Ну, уж тоже еду нашел, — поморщился Макаров.

На нарах захихикали, кто-то сердито сплюнул.

— Нет уж, Абрам, тащи назад такое дело, — вмешался е разговор лежавший около печки пожилой рыжеусый чоновец из поселка Михайловского. — Конечно, если бы и конину приготовить как следует, почему бы не поесть. А тут что же, изжаришь ее на шомполе — сверху сгорит, а в средине сырая, да еще и без соли к тому же. Так что, не было еды и это не еда.

— Вот оно что! — Абрам укоризненно покачал головой, покосился в сторону говорившего. — Подумаешь, господа какие, соль им подавай, а потом еще и тарелки потребуете, да и еще там всякие подобные нежности!

— Так ведь сегодня же праздник, Абрам Васильич, 7-е ноября.

— Праздник-то, конечно, слов нет, праздник, — согласился Абрам, — шестая годовщина Октябрьской революции. Только вот встретить ее не пришлось нам как следует.

— Встретили праздник мы неплохо, товарищи, — неожиданно заговорил Зинко. Он только что вернулся с проверки постов, сел на лавку рядом со Степаном и, рассматривая документы, обнаруженные в сумках убитых бандитов, записывал что-то у себя в блокноте. При последних словах Абрама он положил блокнот в планшетку и заговорил. Судя по тому, как во время его речи в переполненном людьми зимовье стало тихо, слушали его с большим вниманием.

Свою не длинную простую речь Зинко закончил словами:

— Все это лишний раз доказывает, что мы всегда, в любую минуту готовы дать отпор врагу.

* * *

Иван Малый, Харченко и Суслов присоединились к отряду Зинко в половине следующего дня.

— Доставили раненого и убитых благополучно, — рассказывал Иван, когда отряд в одной из падушек, выставив посты, остановился на кормежку лошадей. — Дорогой обстреляли нас с одной заимки бандиты, ну да ничего, отбились. Харченко дал по ним две очереди из пулемета — и порядок, убежали… Человек восемь их там было. А в Жердовке нам повезло. Убитых сдали председателю, едва его добудились. Пакет ему же отдали, сегодня доставят в Раздольную. Фомина к моему сослуживцу Ивану Топоркову завезли, а ведь он — фельдшер, сразу меры принял. Потник пережег на огне, а пеплом-то рану засыпал и забинтовал, а это уж самое верное средство, на себе испытал.

— Тилько вин, — обращаясь к Зинко, добавил Харченко, — хвельдшер такий… ветеринарный.

— Фу ты, черт его возьми! — Зинко разочарованно хлопнул себя по колену. — Зачем же вы поручили ему Фомина? Ведь он же не конь! Погубите человека.

— Это Топорков-то угробит? Что вы, товарищ Зинко, — вступился за своего сослуживца Малый. — Я-то его уж не один год знаю. А то, что он ветеринар — не беда. Он у нас во время партизанства всех лечил: и коней и людей, еще как! Да чего там далеко ходить за примером. Меня, когда ранили под Богдатью, он же лечил. Н-е-ет, насчет лечения он дока, чего уж там напрасно.

ГЛАВА XV

О разгроме половины своей банды главарь ее, в прошлом крупный контрабандист, а в гражданскую войну офицер белогвардейского карательного отряда, Березовский догадался по мгновенно вспыхнувшему у моста грохоту боя. Догадку его подтвердили прибежавшие к нему кружным путем уцелевшие от разгрома три бандита, они же рассказали, что все остальные, из уцелевших, повернули обратно и что красных у моста «видимо-невидимо».

Березовский сразу же двинулся дальше и, сделав сорокаверстный переход, в глухую полночь занял небольшую деревню Сосновку.

Вмиг ожила мирно спавшая деревня. В окнах замелькали огни. Во дворах, на сеновалах и в амбарах, не спрашиваясь, хозяйничали непрошенные гости. Со всех сторон доносились скрип ворот, стук, хлопанье дверей. Блеяли овцы, до хрипоты лаяли собаки. На самом краю деревни завизжал и сразу умолк поросенок, словно перекликаясь, ему ответил другой, звонко заголосила баба. Из домов сквозь одинарные окна доносился плач перепуганных детей. По улицам во всех направлениях сновали конные и пешие, обвешанные оружием люди.

К большому под цинковой крышей дому, где поместился со своим «штабом» сам атаман шайки, уже вели под конвоем седенького, с бородкой клинышком старичка, временно оставшегося за председателя сельсовета, так как председатель и все сельские активисты уехали в распоряжение командира ЧОН.

Миновав кухню, где у ярко пылающей плиты, заставленной жаровнями с мясом, хлопотали две женщины, старичка провели в обширную горницу.

Человек десять бородатых угрюмого вида людей, опоясанных поверх полушубков патронташами и пулеметными лентами, расположились в горнице. Двое с ногами забрались на хозяйскую кровать, остальные спали на скамьях, а кто и прямо на полу, подложив под головы дохи. В заднем углу куча оружия: винтовки, шашки, кинжальные штыки в металлических ножнах и два ручных пулемета.

Сам Березовский, высокий, узколицый, с жидкими свисающими над массивным подбородком усами, дремал, сидя за столом в переднем углу. Рядом с ним храпел, откинувшись на спинку стула, маленький рыжеватый человек в черной, закрывающей наискось лоб и левый глаз, повязке. На широком, надетом поверх японского мундира ремне висел у него наган в желтой кобуре.

— Здравствуйте! — сняв шапку и кашлянув, робко проговорил старичок.

Березовский поднял голову, с минуту молча смотрел на старика и, наконец, очнувшись, хрипло выговорил:

—  Это что, председатель? Х-м-м. Я из Нерчинского Завода, командир ЧОН.

—  Командир ЧОНа! — повеселел старичок. — Так, так.

— Где ваши чоновцы?

— В Звягино, кажись. Там их, говорят, людно собралось. Сколько верст до нее? Мы-то считаем сорок, а верно ли это, кто ж ее знает, мерил черт да Тарас, а веревка-то порвалась, черт говорит, давай свяжем, а Тарас говорит, так скажем.

—  Вот что, председатель, мы тоже едем в Звягино, а потом и дальше, восстание усмирять. Воевали казаки за Советскую власть, а теперь не глянется, против пошли.

—  Да ну! — недоверчиво покачал головой старик. — Где же это такие дураки нашлись? Против своей же власти восставать? Чего же им еще надо? Скажи на милость.

— А у вас как? Все этой властью довольны?

— Хоть не все, положим, из богачей кое-кто недоволен. Ну, а нам-то уж грех жаловаться на власть. Жизнь стала не в пример лучше. Школу вон нынче сорганизовали, а у нас ее сроду не было.

— Учитель — коммунист?

— Да нет, кажись, не коммунист. Но уж человек-то, надо сказать, шибко хороший, обходительный, простой. Все расскажет, объяснит. А старательный какой! Не только ребятишек, взрослых и стариков по вечерам учит. Мне вот с Митрева дня шестьдесят второй пошел, а и то убедили ходить учиться. Да и не один я такой.

— Ну ладно, старик, об этом хватит. Вот что, сейчас же приготовь нам двенадцать лошадей, навьючь их мукой и овсом. Мой начальник штаба с ребятами тебе поможет. — С этими словами Березовский повернулся в сторону спящего кривого человека и ткнул его кулаком в бок.

Теперь только понял старик, с кем он имеет дело. Веселость с него как рукой сняло. Лицо заметно побледнело, мелко затряслись руки и ноги.

— Бери с собой человек восемь, — приказал Березовский кривому, — и действуй. Председатель тебе покажет, где брать. У хозяина, — Березовский кивнул в сторону кухни, — не бери.

— Через час, — Березовский снова повернулся к председателю, — чтобы все было готово.

— Да ведь я… — заплетающимся от страха голосом выдохнул старик, — не председатель вовсе… как же я… могу… господи!

—  Ты мне зубы не заговаривай, — Березовский встал из-за стола, поправил на боку маузер. — Даю час сроку и восемь человек в помощь. Напишу расписку, погранотряд ГПУ за все расплатится. Еще к тебе вопрос — все ваши активисты ушли с чоновцами?

—  Активисты? — с ужасом глядя на бандита, пролепетал старик, — кажись… все.

— Как это все? — Березовский вынул из кармана бумажку. — Учитель Тонких — дома, Савватеев, Березин, бывшие партизаны, — тоже дома. Чего ж ты хитришь? А председатель Литвинцев тоже приехал поздно вечером из волости. Покажи начальнику штаба, где они живут, и всех их сюда немедленно! Да ты не трясись: провожатых нам нужно, и коней они вам приведут обратно. Ступайте.

* * *

Задолго до рассвета Березовский выступил из деревни, взяв направление на Звягино. Некоторые из бандитов вели в поводу лошадей, навьюченных мешками с мукой, мясом и всем, что успели награбить в Сосновке.

Вместе с ними ехали арестованные Литвинцев, учитель Тонких и Савватеев. Березин успел скрыться.

За околицей учитель оглянулся, долго смотрел в сторону стоявшей на пустыре большой избы, где так успешно пошла у него учеба. В воображении встали картины минувших дней. Чисто побеленный класс, самодельные некрашеные парты. Идут занятия, из-за парт на него внимательно смотрят знакомые, ставшие такими близкими и милыми сердцу рожицы малышей.

Завтра они снова чуть свет соберутся в школе, будут ждать своего учителя, а он… «Какую глупость, какую непростительную глупость допустил», — мысленно клял он себя за то, что, не желая прерывать школьных занятий, не поехал е чоновцами.

— Дернула меня нелегкая поторопиться из ВИКу, — в тон учителю чуть слышно сказал Литвинцев. — Попали теперь как кур во щи. Сбежать и то не сумели… Э-э-х!

— А может, еще и отпустят? — так же тихо ответил Савватеев. — Может, и в самом деле коней сосновских хотят с нами вернуть.

— Как же, разевай рот, галка залетит.

— Нет, товарищи, очевидно, Сосновки нам уж больше не увидеть, — сказал учитель и, помолчав, глубоко вздохнул: — А жалко, как хорошо пошло дело…

— А ну, вы! — обернувшись, прикрикнул на арестованных ехавший впереди них бандит. — Заткнись, а то…

И бандит выразительно похлопал по висевшему у него на поясе кинжалу.

В пяти километрах от Сосновки бандиты свернули со Звягинского тракта вправо. По укатанной дороге, по которой сосновцы возили сено и лес, ехали по одному самой срединой, след в след.

Рассвет застал банду на вершине лесистого хребта. Здесь они снова свернули в один из многочисленных отворотов. Теперь ехали в сторону, противоположную Звягино. Вскоре дорога кончилась. Она привела их на лесную полянку, где виднелись лишь кучи ветвей да желтели свежей порубки пни. Березовский остановился.

— Куда теперь, есаул? — спросил, подъехав к нему вплотную, кривой.

— Горами поедем до пади Утесной. Сена там много, выкормим коней, переднюем, а ночью на Газимур.

— На Газимур? А покуда?

— Через Топку…

— Что ты, господин есаул! Там теперь этих самых чоновцев полно, да и из ГПУ есть, наверно. Не лучше ли на Уров, как вчера надумали?

— Нет. Через Тошку лучше, потому что нас там меньше всего ждут, а это нам наруку… понятно?

— Пожалуй, верно! Ну что же, ехать, так ехать. А этих, — кривой кивнул в сторону арестованных, — долго еще возить будем?

— Хватит, — махнул рукой Березовский, — отведи их вот к тому дереву и кончай. Да без шуму, понятно?

— Чего с ними шуметь! — зловещая улыбка перекосила лицо кривого. — Сделаем на голову короче и все.

***

Пять дней гонялись чоновцы, в том числе и отряд Зинко, за бандой.

Матерый таежный волк Березовский всячески уклонялся от схваток с чоновцами. Пробираясь гольцами и трущобами, минуя села, метался он по тайге, беспрерывно меняя направление. Стоверстные переходы делал в ночь, а днем отсиживался в глухих таежных падушках, выставив вокруг дозоры.

На шестой день утром Зинко настиг березовцев. Заняв крутую скалистую гору, бандиты яростно отстреливались. Половина их начала отходить падью, но дорогу им преградил эскадрон пограничников. Потеряв пять человек убитыми, бандиты бросились обратно.

В это время к Зинко прибыл отряд Нерчинскозаводской ЧОН, состоящий из комсомольцев и бывших красных партизан.

После короткого совещания прибывшие пошли в обход на соединение с эскадроном пограничников, прикрываясь распадками и логами, и вскоре кольцо окружения сомкнулось вокруг сопки, занятой бандитами.

Поняв, что он окружен, Березовский решил пробиться. В конном строю, развернув свою банду в лаву, кинулся он широким разлогом в сторону Урова. Но там бандитов начал косить из пулеметов взвод Соломина из Нерчинскозаводокой ЧОН. Справа залег со своим отрядом Зинко, с тылу нажимали пограничники. В панике заметались бандиты по сопке.

К вечеру все было кончено. Тридцать бандитов взяли чоновцы живьем, остальных перебили. Только шесть человек из всей банды, в том числе и сам Березовский, успели все-таки прорваться в сторону Газимура и скрылись в лесу. И долгов эту зиму рыскали они по тайге, занимаясь разбоями и грабежами по Сретенскому тракту.

К вечеру седьмого дня отряд Зинко возвращался домой.

Уставшие за неделю беспрерывных походов и боев, вдоволь хватившие голоду и холоду, заметно повеселели люди, когда мимо них потянулись покрытые снегом родные елани и пади. По мере приближения к дому, все более поднималось их настроение, все оживленнее становился говор, все чаще раздавались шутки, смех. Чуя близость двора, бодрее шли голодные, измученные большими переходами, исхудавшие лошади.

Ехавший вместе с Зинко впереди всех Степан свернул в сторону. Сдерживая коня и постепенно пропуская мимо себя отряд, поехал сбоку.

«Молодцы ребята, молодцы, выполнили задачу. Есть о чем порассказать Лебедеву», — думал Степан, оглядывая своих боевых товарищей, их обветренные, загорелые, но веселые лица и порванные от скитания по лесу, прокопченные дымом костров полушубки и дохи.

Вот едет крайним в четвертом ряду его дядя Иван Малый на вороном трофейном коне. Двух коней убили под Малым, в трех местах порвали шубу — все ему нипочем, а вот кончился молотый табак, и это его повергло в уныние.

Рядом с Малым скалит в улыбке белозубый рот Афоня Макаров. Орлом глядит Федор Размахнин, из-под его лихо заломленной на затылок черной папахи выбивается русый, слегка заиндевевший курчавый чуб. А вот в нахлобученной на глаза папахе Абрам-батареец. Кирпично-красное лицо его густо заросло щетиной. Поводья Абрам держит в правой руке, левая ранена, подвязана на кушаке к шее. На широченной спине его смешно топорщится скоробленный полушубок. Заснул Абрам у костра, да и придвинулся спиной слишком близко к огню, вот и испортил новый полушубок.

— Всю родню Абрам стянул в кучу, — хохотали над ним на следующий день чоновцы.

Абрам ругался, на коротких привалах снимал с себя злополучный полушубок, пробовал исправить беду. Поплевав на него, пытался отмять в руках, но убедившись, что все это не поможет, махнул рукой, решив по приезде домой вырезать скоробленное место и вставить туда заплату.

Вот и поскотина. За ней широкая бесконечная белая пелена приаргунской долины. Куда ни глянь — не видно ни кустика, ни деревца. К самой Аргуни прижалась Раздольная. Дымят трубы, кое-где топятся бани, на гумнах блестят на зимнем солнце ярко-желтые ометы свежей соломы.

Луг от поскотины до поселка проехали на рысях. У крайней улицы остановились, пустили лошадей шагом, выровняли ряды, развернули знамя.

— Какую запоем?

— При лужке!

— Нет, эту надо, что вчера-то пели «Бодрости не теряйте в бою», хороша песня!

— Харченко! Слышал? Запевай!

Харченко обернулся, улыбаясь поправил шлем, прокашлялся.

Смело, товарищи, в ногу,

Духом окрепнем в борьбе.

запел Харченко, и все разом подхватили:

В царство свободы дорогу

Грудью проложим себе.

Пели дружно. Тихонько подтягивал даже не умевший петь Иван Малый. Густым басом вторил Абрам.

Взбудораженные песней, на улицу, по которой ехал отряд, Отовсюду — из оград, дворов, переулков, соседних улиц — спешили люди. Парни смотрели на своих сверстников чоновцев с завистью, девушки приветливо улыбались им, махали руками. Сочувствие одних и ненависть других выражали взгляды взрослых. Вот из ограды на минуту появился дед Аггей Овчинников. Взглянув исподлобья на проезжающих, он сердито плюнул и, бормоча что-то себе под нос, повернулся к ним спиной.

А они ехали радостные, гордые своей победой и, любуясь на развевающееся впереди алое победное знамя, пели. Они пели о геройской гибели командира полка красных партизан Федота Погодаева.

Атака отбита, но нет командира,

Свирепая лошадь к врагам унесла…

запевал Степан. Харченко этой песни не знал.

И пуля борца за свободу сразила,

вторил хор.

Вождя у седьмого полка отняла.

Проезжая мимо дома Петра Романовича, Степан увидел в окно Фросю. Она, накинув на плечи пуховый платок, выбежала на улицу. Продолжая петь, он помахал ей рукой. Она что-то крикнула в ответ и, навалясь грудью на забор, долго смотрела вслед отряду.

Вечером в этот же день в красном уголке погранзаставы состоялся короткий митинг. Начальник заставы объявил благодарность красноармейцам и чоновцам за отличное выполнение боевого задания. Кроме того, Лебедев решил ходатайствовать перед начальником пограничного отряда о представлении к награде особо отличившихся в боях.

После митинга Степан и Зинко еще долго сидели в кабинете начальника.

Лебедев внимательно просматривал захваченные у бандитов документы: карты, списки, зашифрованные письма и сличал все это со своими записями. Степан понял, что старый, опытный чекист напал на след, помогающий распутывать нити японских и белогвардейских заговоров и организаций, о существовании которых на территории Забайкалья он уже знал.

—  Интересно, очень интересно, — откинувшись на спинку стула, сказал Лебедев, с улыбкой посматривая на Зинко и Степана. — Все это нам очень пригодится. Теперь мы на верном пути. Диверсия, которую замышлял Власьевский, провалилась, и не сегодня-завтра наши возьмут кое-кого за шиворот.

—  Что это за Власьевский? — полюбопытствовал Степан.

—  Матерый японский шпион, бывший белогвардейский генерал, один из руководителей контрреволюционного «Союза казаков Дальнего Востока», член бюро по делам российских эмигрантов. Обе эти организации созданы атаманом Семеновым при участии Власьевского, и находятся они рядом, на территории Северной Маньчжурии, в районе Трехречья. Банда Березовского действовала по заданию Власьевского.

Перед концом беседы Лебедев спросил Степана, что он знает о Мамичеве.

—  О Мамичеве? — переспросил Степан. — Знаю, очень многое знаю и, по правде сказать, удивился, когда увидел его председателем сельского совета. Вероятно, у него дружки и в волости, а может быть, кое-где и повыше. Бедняк-то он липовый, спекулянт, бывший контрабандист.

—  Все это верно. Но ведь он называет себя красным партизаном.

— Какой он к черту красный партизан. Уж это-то я хорошо знаю. — И Степан рассказал о том, как попал Мамичев в партизанский отряд.

Весной 1919 года сотня красных партизан ночевала в Раздольной. В этой сотне находился и Иван Малый. Тогда же Степан вместе с Семеном Христофоровичем решили уйти с партизанами. Рано утром Степан шел по улице, направляясь к Семену, чтобы, как было условлено, вместе пойти к командиру сотми. Услыхав за собой конский топот, Степан, оглянувшись, посторонился.

—  Слушай-ка, товарищ, — сказал один из верховых, сдерживая коня, — где тут живет Мамичев?

—  Который?

—  Иннокентий Михайлович, в германскую он был во 2-м Аргунском полку.

— А вот, на углу, против нового сруба.

Отъехав немного, верховой придержал коня и обернулся к Степану:

— Вот что, товарищ, зайди с нами к Мамичеву, поприсутствуешь при обыске. Будешь вроде понятого.

Степан торопился, но отказаться не смог и согласился. Мамичев только что встал с постели и, сидя на ящике, обувался. В кути хлопотала около топившейся печки его жена.

— Ну, здорово, сотенщик, — войдя в избу, сказал партизан, который разговаривал со Степаном. — Узнаешь?

— Казанцев Николай… — бледнея, упавшим голосом пробормотал Мамичев. — Здравствуйте.

— Да, он самый, — продолжал Казанцев. — А этого знаешь? — показал он на стоявшего рядом с ним широкоплечего казачину, — Аркиинской станицы, Большешапкин. В нашем же полку был в пятой сотне. Не помнишь? Ну, ладно, долго разговаривать нам некогда. Мы имеем сведения, что у тебя есть винтовки. Где они?

— Винтовки? — все более бледнел Мамичев. — Что ты, товарищ Казанцев! Была одна, сдал. Шашка вот осталась.

— Знаешь что, Кешка, — повысил голос Казанцев, — ты лучше не хитри, отдай добром. Если найдем, худо будет.

— Ищите, — чуть слышно сказал Мамичев. От испуга у него тряслись руки и ноги.

Казанцев приказал открыть подполье и начал обыск. Все перерыли, а винтовок не нашли. Хорошо смазанные и завернутые в мешковину, три новеньких трехлинейки и около четырехсот патронов лежали за печкой, под третьей от стены половицей. Об этом узнали позже, а в этот раз в амбаре под полом нашли большой ящик, битком набитый казачьим обмундированием — сапогами, брюками, гимнастерками, башлыками и желтыми дождевиками.

— Вот это да! — удивился Большешапкин, когда они вынесли обмундирование во двор и разложили его по предамбарью. — Двенадцать пар одних сапог и все не надеваны. И где это он их цапнул?

— Это он из Читы привозил в прошлом году, — подсказал Степан, — когда там был на съезде у атамана Семенова. Получали наши казаки от него обмундирование, даже из Олочинской и Аргунской станиц приезжали.

— А, так вот где наше полковое имущество оказалось! — обозлился Казанцев. — Вот почему тут китайцы торгуют казачьим обмундированием. Значит, и винтовки туда же сплавил? Люди кровь проливают, а ты?.. Наживаться вздумал, гад!!! — дико выкрикнул он и, выхватив шашку, шагнул к Мамичеву.

В эту минуту к месту происшествия подъехал раздольнинский партизан Макар Бронников. Вдвоем с Большешапкиным удержали они охваченного бешенством Казанцева, насилу уговорили не рубить Кешку, а арестовать и представить в ревтрибунал.

Хорошо запомнил Степан, с какой злобой глянул на него Мамичев, когда трясущимися от пережитого ужаса руками запрягал он в телегу коня, чтобы отвезти найденное обмундирование в распоряжение командира красных партизан.

Мамичева партизаны тогда забрали с собой и передали ревтрибуналу, но трибунал освободил его за недостаточностью улик. Пробыв у партизан три месяца в обозе, Мамичев вышел сухим из воды, а когда кончилась война и прогнали белых, стал называть себя красным партизаном.

Лебедев рассказал им о том, что уведенных бандитами сосновцев нашли в лесу зарубленными.

После ухода Степана и Зинко, Лебедев долго еще сидел, просматривая полученные им материалы. Потом принялся писать и, когда, закончив работать, собрался идти домой, большие стенные часы показывали четверть третьего.

ГЛАВА XVI

На дворе лютый январский мороз, от которого в стенах домов трещат бревна и лопаются оконные стекла.

Все село окутано густым туманом. Так всегда бывает в Приаргунье во время сильных морозов: чем сильнее мороз, тем гуще туман.

Коноплев проснулся вскоре после того, как один из его батраков, Иван Чижик, пришел с вечорки. Пробравшись в ограду через дворы, Иван окликнул потревоженных собак и прошел в зимовье, где вместе с ягнятами, телятами и другим скотом помещались батраки.

Коноплев слез с кровати, ощупью прошел на кухню, затем, надев на босую ногу подшитые кожей катанки и накинув шубу, вышел во двор.

Полный месяц стоял высоко в небе, но на дворе было сумрачно от густого тумана, который был таким плотным, что на другой стороне широкой улицы не видно было домов.

Хозяин постоял, послушал, как на реке гулко трещит от мороза лед, где-то далеко в зааргунских сойках воют волки, посмотрел на чуть мерцавшие сквозь туман звезды, проворчал себе под нос:

— Пожалуй, можно и будить, — и, скрипя по снегу катанками, пошел к зимовью.

Как только Коноплев открыл дверь и шагнул в зимовье, на него пахнуло острым запахом мочи, кислой овчины и прелого сена. Он громко чихнул, зажег спичку и засветил самодельную лампу-коптилку.

Зимовье представляло собой обширную избу с земляным полом, устланным свежей соломой. От русской печки в переднем углу до задней стены протянулись широкие нары. Под нарами, за перегородкой лежали два пестрых теленка, несколько ягнят, и отдельно от всех, зарывшись в кучу соломы, громко пыхтела, похрюкивая, большая супоросая свинья. У печки, под широкой лавкой, стоял курятник.

Батраки спали на нарах поближе к печке. Они настлали под потники соломы и укрылись шубами, подложив под голову свои куртки и штаны.

— Илюха! — будил Коноплев пожилого кряжистого бородача Вдовина, дергая его за ногу. — Поднимайся! Кичиги-то{18} уж за угол завернули.

— А… — проснулся Вдовин и сразу же, сбросив с себя шубу, сел на постели. — Что, время уже?

— Вставайте. Пока коней накормите да почаюете, как раз время и подойдет, можно и запрягать. Буди Ваньку-то, а я пойду разбужу Маланью.

— Ванька! — потрогал товарища за плечо Вдовин.

— М-м-м… — промычал тот, не поднимая головы.

— Вставай, вставай, — тормошил Вдовин Ивана, стаскивая с него шубу. — Хватит лежать-то…

Вдовин уже принес с печки свои высохшие за ночь сыромятные унты, отмял их в руках, положил стельки и начал обуваться. А Иван все еще боролся с дремотой, сидел согнувшись на постели. Спал он не более часа, и сейчас его сильно тянуло ко сну. Спать… спать… спать… хотя бы немножко, чуть-чуть… Но нет, Илья уже сердито толкает его в бок и, словно откуда-то издалека, доносится его голос:

— Да ты что, Ванька, сдурел, что ли? Вставай, вечерошник чернонемощной! Ну, хватит!

Наконец, пересилив дремоту, Иван встает и, ополоснув лицо холодной водой, просыпается окончательно.

— Я сгоняю коней напоить, — говорил Ивану Илья, надевая доху, — а ты живей обувайся. Дашь коням сено, да хомуты разложишь по саням.

— Ладно, — буркнул Иван, натягивая свои еще не успевшие высохнуть унты и проклиная все на свете — и вечорку, и хозяина, и свою горькую батрацкую долю.

Когда батраки управились с лошадьми и вернулись в зимовье, высокая худощавая Маланья уже вскипятила самовар и поставила на стол в берестяном чумане{19} мороженые шаньги.

— Ну и ядреный мороз сегодня, — раздеваясь, сказал Илья. — В такой мороз не по дрова ездить, а с японцами воевать: на ходу бы замерзали. И что это нынче за напасть такая?

— Не дай бог, — отозвался Иван, грея над самоваром руки. — Плюнешь — слюна не долетит до земли — замерзнет. Я такой беды отродясь не видывал.

— И как вы поедете, ребята, в этакую стужу, — пожалела батраков Маланья, — ознобитесь.

— Ехать-то не беда, — ответил Илья, — на ходу нас не заморозишь, мы ведь не японцы, начнем мерзнуть, соскочим да бежать, вот и согреемся. А вот загвоздка-то — запрягать…

Были бы смирные кони, так ничего, а то ведь хозяин велит сегодня этого черта запрягать, жеребца.

— Чтоб его волки разорвали! — ругался Иван, снимая шубу. В такой мороз с ним возиться, шуточное ли это дело? Все руки ознобишь. Что за жизнь проклятая… Не будь этой нужды, я бы от себя рубль отдал, только бы не ходить запрягать. А тут мало что запряжешь, а еще с полночи до ночи чертомелить надо и всего за 25 копеек. Как же это?

— Это что еще — с глубоким вздохом проговорил Илья, — ты хоть семь рублей в месяц, но получаешь, а вот я, грешник, в твои-то годы без копейки на богачей робил. Только попал в повинность, запродал меня атаман Аггею Михалеву, и вот я у него четыре года за коня да за обмундирование и ворочал, от него и на службу ушел… Всяко, брат, бывало…

— Ну, садитесь, ребята, — поставив самовар на стол,пригласила Маланья, — горячим-то чаем скорее согреетесь.

— Чай-то чай, — усаживаясь за стол, недовольно поморщился Илья, — а вот кабы ложкой чего-нибудь похлебать, однако, было бы лучше. Ведь какую даль едем, да еще нарубить надо девять возов. Это не шутка. Приедем-то не раньше вечера. Хоть бы щей, что-ли, сварила, — обратился он к Маланье, — все же покрепче было бы. А то, что это за еда такая— чай!? Эдак-то скоро и ног своих не потащим.

— Что же я, ребята, поделаю, — вздохнула Маланья, — рада бы вас покормить, да не велят. Я такой же подневольный человек, как и вы, что прикажут, то и делаю.

— А что они сами-то едят по утрам? — поинтересовался Иван. — Уж не один ведь чай?

— Ну, конечно, вчера вот пельмени варили, а сегодня, наверное, баранину будут жарить.

— Хоть бы подавился сам-то костью да подох! — пожелал Иван хозяину. — Мы у него на поминках досыта поели бы.

— Черт его не возьмет, — отозвался Илья и, обращаясь к Маланье, пошутил: — Ты бы уж хоть чай нам погуще заварила, все бы посытнее было.

— Правильно! — захохотал Иван. — Ведь, говорят, что густой чай та же свинина. Ты его нам, тетка, такой заваривай, чтобы телегу мазать можно было заместо дегтя. — И уже с серьезным видом попросил: — А ты, тетка Маланья, скажи самому-то, мол, ребята обижаются — работа тяжелая, а еда плохая. Просят, чтобы щи варили по утрам. Вот-вот, поговори, тетенька. Пельмени-то уж нам варить не будут, хоть бы щи с мясом, и то хорошо.

Жеребца запрягали последним. Сильный, свирепый, еще совершенно не обученный, он как зверь метался по ограде.

Вырываясь из рук крепко ухватившихся за повод батраков, он бил ногами, вставал на дыбы, кидался на них, хватал зубами. С большим трудом батракам удалось подтянуть его к столбу, но в этот момент он успел схватить Ивана за плечо зубами и до самого пояса выдрать из его полушубка широкую ленту.

Обозленный Иван, сбросив рукавицы, вплотную подобрался к жеребцу, схватил обеими руками его за уши и сразу же остановил взбешенное животное. Не в силах ни поднять, ни вырвать голову, жеребец лишь яростно хрипел, фыркал и часто перебирал сведенными вместе ногами. Его била крупная дрожь. Из ноздрей и от всего его тела, покрытого потом, сосульками и куржаком, валил пар.

— Давай… — выдохнул запыхавшийся Иван, — хомут… скорее!..

Но как только Иван отпустил уши жеребца и схватился за хомут, тот снова взвился на дыбы и с такой силой осел назад, что лопнула сыромятная узда. Перевернувшись, он хлопнулся о землю, вскочил, сделал по ограде большой круг, с маху перескочил высокий забор и скрылся в густом тумане.

— Да ну его! — крикнул Иван, не чувствуя больше мороза и не видя, что у него все сильнее белеют пальцы. — Пусть сам теперь идет и ловит его…

— Черт его поймает, — поддержал Илья. — Его теперь икрючить{20} надо. Да ладно хоть вырвался, дави его волки, в лесу с ним мучиться не будем.

— Дядя Илюха! — испуганно вскрикнул Иван. — Пальцы-то я, кажись, ознобил, смотри как побелели, аж стукают. Надо быть, как за хомут держался, их и прихватило. Вот так штука!

— Три снегом, — скомандовал Илья. — Ну, три хорошенько, а я воды принесу. — Он кинулся в зимовье и вскоре вернулся оттуда с ведром воды. Хотя вода была холодная, со льдом, Илья насыпал в нее еще снегу и только тогда заставил Ивана окунуть в нее руки.

— Ну что, отходят?

— Заныли, — ответил Иван, — и гнуться стали.

— Ну, значит, все в порядке, — обрадовался Илья, — теперь отойдут. У меня этак-то бывало не раз. Потри их еще снежком. Ну вот и все. Заживет. Разве казака забайкальского можно заморозить? Ну, ищи свои рукавицы, пойдем погреемся хорошенько, покурим, да и поедем.

Мороз крепчал. И когда коноплевские батраки, выехав из поселка, пересекли торосистые льды Аргуни и поехали берегом вверх по реке, здесь было еще холоднее, чем в поселке. Как студеной водой, их обливал жгучий, насквозь пронизывающий мороз, больно пощипывал щеки. Куржаком были покрыты дохи и шапки батраков, а лошади и сбруя, казалось, были осыпаны снегом.

Иван то и дело оттирал лицо твердой и холодной как лед рукавицей. Мороз пробирался к нему под доху, и Ивану казалось, что в жилах у него стынет кровь. Обледеневшие ресницы слипались, клонило ко сну. Чтобы не заснуть и согреть мерзнувшие ноги, он соскакивал с саней и, путаясь в полах длинной дохи, бежал рядом с конями. Немного разогревшись и запыхавшись, он снова падал на сани. Но сидеть долго было нельзя. В непросушенных, смерзшихся и поэтому твердых, как железо, унтах ноги быстро начинали мерзнуть. Он опять спрыгивал с саней, и, если Илья впереди ехал шагом, Иван отставал от лошадей и начинал лихо, словно на вечорке, выбивать ногами чечетку. Стараясь отвлечь себя от боли в ногах, он представлял себе, что на ногах у него не мерзлые унты, а новые сапоги, которые он сроду не нашивал… Отогрев ноги чечеткой, Иван догонял лошадей и опять ненадолго усаживался в сани.

Переехав Аргунь, Илья остановился.

— Что такое? — спрыгнув с саней и подбегая к нему, спросил Иван.

— Ноздри коням… протри, пошоркай их рукавицей, — с трудом выговаривая каждое слово, сказал Илья. Смерзшиеся вместе усы и борода мешали ему говорить.

— В такой мороз может так схватить, что и конь пропадет, — согласился Иван, обходя лошадей, шаркая им рукавицей ноздри и обрывая с них большие ледяные сосульки.

— Это что же, дядя Илюха, мороз-то сдурел? — хлопая рукавицами, чтобы согреть руки, говорил он, подходя к Илье. — Уж на что мы к нему привычны, и одежда добрая, а и то терпенья нету. Холодно…

— Ничего, — утешал его Илья, — только бы нам до хребта добраться, там согреемся. Ну, поехали.

И снова заскрипела на лошадях мерзлая сбруя, застучали по ухабам укатанной дороги сани. А Иван все так же то бежал рядом с санями, хлопая рукавицами, то отставал, приплясывая, чтобы согреться.

* * *

У горы коноплевоких батраков догнал Ушаков Тимофей, живший в работниках у кулака Дмитрия Еремеевича.

Дорога на многие километры потянулась вверх по каменистому, покрытому лесом хребту. Лес начинался сразу же от колка у подножья хребта. Сначала это был реденький, мелкий березняк, в густых зарослях багула и вереска, а кое-где в россыпях — осинник и ольха. Но чем выше, тем крупнее и гуще был березняк. С половины хребта начинали попадать крупные лиственницы.

При подъеме на хребет батраки быстро согрелись. Пустив лошадей одних по хорошо знакомой им дороге, батраки пошли позади.

— Надолго к Митрию Еремеичу нанялся? — спросил Тимофея Иван.

— До Покрова закабалился, — ответил Тимофей.

— Как у него насчет харчей?

— Да кормит-то он лучше, чем ваш скупердяй, ну, а работой тоже душит, не дай господь. Приедешь с дровами, не успеешь еще и пообедать, а он уже работу задает. Ну, я его проучил за эту штуку, будет Тимошку помнить. Осенью приехал я с сеном, устал, ездил далеко. Ну, думаю, отдохну да унты починю… А он сразу заставил меня гумно поливать. Я озлился, да и махнул в сельсовет, в батрачком записался и договор с хозяином заключил. Вот тебе за это, думаю, гад, плати теперь за меня штрафовку!..

— И легче тебе от этого стало? — спросил Илья.

— А ты думал, нет? — продолжал Тимофей. — Ты вот без договора-то семь рублей получаешь за месяц, а я пятнадцать. А ежели заболею или увечье там какое, то лечить будут за казенный счет и жалованье пойдет.

— Не врешь, паря?! Может сказки? — усомнился Илья.

— Какие же сказки?! Слыхали, нынче Никиту Патрушова

бревном изувечило, больше месяца проболел. И вот лечили его бесплатно, и жалованье за время болезни все до копейки получил. Нет, я уж в этом убедился. Часто хожу теперь в совет. Дело хорошее. Зря вы, ребята, не запишетесь в батрачком. У нас на низу почти все уж записались.

— Да оно, ежели в самом деле так, можно и записаться, — заколебался Илья. — Вот только разве Коноплев осерчает да откажет от места…

— Ну, нет, — возразил Тимофей. — Пусть-ка попробует, сразу же идите в батрачком. А там его за такие штучки Степан Иваныч к Иисусу потянет. Это не то, что при старом режиме, когда нашему брату, батраку, и пожаловаться было некуда.

— Может, и верно пойти записаться? — совсем уже сдался Илья. — Как ты, Ваня, думаешь?

— Я, по правде-то сказать, — ответил Иван, — давно бы уж записался, да совестно мне перед Степаном. В прошлом  году, как напали мы в драке на комсомольцев, черт меня тогда попутал связаться с богачами, пьяный я был. Степана-то ведь я навернул поленом, и ни за что. Потом разобрался, да уж поздно было. Сначала я думал, что он меня тоже изобьет на отместку, мне бы легче было, потому — квиты… А он этого не хочет. Теперь мне и смотреть на него стыдно.

— Это ты уж напрасно, — сказал Тимофей. — Мало ли что бывает по дурности. Ты лучше приди да повинись, и вот, посмотри, он даже обрадуется, что ты за ум взялся и в батрачком записываешься.

— А ведь правильно, — согласился Иван. — Пойдем, дядя Илья, сегодня же вечером, как приедем. Поужинаем — и в сельсовет.

* * *

Тихо в вековой дремучей тайге. Могучие раскидистые лиственницы и березы словно застыли в морозной предрассветной тишине. Но вот эту тишину нарушили громкие удары топора по сухому дереву. Затем послышались мерные, шаркающие с легким звоном звуки пилы. Это коноплевекие батраки валили с пня толстую сухостойную лиственницу.

Пилили долго и упорно, а дерево все стояло, словно раздумывая, в какую сторону упасть. Но все чаще, посматривая вверх, останавливались батраки, опасаясь, как бы не повалилось оно, куда не следует.

Наконец, дерево начало тихонько потрескивать, а подрез, где ходила пила, стал медленно расширяться. Батраки остановились, вынули пилу и кольями стали толкать подпиленную лесину. Вершина дерева качнулась, и оно сначала тихо, потом все быстрее, сбивая на своем пути с деревьев снег и с треском ломая сучья, повалилось и тяжело грохнулось в снег. Мерзлая земля чуть дрогнула, и гулкое эхо волнами покатилось по лесу и замерло вдали.

— Хороша древесина-то! — Илья стукнул по дереву обухом топора. — Сухая, как порох, а ядрена-то, аж звенит. Возов пять будет.

— Будет, — согласился Иван и принялся топором обрубать сучья. — Еще штуки три-четыре небольших свалим да и хватит.

Когда из-за соседней зубчатой вершины, окрашивая заснеженные верхушки деревьев нежным, чуть розоватым светом, показалось солнце, Илья с Иваном уже распилили на кряжи поваленное ими дерево и принялись топорами рубить молодые лиственницы.

По мере того как поднималось солнце, все более оживала тайга.

Илья очистил от сучьев последнее бревно и отрубил вершину. Достал из кармана кисет с табаком и трубкой, хотел закурить, как вдруг услышал приглушенный стон Ивана.

— Что такое? — громко спросил Илья и, не дожидаясь ответа, сунул за пазуху кисет, схватил топор и бегом кинулся к Ивану.

Иван сидел, согнувшись, в снегу около бревна и, обхватив руками левую ногу, глухо стонал.

Так и ахнул Илья, выронил из рук топор, когда увидел рассеченное, смоченное кровью голенище на ноге Ивана. Унт уже был полон крови, и теперь она замерзала на нем красными ледяными сосульками и все более смачивала вокруг ноги утоптанный, алый от крови снег.

— Перехватить надо! — крикнул Илья, сорвал о себя кушак, свернул его жгутом и туго, чтобы остановить кровотечение, перетянул выше колена раненую ногу.

— Ах ты, грех какой! — суетился он, до земли разгребая ногами снег. — Посиди маленько, я сейчас.

Илья наломал бересты, сухих веток, зажег их, и когда огонь разгорелся, набросал на него сухих лиственничных сучьев. Запылал большой жаркий костер. Илья принес с саней доху, разостлал на снегу у костра и, посадив на нее Ивана, приступил к перевязке. Кроме кушака, которым он уже перетянул ногу, у Ильи ничего не было.

Но это его не смутило. Сначала он разогрел на огне таловый прут, свернул его в кольцо, перекрутил им раненую ногу, освободил таким образом свой широкий дрелевый кушак. Затем разрезал топором голенище, снял с ноги унт и вылил из него кровь, обнажил рану, обсыпал ее табаком, обложил сверху распаренными на огне прошлогодними листьями лопуха и, плотно обернув штаниной, крепко забинтовал кушаком.

Иван поддерживал ногу обеими руками и, стараясь не стонать, стиснул зубы, морщился и кряхтел. Покончив с перевязкой, Илья подвел к огню коня, положил на сани палок и ветвей, надел на Ивана доху, усадил на сани и привязал его к ним веревкой.

«Как же он теперь, бедняга, управится? Один на семи лошадях…» — морщась от боли, думал Иван. Увидев, что Илья принес свою доху и начал ею обертывать его ноги, Иван со стоном вскрикнул:

— Подожди, подожди, дядя Илюха!.. Ты что это?.. Сам- то… как же… замерзнешь…

— Ладно, — отмахнулся Илья, — не замерзну.

«Это что же за человек! Погибнет ни за грош… пропадет в одной телогрейке, без дохи, а мороз-то…» Иван снова взглянул на промокшую от пота, ветхую, в пестрых заплатах телогрейку Ильи и, задыхаясь от слез, хрипло выдохнул:

— Дядя, а ведь у тебя семья… Ты подумай, без дохи… а на Аргуни-то мороз, хиус… Нет, нет, не надо!

То ли подумав об опасности замерзнуть, то ли вспомнив своих четырех малолетних детей, Илья выпрямился, как-то тоскливо посмотрел в сторону Аргуни и выпустил из рук доху. Но взглянув на ноги Ивана, начал торопливо обертывать их дохой.

— Да ну тебя! — сердито прикрикнул он, прижимая коленом здоровую ногу Ивана и концом веревки обматывая доху. — Дите ты, что ли? Уговаривать еще тебя… Сиди, не дрыгайся.

И, не слушая протестов своего товарища, Илья вывел коня на дорогу и, все так же не глядя на Ивана, сунул ему в руки палку, вожжи и оказал:

— Погоняй, а то ознобишься!

Застоявшийся конь с места взял крутой рысью. Илья посмотрел ему вслед и тут только вспомнил, что у него не осталось даже кушака.

— Надо было взять Иванов-то поясок, — вслух оказал он. — Ну, да ладно, прут разогрею и подпояшусь, — и, глубоко вздохнув, Илья пошел к порубке.

На дворе давно уже стемнело, и месяц тускло светил сквозь густой морозный туман, которым все так же плотно была окутана Раздольная, когда усталый и проголодавшийся Илья в промерзлой, покрытой куржаком телогрейке приехал с дровами. На шум въезжавших в ограду саней вышел Коноплев.

— Запоздал что-то сегодня, — сказал он сердито, подходя к Илье.

— Так ведь один, и не на одной, не на двух, кажись, а, слава богу, на семи, — в тон ему ответил Илья.

— А дрова добрые, — оглядев воза, мягче сказал хозяин. — Ну, хорошо, позови Маланью да выпрягайте поскорее. Кормите коней-то. Смотри, как их подтянуло, сердечных.

— Ладно, — буркнул Илья, привернул к оглобле переднего коня и, на ходу сметая рукавицей с себя снег, поспешил к зимовью.

— Ну, что, как Иван-то? — спросил он Маланью, входя в зимовье.

— Ничего, дядя, хорошо, — слабым голосом ответил лежащий на нарах у печки Иван. — Давеча тетка Маланья бабушку Саранку приводила. Бабка кровь заговорила, а к ране травы привязала, волчий язык да подорожник. Кость, кажись, хватил. Ну, говорит, что ничего, заживет. Сам-то ты как? Промерз, однако, насквозь? Простудился?

— Ничего, — успокоил его Илья, — намаялся только, — и, прислонившись спиной к горячей печке, продолжал: — А на Аргунь-то выехал, холодновато было. Пришлось мне к коням подпрягаться да помогать им везти. Только этак и отогревался, а то бы концы мне, протянул бы копыта, честное слово…

— Бедный ты, дядя Илюха, сколько морозу принял. На-ка вот, скорее обогреешься, — и Маланья хлопотавшая в кутнем углу, подошла к нему с полным стаканом водки.

— А что это? — спросил Илья и, догадавшись в чем дело, обрадовался: — О-о-о!.. Вот это здорово! Ну, дай бог тебе доброго здоровья, а Ивану скорее выздороветь…

Осушив стакан, он крякнул от удовольствия, закусил ломтем хлеба и, разглаживая бороду, расцвел в улыбке:

— Ну, спасибо, Маланьюшка, уж вот уважила, честное слово. Так по всем жилочкам и пошло, сразу согрелся.

— Это Иван позаботился, заставил меня вина купить и баню истопить.

— Вот хорошо-то! — ликовал Илья. — Ну, спасибо вам, ребятушки, спасибо!..

От выпитой водки у него слегка кружилась голова, и приятная теплота разливалась по телу. Ему хотелось посидеть, поговорить по душам, но в ограде ожидали его нераспряженные лошади.

Сваливать дрова и распрягать лошадей Илье помогала Маланья. Она же погнала лошадей на водопой, а Илья, наложив лошадям сена и овса-зеленки, отправился в баню.

Чистого белья у Ильи не было. Вволю попарившись и помывшись, он надел опять те же, давно нестиранные штаны и пропотевшую рубаху, которые, пока он парился, висели над каменкой и прожаривались.

Уж высоко поднялся месяц, и в доме хозяина все улеглись спать, а в зимовье у батраков все еще горел огонек. На нарах, укрывшись шубой, сдержанно, глухо стонал Иван. В переднем углу за столом пили из самовара горячий чай Илья и Маланья.

В этот вечер Илье посчастливилось: после бани Маланья угостила его очень вкусными щами и вторым стаканом водки. Охмелев, он стал не в меру разговорчив и принялся рассказывать Маланье и Ивану разные истории.

— А это что, без дохи приехать! Ерунда! — налив себе восьмой стакан чаю, блаженно улыбнулся, разглаживая бороду, продолжал Илья. — Что я за казак, да еще забайкальский? Это ведь самое, можно сказать, лихое войско. Я вот, как сейчас помню, у нас в сотне…

Уставшей за день Маланье хотелось спать, но она терпеливо слушала расходившегося Илью. И она, и Иван были довольны тем, что порадовали старика, доставив ему удовольствие баней и выпивкой. Чтобы не огорчать его, они оба умолчали о том, что не так-то благополучно с ногой у Ивана, что, как ни хорошо укутал Илья ему ноги дохой, он все же отморозил на больной ноге два пальца. Теперь они распухли, словно налились водой, и не давали ему ни минуты покоя. Не сказали они и о том, как рассвирепел Коноплев, узнав, что Иван порубил ногу, как он прибежал в зимовье и накричал на Ивана, что ногу он поранил умышленно, и приказал завтра же убираться из зимовья, а Маланье наказал не кормить его. Зачем говорить обо всем этом Илье? Ведь все равно он ничем не сможет помочь, так уж лучше не тревожить его понапрасну. Ему так весело от выпитой водки, так хорошо сегодня, что уж пусть он поблаженствует, хотя на время забудет невзгоды и горести своей безрадостной жизни.

Но Илья уже и сам вспомнил о них, наливая невесть который по счету стакан чаю.

— Эх, Маланья, Маланья, мы-то с тобой пьем чаек, а вот у старухи моей, наверное, голова болит без чаю… А иногда и куска хлеба не бывает… Эх, ма… Жизнь наша копейка… Живем — не жители, умрем — не покойники…

Он сразу же помрачнел, задумался, вспомнив своих босоногих, вечно сидящих на печке ребятишек. Ведь им, так же как и всем, хочется и на саночках покататься, и пойти в школу. «По добру-то им уж давно надо бы учиться, — горестно вздыхая, думал Илья, — а тут не в чем… Вот и поживи, попробуй…» Все более раздражаясь, он воскликнул:

— А ну его к черту!.. Домой надо сходить, ребятишек попроведать… А по дрова утром не поеду. Завтра воскресенье, добрые люди отдыхать будут, а я нынче всю зиму без отдыха. Да что я, в самом деле, железный, что ли!?

— Правильно, дядя! — поддержала его Маланья, обрадовавшись, что Илья закончил свой рассказ и что ей можно пойти спать. — А я тебе булку хлеба принесу, да чайку старухе… Попьете с ней утром…

—  В сельсовет-то, дядя, сходи, — Напомнил Иван, — запишись в батрачком.

— Обязательно! — решительно заявил Илья. — И сам запишусь и тебя запишу. Хватит нам задаром ворочать на богачей.

ГЛАВА XVII

Одиноко жила в маленькой, покосившейся набок избушке бабушка Саранка. Родственников у нее не было. Кормилась она, отапливала избу и даже содержала корову тем, что лечила от болезней не только людей, но и скот. Лечила она травами, которых заготавливала очень много. К ней-то и привез Илья больного Ивана, когда Коноплев выгнал его из зимовья.

За то, что бабушка будет ухаживать за больным, кормить и лечить его, Илья пообещал привезти ей дров и уплатить деньгами из заработка Ивана. Старуха согласилась и даже уступила Ивану свое излюбленное место у печки.

Медленно потянулись наполненные страданиями дни и ночи. Хотя бабушка и уверяла Ивана, что рана подживает, и он скоро выздоровеет, но Иван знал, что это не так. Распухшая нога с кровоточащей раной болела все сильнее, а отмороженные, почерневшие пальцы начали гнить. Нестерпимая боль не давала ему покоя. Он лишился аппетита, осунулся и постарел.

Особенно плохо было Ивану по ночам, которые казались очень длинными. Иногда ему удавалось забыться тяжелым сном, но стоило только шевельнуть во сне больной ногой, как острая боль пронизывала все тело и он, громко вскрикнув, просыпался и начинал курить. Сон не шел, мысли, одна другой безотраднее, лезли в голову, а в воображении проносились картины безрадостного прошлого. Оставшись после смерти матери круглым сиротой (отец погиб во время японской войны), с семи лет пошел Иван батрачить, да так и вырос в чужих людях. Вдоволь хлебнул он нужды и обиды.

…К концу третьей ночи Иван стал просить у бабушки какой-нибудь отравы, чтобы разом прекратить мучения.

— Что ты, Ванюша, Христос с тобой! — испугалась бабушка. — Потерпи уж маленько-то. Бог даст, заживет. На что же жизнь-то губить. Ведь она у тебя еще вся впереди.

— А что в ней, в жизни-то, бабушка? Горе одно… А теперь вот с одной ногой и вовсе.

— Да полно ты, Ваня, — уговаривала бабка. — Потерпи немного, и хорошо будет. Унывать только не надо. Парень ты, вон какой бравый, выздоровеешь, женишься. Я тебе такую кралю сосватаю, что любо!

— Эх, бабушка, — вздохнул Иван. — Кто уж за меня пойдет…

И сразу же вспомнил Иван свою прежнюю любушку, дочь богача, Груню. Целый год ухаживал он за ней. Провожая с вечорки до дому, подолгу просиживал с ней на бревнах. Крепко полюбил он Груню, и казалось, что и Груня его любит. Но однажды летом больше двух недель продержал его хозяин на пашне, и когда на вечорке встретил Иван свою Груню, он сразу же заметил в ней перемену. Она уже любезничала с сыном богача Филькой Дементьевым. Всего обиднее показалось Ивану то, что Груня не только всячески избегала его и льнула к Фильке, но словно в насмешку пропела:

Я у маменьки ходила,

Шаль носила косяком.

За работника Цопала,

Находилась босиком.

Иван не растерялся. Он топнул ногой, лихо присвистнул и пропел в ответ:

Ты, милашка, сера пташка,

Брось летать с краю на край,

А то вышибу окошки,

Разворочаю сарай.

Понял Иван, что стал ему поперек дороги Филипп и что не ему тягаться с сыном богача, что он хоть и красивее Фильки, но тот богат и лучше одет, что Груне не зазорно будет выйти за него замуж. Обозлившись, он решил отомстить обоим.

С вечорки Груню провожал домой Филипп. Около самого дома нагнал их Иван, до полусмерти избил Фильку, а ворота и стены груниного дома вымазал дегтем.

Днем Ивана немного развлекали разговоры бабушки с ее многочисленными посетителями. Иногда на минутку забегала Маланья, которая всякий раз ухитрялась что-нибудь принести, чтобы покормить Ивана. Все это немного скрашивало мучительно тянувшиеся дни болезни.

Ивану казалось, что пролежал он у бабушки не три дня, а, по крайней мере, не менее полмесяца.

Косые солнечные лучи, пробиваясь сквозь крохотные, в берестяных заплатах окна, золотыми пятнами лежали на устланном свежей соломой полу, освещали бедную, но опрятную избу бабушки. Иван надолго запомнил и большую, не по избе, божницу в переднем углу со множеством почерневших от времени икон, и старые столы и скамьи вдоль стен, и пересовец{21} в заднем углу с перекинутым через него пестрым потником и ватным, из разноцветных лоскутков, одеялом, стену, густо завешанную травами и кореньями бабушкиной «аптеки».

Прислушиваясь к разговору бабушки с Устиньей, известной в селе сплетницей и переносчицей новостей, Иван, словно убаюканный этими разговорами, уснул. Когда он проснулся, солнечное пятно уже переместилось с середины пола в куть.

Вдруг Ивану послышалось, что мимо избы прошуршали сани. Кто-то подъехал и остановился у ворот. Скрипнули ворота и мимо окон, громко разговаривая, прошли люди в дохах. И вот следом за клубами морозного пара вошли одетые по-дорожному в дохи и полушубки Илья, Федор Размахнин и Степан. Вошедшие поздоровались, а Илья, бросив на пол потник и шубу, необычно весело сказал, обращаясь к Ивану: — Ну, Иван, собирайся, в больницу мы тебя повезем.

— Да неужели? — и веря, и не веря, воскликнул обрадованный Иван.

— Припер Степан Иваныч нашего Коноплева. Он теперь уж и не рад, что выгнал тебя. Договор с ним заключили, — спешил порадовать товарища Илья.

Пока Федор надевал на Ивана рубаху и полушубок, Илья при помощи Степана бережно укутал ему шубой больную ногу.

«Так вот оно дело-то как обернулось, — превозмогая боль, думал обрадованный Иван, — а я-то, дурак, думал — конец мне, отравиться хотел… Вот какой он человек, Степан-то… Но неужели, — вдруг ужаснулся он, — неужели он не знает?..» — и, не вытерпев, со стоном выкрикнул:

— Степан Иваныч… ты вот обо мне заботишься, а я-то подлец какой… ведь это я тебя поленом-то… Помнишь, когда мы напали на вас?..

— Брось ты ерунду-то городить! — отмахнулся Степан. — Вздумал о чем вспоминать. Подговорили тебя пьяного богачи, вот и все… Надевайте на него доху, товарищи, да понесемте, усадим в кошеву. Везти надо скорее.

Словно сквозь сон слышал Иван, как в углу недовольно ворчала бабушка, когда его на потнике выносили из избы. Уже сидя в набитой сеном широкой кошеве, он спросил усаживающегося с ним рядом Федора:

— А что, правда, что меня приняли в батрачком?

— Приняли, — ответил Федор. — Теперь выздоравливай, да вступай в комсомол.

— Неужели примут? — удивился Иван.

— А почему же не принять?

— Да ведь хулиган я…

— Примем, Иван, примем, — подошел к нему Степан. — Еще какой активист будешь у нас в комсомоле! От хулиганства твоего и следа не останется.

— Да уж только бы приняли… а уж комсомолец-то я… господи!.. — от волнения он не мог говорить и лишь обеими руками крепко пожимал руку Степана.

Кони дернули. Илья, подтыкая под себя доху, сдерживал их. А когда выехали на середину улицы, он дал волю лошадям.

«Доедут скоро», — подумал Степан, глядя вслед быстро удаляющейся кошеве. Когда она скрылась за поворотом, он пошел в сельсовет.

ГЛАВА XVIII

Издавна Иван Кузьмич занимался между делами рыбной ловлей и охотой. Летом он все свободное время проводил то на Аргуни с удочкой и переметами, то охотился со старинным дробовиком-кремневкой за гусями и утками. Зимой капканом ловил волков и лисиц, травил их стрихнином.

Мало-помалу охотничий задор передавался и Степану. В эту зиму он не раз уже ездил осматривать расставленные отцом ловушки. Вот и сегодня, верхом на лошади, с карабином за плечами, он чуть свет отправился на охоту.

Выехав за поскотину, Степан повернул вправо, поехал по узенькой, ведущей в гору тропинке.

Как всегда перед восходом солнца, мороз крепчал, и уже от поскотины Раздольную не было видно из-за лежащей на ней пелены морозного тумана. Но здесь, в поле, тумана не было. Мертвая тишина царила вокруг, и перед глазами Степана во всю свою ширину раскинулись покрытые снегом пади и сопки, застывшие в безмолвном величии.

Помня наказ отца, Степан ехал, соблюдая все меры охотничьей предосторожности. Он видел, как хитро действовал Иван Кузьмич, устанавливая ловушки. Приманки начинял стрихнином обязательно в сыромятных рукавицах около печки с открытой трубой, причем нос и рот себе завязывал на это время шарфом. Готовые начинки складывал в берестяный, выветренный на морозе чуман. Раскидывая приманки в поле, он брал их из чумана при помощи расщепленной на конце палки и закидывал их подальше от дороги в нетронутый снег.

Поэтому Степан ехал, строго придерживаясь тропинки, сворачивать с нее не было и надобности. Запорошенные снегом ловушки лежали нетронутыми, нигде не было видно ни одного свежего следа.

Проехав всю елань, Степан повернул в сторону небольшой падушки, где три дня тому назад Иван Кузьмич положил начиненное отравой стегно издохшей соседской лошади. Сердце у него радостно заколотилось, когда еще издали заметил он утоптанный вокруг приманки снег. Подъехав поближе, Степан увидел, что от стегна осталась только одна обглоданная кость.

Обрадованный Степан спрыгнул с коня и, ведя его в поводу, бегом кинулся вниз косогором по волчьему следу. Под горой след начал путаться. Шаги стали короче, вместо двух отпечатков лап стало появляться три, четыре и даже больше, словно у волка появились лишние ноги. Стали попадаться лежбища. Волк катался по снегу, хватал его ртом и снова бежал дальше, иногда делая большие прыжки.

Боясь упустить добычу, охваченный охотничьим азартом, Степан сбежал в падь, вскочил в седло и с места в карьер помчался вперед по следу.

Волка он догнал посреди елани, сорвал с плеча карабин и на бегу добил его вторым выстрелом в голову. Положить волка на коня оказалось делом далеко не легким. Почуяв волчий запах, конь шарахался в сторону, хрипел и вставал на дыбы. Степан хотел стреножить его своим кушаком, но в этот момент увидел едущую падью по направлению к Раздольной санную подводу.

— Вот кстати, — обрадовался Степан нежданному попутчику. — Попрошу этого дяденьку, он и подвезет мне волка до дому.

Через минуту Степан уже галопом скакал наперерез к усердно погонявшему свою лошадь мужику, в котором по пестрой иманьей дохе и сивому коню признал он Якова Беляева из села Васильевского.

— Яков Михайлович! Обожди, обожди минутку.

Догнав мужика, Степан на бегу склонился с седла, ухватившись за вожжи.

— Куда спешишь так, на пожар, что ли? Помоги-ка вот лучше мне добычу увезтидомой.

— Ну, брат, не задерживай, пожалуйста, тут не до тебя, — замахал руками Беляев, — нарочным к вам еду, с пакетом, известье такое везу, что не приведи бог и слушать.

— Что такое?

— Ленин-то ведь умер!

— Умер? — выпустив из рук вожжи, испуганно переспросил Степан. — Ты что это брешешь?

— Умер вчёра еще, — Беляев передернул вожжами, хлестнул по коню бичом. Обернувшись, крикнул еще что-то, но Степан уже ничего не слышал. Опустив поводья и машинально ухватившись обеими руками за луку седла, сидел он странно согнувшись, бессмысленно глядя вслед уезжающему Беляеву.

Он не заметил, что конь, почуяв полную свободу, во всю рысь направился по дороге к дому.

Ошеломленный суровой вестью, Степан разом забыл про охоту, про волка, про все. Мысли его были только об одном — о преждевременной смерти великого человека, с именем которого он связывал все свои лучшие помыслы и надежды.

Очнулся Степан уже около поскотины, шумно вдохнув морозный воздух, он как-то беспомощно оглянулся вокруг, медленно подобрал поводья и вдруг, словно проснувшись, выпрямился, привстал на стременах и, огрев коня нагайкой, галопом помчался в поселок.

Бросив у ворот нерасседланного коня, Степан прошел в избу.

Дома были бабушка и Иван Кузьмич, сидевший за починкой хомута.

Поставив карабин в угол, Степан, не раздеваясь, прошел вперед, молча, потупив голову, сел к столу.

Заметив подавленное состояние сына, Иван Кузьмич недоумевающе посмотрел на него поверх очков.

— Ты чего это, али занемог?

— Умер… наш… Ленин… — чуть слышно выговорил Степан и, отвернувшись к окну, концом кушака вытер глаза.

— Кто умер? — не расслышав, переспросил Иван Кузьмич.

— Ленин!

— Ленин! — хомут выпал из рук старика. — Как же это так. Может, врут еще? Что же теперь будет? А? Ну чего же ты молчишь-то, — напустился он на Степана. — Надо что-то делать, к Миколаю Иванычу беги, что ли!

Степан тупо посмотрел на отца, сам не зная для чего, расстегнул полушубок, потом снова застегнул его и, не сказав ни слова, вышел из избы.

— Что случилось, Ваня? — сообразив по всему, что в доме что-то произошло, подошла к сыну бабушка.

— Ленин умер! — крикнул ей Иван Кузьмич.

— Ленин? Это который же?

— Ох и беда с тобой, мамаша, памяти ничего нету, а любопытства хоть отбавляй.

— Как ты оказал? Не слышу.

— Я говорю, вот который на портрете-то! Самый большой человек у нас был!..

— Бедный, царство ему небесное, с чего же это он?

***

Абрам-батареец только что прибил к воротам своей ограды топкую жердь с прикрепленным к ней траурным флагом, когда к нему подошел Иван Малый.

Некоторое время оба стояли молча, потом заговорил Иван:

— Не то, так другое. Только будто жизнь наладилась, и вот тебе на.

— Худо дело, — покачал головой Абрам. — Я прямо-таки места себе не найду, и дома не сидится, и работа на ум не идет.

— Тут уж не до работы, горе вон какое, — махнул рукой Иван и, помолчав, продолжал: — Я Ильича-то лично видал в 18 году, слушал, как он говорил на митинге. Много нас там набралось казаков, шум, конечно, гам, ничего не слышно, а как заговорил Ленин, сразу стало тихо, муха пролетит — слышно, вот как его слушали.

— Одно слово, вождь, — вздохнул Абрам, — не зря же весь народ за ним пошел.

Поговорив еще немного, оба пошли в сельсовет, надеясь там встретить Степана.

Подтвердив Степану сообщение о смерти Ленина, взволнованный не менее Степана Лебедев сурово сдвинул брови и, заложив руки за спину, несколько раз молча прошелся по кабинету.

— Да… — глубоко вздохнув, он остановился против Степана. — Смерть Владимира Ильича для всех нас тяжелая утрата. Но предаваться унынию; паниковать мы, большевики, не должны, не имеем права. Сегодня весь трудовой народ, в том числе граждане Раздольной, в большой печали. Люди волнуются, они пойдут в красный уголок, в сельсовет, поэтому нам надо идти туда же, в народ, предостеречь от паники, разъяснить истинное положение и политическую обстановку. Вот наша задача на сегодня, а к вечеру подготовить надо школу. Организуем траурный митинг. Завтра, я думаю, неплохо бы созвать расширенное собрание комсомольцев с докладом о заветах Ленина молодежи.

— Правильно, — согласился Степан, — а вторым вопросом будет прием в Союз новых комсомольцев, у нас есть уже десять заявлений. Среди них четыре девушки во главе с Фросей Тарасовой.

— Это очень хорошо!

В дверь постучали и, получив разрешение, в кабинет вошел дежурный красноармеец.

— Пришел посыльный из сельсовета. — доложил он, приложив руку к козырьку шлема, — говорит, что в сельсовете собралось много народу, просят вас прийти туда.

— Хорошо, — кивнул головой Лебедев, — скажите, что мы с товарищем Бекетовым будем там сейчас же.

В переполненном народом помещении сельсовета, когда пришли туда Лебедев и Степан, уж начался стихийно возникший митинг. Среди собравшихся Степан увидел своего отца, Семена Христофоровича, Павла Филипповича, Абрама, братьев Размахниных и комсомольцев. Ему сразу бросилось в глаза, что, несмотря на многолюдство, в сельсовете было по-необычному тихо. Тревогу и уныние выражали лица собравшихся, никто даже не курил. Все внимательно слушали Ивана Малого. Высказаться его упросили они сами, как человека бывалого и красного партизана.

Польщенный такой просьбой, Иван согласился, и хотя ораторскими способностями он не обладал и говорил весьма нескладно, слушали его с большим вниманием.

— Большое у нас сегодня горе, товарищи, граждане, — сняв папаху и вытирая ею вспотевший лоб, говорил Иван. — Не стало нашего дорогого товарища Ленина. Да. И что я должен сказать? А то, дорогие мои граждане станичники, что все мы, конечно, печалимся, а есть у нас люди, что и радуются нашей беде, и войну уже пророчат, что Япония на нас теперь обрушится, и Англия, и всякая там прочая мировая контра. Да. И я уже сегодня из-за этого самого поспорил с Митрием Еремеичем и теперь хочу сказать, что пугать нас японцами да Семеновыми нечего. В девятнадцатом году с берданами, с дробовиками, без патрон били мы это вражье, а теперь нам и вовсе не страшно. Теперь у нас не только пулеметы и пушки, но и танки и самолеты есть. Пусть попробуют сунуться, так из них только клочья полетят. Вот… А что касаемо власти нашей Советской, то она, конечно, и дальше будет жить и руководствовать, потому как мы ее, значит, завоевали и так и далее. Да вот Николай Иванович лучше вам расскажет, — закончил свою речь оратор, увидев в толпе начальника заставы.

Громко поздоровавшись с собравшимися, Лебедев прошел к столу, снял шлем и, повернувшись лицом к собранию, попросил слова.

— Митинг мы намечали провести вечером, — пригладил седеющие на висках волосы, негромко начал свою речь Лебедев, — но раз уж он теперь начался, будем продолжать.

В своей речи Лебедев рассказал о жизни и деятельности великого вождя партии, организатора Советского государства. Призывал граждан теснее сплотиться вокруг партии, ее ЦК и включиться в борьбу за выполнение заветов Ленина.

— Конечно, смерть Владимира Ильича для нас большое горе, — сказал он в заключение, — но это не значит, что теперь мы должны опускать руки, допустить в своих рядах уныние, панику. Этого у нас нет и не будет. Мы знаем, что Ленин умер, но партия живет и жить будет, живет и жить будет большевистский ЦК, во главе которого стоит верный ученик и соратник Ленина товарищ Сталин. Он и поведет теперь нас под знаменем Ленина вперед, к социализму.

После Лебедева говорил учитель Телятьев, затем Степан, Абрам и Федор Размахнин.

В конце митинга стоящий в толпе комсомольцев пограничник Харченко запел любимую песню Ильича:

Замучен тяжелой неволей,

Ты славною смертью почил…

Песню подхватили сначала комсомольцы, но чем дальше пели, тем больше вливалось в хор голосов пожилых крестьян. Старая изба сельсовета гудела от мощного хора.

ГЛАВА XIX

Сумрачный и злой лежал на печи Мамичев. Со вчерашнего перепоя его тошнило и сильно болела голова.

Поссорившись с женой, он насилу спровадил ее к бабке Бакарихе за водкой, и теперь с нетерпением ожидал ее прихода.

— Провалилась где-то… чтоб ее громом убило! — ругал он жену. — Два раза уже можно было сходить. Ох… — и снова начинал кряхтеть, ворочаться с боку на бок, вспоминая события прошедших дней.

Полмесяца тому назад прошли перевыборы сельсоветов. Предвыборной кампанией по поручению укома партии руководил Лебедев. Ему активно помогали комсомольцы во главе со Степаном. И вот в результате этой кампании председателем сельсовета выбрали Степана Бекетова, а его, Мамичева, лишь членом ревизионной комиссии. При этом воспоминании Мамичева снова охватил прилив ненависти. С тех пор Мамичев загулял. Проспавшись, целыми днями валялся на печке, обдумывал, что же делать дальше.

Вспомнил он, как сразу же после гражданской войны начал было он с выгодой для себя спекулировать, доставляя на прииски контрабандные товары, а с приисков за границу — советское золото, но однажды ночью наткнулся на пограничников. Убили они под ним коня, а сам он еле унес ноги.

После этого начал он подрабатывать на том, что доставлял шпионские сведения белоэмигранту купцу Теплякову. Через него он познакомился с волостным милиционером Лопатиным и по протекции последнего пробрался в председатели сначала сельревкома, а затем и сельсовета.

Сразу же попав под влияние богачей, Мамичев рьяно защищал в сельсовете их интересы. Но как только появились в селе его старый враг — Степан Бекетов, и затем начальник заставы Лебедев, — так и пошло… Организовали в селе комсомол, батрачком, красный уголок, ликбез, крестком. Это создало массу неприятностей. А тут еще, в связи с проводимым по всей стране районированием, ликвидировали волости и уезды. Дружок Мамичева, Афанасьев, на поддержку которого он рассчитывал при перевыборах в Советы, оказался не удел.

Вместо восьми волостей создали один район. Избрали районный исполнительный комитет Советов рабочих, крестьянских, казачьих и красноармейских депутатов, или, как его называли сокращенно — РИК. Одновременно с РИКом организованы были райкомы партии и комсомола. В селах создали группы бедноты. Руководили этими группами коммунисты. Все важные вопросы советского строительства, прежде чем вынести их на общие собрания, обсуждались предварительно на собраниях бедноты. Вот почему беднота стала так активно выступать на собраниях, дружно голосуя за мероприятия Советской власти. Потому и середняки все активнее стали поддерживать Советы. Богачи теперь уже не имели того влияния на массу крестьян, как это было даже год тому назад.

Беднота на выборах в сельсовет передолила богачей, и кандидаты в сельсовет, намеченные Мамичевым и Платоном Перебоевым, провалились.

Мамичеву особенно запомнился вечер, когда проходили выборы. Ярко освещенный обширный класс собрания проводили в школе, битком набитым народом. На передней скамье степенно разглаживает черную окладистую бороду Платон. На коленях у него лежат большие собачьи рукавицы-мохнашки. Мамичев хорошо знал, для чего взял Платон эти мохнашки, знали это и все богачи и их подпевалы. Платон предусмотрительно разместил своих единомышленников по всему залу вперемешку с беднотой. План этот сулил ему удачу. Но и тут помешал Степан. Когда наступил момент голосования, оказалось так, что рядом с богачами сидели комсомольцы и активисты из бедноты.

— Голосуется, — объявил председатель собрания, — Бекетова Фекла Андреевна, середнячка, 52-х лет, мать красного партизана Семена Бекетова, выставленная собранием бедноты. Кто за нее, прошу поднять руки.

В ответ поднялся лес рук.

— Сосчитали? Запишите, товарищ секретарь. Кто против?

Высоко поднялась рука Платона в черной мохнашке, и сразу же все богачи и их приспешники вскинули руки вверх. Но того, что ожидали Платон с Мамичевым, не получилось: там и сям по залу одиноко торчали руки их единомышленников, словно осенью в огороде дудки от подсолнухов.

Оглянувшись, Платон увидел, что рядом с его приятелем Спиридоном Голютиным сидит и насмешливо смотрит на него комсомолец Афанасий Макаров. Понял Платон, что замысел его разгадан, но решил не сдаваться до конца.

Один за другим проваливались кандидаты, выставленные богачами. Степана избрали почти единогласно. Поняв, что против идти бесполезно, Платон при голосовании за кандидатуру Степана воздержался.

— Голосуется, — продолжал председатель, — Мамичев Иннокентий Михайлович, 45 лет, бывший председатель сельсовета, выдвинутый гражданином Перебоевым.

— Бедняк, — громко подсказал Платон, — красный партизан.

— Да какой он к черту партизан? Не знаем, что ли!? — сердито возразил Абрам-батареец.

Это был самый позорный для Мамичева момент. Не успел еще сесть Абрам, как слово взяла Фрося.

— А что ты это за него, Платон Васильич, так шибко ратуешь? — вставая и поправляя на голове алую косынку, заговорила она. — Разве за то, что он за богачей-то горой стоял? Так нам это вовсе даже ни к чему.

— А ты кто такая, что за фрелина? — не вытерпев, крикнул Платон. — Тебе-то не все равно?

— Нет, не все равно! — вспыхнула Фрося. — Ты не забыл, как лонись мы косили вместе в Березихе? У тебя, хоть по годным душам, хоть по едокам, все равно семья меньше нашей, а травы было вчетверо больше. Отец наш и пошел жаловаться в сельсовет. Так он, Мамичев-то, и разговаривать с ним не стал. Как же тут зло не возьмет? А теперь его снова в сельсовет? Нет уж, извините, нам его и даром не надо! А ты тут, — прикрикнула она на краснорожего чубастого парня, сына богача, Фильку Дементьева, толкнувшего ее локтем, — рукам воли не давай, а то так отвечу, что своих не вспомнишь!..

— Хо-хо-хо!.. — засмеялись, зашумели вокруг.

— Ну и девка, орел!

— По зубам его!

— Что-то ведь я еще хотела сказать… — Фрося на мгновение задумалась и уже хотела сесть, но, вспомнив, снова выпрямилась. Еще больше зарделось ее загорелое лицо. Подперев руками бока, гордо подняла она голову и, четко выговаривая каждое слово, сказала: — Ты спрашиваешь, кто я такая? Гражданка советская… вот кто я!

Первым захлопал в ладоши Степан, и сразу же гул аплодисментов покрыл собой и одобрительные и злобные выкрики по адресу Фроси. Взглянув на Платона, Мамичев увидел, как часто открывался его желтозубый рот, шевелилась борода, и понял, что Платон ругает Фросю. Он решил выступить, сказать что-нибудь в свое оправдание, охаять эту ненавистную комсомолку Фроську. Но, к стыду своему, как ни старался, ничего не мог придумать, чем бы можно было осадить ее, пристыдить при всем собрании.

— Попадешь ты мне в узком переулке, ведьма красноголовая, — стиснув зубы, пробормотал он и, опомнившись, пугливо оглянулся. К счастью Мамичева, никто его не слышал.

— Есть еще желающие выступить? — спросил председатель. — Нет? Вопрос ясен. Голосую. Кто за то, чтобы избрать в члены сельсовета Мамичева, прошу поднять руки.

Снова взметнулась вверх мохнашка Платона. Но следом за одиноко торчавшими руками богачей лишь кое-где несмело тянулись вверх руки особо обработанных Платоном бедняков и собутыльников Мамичева.

— Кто против?

Красный от стыда Мамичев сидел недалеко от стола президиума. Опустив голову на руки, он уставился в пол, не смея взглянуть в зал.

— За Мамичева 37, против 249.

И все-таки Платону удалось протащить Мамичева в члены ревизионной комиссии. Случилось это потому, что на собрании бедноты кандидатов в ревкомиссию не подбирали, а здесь, на избирательном собрании, против кандидатуры Мамичева не выступили ни Степан, никто из бедняков и партизан.

Хуже всего для Мамичева было то, что сразу, как сдал он Степану сельсовет, к нему изменили свое отношение и дружки-богачи, чьи интересы он так рьяно защищал в сельсовете. Все они теперь, когда заходил к ним Мамичев, угощали его, жалели, поили водкой, ругали Степана и Лебедева, но как только он, по старой привычке, заводил разговор о том, чтобы купить в долг муки или мяса, дружки под различными предлогами отказывали. А Спиридон Голютин прямо заявил:

— Ну, какое там «долг»… Сколько я тебе передавал добра, а много ты мне заплатил?

— А мало я для тебя делал? — взъелся Мамичев. — Хозяйство-то кто тебе помог разделить? Живете четыре брата вместе, а числитесь порознь. Это кто тебе сделал? Забыл? Сколько скота у тебя прописано да посеву, думаешь, не знаю?

— Ну и что же? — ни мало не смутившись, ответил Голютин. — Ежели ты и делал какое там снисхождение, так ведь не даром. И от меня отказу ни в чем не было. За раздел-то, помнишь, как вы с Лопатиным воз хлеба увезли? А теперь подо что я тебе давать буду, под Кичиги?.. Тебе дай, да вот, гляди, и новый заявится, тому давай. Он хоть и коммунист, а ведь жрать-то хочет. Ясно, что придет, куда он денется… Где же я всем-то надаюсь? У меня ведь сусеки-то не бездонные…

Пришлось Мамичеву припугнуть Голютина тем, что он пойдет в сельсовет и, как член ревкомиссии, заявит председателю об утайке Голютиным посева и скота. Нагреб Голютин Мамичеву полмешка муки, но дал понять, что это в последний раз.

«Подождите, гады, — со злобой думал Мамичев, перевертываясь на другой бок, — зальется вода и на наши луга… Попляшете вы еще под мою дудку…»

Наконец, появилась жена с водкой.

— Ну, где ты сдохла там! — напустился на нее Мамичев. — Тебя только за смертью посылать!..

— Молчи уж! — огрызнулась жена. — Скажи спасибо, что хоть принесла. Она вон, Бакариха-то, не дает. Нету, говорит, и все. Пришлось на ту сторону плыть к Ваньке Ли-Фу. На вот бокальчик, опохмелься и хватит.

Трясущимися руками взял Мамичев бокал и, стуча о него зубами, выпил.

— Мало, Татьяна, — жалобно произнес он, возвращая пустой бокал. — Налей еще хоть полстакана, и больше просить не буду.

— Вот наказанье-то господне, — наливая вина, причитала Татьяна. — Совсем сдурел, вторую неделю пьешь! Пьяница несчастный! Наверное, из совета-то за это тебя и выгнали…

— Но-но-но!.. — повысил голос Мамичев. — Выгнали!? Я, может, сам оттуда ушел! Нужен мне твой сельсовет, как собаке пятая нога! Буду я там торчать за какие-то десять рублей в месяц! А страху-то сколько! Как нагрянут из-за границы — и конец. Кому-кому, а председателю первая петля. Да и теперь рад не рад, что вырвался из этой беды.

— Да хоть бы принимался за какое-нибудь дело скорее. Со спиртом, что ли, съездил бы на прииски. Скоро уж жрать нечего будет…

— Достану. Подай-ка ичиги-то…

* * *

После обеда Мамичев пошел к Коноплеву, которого он не видел со дня выборов.

К радости Мамичева, Коноплев принял его по-прежнему благосклонно, и едва он намекнул о своей нужде, Коноплев без всяких разговоров отвесил ему два пуда пшеничной муки и десять фунтов скотского мяса.

— Пусть это постоит тут, в амбаре, — предложил хозяин. — Пойдем ко мне в горницу. Дело есть. Хорошо, что пришел.

Вместительная горница, куда провел Коноплев гостя, была обставлена на городской манер. Тут был и дубовый со стеклянными дверцами шкаф с посудой, и большое, во всю ширину простенка, зеркало-трюмо, и мерно тикающие старинные часы с медными гирями, и венские с плетеным сиденьем стулья. На окнах висели тюлевые, подвязанные голубыми ленточками шторы, на стенах — картины и фотокарточки в черных и коричневых рамках. На ярко-желтом полу были постланы полосатые дорожки. Все это за бесценок скупил Коноплев в голодные годы не только у своих посельщиков, но и у населения окрестных сел и станиц.

В горнице было тихо и прохладно. Коноплев усадил гостя за дубовый под голубой скатертью и клеенкой стол и приказал жене подать графин с водкой и закуску. Когда все было на столе, он выпроводил жену и плотно закрыл за нею дверь.

— Чем думаешь заняться? — наполнив водкой пузатые стеклянные рюмки, спросил хозяин.

— Похожу на охоту, — выпивая и закусывая холодной свининой, ответил Мамичев. — Гусей, говорят, нынче видимо-невидимо. А потом к Козлову хочу съездить на прииск.

— На охоту походить неплохо. — Коноплев пристально взглянул на гостя и, понизив голос, спросил — у Мирона Якимовича Теплякова давно был?

— А что? — насторожился Мамичев.

— Я вчера был у него. Велел он тебе завтра к вечеру сообщить все броды через Аргунь, от Усть-Каменной до Борзи, указать подробно и точно, где находятся, какая глубина по теперешней воде, охраняют ли их пограничники, если охраняют, то где их посты; список комсомольцев и сочувствующих большевикам… И последнее — на каких конях ездят начальник заставы, его помощник и Степан Бекетов. Все это доставь сам лично.

— Это можно… Ну, а что там слыхать?

—Да есть кое-что, — Коноплев снова наполнил, рюмки, самодовольно улыбнулся и, разглаживая бороду, продолжал: — Казачки наши не дремлют. Организовали у себя, в Трехречье, «Союз казаков Дальнего Востока». Три войска в нем объединились. Наши, значит, забайкальские, амурские и уссурийские казаки. Войско большое… Разговаривал я там с одним. Дела идут неплохо. Войсковой наказной атаман у них наш, Семенов. Теперь у них вместе с Японией сила-то, брат, худа к черту!..

— Сила-то сила, Трофим Игнатьич, — возразил Мамичев, — но ведь и эти теперь сильны. Японии-то навтыкают, пожалуй… Посмотришь на карте, какая она, Россия-то, шутка сказать!

— Так кабы она поднялась вся, в одно сердце, это другое дело. А ведь у нас же везде разлад. Кто ее поддерживает, власть-то эту? Одни голодранцы. Весь справный класс против. Да тут, ежели они выступят, у нас между собой такая каша заварится, что не скоро и расхлебаешь…

— Это-то верно, — согласился Мамичев, — делов будет.

— А потом возьми во внимание и то — не одна Япония пойдет. Тут и Китай поднимется, и Америка, и Англия, и Германия, и другие там прочие. Ведь все они против коммунизма. Они уж теперь нашему казачьему союзу помогают и деньгами, и оружием, и обмундированием, словом, всем необходимым. Теперь-то они пока что выжидают, силы накапливают, сговариваются. А наши из казачьего союза разведку ведут. Вот для чего и нужны эти сведения. Понял, Иннокентий Михайлович, к чему все это клонится? Вот подойдет время, давнут со всех сторон, так от этой большевизмы только мокренько останется. Ну, и мы должны тут, конечно, помочь…

— Господи! — всплеснул руками Мамичев. — Да я хоть теперь, так с полным моим удовольствием. И почему тянут-то там, не выступают?

— Ничего, ничего, Кеша, не торопись. Дозреет ягода, — свалится. Надо помогать им хорошенько. Следить здесь за всем, немедленно сообщать Мирону Якимовичу или мне. Наша служба, Кеша, не пропадет. Это помни всегда. Надо вредить большевикам на каждом шагу и, где только возможно, давить их, как клопов. Между прочим, Мирон Якимович сказал мне так: если найдется молодец, который сшибет рога кому-либо из этой тройки, особенно Лебедеву или Степке, Тепляков платит ему чистым золотом. Ты вот намотай-ка это себе на ус. Это, брат, получше будет прииску-то…

Уже начало темнеть, когда Мамичев, забрав муку и мясо, собрался домой. Коноплев проводил его через ограду на задворки и оказал на прощанье:

— За гусями-то попромышляй. Это, паря, хорошо. Черт его знает, может, между гусями-то и лебедь попадет…

От Коноплева Мамичев шел, как обычно, задами, чтобы не встретиться с посельщиками.

«М-да… — размышлял он, шагая мимо огородов по чуть заметной, но хорошо ему знакомой тропинке. — Значит, живет наше казачество… Да хоть бы уж скорее отделаться от этой красноты. Ну, тогда припомню кое-кому свои обиды… А уж Степку… — тут Мамичев даже остановился и, погрозив в сторону, где жил Степан, злобно процедил сквозь зубы: — С живого сдеру шкуру!..»

Вечером Мамичев, предварительно завесив окна, достал из-под печки завернутую в холстину винтовку и подсумок с патронами. Винтовка эта была коротко обрезанная бердана-пехотинка. Мамичев сам обрезал ее зазубренной литовкой, переделал ложе, немного укоротив приклад. И теперь, когда он надевал винтовку на длинном ремне на плечо под шубу или шинель, ее трудно было заметить. И хотя этот обрез не имел уж такой дальнобойности, но меткость стрельбы у него сохранилась, и Мамичев, будучи отличным стрелком, на 250–300 шагов бил из него без промаха.

«Возьму с собой дробовик, — думал он, протирая и смазывая затвор обреза, — и эту штуку на всякий случай».

— Татьяна, — обратился он к жене, — дня на четыре харчей мне положи. А чугунок с чаем поставь в загнетку, я утром рано пойду. Кто спросит, скажи, что ушел с дробовиком за утками.

ГЛАВА XX

В красном уголке пограничной заставы Раздольной собрались свободные от нарядов красноармейцы, чтобы использовать свой послеобеденный отдых. Одни читали журналы, газеты и книги, другие играли в домино; красноармеец Мальцев писал домой письмо; широкоплечий высокий Дубов тихонько, чтобы не мешать другим, напевал, аккомпанируя на гитаре. А в стороне от всех двое бойцов, Голубев и любимец всей заставы, весельчак Харченко, играли в шахматы.

Дисциплинированный боец, отличный стрелок и лихой наездник, комсомолец Харченко был душой боевого коллектива пограничной заставы. Высокого роста, статный, всегда веселый и жизнерадостный, он лучше всех играл на гармошке, балалайке и мандолине, как-то отменно от всех лихо н весело танцевал. Но особенно хорошо он пел украинские песни. В летние вечера послушать его песни к погранзаставе приходили не только парни и девушки, но и старики и старухи.

— Ох, уж и поет, ну, как соловей! — часто говаривал про него Иван Кузьмич, когда, работая на погранзаставе, удавалось ему послушать песни Харченко. — Прямо, так за сердце и хватает. Много раз мне приходилось слушать пение. А на службе и в театре довелось побывать, но такого певца первый раз встречаю. Намедни пел он, как одного казака на войне убили, и невеста о нем плакала… Ну, батенька ты мой, шестеро нас было плотников, и никто не мог утерпеть, всех слеза прошибла. Господи ты боже мой, дает же бог дарование человеку.

За это и любили Харченко все без исключения бойцы и командиры погранзаставы и жалели о том, что через полгода кончается срок его службы и уедет от них Харченко на далекую Кубань, где ждет-не дождется его старушка-мать и невеста, черноокая красавица Оксана. Фотокарточка Оксаны всегда стоит на тумбочке возле его койки, а письма от нее он бережно хранит в полевой сумке.

— Ну, сходил? — взглянув на своего партнера, спросил Голубев.

— Сходив, — тряхнул русыми кудрями Харченко.

— Хорошо, — улыбнулся Голубев, — значит, конек твой накрылся. — И Голубев преспокойно взял ферзем коня, которым только что сходил Харченко. — Ферзя-то моего ты не можешь взять. Шах открываешь.

— От бисов хверзь! — комически развел руками озадаченный Харченко. — Як же я того не побачив? Пропав мой коняка ни за що…

— Эх, Остап, Остап, — подошел к ним Дубов, — ведь я же тебе сколько раз мигал, чтоб не ходил так. Ну да ничего, не все еще пропало. Двинь-ка вот эту пешечку вперед.

— Пидожды трошки, Василь.

— Товарищ Харченко, — заглянул в открытую дверь дежурный по заставе, — к начальнику.

— Есть к начальнику! — Харченко сразу же встал, привычным движением поправил на себе пояс, одернул гимнастерку и, на ходу приглаживая русый чуб, быстро пошел к начальнику.

— Выезжаю, хлопцы! — радостно воскликнул он, вновь появляясь в красном уголке. — З пакетом до комендатуры.

— А как же конь? — спросил, отрываясь от журнала, командир отделения Комаров. — Ведь он же у тебя охромел.

— Та мини начальник разрешил своего Орлика пидсидлати.

— Ого!..

— Вот это да! — послышались вокруг удивленные и восхищенные возгласы.

Лошадь начальника была самой лучшей на заставе, и проехать на ней бойцы считали за особое удовольствие.

— Везет тебе, Остап! — с завистью сказал Голубев. — Ну, а как же партия у нас, может, доиграем? Ведь на самом интересном месте остановились.

— Не могу, братику, — с сожалением глядя на шахматы, ответил Харченко. — Зараз коваль подкуе Орлика, тай и выезжать треба. А вин казав, що через пятнадцать минут буде вже готово. Нехай вони так стоять. Як прииду, тогда вже и доиграемо.

— Ну так спой что-нибудь на прощанье, — попросил Голубев.

Правильно! — поддержали красноармейцы.

— «Огирочки», Харченко!

— «Думы мои»… Остап, «Думы»…

— «Рэвэ тай стогне»…

— Подождите, подождите, товарищи, — перекрыл всех своим басом Дубов. — Спляши лучше, Остап, на дорожку-то.

— Верно!

— Просим!

В ту же минуту у Дубова в руках появилась гармошка. Развернув ее голубой цветистый мех, он пальцами правой руки прошелся разок сверху вниз по клавишам и подмывающе весело заиграл «Сербиянку». Ему ловко аккомпанировали Голубев на балалайке и Ахметов на мандолине.

Сразу же прекратились игры и читка. Бойцы заулыбались, задвигали стульями, расширяя плясуну круг. А Харченко, ловко выбивая каблуками дробь, уже боком шел по кругу. Дойдя до Дубова, он топнул, кинул руки на грудь и, ухнув, пошел вприсядку. Словно на пружинах, отскакивал он от пола, выкидывая вперед то правую, то левую ногу. Около двери он выпрямился, снова выбил ногами короткую дробь, топнул и, широко раскинув руки, остановился.

— Мало, Остап, мало!

— Еще давай!

— Крой, Харченко! — дружно аплодируя, просили бойцы.

— Все, товарищи, все, — отступая к двери, отмахивался Харченко. — Нема вримя, потом. Бувайте здоровы, — и скрылся за дверью.

— Ну и чертушка, — ликовали бойцы, — каждый раз новые колена!..

— Уволится Остап, тосковать по нем будем.

Рослый серый в яблоках красавец-рысак славился не только своей красотой, но и быстротой бега. При шаговой езде он шел тем быстрым, красивым шагом-переступью, который изредка встречается лишь у лошадей забайкальской породы. А когда начальник пускал его во всю плавную, размашистую рысь, добрые кони едущих позади бойцов еле поспевали за ним.

Сдерживая разгоряченного, просившего повод коня, Харченко шагом выехал из ворот погранзаставы и, не давая ему полной воли, зарысил по широкой улице.

— Казак, ей-богу, казак! — одобрительно качая седой головой, говорил дед Филимон своему соседу, сидящему с ним рядом на завалинке. И, залюбовавшись красивой посадкой пограничника, он долго смотрел ему вслед, прикрыв глаза от солнца рукой.

— Нет, меня уж не обманешь, дудки, Марья Ивановна… И посадка, и чуб — все наше, казачье, а… Эх, сват, бывало у нас в сотне…

* * *

Ранним утром следующего дня к погранзаставе, дико озираясь по сторонам, волоча по земле разорванные поводья, подбежал один, без седока, Орлик.

Увидавший его дежурный красноармеец открыл ворота и, схватив за повод, так я ахнул от удивления и испуга. Седло и шея Орлика были залиты кровью, темно-красными сгустками запеклась она на длинной волнистой гриве, а на правом плече и передней лопатке ярко выделялась широкая алая полоса.

— Убили!.. Харченко убили!.. — хрипло крикнул дежурный, бегом кинувшись к коновязи и ведя за собой окровавленную лошадь.

Сразу ожила и глухо загудела застава, забегали люди, зазвенел телефон, соединяющий заставу с отрядом и комендатурой; на квартиру начальника во весь опор мчался верховой боец, а из конюшни уже выводили и седлали лошадей красноармейцы.

Часом позже от Раздольной вверх по долине Аргуни мчались верхами начальник заставы Лебедев, его помощник, три красноармейца и приглашенный начальником как представитель Советской власти Степан. Следом за ними ехал красноармеец на пароконном фургоне.

Вскоре им повстречался скачущий полным наметом дозорный, который сообщил начальнику, что обнаружил убитого Харченко у самой дороги, недалеко от Аргуни и впадающей в нее речки Борзи.

Харченко лежал на спине около самого края дороги, широко раскинув руки. Правая нога была согнута в колене, а левая вытянута; запрокинутая, без фуражки голова чуть повернута направо. С левой стороны, повыше уха, виднелась небольшая пулевая рана.

Трава и земля вокруг головы были густо покрыты кровью, она темными хлопьями запеклась на стеблях травы и цветов.

Слабый, чуть заметный ветерок ласково шевелил его русые кудри, колыхал вокруг тела степной ковыль. Около самой головы тихонько качалась ярко-желтая головка полевого мака, касаясь его подбородка и губ

При убитом не было ни винтовки, ни шашки; карманы защитной гимнастерки были вывернуты. Очевидно, убийца обшарил труп, забрав с собой все, что было в карманах.

Обнажив головы, безмолвно стояли кругом боевые товарищи и друзья погибшего, пока помощник начальника писал протокол.

«Так вот где нашел ты свою смерть… — глядя на убитого, тоскливо думал Степан. — Ничего про тебя не знают домашние… Ждут, когда вернешься к ним, а ты…»

— Эх… — услышал он сдавленный, приглушенный полушепот стоящего рядом Голубева. — лучше бы уж меня убили…

Комок подкатился к горлу Степана. Он отвернулся и увидел, как Дубов, обеими руками ухватившись за седло своего коня, уткнулся в него лицом, чтобы скрыть рыдания.

— Ну что же, товарищи, — глухим, чужим голосом заговорил Лебедев. — Погиб наш боевой товарищ и друг Остап Харченко. Подлый, трусливый враг из-за угла нанес нам удар. Но это ему не пройдет даром! Над трупом нашего дорогого товарища поклянемся, что за смерть его мы будем мстить без пощады… — помолчав, он добавил: — Положите на фургон. Сегодня начальник отряда пришлет за ним машину. Хоронить будем завтра в погранотряде.

Красноармейцы тихонько, словно боясь разбудить, взяли с земли тело своего любимца, обернули его простыней и, уложив в набитый мягким сеном фургон, закрыли сверху серым красноармейским покрывалом.

И двинулся в обратный путь на заставу красноармеец- пограничник Остап Харченко. Но не принесет он с собой, как бывало, радость и веселье товарищам, а только скорбь да еще большую ненависть к заклятому врагу… Бережно занесут его на заставу и положат на приготовленный, под красной скатертью стол в том самом красном уголке, где в минуты отдыха радовал он своих товарищей игрой на гармошке, песней и пляской и где только вчера так весело он простился с ними. Завтра навсегда распростятся с ним его боевые товарищи и друзья… В украшенный венками из живых цветов гроб вместе с ним положат фотокарточку его невесты. Над гробом склонят боевые знамена и под печальные звуки траурного марша на руках понесут в последний, короткий путь. И не вернется уже больше Остап на родную Кубань.

ГЛАВА XXI

В ярко освещенной висячей лампой избе Терехи-мельника собрались комсомольцы. Пошел уже второй год, как в этой избе организовали комсомольский красный уголок. Тут комсомольцы проводили политзанятия, беседы и читки газет для населения, разучивали пьесы, обучали неграмотных.

Необычный для нее культурный и опрятный вид имела теперь терехина изба. На окнах — белые занавески. Свежепобеленные стены украшены лозунгами, плакатами, портретами вождей и картинами. Яркие диаграммы понятно и убедительно рассказывают о работе ячейки за год и четыре месяца ее существования: здесь можно узнать и о количестве обученных комсомольцами грамоте односельчан, и о том, сколько проведено политзанятий, бесед и читок, и о росте ячейки с восьми человек в начале ее организации до сорока шести комсомольцев в настоящее время, и о том, что в ячейке есть десять девушек, вовлеченных в комсомол активисткой Фросей Тарасовой.

Изба разделена на две половины занавесом из синей дрели. Передняя половина была предоставлена в распоряжение комсомольцев, а в кути помещались хозяева. Вместе с хозяевами в кутнюю половину переместились и иконы из переднего угла, на стене, между двух поставленных крест на крест красных знамен, помещены были портреты Ленина и Сталина.

Да и сам Тереха изменился к лучшему. К удивлению односельчан, он в эту зиму выучился грамоте, и теперь у него в кармане вместе с берестяной табакеркой всегда лежали карандаш и записная книжка, куда он не без гордости записывал всякую всячину. В разговорах с посельщиками он стал щеголять новыми малопонятными словами, вроде «контрреволюция», «гидра», «агитация», «дезертир» и т. п., значение которых он и сам не всегда понимал, а употреблял их лишь для того, чтобы показать свою «образованность». За это время он настолько привык, к комсомольцам, что в конце одного из собраний заявил Федору о своем желании вступить в комсомол.

— Чего загоготали! Жеребцы непутевые, — накинулся он на засмеявшихся при его заявлении комсомольцев. — Коваленку-то принимали же, а я что, хуже?

— Отказали нам, дядя Тереха, дедов принимать, — смеясь, пояснил ему Афоня Макаров. — Тебе сколько годиков-то? — 56! В партию… слышь, дядя, в партию просись.

— Не слушай, дядя Тереха, — оправившись от хохота, уже серьезно сказал Федор. — Не примут тебя в партию.

— А что, там тоже молодых надо?

— Да нет, там есть постарше тебя.

— Так отчего же меня не примут?

—Ты же, дядя Тереха, частный собственник. Мельницу имеешь, значит, получаешь нетрудовой доход, так что ты своего рода эксплуататор.

— Как ты сказал? Сплататор? — повысил голос разобиженный словами Федора Тереха. — А это не я, что ли, всю свою молодую жизню погубил в батраках и руку там изувечил? Это тебе невдомек? А как я у Аггея Овчинникова ни за грош год проработал? При расчете-то я его за такое дело чуть-чуть не захлестнул оглоблей. От тюрьмы едва ускребся, а теперь — на, поди! Получил на старости лет в приданое эту трещотку окаянную, и не трудовой доход стал, сплататор! Э-эх, Федька, Федька, ну никакой-то в тебе воздержанности нету. Мелешь всякие неподобные слова, все равно тупым серпом по шее.

— Ты подожди, дядя Тереха, не горячись, — успокаивал Федор рассерженного мельника, — я тебе все объясню подробно.

— Чего мне объяснять, когда я сам насквозь все знаю. Ты слыхал поговорку «Хлеба много — поросенка заведи, работы мало — мельницу». Это про добрую мельницу так старики говаривали, а это что? Одно горе. Да провались она в преисподнюю и с доходом ее вместе! Забирайте ее в крестком, что ли, пока я из ее дров не наделал.

Убедившись, что Тереха всерьез хочет отказаться от мельницы, Федор написал от его имени заявление в крестном с просьбой принять от него мельницу в вечное пользование бесплатно.

— Эдак-то лучше будет, — рассуждал Тереха, подписывая заявление. После ухода комсомольцев он хвастал, успокаивая жену: — Примут ее в крестком-то, так мое дело не житье будет, а малина. Голова об мельнице не будет болеть. Если на мельнице сторожить оставят, нам же легче будет, жалованье положат, из нужды выбьемся.

В этот вечер он лежал, по обыкновению, на печке и с невозмутимым спокойствием слушал, о чем говорят комсомольцы. Одни в ожидании Степана разучивали роли в пьесе, готовясь к очередному спектаклю, другие читали газеты и журналы или шушукались между собой.

— Слушай-ка, Федор, — обратилась к Размахнину Фрося (после избрания Степана председателем сельсовета секретарем ячейки был избран Федор), — вы почему это нас, девчат, в ЧОН не записали?

— Да потому, что делать вам там нечего, — не отрываясь от журнала, ответил Федор.

— Как это нечего? Вы-то там что делаете?

— Ну вот еще, не знаешь… границу охранять помогаем.

— А мы хуже вас?

— Ну и беда же с тобой, Фрося, — отодвигая от себя журнал, недовольно проворчал Федор. — Я не говорю, что хуже, но не женское же это дело воевать с бандой.

— Какие уж вы вояки, — вмешался в разговор Афоня Макаров. — Вот поженитесь вы со Степаном — и готово, через год уж мамка будешь.

— Ну, об этом-то я с вами не буду советоваться, — вся зардевшись, огрызнулась Фрося. — А вот подумайте-ка хорошенько: живем мы на самой границе, нагрянет банда — и ведь нам нельзя от вас отставать-то… Тут нас свои богачи перебьют, а уж про банду и говорить нечего.

— Да так-то оно так…

— Ну вот. А в ЧОНе мы вам полезны будем: и перевязку сделаем, если кого ранят, и ухаживать за ранеными будем. На конях некоторые девушки ездят не хуже вас. А стрелять научимся, даже и шашкой рубить…

— Пожалуй, что оно и верно, — согласился, наконец, Федор. — Надо для начала организовать кружок санитарных сестер. Ты вот займись-ка этим, как член бюро. Пособия я тебе достану. А насчет оружия надо посоветоваться со Степаном.

Пришедший позднее Степан доложил собранию о том, что вчера на заседании сельсовета было решено создать под его председательством комиссию, которая проверит, правильно ли внесены в списки для обложения налогом посевы и скот зажиточного населения. Степан просил комсомольцев помочь комиссии выявить утайки. Потом обсудили решение сельсовета провести самообложение граждан на культурные нужды села — на капитальный ремонт школы и дома белобандита Солонова, в котором будут помещаться сельсовет и красный уголок.

Степан разъяснил, что решения эти очень важны, и что зажиточная часть населения будет сопротивляться, пользуясь тем, что вопрос о самообложении может быть принят окончательно только общим собранием граждан, на котором должно быть не менее семидесяти процентов населения. Поэтому все население Раздольной Степан разбил на участки и к каждому из них прикрепил ответственных за этот участок комсомольцев и активистов — членов сельсовета. Вопрос этот будет обсужден на собрании бедноты, но уполномоченные должны будут разъяснить на своих участках гражданам, для какой цели проводится самообложение.

— Растолкуйте каждому, — говорил Степан, — до чего довели школу и что если ее нынче не отремонтируем, то она может сгореть, а постройка новой для нас в двадцать раз дороже станет. Если будем делать ремонт, основная тяжесть ляжет на богачей, а с середняков, и особенно с бедноты, — плата небольшая. Только нужно, чтобы беднота поддержала нас на общем собрании и, не боясь богачей, проголосовала за наше решение. Богачи, конечно, пойдут против. Имейте в виду, что все они уже завтра будут знать, для чего мы созываем собрание, и заявятся на него вместе со своими семьями, чтоб у них было больше голосов. Они, конечно, постараются самообложение сорвать. Вопрос очень серьезный, и поэтому на участках следует поработать по-настоящему.

Выступавшие в прениях комсомольцы высказывали различные мнения: одни уверяли, что большинство населения пойдет за беднотой, другие высказывали опасения, что на собрании многие бедняки побоятся голосовать против богачей, так как находятся у них в кабале.

Слово попросила Фрося.

— Надо нам перехитрить богачей, — начала она. — А сделать это очень даже просто. Все они знают, что собрание будет в воскресенье, наберется их туда много. Ну и пусть. Они ведь не знают, что на собрании должно быть 70 % всего взрослого населения. И если беднота полностью не придет, а это будет от нас зависеть, значит, собрание не состоится. Мы объявим, что собрание не состоялось, и вопрос будет разрешаться на следующем собрании. А когда оно будет, — никому не скажем. Вот тогда-то уж и подготовим как следует бедноту, а в назначенный день сами обойдем всех и созовем собрание.

— Правильно! Молодец, Фрося! — дружно аплодировали раскрасневшейся Фросе комсомольцы.

— А богачей-то мы и звать не будем на собрание, — высказал свое мнение худощавый белокурый комсомолец Ларионов, которого все комсомольцы называли просто Фомич! Так, разве, кое-кого из не шибко вредных, для близиру. Собрание соберем не в воскресенье, а в какой-нибудь другой день.

— В субботу вечером, — подсказал Афоня Макаров. — Они как раз будут мыться в бане. А бедноту-то мы уж уговорим на этот раз не помыться. Соберем ее на собрание — и все в порядке.

Предложение Макарова также понравилось всем собравшимся. Только сидящий недалеко от Степана Лебедев, молча, чуть заметно улыбаясь, отрицательно качал головой.

— Разрешите мне, — попросил он слова.

Привычным движением оправив на себе гимнастерку, он положил на стол блокнот, пригладил рукой седеющие виски и начал, как обычно, ровным, спокойным голосом:,

— Товарищи, я целиком поддерживаю все то, что сказал товарищ Бекетов. Но с предложением товарища Тарасовой, которое многие из вас одобрили, я не согласен, и вот почему…

Лебедев на минуту остановился. В избе наступила такая тишина, что было отчетливо слышно, как где-то в стене потрескивал сверчок, а на печи тихонько похрапывал Тереха.

Предложение нашего уважаемого товарища Фроси очень заманчиво, — продолжал Лебедев. — Оно сулит нам верную и очень легкую победу над кулаками и их приспешниками. Но политически оно ошибочно и вредно. А поэтому я, как представитель партийной организации, против него возражаю. Мы под руководством коммунистической партии ведем борьбу с кулачеством, с классом эксплуататоров на селе, защищая кровные интересы бедноты и среднего крестьянства. Но борьбу эту мы ведем открыто, потому что на нашей стороне правда и основная масса населения — беднота и середнячество. Не будем прятаться от кулаков, заниматься каким-то обманом, а развернем массово-разъяснительную работу на участках, на собраниях бедноты. Правда, это будет трудно, но зато правильно. Кулак нам не страшен. Как бы он ни старался, на общем собрании мы дадим ему отпор. А если нас пересилят кулаки, — значит, работали мы плохо, поэтому население нас и не поддерживает, и цена нам всем ломаный грош…

— Товарищ Лебедев, — заметил Степан, — сказал правильно, и я с ним вполне согласен. Кто еще желает высказаться?

— Чего там высказываться… — виноватым голосом ответил ему Афоня Макаров. — Раз правильно, значит, надо начинать агитировать на участках, вот и все. Сначала-то ведь так и наметили, а тут Фрося выскочила со своим предложением. По правде-то сказать, я даже обрадовался ему. Ну, а раз оно неправильное, так в чем депо? Будем делать, как сначала наметили. И Николай Иваныч этому не против. Ты Фросю-то спроси, что она теперь скажет.

— А то я скажу, — блеснула Фрося глазами в сторону Афони, — конь о четырех ногах, да и то спотыкается… А на участок, который мне отведут, я хоть сейчас готова идти.

«Ох, и девушка! — залюбовавшись Фросей и одобрительно покачав головой, подумал Лебедев. — Эта и на участке сумеет развернуть работу!..»

— Значит, ты на своем предложении не настаиваешь? спросил Фросю Федор.

— Да нет, конечно…

Предложение Лебедева приняли единогласно.

— И вот еще что, товарищи, — собравшись уходить, сказал Лебедев на прощанье, — когда у вас будет народный дом, мы, ваши шефы, пошлем вам книги, газеты и журналы. Желаю всем успешной работы.

И второй раз за этот вечер изба Терехи-мельника огласилась шумными аплодисментами.

ГЛАВА XXII

На следующий день утром, вскоре после того как пришел Степан, к сельсовету подъехала подвода. С телеги спрыгнул человек среднего роста, чернявый, с подстриженными по-английски усиками.

Расплатившись с возницей и забрав с телеги серую красноармейскую шинель, чемодан и объемистый, на две половины, портфель, приезжий зашел в сельсовет. Поздоровавшись, сообщил Степану, что он, председатель правления районного союза охотников, приехал в Раздольную для вовлечения в союз местных охотников и организации здесь охотничьей ячейки.

— Предъявите документы, — попросил Степан.

— Пожалуйста, — и приезжий показал Степану командировочное удостоверение, пропуск в погранзону, партийный и партизанский билеты на имя Михаила Матвеевича Лопатина.

— Милиционером вы служили в нашей волости? — просматривая документы, опросил Степан.

— Я, — закуривая и предложив Степану папироску, ответил Лопатин.

Внешний вид Лопатина, его пятнышками чернеющие усики и особенно черные, горящие глаза произвели на Степана неприятное впечатление. Возвращая документы, он сухо сказал:

— Зарегистрируйтесь на погранзаставе, и пусть там сделают пометку в пропуске.

— Хорошо, — как бы удивляясь недоверчивости Степана, пожал плечами Лопатин и, захватив портфель, вышел.

«Интересно, что это за тип? — с неудовольствием подумал Степан. — Партизан, коммунист по документам… Но почему он за этого подкулачника Мамичева горой стоял? Что-то непонятно…»

Вернувшись с заставы, Лопатин попросил Степана вызвать в сельсовет охотников, а сам при помощи секретаря стал заготавливать на них большие, со множеством граф списки.

Постепенно в сельсовет начали подходить охотники, в большинстве своем старики, так как молодые были на пашне.

Лопатин разъяснил пришедшим цели и задачи кооперирования охотников, обещал снабжать их через союз боеприпасами и, объявив, что завтра вечером в сельсовете будет собрание по вопросу организации ячейки охотников, приступил к составлению списков. В графе «Примечание» он делал какие-то, одному ему понятные пометки то красным, то синим карандашом.

— Как фамилия? — опросил он очередного охотника.

— Былков Гаврила Тимофеевич, — ответил угрюмого вида кузнец, известный в Раздольной своим богатством, жадностью и скупостью.

— Имущественное положение?

— Имею хозяйство, скот… ну, словом, зажиточный.

— У белых служил?

— Был в дружине.

— Оружие какое есть?

— Была бердана, отобрали.

— Родственников за границей имеешь?

— Братан сродный есть.

— Ну все, — закончил Лопатин, делая пометку синим карандашом. — Следующий.

— Михалев Абрам Васильевич, — подошел к столу Абрам-батареец.

— Имущественное положение?

— Бедняк.

—  У белых служил?

— Был по-первости немного, а потом перешел к красным.

— Винтовка есть?

— Есть трехлинейка из ЧОНа и дробовичок немудрящий, пистонный. Писать?

— Не надо. Родственники за границей есть?

— Нет, бог миловал.

Против фамилии Абрама Лопатин сделал пометку красным карандашом.

До обеда проработал в сельсовете Лопатин. Охотников, находившихся на пашне, переписал заочно и, выяснив о них нужные ему сведения, также сделал против их фамилий в списке синие и красные пометки. Перед уходом на квартиру Лопатин еще раз попросил Степана завтра к вечеру собрать в сельсовете охотников.

— Я завтра не приду в сельсовет, — сказал он, укладывая в портфель списки, — поработаю на квартире, там спокойнее. А если ясно будет, схожу на Аргунь с удочками. Люблю удить рыбу. У вас разрешают рыбную ловлю на Аргуни?

— Днем разрешают, — ответил Степан.

— Ну и хорошо, — и, попрощавшись, Лопатин отправился на квартиру к Дмитрию Еремеичу.

Хозяина дома не было, но жена его, толстая, круглолицая сорокалетняя женщина, приняла Лопатина весьма любезно. Она угостила его жирными щами, пирогом со свежим сазаном и творогом со сметаной. А подростка-батрака послала с запиской Лопатина к Мамичеву.

Мамичев пришел вскоре же. Поздоровавшись с Лопатиным, он вместе с ним прошел в отведенную хозяйкой горницу.

— Ну, как живешь, Иннокентий Михайлович? — усаживаясь возле стола и жестом приглашая Мамичева сесть, спросил Лопатин.

— Какая уж там жизнь… — безнадежно махнул рукой Мамичев. — Так себе — ни в рай, ни в муку…

— Закуривай, — Лопатин протянул Мамичеву пачку «Сафо», и пока тот корявыми, черными от грязи пальцами неловко вытаскивал папиросу, он с чувством брезгливости смотрел на его худощавое посеревшее лицо в рыжей щетине давно небритой бороды и думал: «Значит, живет плохо».

— Живу — хуже некуда… — как бы угадав его мысли, сказал Мамичев. — Вот уж месяц болтаюсь без дела… Хотел на прииска съездить, золотишка подшибить… Все бы oборот был. Так нет, Мирон Якимович не велит никуда отлучаться до особого распоряжения. И вот теперь — не привязанный, а визжи…

— Ничего, ничего, Иннокентий Михайлович, — доставая из портфеля какие-то списки и бумагу, говорил Лопатин, — терпи, казак, атаманом будешь… Ты вот помоги-ка мне сведения кое-какие составить.

Мамичев подробно рассказал Лопатину о настроении населения Раздольной, составил вместе с ним списки комсомольцев и бойцов ЧОНа.

Отпустив домой Мамичева, Лопатин поужинал, а когда стало темнеть, надел шинель, взял с собой портфель и отправился к Коноплеву. Хозяйке же сказал, что идет к начальнику заставы.

Тихий летний вечер. Сонную тишину Раздольной нарушает лишь редкий лай собак, кваканье лягушек где-то в ближнем логу у Аргуни, да с завалинки у дома Микулы Ожогина доносится негромкий говор и смех молодежи.

Тихо и в большом, под железной крышей, доме Коноплева. Только одна наглухо закрытая ставнями горница ярко освещена висячей лампой-молнией. За столом, обильно заставленным тарелками с нетронутой еще закуской, сидят, внимательно слушая Лопатина, сам хозяин Коноплев и Платон Перебоев.

— …Только так нужно делать, — поучал Лопатин. — Уполномоченных на участки назначить самых надежных, из более богатых казаков. А ваше дело — правильно руководить ими. Тогда успех будет обеспечен. Надо действовать, братья казаки. Имейте в виду, что вслед за самообложением Бекетов уже готовится к организации кооперации. Если вы сумеете подготовить своих людей и дружно выступите против, ничего у него не выйдет.

— Верно, Михаил Матвеич, совершенно верно, — одобрительно кивал головой Платон, — надоумил ты нас, дай тебе бог доброго здоровья. Конечно, если мы все-то возьмемся в одно сердце, так разве устоят против нас эти голодранцы и со Степкой вместе? Он теперь от нас волком взвоет. Жалко, что мы до выборов не сумели так сделать.

— Середняков перетягивать на свою сторону, — учил Лопатин. — Народ у вас среди середняков есть хороший.

— Хороший-то хороший, да не совсем, — вздохнул Коноплев. — Большая половина тоже покраснела. И все через этого Степку. Как привел его черт со службы, так и пошло… Крестком этот организовал, будь он трижды проклят, окаянный! Робить в нем больше всего нас заставляют, а ссуду дают этой швали и середнякам. Вот и перетяни их попробуй.

— Ну хоть тех, которые теперь вас поддерживают, удержите, и то хорошо. Беседуйте с ними почаще, газеты заграничные им читайте потихоньку. Доставать их можно у Мирона Якимовича. Надо действовать, станичники, сколачивать ядро для будущей схватки, помогать нашему СКДВ{22} за границей. Скоро, господа забайкальские казаки, при помощи дружественной нам Японии и других сочувствующих стран поднимем мы знамя восстания против ненавистной советчины… А пока что делайте так, как я вам рассказал. Теперь, станичники, — поднял рюмку Лопатин, — можно и пропустить по маленькой…

И когда в графине остались лишь одни лимонные корки и хозяин снова наполнил его из четверти, Платон заплетающимся языком говорил Лопатину:

— А ведь чудно, Михайла Матвеич, ей-богу, чудно!.. Ну мы идем против чертовской власти — оно и понятно: мы настоящие казаки и все время шли против, нам она вот поперек горла стоит… Ну, а ты-то, Михайла Матвеич, красный партизан, партийный… Оно как-то даже и непонятно. Я попервости и разговаривать с тобой опасался, да уж вот Трофим Игнатьич разуверил…

— Эх, Платон Васильич, — похлопал его по плечу Лопатин, — у меня хозяйство-то побольше было, чем вот у Трофима Игнатьевича. Первое по всей нашей станице. А что в красных-то я был, так у нас вся станица пошла в красные. Не пойди я с красными, мне бы теперь за границей пришлось жить, а я вот дома… И отца у меня не тревожат. Ну, кое- какие меры пришлось принять, хозяйство убавили. Отец у меня — тертый калач. Дочь, сестру мою, выдал замуж за батрака. Меня вроде отделили. Я свою часть превратил в деньги да в золото. А у отца теперь хозяйство середняцкое. Живет спокойно и бога хвалит, а зять ворочает… Работа дураков любит… Вот как надо жить… В партию я вступил еще в двадцатом году. В доверие вошел. Ответработник. Это плохо, а? Раскумекал? Ты думаешь, я один такой в партии? Э, брат, наши не дремлют… Вот сегодня сижу в сельсовете и чувствую, что этот болван Бекетов мне не доверяет. А что он со мной сделает? Документы… Э-э-эх, с каким удовольствием я бы смазал его по морде… Но рановато еще… И вот сижу в сельсовете и под носом у него, у представителя власти, делаю, что мне надо. Вот как надо служить нашему казачьему союзу! Придет время, будут знать, кто такой Лопатин, не только в станице или в отделе, но и в войсковом казачьем круге…

— Дай бог, дай бог, Михайла Матвеич, — чокаясь с ним рюмкой, лепетал Платон, — и нас, наверное, не забудешь, а?.. Трофим Игнатьич, верно я говорю?

— Верно, Платон Васильич, верно, — вторил захмелевший хозяин, усердно наполняя рюмки. Совсем опьяневший Платон то плакал, размазывая кулаком по лицу слезы, то обнимал Лопатина и лез к нему целоваться.

— Михайла Матвеич… Миша… — мотал головой Платон. — И мы… послужим… будем встречать наш войсковой праздник, Алексея божья человека… Верно ли я говорю, а?.. Эх, бывало урядник Перебоев командует: «Становись! Шашки к осмотру!..». А теперь будем встречать господина войскового старшину Михайла Матвеича Лопатина… «Направо равняйсь!.. Смирно… Слушай! На кра-а-ул! Ать, два!..» Эх! — От полноты чувств Платон вскочил на ноги, взмахнул рукой и запел:

Эх, да весели-и-и-тесь храбрые казаки,

Эх, да мы честью сла-ав-вою — славою своей.

Но голос его становился все тише, слова невнятнее, и вскоре, уронив голову на стол, он крепко заснул. А Лопатин сидел уже в обнимку с Коноплевым и, не замечая, что из рюмки, которую он держит в руках, на штаны хозяина льется вино, говорил ему, еле ворочая языком: — Партия, Трофим Игнатьич, у казака одна партия — добрый конь да острая шашка… Эх, и мою шашку попробует, Трофим Игнатьич, попробует кое-кто на своей шее.

* * *

На Аргунь Лопатин отправился вместе с Мамичевым, причем Мамичев на мохнатой рыжей лошаденке, запряженной в дроги, вез большую лодку. В кармане у него лежал пропуск на один из островов Аргуни за тальником.

Из Раздольной они проехали около двух километров вверх по реке и по чуть заметной тропинке свернули влево к Аргуни. Уже около самого берега их нагнал конный пограничник, проверил документы и, найдя что все в порядке, ускакал обратно.

Приехав на место, они опустили на воду лодку. Пока Мамичев распрягал и спутывал лошадь, Лопатин облюбовал место и расположился с удочками. Закинув их, он воткнул концы удилищ в глинистый берег и вернулся к лодке, где уже ожидал его Мамичев.

Передав Мамичеву прошитый нитками и запечатанный сургучной печатью пакет, Лопатин наказывал:

— Если там нет Эпова, передай лично Мирону Акимовичу Теплякову, а больше никому, понятно? Ну, вот. И что бы тебе не дал Тепляков, бережно сохрани и передай мне. А когда вернешься, сначала посмотри, где я сижу. Если я сижу на этом же месте, против куста боярышника, значит, все в порядке. Можешь смело плыть. Ну, конечно, тальник нужно захватить. В случае какой-нибудь опасности меня здесь не будет. Я буду сидеть где-нибудь выше того места, где стоят дроги. И пока я не вернусь на старое место, не плавай, дожидай хоть сутки. Это ты крепко запомни, а то и себя подведешь и меня…

Лопатин оттолкнул лодку, посмотрел вслед быстро отплывающему Мамичеву, и когда тот, обогнув мысок, скрылся за густо заросшим островом, закурил и, не торопясь, пошел к удочкам.

Место, где сидел Лопатин, тихая заводь с илистым дном; течения здесь почти не было, и вода сверху покрылась плесенью. Рыба не клевала. Толстые из сухого камыша поплавки неподвижно лежали да гладкой, зеркальной поверхности заводи.

А солнце поднималось все выше и выше и уже начинало сильно припекать. Тихо катит свои воды спокойная Аргунь. Только слышно, как в траве на берегу трещат кузнечики, фыркает в кустах забившийся туда от жары и оводов спутанный конь Мамичева.

Все это напомнило Лопатину родную станицу на берегу Онона. Вспомнил, как хорошо жилось до революции ему, единственному сыну первого во всей станице богача, как весело проводил он время, приезжая из гимназии на каникулы. После окончания гимназии он готовился к поступлению в офицерскую школу, но тут подошла революция, и ему пришлось служить рядовым казаком. Когда полк, перебив офицеров, перешел на сторону красных партизан, вместе с другими попал туда и Лопатин. При первом же удобном случае он, прикинувшись раненым, отстал от полка и перебежал к белым. А затем по заданию белогвардейской контрразведки возвратился к красным, якобы сбежав из-под ареста. С той поры и началась его шпионско-диверсионная работа в пользу белых.

После того как Красная Армия и партизаны прогнали за границу белых, Лопатин вернулся домой, пожил одну зиму с отцом, помог ему распродать лишний скот и, получив задание белоэмигрантской разведки, перебрался поближе к границе, оставив хозяйство на попечение отца и зятя. В пограничном районе он быстро наладил связь с белоэмигрантскими офицерами, находившимися на территории Маньчжурии.

Сам того не замечая, Лопатин, мало спавший в эту ночь, задремал и не видел, как на том берегу, тихо раздвигая кусты тальника, появился Мамичев. Он посмотрел на неподвижно сидящего на том же месте Лопатина и, удостоверившись, что все в порядке, скрылся, направляясь в сторону лодки.

Проснулся Лопатин от всплеска воды и глухого постукивания весел о борта лодки. Увидев плывущего уже на середине реки Мамичева, он испуганно оглянулся и вскочил на ноги. Но на берегу было по-прежнему тихо и пустынно. Успокоившись, Лопатин зашагал по берегу навстречу подплывающей лодке.

— Ну, как? — тихо спросил он Мамичева, помогая ему вытаскивать на берег лодку.

— Ничего, — ответил Мамичев. — Все в порядке. Эпова нету, уехал на Хоул. Пакет передал Мирону Якимовичу.

— Ну и что он?

— Пакет принял, прочитал и послал тебе вот эту штуковину, — и Мамичев передал Лопатину бутылку запеканки и пачку папирос. — А это вот, — показал он две коробки спичек, — велел передать Коноплеву. Не понимаю, зачем это.

— Что же тут непонятного? — улыбнулся Лопатин. — Послал нам выпить и закурить. Давай сначала выпьем.

Лопатин раскупорил бутылку, распил ее вместе с Мамичевым, угостил его папиросой из присланной Тепляковым пачки и, закурив сам, предложил:

— Ну, теперь иди за лошадью, запрягай да и поедем.

Как только Мамичев ушел, Лопатин окунул в воду опорожненную бутылку, сорвал с нее мокрую этикетку и, прочитав написанные химическим карандашом несколько слов, разорвал бумажку в мелкие клочки и бросил в воду. Затем достал из кармана только что полученную пачку папирос, снял верхний слой и, взяв третью с краю в нижнем ряду, достал из нее тонкий, туго свернутый в трубочку лист бумаги, густо исписанный цифрами. Внимательно просмотрев лист, Лопатин самодовольно улыбнулся, подумал, мелко изорвал и бросил в воду.

— Какой чудак все-таки Мирон Якимович, — говорил подвыпивший Мамичев, шагая возле дрог рядом с Лопатиным. — Я тебе рассказывал, как в прошлый раз на Борзе пограничника чикнул… Так Тепляков давай мне выговаривать, что напрасно, надо бы, говорит, начальника… Вишь ты, груздь какой!..

— Вообще-то, конечно, зря. Теперь за начальником будет труднее охотиться, — возразил Лопатин. — Бдительность они теперь удвоят. Вот кабы начальнику преподнес ты такой подарок или Бекетову… А рядовой — это что…

— Вот тоже сказал, — развел руками Мамичев, — и дурак знает, что Покров — праздник. Я и думал, что это начальник, по коню-то, а тут оказался этот хохол, рядовой. А начальника подкараулить — не шуточное дело. Это такой волк, что на сажень под землю видит. Конечно, если попадет мне тот или другой, так не сорвется… Но только трудное это дело…

Мамичев помолчал и закурил предложенную Лопатиным тепляковскую папиросу.

— А папиросы хороши, — похвалил он, — дух-то от них какой приятный, вроде ладаном пахнут, как в церкви… А человек он все-таки хороший, Мирон-то Якимович. На кухню меня провел, закуски там разной наставил, вина — хоть залейся. Я немного выпил, а больше не стал, побоялся. Потом прошли мы с ним в лавку. Он — дверь на замок. «Бери, — говорит, — что тебе надо». Взял я десять аршин черной дрели и намотал на ноги вместо портянок. Ну, и больше-то куда возьмешь, заметно будет… «Хватит, — говорю, — Мирон Якимович, спасибо». Провожать меня вышел, с ручкой, конечно, все честь честью. «Ну, — говорит, — Иннокентий Михайлович, при нашей власти будешь у нас не меньше, как станичным атаманом. А пока старайся, — говорит, — и ни в чем тебе отказу не будет».

— Ты думал как? — весело хлопнул по плечу Мамичева Лопатин. — И это еще не все. Вот передашь Коноплеву спички и можешь брать от него в счет Теплякова все, что тебе потребуется: муку, масло, мясо. Так что ни в чем не будешь знать нужды. Только выполняй все, что тебе поручают как хорошему казаку, добросовестно, держи язык за зубами и помни, что за богом молитва, а за царем служба не пропадает.

— Да я не стараюсь, что ли? И так по своей вере — хоть в ночь, хоть в полночь, пожалуйста.

— Ну вот. А теперь запомни: двадцать шестого числа этого месяца, в воскресенье, обязательно приезжай в Нерчинский Завод и дожидайся меня там на базаре. Понял? А перед тем как ехать, побывай у Теплякова и Коноплева, и что они тебе дадут, привезешь ко мне. Понятно? Я сегодня вечером проведу собрание охотников, а завтра уеду в Горбуновку.

ГЛАВА XXIII

В просторной избе Ивана Евдокимовича Корнеева за ужином собралась вся его многочисленная семья. Ели деревянными самодельными, похожими на лодочки, ложками из одной глиняной миски.

Бойкая краснощекая молодуха, жена старшего сына, проворно наполняла миску из полуведерной, стоящей на плите чугунки. Когда все покончили со щами, она поставила на стол большую эмалированную кастрюлю с чаем-сливаном, стаканы и ковш и стала приготовлять вторую кастрюлю сливана. Налив в нее кипятку, засыпала туда истолченный в порошок зеленый китайский чай, размешала, заправила ложкой топленого масла, посолила и принялась сливать. Зачерпнув ковшом чай, она, как бы охлаждая, сливала его обратно в кастрюлю, повторяя этот процесс до тех пор, пока жидкость не принимала соответствующий чаю цвет. Отсюда и название чая — «сливан».

Дверь хлопнула, и в избу вошел Спиридон Устинович Голютин.

— Здорово-те, — приветствовал он хозяев, перекрестившись на иконы.

— Здорово, — ответил за всех хозяин дома. — Проходи, чаю с нами выпьешь.

— Спасибо. Только что дело было, поужинал, — отговорился Голютин, усаживаясь на лавку. — Я ведь по делу к тебе, Иван Евдокимыч. Слыхал, что на базар ты собираешься.

— На базар? — удивился хозяин. — Никуда я не собираюсь. Кто же это тебе соврал?

— Да Ромаха наш где-то слышал. Эка досада. Я хотел попросить тебя зайти в кооператив, узнать, не примают ли там скот. Вести ведь придется за налог-то пару быков, не меньше.

— За какой налог?

— А обложение-то. Ты разве не слыхал? Есть опять уж милость нашему брату.

— Ничего не слыхал. Ведь говорили, что единственный налог-то раз в году собираться будет.

— Да это, можно сказать, не налог, а так, Степка — председатель все выдумывает, будто бы школу ремонтировать, да уголки там ему какие-то запонадобились. Нужны они, как плешивому гребень.

— Это они, тятя, хотят красный уголок организовать, — вмешался в разговор средний сын хозяина Афанасий, семнадцатилетний крепыш с таким же, как у отца, русым курчавым чубом. — Газеты там будут читать, книги разные, а которые неграмотные, тех и грамоте по вечерам учить будут. И даже насчет хозяйства научат, как лучше…

— Хозяйство! — перебил, не вытерпев, Голютин. — Ишь, мы не знаем, как хозяйство вести, первый год живем на свете!.. Вы там, в этих уголках, баклуши будете бить, а отцы из-за вас быков должны выводить со двора. Вишь чего захотели — учиться! Вас вон чем учить-то надо… — и Голютин показал на заднюю стенку, где рядом с шашкой в обтрепанных старых ножнах висела длинная, плетеная столбом нагайка.

— Вот так здорово! — не унимался парень. — Да я разве тебе худо сказал? И верно про вас говорят, что раньше-то вы рабочих нагайками стегали…

— А ты помолчи-ка лучше! — взъелся на сына Иван Евдокимович, — а то нагайка-то и в самом деле по тебе походит, чтоб не совался не в свое дело… — и, как бы рассуждая сам с собой, продолжал: — Оно, конечно, ежели разобраться, то школу надо бы подремонтировать. Мы недавно посмотрели с кумом Федором, так печи-то развалились как есть. Если не переложить заново, пожар будет, честное слово. Ну, и окна, конечно… стекла-то берестой починены. Куда же это годно!..

— Так мы ее исправить можем и без всякого обложения, — уже сердитым голосом доказывал Голютин. — Соберемся всем миром и сами наладим, как надо, и деньги, если надо, соберем по-своему, как лучше. Я этому не против… Я только говорю — обложение нам не нужно. Зачем нам такую цифру? Ты сколько платил налогу? Сто пятьдесят. Ну, вот… да теперь поднесут не меньше как сотню. Это уж быка-то доброго надо отдать. А за что? Чтобы Степка Бекетов нажился!.. Вот ведь тут в чем дело…

— Да и рад бы не платить, — заколебался Иван Евдокимович, — так ведь заставят, против народа не пойдешь.

— А это дело-то в нас, Иван Евдокимович. Если мы не захотим, Степка ничего не сделает. Только на собрание надо нам всем дружно пойти и проголосовать против обложения. Вот и все. И быки наши при нас останутся…

— Если бы так вышло, хорошо бы было, — совсем уж согласился Иван Евдокимович. — Кому же охота скотины лишаться…

— Выйдет, только на собрание иди не один; оставь дома старуху да вот этого чубастого-то говоруна, а остальных всех веди на собрание. Ты ведь можешь человек восемь привести, — сказал Голютин, оглядывая сидящих за столом.

— Да я-то могу придти, как вот другие-то…

— Об этом уж будь спокоен: все наши придут семьями. Они уже знают.

Поговорив еще немного, Голютин попрощался и вышел.

— Черт долговязый! — проворчал он, выходя за ворота. — Как замуж сговаривал его целый час… Эдак-то буду тянуть каждого, как корову на баню, так мне улицы-то на неделю хватит обхаживать… — и, сердито сплюнув, он направился к следующему дому.

Как только ушел Голютин, Афанасий обратился к отцу:

— И чего это ты, тятя, слушаешь этого брехуна?

— Какого брехуна? — спросил отец.

— Да Спиридона-то.

— Скажи на милость! — удивился Иван Евдокимович. — Человек правду сказал — так брехун! Им там какие-то уголки затребовались, а я должен для этого быков выводить. Здорово, паря!

— Врет он, тятя, не верь. Вот посмотри, не больше как рублей пятьдесят с нас придется. А потом, ведь сам же ты сказал, что школу надо обязательно отремонтировать. У нас нынче трое пойдут учиться, а школа никуда не годится.

— Ну, школа, это другое дело, — снова заколебался Иван Евдокимович, — с этим можно и согласиться. А уголки…

— Да не уголки совсем, — Афанасий вплотную подошел к отцу, — а помещение под красный уголок. Это тоже вроде школы: там и неграмотных будут учить, и газеты читать населению, и беседы разные проводить. Вот как теперь у Терехи-мельника в избе. Помнишь, ты раз там был. Пришел оттуда и хвалил: интересно, говорил, там было, рассказывали, как можно головню из пшеницы вывести… А богачам это не глянется, вот и подбивают они народ под свою руку.

— А что ты думаешь, Афонька-то верно говорит, — вмешался в разговор старший сын. — По-моему, против власти нечего идти и от людей отступаться. Ну, пусть положат на нас, скажем, пятьдесят рублей. Так не обязательно быка продавать. Увезем тех же бревен, они ведь покупать будут для ремонта, а у нас бревна зря лежат который год. Вот и весь разговор.

— Жаба его знает, — махнул рукой Иван Евдокимович. — Кого и слушать — не знаю. Посмотрю, куда народ, туда и я

Вечером к Фросе Тарасовой зашли Настя Макарова и Андрей Ларионов. В избе, кроме Фроси, были ее отец, мать и две старшие сестры.

Добродушный, с русой курчавой бородой, отец Фроси Петр Романович имел веселый нрав, был словоохотлив и на редкость трудолюбив. Религиозностью он не отличался, попов не любил так же, как и праздничные гулянки. Даже в престольный праздник Покров, когда все посельщики, в том числе и его жена, гуляли большими компаниями, с песнями переходя от одного дома к другому, Петр Романович преспокойно возил снопы или тесал что-нибудь топором у себя под сараем. Зато на завалинках, где собирались вечером старики, не было лучше и веселее рассказчика, чем Петр Романович.

Полной противоположностью ему была его старуха. Религиозная, строго соблюдавшая все праздники, посты и даже постные дни — среду и пятницу, она верила снам, ворожбе и наговорам. Узнав от соседей, что Фрося вступила в комсомол, она рассердилась и избила бы дочь, если бы за Фросю не вступился отец. С тех пор Фрося слышала от матери только проклятья, ругань и придирки ко всякой мелочи.

— Ну, ты скоро, Фрося? — опросила Настя, усаживаясь на скамью.

— Сейчас я, подождите немножко, — скрываясь в кути за ситцевой занавеской, ответила Фрося. — Садись, Андрей, что стоишь?

— Куда это опять собрались? — сердитым голосом спросила сидящая за прялкой мать.

— На участок, мама, на Подозерную улицу. Разъяснять будем населению, для чего самообложение сельсовет проводит.

— Так разве это ваше дело, девушки бессовестные?!

— А чье же, как не наше? Для чего же нас выбирали в сельсовет? Да и на комсомольском собрании нам поручили, и участок за нами закрепили.

— Да ведь ты уж совсем от рук отбилась! В комсомол этот, никого не спрося, залезла, а теперь еще и в совет! Вот тебе на!

— Ну что ты напустилась-то на нее? — заступился за Фросю отец. — Грызет и грызет все время девку ни за что, ни про что. Ведь она не сама же собой — народ ее выбрал, вот как меня одно время выбирали доверенным в станицу, так же и тут.

— А ты не заступайся за нее, потаковщик! Это она из-за тебя такая стала. Ты ей дал повадку. Подожди еще! Вот как поведут у тебя за нее бычков со двора, тогда запоешь другим голосом…

— Бычков?! — удивилась Фрося, выходя из кути и на ходу заплетая косу. — Почему это их поведут из-за меня?

— А потому… Он вот прослужится в совете, Степан-то ваш… А с него что взять? Горсть волосьев… Вот вы и будете за него платить. Для этого вас, дураков, туда и затолкали… Мне Устинья-то все рассказала.

— Вон что! — рассмеялась Фрося. — О Степане, мама, не беспокойся, не прослужится, не просидится он.

— Устинью только стань слушать, — принимаясь у окна сучить дратву, заговорил отец, — она тебе наскажет семь верст до небес и все лесом.

— Да ведь не одна Устинья. Все так говорят. И в кого это чадо выродилось?! Стыд живой… хоть на улицу из-за нее не выходи. И на сходку-то она вместе с мужиками идет, и Платона обругала при всем собрании… В комсомол этот, чтобы ему на огне сгореть, сама залезла, да и других-то сомустила. И богу, бесстыдница, не молится… И это хорошо, по-твоему?

— А по-твоему, плохо! — не унимался Петр Романович, — Подумаешь, беда какая — на собрания ходит! Стало быть, надо, раз приглашают. А что Платона-то наругала, так мне даже приглянулось. Так ему и надо, сукиному сыну! Ее за это все собрание похвалило, в ладошки шлепали. Слушать было радостно. В комсомоле тоже не одна она, как послушаю, так по всей Рассее в него идет молодежь. Его даже, говорят, сам Ленин шибко одобрил. А про бога-то, если уж разобраться, так мы и сами хорошо не знаем. Может, его и в самом деле нет. Черт его знает…

Зажимая рты, комсомольцы один за другим выскочили из избы и только во дворе дали волю смеху.

— Ну и отец у тебя, Фрося! — говорил Андрей, когда все трое вышли на улицу. — Молодец! Ловко он мать-то огорошил!

— Это что еще, — успокоившись, рассказывала дорогой Фрося. — Он один раз такой номер выкинул. Дело было в первый день пасхи. Рано утром стали молиться богу. Отец, как старший, зажег перед иконами свечи, стал впереди всех, крестится. Рядом с ним дядя Захар, богомол был такой же, как мама, поклоны земные отбивает. А позади вся семья

Стоим, молимся. И вот наступил самый торжественный момент — ладаном кадить.

Тетка Марья насыпала углей в глиняную черепушку, поставила ее на дощечку и подает отцу на лопате. Он сначала насыпал туда ладану и надо было ему взять-то за дощечку, а он голыми руками прямо за черепушку ухватился, ну а удержать-то и не мог, горяча… Побросал он ее, побросал с руки на руку, осердился — трах черепушку об пол. Ой, что потом было… Мама принялась его ругать. Дядя Захар плачет. А все остальные разбежались по углам и хохочут. А отец, как ни в чем не бывало, встал на скамью и погасил свечи. «Хватит, говорит, намолились, в Покров домолимся… Ты, Захар, не плачь, не велика беда. Я вот руки обжег, да и то не плачу. Грех, говоришь? Да полно тебе, Захар, что же бог из-за каждого пустяка будет сердиться? Ведь он же, поди, не дурак…»

***

Выйдя переулком в другую улицу, комсомольцы увидели идущего впереди них дядю Мишу.

— Дядя Миша, — окликнул его Андрей, — подожди-ка маленько.

— Что такое? — остановился дядя Миша, с любопытством оглядывая подходящих к нему комсомольцев.

— Да поговорить нам надо с тобой, — поздоровавшись, начал Андрей. — Ты в нашем участке проживаешь, с тебя и начнем, чтобы уж к тебе не заходить.

— Ну, ну, — дядя Миша по старой привычке разгладил вислые усы. — О чем же у вас разговор ко мне будет?

— Да вот, дядя Миша, разъяснить тебе хотим: сельсовет решил самообложение провести, школу, значит…

— Подожди, подожди, — перебил агитатора вдруг рассердившийся дядя Миша. С досады он даже остановился и, хлюпнув себя руками по бокам, продолжал тоном обиженного человека: — Ты это что же, агитировать меня вздумал, горячка свиная, а? А того не знаешь, что я насчет этого часа два разъяснял свату Микифору, едва растолковал ему, старому черту… А ты еще тут! Эх, ты… Ну, фарт твой, что вот девушки тут стоят.

— Нет, нет, дядя Миша, вы не так поняли, — давя улыбку, вмешалась Фрося, чтобы выручить попавшего впросак товарища и успокоить расходившегося старика. — Мы же знаем, что вы человек сознательный, советский, вот и хотели посоветоваться, как лучше…

— Ну, это другое дело. — Слова Фроси и тон, каким они были сказаны, подействовали на дядю Мишу успокаивающе. — А то агитировать… Да он еще зеленый против меня, его еще телята изжуют… На коня-то, поди, еще с колеса садится.

— А мы давно собирались к вам зайти, дядя Миша, да вас где-то все не видно, — попыталась Фрося перевести разговор на другую тему.

— Овец пасу я нынешнее лето, — шагая рядом с Фросей, уже спокойно говорил дядя Миша. — Вот поужинаю, да надо отправляться караулить их. Вот эти вечера-то оставляю там подпаска, а сам домой. Не терпится, думаю, как там дела-то у племяша с обложением, не сорвалось бы… — Около своей избушки дядя Миша остановился.

— Значит, разъясняете насчет обложения? Так, так… Ну, к куму Прокопию можете не заходить, к Евдоне тоже. Этим я уже разъяснил все досконально… Я бы уж весь этот околоток обходил, да от табуна никак оторваться нельзя, горячка свиная!..

До самой ночи ходила Фрося со своей бригадой по отведенному ей участку. Беднота и маломощные середняки, у которых побывали они в этот вечер, обещали придти на собрание скопом и проголосовать за самообложение. Попадались и колеблющиеся. Но Фрося так умело доказывала им важность этого дела, что они, в конце концов, соглашались с нею и обещали свою поддержку.

В большой дом братьев Петелиных пришли они уже ночью. Петелины имели середняцкое хозяйство, и хотя поговаривали о разделе, но все пятеро братьев продолжали жить вместе.

Поздно приехав с пашни, где вся семья работала на прополке, Петелины только что поужинали. Женщины убирали со стола, мыли посуду, на деревянных кроватях и прямо на полу расстилали потники, укладывали ребятишек спать. Старшая невестка Евдокия сидела за починкой у стола и, качая ногой зыбку, тихонько напевала:

Баю-баюшки-баю,

Живет барин на краю…

Другая такая же зыбка на длинном березовом очепе{23} висела в передней избе.

Братья разувались, собирались ложиться спать. Старший брат Родион, густо заросший курчавой бородой, сидел босиком на скамье и курил трубку.

— Добрый вечер, хозяева! — приветствовали, входя в избу, комсомольцы.

— Здравствуйте, — ответил хозяин.

— Проходите, садитесь, — оставив зыбку, засуетилась Евдокия. И, согнав с передней скамьи ребятишек, она смахнула с нее хлебные крошки рубахой, которую только что починяла. — Не запнитесь только… Видите, как у нас в избе-то, ни убору, ни прибору… Ребятишки, беда с ними…

— Ничего, ничего, тетенька, — успокаивала Фрося смущенную хозяйку. — Мы ведь не в гости, а по делу. — И тут Фрося рассказала о том, что сельсовет постановил провести самообложение населения, подробно объяснив для чего оно проводится.

— А что же говорили — один единственный налог? Даже и в листе так записано, — недовольно проговорил хозяин, выколачивая о скамью трубку. — А тут, вот тебе и на, опять нахлобучка. С одного вола хотят две шкуры содрать…

— А это не налог, дядя Родион, — убеждала Фрося, — это мы по желанию самого народа проводим. Наказ нам такой давали, когда выбирали в сельсовет.

— Да ежели бы еще на одни эти ремонты, — не унимался хозяин. — А ведь, говорят, из этих же денег и жалованье председателю с секретарем будут добавлять. Вот поэтому и сумму такую наворачивают. Вот, скажем, на нас полтораста рубликов! Это какие же там ремонты? Ясно, что на жалованье…

— Ничего подобного' — загорячилась Фрося. — Эти деньги пойдут только на то, куда их утвердит общее собрание. Сельсовет будет отчитываться за расходование денег перед общим собранием, комиссия — проверять. Да и люди теперь в сельсовете такие, что не допустят никакого мошенничества. А потом откуда ты, дядя, взял, что с вас сто пятьдесят рублей? Вы сколько налогу платили? Двести? Значит с вас всего 60 рублей. Кто же это вам наговорил?

— Да сказывали тут люди, — замялся хозяин.

— Митрий Еремеич вчера к нам заходил, — вступил в разговор средний брат Трифон, — он и рассказывал.

— Дмитрий Еремеич? — удивилась Фрося. — Что такое, вот уже в третьем доме про него слышим, и все одно и то же… Знаете, ребята, он, наверное, специально ходит и агитирует против самообложения. Каков хрыч!

— Я еще у Ильи Вдовина вам об этом сказывал, — подтвердил догадку Фроси Андрей. — Я эту контру давно знаю.

— Значит, богачей слушаешь, дядя Родион, — укоризненно покачала головой Фрося. — Вон сколько у вас ребят, и где вы их учить будете, если школу не отремонтируем? И народный дом вам не надо?

— А верно, что там неграмотных будут обучать? — перебил Фросю Трифон. — В народном доме-то?

— Обязательно даже.

— О, это, брат, хорошо! Мне вот как хотелось учиться, а не довелось… Как только зима наступит, меня, как проклятого, на заимку… Хоть бы мало-мало подучиться, а то прямо обидно — мои-то сверстники почесь все грамотные, а я, как чурка с глазами. Если у вас это дело выгорит, я обязательно буду ходить учиться по вечерам.

— А как же не выгорит? Дело-то ведь за вами, — дружно доказывали комсомольцы. — Для этого мы вам и разъясняем.

— Там не только грамоте учить будут, — продолжала Фрося, — там и читки газет будут проводить, и беседы о том, как хозяйство правильно вести. Вот у нас появилось на полях множество кобылки, а как с ней борьбу вести, мы до нынешнего лета не знали.

— Смех и грех с этой кобылкой, — уже более миролюбиво заговорил Родион. — Лонись на собрании придумали огнем ее сжигать. Весь день возили на луг солому, разбрасывали тоненько: ну, мол, за ночь-то она набьется под солому, а утром мы ее подожжем. Вот и конец кобылке. А ночью-то дождь ведь, скажи на милость, как нарочно! Кабы не солома, ее, может быть, захлестало бы дождем, а под соломой-то она спаслась. Потом прошло с неделю, и дедушка Меркуха опять придумал способ — в воду ее загонять. Убедил, послушались. Собралось нас человек двадцать, пришли к Аргуни кто с метлой, кто кусок старой шинели привязал на палку, кто пучок соломы. Заколесили большой крут, погнали, как поросят из огорода. Сначала-то нам показалось, что и в самом деле пошло. Дед Меркуха даже обрадовался, кричит: «Пошла, ребята пошла!» А сам ее метлой: куда, мол, такая сякая! Но чем ближе к Аргуни, тем ее меньше и меньше, к воде-то подошли — и совсем ничего не осталось. Штук пятнадцать утопили. Смехота! А нынче она усилилась. С лугов-то уж на посевы накинулась. У нас на Усть-Поповой три осьмухи овса, как языком, слизнула. Так вот бы узнать, как с ней справиться?

— На будущий год мы ее кончим, — уверенно заявила Фрося и тут же подробно объяснила, как можно уничтожить кобылку отравой из опилок, смоченных в мышьяковом растворе. — Средство это — испытанное, сельсовет уже сделал заявку на мышьяк, и на будущий год кобылке нашей конец… Вот, дядя Родион, для чего нам нужен народный дом: чтобы не дедушку Меркуху слушать, а прийти да почитать журнал «Сам себе агроном» или послушать, как другие читают, да вот таких, как дядя Трифон, грамоте обучать…

— Конечно, это дело очень хорошее, — поддержал Фросю Трифон, — и ты, братка, не возражай.

— Я и не говорю, что плохо, — сдался, наконец, Родион. — А вот если бы кобылку-то изничтожить, то совсем было бы хорошо.

— А школу отремонтировать плохо? — подзадорила Фрося.

— Ну почему же плохо, и школа нужна.

— Ну, значит, все. В это воскресенье пожалуйте на собрание, проголосуем за самообложение и будем ремонтировать. Только уж на собрание приходите всей семьей, чтобы голосов наших было больше.

— Придем, Петровна, — пообещал Трифон, — и баб приведем. А Родиона, если будет возражать, дома оставим с ребятишками водиться.

— А что я буду возражать, вот тоже чудной! — обиделся Родион. — Я против мира никогда не шел.

После ухода комсомольцев братья еще долго сидели, курили и разговаривали.

— Эка, паря, у Петрухи Тарасова девка-то какая боевая, — почесывая голую волосатую грудь, качал головой Родион. — Ни в одном слове не ошибется, как по писаному, так и чешет.

— Грамота всему голова, — вздохнул Трифон. — Вон Анд-рюшка-то Ларионов давно ли был сморчок, поглядеть не на что… А смотри, какой стал парень. На Митрия-то Еремеича как он взъелся: это, говорит, контра… Я первый раз слышу, что это и за слово такое.

— Ну, это, как бы тебе сказать, — попытался объяснить брату Родион, — ну, вроде как сволочь по-нашему.

— А типа что такое? — спросила, в свою очередь, Евдокия.

— Вот это уж не знаю, — чистосердечно признался Родион. — Не доводилось слыхать такого. Черт ее знает, что за типа. Может быть, кила?{24} Он ведь, Митрий-то, говорят, «килун».

ГЛАВА XXIV

Раннее утро июня. На берегу Аргуни сидит Степан. Вставать по утрам в половине шестого, купаться в реке и до завтрака часа два заниматься политучебой — вошло у него в привычку.

Это утро показалось ему необыкновенно хорошим: и ласково греющее раннее солнце, и ясное, без единого облачка, голубое небо, и особенно река.

В рамке зеленых, а ближе к воде желтых песчаных берегов, застыла спокойная, величавая Аргунь. На ее гладкой голубой поверхности, как в зеркале, отражаются прибрежные горы и заросший тальником высокий берег. В одном месте берег подмыло. Тальник свесился с крутого яра до самой воды. Широким золотым мостом лежит через всю реку солнечная полоса.

Тишина. Далеко на повороте чернела лодка, и около нее копошился человек, очевидно, высматривающий свои с вечера поставленные переметы. Рыбака было чуть видно, но каждый производимый им звук — хруст по гальке шагов, всплеск воды, стук весла об лодку — отчетливо доносился до слуха Степана. Ему не хотелось ни о чем думать, а лишь сидеть бы вот так, охвативши руками колени, ощущать на себе благодатное тепло июньского солнца и без конца любоваться рекой. Но думы сами собой лезли в голову. Невольно вспомнилось вчерашнее собрание: переполненный народом школьный зал, яростное сопротивление богачей, их разгоряченные потные лица. Вспомнились короткие оживленные речи выступающих, сопровождаемые то одобрительным гулом, то злобными выкриками, то смехом, то шумными аплодисментами.

Но как ни старались богачи, перевес оказался на стороне сельсовета, и предложение о проведении самообложения было принято подавляющим большинством голосов.

— Как ни противились, а наша взяла! — рассмеявшись, сказал Степан и принялся раздеваться.

Раздевшись, он с разбегу кинулся в воду, нырнул с головой и снова выплыл на поверхность. Вода уже не казалась ему холодной, а приятно освежала тело. Он еще раз нырнул, широко размахивая руками, поплыл на средину реки и, сделав полукруг, повернул обратно.

К Аргуни верхом на лошади, запряженной в телегу с бочкой, подъезжал батрак Дмитрия Еремеевича, Тимофей Ушаков.

Громыхая бочкой, Тимофей въехал в реку так глубоко, что вода чуть не залила дроги, остановил лошадь, по оглобле перебрался на телегу и деревянной лейкой принялся наполнять бочку водой.

— С добрым утром, Степан Иваныч, — приветствовал он подплывающего к берегу Степана.

— С добрым утром, — становясь на ноги и отжимая руками мокрые волосы, ответил Степан. — Раздевайся, давай купаться.

— Ой, нет, сроду по утрам не купаюсь, боюсь, вода холодная.

— Ничего не холодная, в самый раз.

Степан вышел из воды и стал одеваться. А Тимофей, начерпав полную бочку, так же по оглобле взгромоздился на лошадь и, выехав на берег, остановился. Спрыгнув с коня и привернув его к оглобле, он подошел к Степану.

— Степан Иванович, а ты все с книгами, — заметил Тимофей, увидев в руках Степана газеты и небольшую книжку, и, усевшись рядом на теплый песок, полез в карман за кисетом, — даже купаться-то с книгой ходишь!

— Учусь, Тимофей Ананьич.

— Да ну! — удивился Тимофей. — Кажись, и так хорошо грамотный, али еще не все науки превзошел?

— Что ты, Тимофей Ананьич, до этого, брат, очень далеко. Для нас теперь самое важное политику партии хорошо изучить.

— А что это?

— Брошюра Ленина о продналоге.

— Так, так, умственная, значит, книга.

— Надо учиться у Ленина и делать так, как он учит. Никогда не ошибешься. Надо и газеты читать, чтобы быть в курсе событий, не отставать от жизни. Вот я и занимаюсь по утрам до завтрака. Днем некогда, вечером тоже. А утром на свежую голову очень даже хорошо.

— Поэтому и купаться так рано ходишь? — Тимофей развернул кисет и, закурив, протянул его Степану. — А я бы на твоем месте спал да спал.

— Привык, — свертывая папироску, ответил Степан. — Утром проснусь и сразу на Аргунь. Искупаюсь, посижу на берегу, посмотрю на реку, и вроде как душа отдохнет. Ведь красота-то какая, глаз не оторвешь!

— Летом-то на ней хорошо, — согласился Тимофей, — но зимой поругиваем мы ее частенько. Мороз у нас крепкий, а на нее выедешь, и вовсе — хиус завсегда, как солью, так и солит.

Оба замолчали и, попыхивая папиросами, сидели, любуясь рекой.

— Я тебе хотел сказать, Степан Иванович, — заговорил Тимофей, — хозяин мой что-то с Платоном сговариваются. Вчерась я сидел недалеко от Платона, всю ихнюю политику наблюдал. И вот, когда обложение приняли, Платон сразу на улицу, смотрю, Коноплев за ним потянулся и хозяин мой. Я вижу, тут что-то неладно, и за ними. Вышел на улицу. Слышу, они уже шушукаются у забора. Я тихонечко обошел кругом школы, подкрался с другой стороны и слушаю. Правда, многого не разобрал, но понял, что Платон сегодня поедет в район, хлопотать, чтобы обложение отменили. И что-то он Лопатина поминал, вроде как надеется, что тот поможет ему… Ты смотри, Степан Иванович, как бы они тебя не подковали…

— Ерунда, у нас все законно. Ничего им не сделать, пусть ездят да хлопочут, а мы будем приступать к ремонту. — И, посмотрев на загорелое с реденькой курчавой бороденкой лицо Тимофея, на его войлочную дырявую шапчонку, он поблагодарил за сообщение и с искренним участием добавил: — Вот тебе хозяин будет, пожалуй, мстить за то, что голосовал за самообложение.

— Плевать мне на него! — махнул рукой Тимофей. — Что он может мне сделать? От работы не откажет, у меня договор. Теперь нашему брату легко с ними разговаривать, не прежнее время… Вчера на мельницу меня посылал с ночевкой, чтобы на собрание я не попал. А я говорю: «Нет, Митрий Еремеич, у меня сегодня выходной». А сам думаю: «От собрания-то ты меня на аркане не утянешь, и сам пойду, и бабу за собой…»

— Правильно, Тимофей Ананьин, спасибо, — поднимаясь с земли, чтобы пойти в сельсовет, еще раз поблагодарил Степан Тимофея. — Спасибо! Идешь ты по правильной дорожке, не слушаешь кулаков.

***

…К сбору средств по самообложению Степан приступил с первого же дня после собрания. Посыльный все время ходил по селу, вызывая плательщиков, а поэтому в сельсовете с утра толпился народ.

Бедняки и маломощные середняки охотно выплачивали начисленное на них самообложение. Освобожденные от налога отказывались от льгот и вносили добровольно приличные, по их состоянию суммы. За ними, втихомолку поругиваясь, неохотно тянулись и более зажиточные. Зато богачи и все, кого обработал со своей компанией Платон, всячески увиливали от платежей, стараясь оттянуть выплату как можно дольше. Все они возлагали большие надежды на Платона, зная, что он уехал в райцентр, где постарается доказать ненужность этой затеи. Они надеялись, что там заставят отказаться от самообложения или, в крайнем случае, значительно уменьшат суммы платежей. Но Степан нажимал, ежедневно вызывая в сельсовет недоимщиков, и богачам волей-неволей приходилось раскошеливаться.

— Голютин Спиридон, — вызывал Степан очередного богача.

— Я, — отзывался тот из дальнего угла.

— Самообложение уплатил?

— Да нет еще…

— А что же тянешь?

— Денег нету, Степан Иваныч, подожди немного, вот продам быков, рассчитаюсь…

— Брось ты мне очки втирать! Почему у бедноты есть деньги, а богачи, как оговорились, все без денег? И ты мне не прикидывайся казанской сиротой, а плати без разговоров!

— Пойду, — вздыхал Голютин, — может быть, займу у кого, отдам хоть половину.

— Где ни бери, а самообложение уплачивай сегодня же. И не половину, а все. Иначе составлю протокол и отправлю в РИК за саботаж. Хватит уже с вами волынить!

Говор и шум в сельсовете не утихали ни на минуту. Двери беспрерывно хлопали, впуская все новых и новых посетителей. Вокруг стола секретаря Коваленко было густое кольцо плательщиков, преимущественно из бедняков и середняков.

— Кузьма Иваныч, — протискался к столу батрак Илья Вдовин, — посмотри-ка, сколько с меня?

— С тебя не полагается, ты же от налога освобожден.

— Нету, что ли? Эко, паря… — Вдовин на минуту задумался и, махнув рукой, решительно заявил: — Так не годится Что же я, хуже людей, что ли? Запиши в список да выписывай квитанцию на пять рублей. Ну вот, теперь и мне не совестно своих ребятишек в школу посылать.

— Меня посмотри-ка, Патрушева Никиту. Тоже нету? Запиши на шесть рублей.

А Степан уже договаривался с плотниками, печниками, производил закупку бревен, кирпича, стекла, краски и всего необходимого для стройки. Уговаривал, рядился, спорил из-за каждого рубля. Ему активно помогали Федор Размахнин, превратившийся в десятника по строительству, Афоня Макаров и Абрам-батареец.

— Степан Иваныч, — подошел к столу Размахнин, — вот дядя Архип соглашается в народном доме сложить печку. Лучшего печника у нас и не найдешь.

— Давай, дядя Архип, берись, — согласился Степан. — А сколько возьмешь за работу?

— За работу? — Архип достал из-за пазухи кисет и, не торопясь, стал набивать табаком трубку. — Да, пожалуй, ничего не возьму.

— Как же это так, ничего не возьмешь? — удивленно переспросил Степан. — Выходит, бесплатно?

— А там думай, как хочешь, — серьезным тоном ответил старик. — Оно, видишь, Степан Иванович, дело-то какое. Я ведь у вас, можно оказать, в долгу. Ну, сам посуди: и семена мне каждый год дают, и от налога освободили, и ссуду давали в кресткоме сколько раз… За это, конечно, спасибо. Но ведь я-то тоже должен чем-нибудь помочь? Вот я теперь и хочу печь вам сложить за все про все. Это для меня ерунда. Если дадите подручника ловкого, так ее за два дня обыграем: будь, матушка, тепла да не угарна.

— Правильно, Архип Андреич, спасибо тебе, — с благодарностью тряс руку старика обрадованный Степан. — Но знаешь что, дедушка, все-таки многовато будет с тебя полсотни на самообложение. Ведь ты же бедняк, семья у тебя, нужда… Давай сделаем так: если уж у тебя такое желание помочь, выпишем тебе квитанцию на 25 рублей, а двадцать пять получи на руки. И тебе будет хорошо, и нам.

— Ну смотри, как лучше, — пожал плечами Архип. — Нужды-то ее, конечно, полно, как говорится: голоду-холоду сусеки намолоты, а наготы да босоты, все завешаны шесты. Но ведь нам уж к ней не привыкать, к нужде-то. Зато уж если я вам помогу, так и мне будет не совестно обратиться в случае чего, хоть бы и в тот же крестком.

— Это-то верно.

— Ну вот. Тогда вы сегодня подвезите кирпич, глину, словом все, что нужно, а завтра я с утра примусь за дело.

— Хорошо, приготовим все. Печь будем класть в солоновском доме, нам его РИК отдал бесплатно. Туда и приходи, Архип Андреич. Я там буду рано.

— Молодец какой Архип-то оказался! — ликовал Степан после ухода Архипа. — Вот как беднота идет нам навстречу. Знаешь, что я придумал. Давай организуем молодежь во главе с комсомолом и устроим коллективный день труда в это воскресенье. Ремонтировать солоновский дом будем. Молодежь на это дело пойдет с радостью.

— Пойдет, — поддержал Федор. — Да и не только молодежь, старики-активисты, вот такие, как Семен Христофорович, Абрам-батареец — эти обязательно придут. Ох, и развернем же мы работенку, черт возьми! Правильно ты придумал. Сегодня же надо созвать собрание комсомола специально по этому делу.

— Собирай. А я съезжу в Нерчинский Завод, привезу гвоздей, краски, стекла и все, что надо. Расстараюсь плакатов разных, портретов вождей… Дело теперь у нас пойдет, Федя, закипит работка!

***

Степан с Павлом Филипповичем поехали в Нерчинский Завод закупать необходимые для строительства клуба материалы.

Яркий солнечный день только что начинался. Окна магазинов вокруг базара были закрыты, двери замкнуты, но площадь уже кишела народом. День был воскресный, базарный.

Павел Филиппович остановил лошадь около телеги, доверху нагруженной кулями с репчатым луком. Дальше продвинуться было невозможно. Впереди находился небольшой, похожий на часовню навес, окруженный плотным кольцом подвод с мукой, зерном и овощами. Там с утра — толпа, говор и перебранка.

В ту же минуту к телеге Павла Филипповича, задев ее колесом, подъехали: с одной стороны угрюмого вида бородач с бочкой дегтя, с другой — пристроилась дородная казачка в пестром платке и голубой кофте. На телеге у нее в наспех сколоченном ящике повизгивали поросята.

— Куда же ты прешь? Сдурел, что ли! — прикрикнул Павел Филиппович на мужика с рыжей бородкой, подъехавшего настолько близко, что конь его уперся грудью в телегу Павла. — Проход-то надо оставить, али нет? А ну, спячивай назад!

— Не горячись, дядя, не горячись, — осаживая коня, миролюбиво проговорил рыжебородый. — Вот тебе и проход. С табаком?

— А ты с губой? Ох, и народ, — доставая из-за пазухи кисет, Павел Филиппович укоризненно покачал головой. — Откуда сам-то? С Зорголу? Так я и знал! Хуже вашей станицы по всему свету не найдешь, веки-вечные вы на чужом табаке пробиваетесь.

Оставив Павла Филипповича около телеги, Степан все время бегал по магазинам, возвращаясь оттуда то с ящиком стекла на плече, то с гвоздями, ссыпанными в мешок, то с банками олифы и краски, и, передав все это Павлу, снова исчезал в пестрой шумливой толпе.

Время перевалило за полдень, когда Степан, закончив свои закупки, отправил Павла Филипповича обедать, а сам принялся упаковывать и укладывать купленное в телегу.

Выпив за обедом два стаканчика водки, Павел возвратился из столовой в приподнятом настроении. Он еще издали заметил около своей телеги дружески разговаривающего со Степаном рослого плечистого парня, одетого в синюю косоворотку, диагоналевые галифе и в новые добротные сапоги.

— Узнаешь? — кивнув головой на парня, обратился к Павлу Степан.

Павел Филиппович, внимательно посмотрев на приветливо улыбающегося паренька, перевел взгляд на Степана и недоумевающе развел руками:

— Обличье-то вроде знакомое, а вот где видал, никак не припомню.

— А про коноплевского батрака Ивана Чижика слыхал?

— Вона! — всплеснул руками старик, — да неужто это ты… Иван… это как его… Андреевич?

— Я самый, Павел Филиппович, — крепко пожимая старику руку, ответил Иван.

— Ах ты, моя сударыня, — путаясь в словах, лепетал охмелевший Павел. — Как же это я тебя сразу-то не узнал? А ведь ты мне, ежели разобраться, еще и родней приходишься. Отец твой, Андрей Семеныч, царство ему небесное, сродный братан сватье моей, Акулине, — тут Павел Филиппович даже всхлипнул и, вытерев слезы концом кушака, продолжал: — А какой же ты, Ваня, стал большой, да это самое… бравый.

До самого хребта проводил своих посельщиков Иван. Дорогой рассказал им, как он, выйдя из больницы, работал сначала грузчиком в кооперативе, затем по путевке райкома комсомола, кочегаром паровой мельницы. Поступил учиться в вечернюю школу. За две неполных зимы он окончил четыре класса и теперь готовится поступить в школу крестьянской молодежи.

Всю дорогу у Павла Филипповича только и разговору было, что о встрече с Иваном.

Домой с базара приехали вечером. Пока Степан и поджидавший его Федор Размахнин совещались между собой и заносили купленные материалы в амбар, Павел Филиппович прошел в избу и там, сидя за чаем, рассказал старикам о своей встрече с Иваном.

— Вот какие времена подошли, Иван Кузьмич, — закончил свой рассказ Павел. — И вылечили парня, и грамоте выучили, словом, в люди вывели. А по прежним временам ворочал бы теперь Ванька на чужого дядю за коня, да за обмундировку, а уж про школу и думать не моги.

— Чего там говорить, — усердно подливая в опорожненные стаканы чаю, говорил Иван Кузьмич. — Кто же бы стал учить батрака, когда его и за человека не считали.

— А какие диковинные штуки появились в Заводе, — продолжал Павел. — Порассказал нам Иван! В клубе по вечерам показывают живые картины. И паровозы там, и пароходы, и люди!

— Слыхал от Степана, кино называется.

— Да это еще не все, Иван Кузьмич, — Павлу Филипповичу явно хотелось удивить Ивана Кузьмича. — А еще появился там громкоговоритель, вот, брат, штука-то, шибко умственная. В Чите говорят, а у них в Заводе слушают.

— Тоже слыхал, — к огорчению Павла, Иван Кузьмич нимало не удивился. — И в газетах об этом писали, да еще и похлеще этого. Вот ты рассказываешь, что в Чите говорят, а у нас в районе слушают, а вот Степан слышал, что в Москве говорят, а в Хабаровске слышно! Это как?

— Может быть, не спорю, — согласился Павел, но решив про себя огорошить Ивана Кузьмича чем-то совершенно новым, продолжал: — Вот ты сказал, от Степана слыхал? А я сам сегодня послушал этот самый говоритель. Вот те истинный Христос, не вру! — и с торжеством глядя на удивленного, наконец, Ивана Кузьмича, пояснил ему: — А получилось оно так. Едем мы сегодня утром мимо почты, а ведь громкоговоритель там находится. Смотрю: что за чудо? Дверь у почты на замке, окна закрыты, а там музыка играет! Потом высказываться кто-то начал, да все, знаешь, так это по-ученому, про новую жизнь разъясняет. Тут только я догадался, что это, стало быть, и есть этот самый громкоговоритель.

Иван Кузьмич проводил гостя за ворота ограды.

— Ничего, Павел Филиппович, — сказал он на прощанье, — Степан говорит, что скоро все это появится и у нас в поселке: и живые картины, и громкоговорители — все будет. Многие, конечно, этому не верят, а я, брат, верю. И вот, попомни мое слово, подойдет время, что будем мы с тобой сидеть в избе чай пить и слушать, как из Москвы говорят… К этому идет!

ГЛАВА XXV

Давно пустовал большой дом богача Солонова. Хозяин дома, бывший белоказак, вместе с семьей бежал в 1920 году за границу, опасаясь возмездия со стороны красных партизан за грабежи и расстрелы красноармейцев.

Амбары, сарай и баню РИК распродал с торгов, а дом почему-то оставили торчать бобылем на самой середине Раздольной. Никем не охраняемый, он все более разрушался. Сначала неведомо кем были растащены ограды, затем из оконных рам повытаскивали стекла, разрушили печи и даже повыворачивали полы.

Этот-то полуразрушенный дом и выпросил в РИКе Степан, чтобы отремонтировать его и устроить в двух комнатах, выпилив среднюю стену, народный дом со сценой и зрительным залом, а в третьей — канцелярию сельсовета.

В воскресенье, с раннего утра, угрюмый, молчаливый солоновский дом ожил. В настежь раскрытые двери и разбитые окна было видно работающих людей. И не только в самом доме, но на крыше и в заросшем лебедой и полынью дворе началась работа. Отовсюду доносились стук топоров и молотков, грохот падающих бревен, веселый говор молодежи.

В пестрой толпе работающих то тут, то там, мелькали защитная, с темным от пота желобком на спине, гимнастерка Степана, краснощекая чубатая физиономия Федора Размахнина и алая косынка Фроси.

Все заняты делом. Одни пилят бревна, тешут и пазят столбы, другие настилают полы, делают двери. Белилами, отливающими синевой, красят ставни и наличники. В ограде несколько парней с лопатами в руках чистят площадку. Мусор тут же сваливают на три телеги и вывозят на свалку. Из бочки около крыльца клубами валит пар, кипит, клокочет известка. Не дожидаясь, пока остынет, ее черпают ковшами, надетыми на палки, и ведрами носят в дом, где девушки по указанию Фроси уже белят стены и потолки. Девчата с корзинами попарно подносят к дому землю. Там, по двум косо поставленным бревнам, веревками поднимают кверху и засыпают ею потолок дома. Рядом с оградой, на высоких козлах, две пары рослых парней пилят бревна на плахи и тес.

Выше всех на крыше в испачканном глиной холщовом фартуке стоит дед Архип. Вчера он закончил кладку печи, а сегодня уже выводит на крышу трубу. Оторвавшись от работы, чтобы закурить, дед с довольным видом посматривает на молодежь.

Народ все прибывает. Стали появляться старики. Сначала пришли со своиминструментом дядя Миша, Иван Малый. Семен Христофорович, Абрам-батареец и Кирилл Размахнин. Переговорив со Степаном, двое стали ремонтировать крышу, остальные взялись строить дровяник, куда сразу же начали сносить обрезки бревен, досок, щепки и даже стружки. «Пригодятся на растопку», — распорядился Федор.

Стариков появлялось все больше и больше. Напротив, у избы Семена Горченова, низенькая, широкая завалинка. Тут привыкли старики собираться вечерами после работы, и в праздники по утрам вести бесконечные рассказы о былых походах и войнах. Но на этот раз все, минуя завалинку, подходили к солоновскому дому, чтобы посмотреть на необычное зрелище.

Работа кипела. Радость еще неизведанного спорого коллективного труда захватывала всех. Азарт состязания передавался и старикам. Один за другим, поплевав на руки, брались они за топоры и фуганки, включались в работу, стараясь доказать молодым на деле многолетний свой опыт и смекалку

Уже не хватало топоров, пил, лопат, и Павел Филиппович в сопровождении Афони Макарова отправился собирать по селу недостающий инструмент.

— Ребята! — кричал Степан, стоя на куче бревен. — Человек шесть подойдите сюда, бревна надо подавать на козла. Живо!

— А ну, братва, раз, два, взяли!

Подхваченное десятками рук бревно, глухо стукнув, покатилось по козлам, за ним второе, третье…

Вокруг Степана толпа.

— Вот эти плахи, — распоряжался он, — надо разложить вдоль всей ограды. Абрам, бери человек восемь и начинай разносить столбы. Там под них уже ямы роют.

— Подожди, подожди, — доносился суровый бас Ивана Кузьмича. — Кто же так делает? Надо по шнуру, ведь не для смеху строим!

— Куда ты прешь? Видишь, люди работают. Места, что ли, нет объехать? Подожди маленько!

— А ну, ребята, давай!

— Куда мой топор потянул? Здорово, паря! Я им с самого утра работаю. Свой надо иметь.

— А ты возьми вон у Игнашки. Из него плотник — что из меня писарь.

— Тетка! — кричал Федор. — Зачем щепки берешь? Нет, нет, нельзя. Тебе маленько, да другой маленько. Нам тоже нужно топить зимой.

— Федор! — звали сверху. — Давай сюда, посмотри, ладно ли засыпаем?

— Фрося!

— Иду!

— Ты давай мне человека четыре из стариков, — требовал у Степана Иван Кузьмич. — Надавал, как на отбор, все молодежь. Я с ними с греха пропал.

Получив нужных ему людей, Иван Кузьмич принялся за устройство ограды. Под умелыми руками ровно, как по линейке, выстроились столбы и по-хозяйски плотный, без щелей, стал расти высокий забор. Нагрузив людей работой, сам Иван Кузьмич с помощью Семена принялся строить ворота и калитку.

К вечеру запущенный, унылый дом словно переродился. Весело смотрел он на улицу новыми стеклами окон с ослепительно белыми ставнями и наличниками. В открытые окна виднелись чисто побеленные стены и свежепокрашенные желтые полы. Пахло краской, олифой и смолой. С наружной стороны ограды было за что привязать лошадей, а по обе стороны ворот на врытых в землю столбах устроены скамейки. На них уже сидели, дымя трубками, старики и делились впечатлениями прошедшего дня.

— Ну как, ребята, вид? — весело спросил Степан, подходя к кучке парней, которые стояли посредине улицы и любовались новыми вывесками Раздольнинского сельсовета и народного дома. Вывески эти только что прибили Федор и Афоня.

— Хорошо, шибко хорошо!

— Лучше, чем раньше в станице!

— Как будто другой дом-то стал, вроде игрушки.

Все было готово, все закончено. Но никому не хотелось уходить. Всем хотелось полюбоваться делом своих рук. А когда Федор к наружной стене народного дома прибил выпущенную сегодня же стенгазету, около нее выросла густая толпа. Каждому хотелось почитать, послушать, что там написано, посмотреть на рисунки, где были изображены и кулаки, сующие палки в колеса большой телеги с надписью «самообложение», и сегодняшний воскресник, и портреты дяди Миши, Ивана Кузьмича, Семена, Архипа-печника и Павла Филипповича — всех, кто хорошо поработал. Но пробраться к стенгазете было делом нелегким.

— Ребята, — кричали задние, — кто посмотрел, так отодвиньтесь в сторонку. Всем же охота узнать.

— Тише вы там! Не дадут послушать. Ну и народ!

— Громче читай, Федьча, ничего не слышно!

— А ведь это, кажись, тебя нарисовали, Петька, вон, в углу-то?..

Ничего подобного, это Мишка Ромахи Вдовина. Вишь, такой же толстомордый.

— Вот уж стариков-то хорошо нарисовали, — восхищался высокий чубатый парень, — особенно дядю Архипа! Смотри, и бородка так же клинышком и трубочка в зубах… Ну, прямо как живой!..

Старики стояли тут же, и тихонько переговариваясь, одобрительно качали головами.

— Товарищи, — обратился к стоящим вокруг Федор, — есть предложение еще устроить воскресник.

Гул одобрения покрыл последние слова Федора.

— Товарищи, — подождав, пока стихнет шум, сказал Степан, — большое вам спасибо за вашу помощь, за вашу дружную работу. Спасибо нашим активистам-старикам. О сегодняшнем воскреснике мы напишем не только в стенгазете, но и в «Забайкальоком рабочем». А если вы еще хотите провести воскресник, пожалуйста, можем устроить. В следующее воскресенье подходите. Сбор здесь. Поможем закончить ремонт школы и наладим мост через речку.

Едва кончил Степан, как раздались крики «ура», десятки рук подхватили его и, высоко подбросив кверху, принялись качать. Никто не заметил, как к ним с гармошкой подошел Федор. Рявкнув на басах, он весело, с переливами заиграл «подгорную». Сразу же образовался широкий круг и, вздымая пыль, затопали, закружились танцующие пары.

Уже закатилось солнце, в воздухе повеяло вечерней прохладой, когда, вдоволь потанцевав и повеселившись, молодежь с топорами, лопатами и пилами в руках расходилась по домам.

Последними покинули ограду нового сельсоветского дома Степан, Фрося и Федор Размахнин. Только теперь, шагая по улице, ничего не евший за целый день Степан почувствовал, что он сильно устал и проголодался.

— Ну, поработали сегодня на славу, — на ходу застегивая гармонь и закидывая ее за плечо, сказал Федор. — До чего ведь разохотились, как с огня рвут. Вот она, коллективная-то работа! Старики и те раззадорились, удержу нет. В следующее воскресенье еще больше придет народу.

— Я думаю, — не слушая Федора, сказал Степан, — организовать бы нам постоянный такой коллектив — коммуну. Я еще не знаю хорошенько, как это сделать, но думаю, что со временем мы это сделаем. Вот такие дни, как сегодняшний, у нас будут все время.

— Оно, конечно, хорошо бы, — в голосе Федора слышалась неуверенность. — Только народ вот у нас к этому несвышный. Самое главное — бабы, не уживутся они вместе-то. Скандалу с ними не оберешься.

— А что, бабы — не люди? — сердито отозвалась Фрося. — На баб сваливаешь, в коммуну, я вижу, не веришь.

— Я не верю? — обиделся Федор. — Здорово! Да я в нее первый войду, только бы организовалась…

ГЛАВА XXVI

Проверку и выявление всего, что облагалось налогом, — посев, лошади и разный окот — Степан решил начать с овец. Он знал, что их все еще сдают по старинному обычаю — по рубежам. По этим рубежам легко можно было установить, сколько овец у всех жителей Раздольной, тем более, что отару в этом году пас свой человек — дядя Миша.

Утром Степан и Федор Размахнин верхом выехали из Раздольной и долиной Аргуни направились к ее левому притоку — реке Борзя, где находился с общественным стадом дядя Миша.

Обрадованный приездом племянника, дядя Миша угостил их свежей бараниной и помог составить по рубежам списки, в которых указывалось количество сданных богачами овец.

Выкупавшись в Борзе и помыв лошадей, друзья поспешили в обратный путь.

Приехав в Раздольную, Степан вызвал в сельсовет Павла Филипповича и договорился с ним в тот же день начать проверку скота.

Вечером Степан, в сопровождении Федора Размахнина и Павла Филипповича — членов комиссии по выявлению утаек — вышел из ворот своей ограды.

Зная, что идти придется к богатым людям, Павел Филиппович принарядился: на нем была новая дрелевая с таким же кушаком куртка, синие диагоналевые штаны с лампасами, промазанные тарбаганьим жиром ичиги, а на голове шапка из лисьих лап.

— А ты нарядился-то, дядя Павел, как в церковь, — смеялся Федор.

— Я же человек холостой, — шутил Павел Филиппович, — может, и приглянусь какой вдове. — И уже серьезно добавил: — Зря ты, Степан Иваныч, затянул меня в эту комиссию. Стариковское ли дело в такие дела ввязываться? Тут ведь без греха не обойдется, так и знай.

— Богачей-то все-таки побаиваешься, Павел Филиппович? — задел за живое старика Степан.

— Да бояться-то я, положим, не боюсь, но как-то неловко от людей остужаться…

— Это спервоначала так, Павел Филиппович, а вот как разозлят они, так неловкость как рукой снимет. Ну, а потом надо же помнить, что мы — представители Советской власти. Так с какой же стати мы будем потакать кулакам? Нет, товарищи, давайте уж не будем кривить душой перед Советской властью, и если кто из них не записал полностью скот — пусть пеняет на себя.

Смущенный доводами Степана, Павел Филиппович не знал, что ответить.

Проверку начали с соседа Бекетовых Клавдия Романовича Злыгостева. Просчитав в присутствии самого хозяина скот и лошадей и сверившись с записями в сельских списках, они установили, что утаено от записи 5 лошадей, 4 быка и 7 коров.

— А сколько у вас имеется овец? — спросил Степан хозяина.

— Там записано, — буркнул Клавдий, избегая встречаться взглядом со Степаном.

— Записано-то я вижу, что 50, а вот сколько их в самом деле? Они ведь у вас сданы под пастуха. Давайте-ка рубеж, мы сами посмотрим.

— Нету его, — с силой выдавливал из себя слова Клавдий Романович, — потеряли где-то.

— Потеряли? Ну, ладно. Пиши, Федор, овец утаено 39 голов.

— Как 39? — испуганно и в то же время удивленно спросил Клавдий Романович.

— А так… — обрезал его Степан. — Рубеж-то, который вы потеряли, мы нашли. Можете справиться у пастуха, все ваши 89 голов овец живы и здоровы.

— Не по-соседски ты делаешь, Степан, нехорошо, — чуть слышно проговорил Клавдий Романович.

— Не по-соседски, говоришь? А вот ты, Клавдий Романович, по-соседски делал, когда власть-то ваша была? Ну, что молчишь?

И вспомнил Степан, как давно, еще подростком, молотил он вдвоем с отцом гречиху, а рядом, на гумне Клавдия Романовича, работала конная молотилка.

— Иван Кузьмич! — крикнул, подходя к пряслу, Клавдий Романович. — Пошли-ка Стенку коней погонять, людей у меня не хватает.

И суровый, не преклонявшийся перед богачами Иван Кузьмич спасовал перед Клавдием Романовичем, такое тот имел влияние на весь поселок — служил он тогда станичным писарем.

— Иди, Степа, погоняй этому мироеду коней, а я уж помолочу один, — покорно согласился Иван Кузьмич.

И часто с той поры приходилось работать Степану у своего богатого соседа: то он гонял лошадей в молотилке, то вывозил из ограды снег, то пилил с младшим братом дрова. И вот однажды пришел он к Клавдию Романовичу просить заработанные деньги. Войдя в дом, Степан перекрестился на иконы, поздоровался и, в нерешительности переминаясь с ноги на ногу, зашмыгал носом.

— Что надо? — оторвавшись от бумаг и смотря на Степана поверх очков, строго спросил Клавдий Романович.

— По деньги меня тятя послал.

— По деньги? — изумился Клавдий Романович. — По какие такие деньги?

— Ну, да вот, что робил-то я у вас… Коней гонял в молотилке, гумно два раза помогал чистить, дрова пилили с Митрием сколько раз, мне еще тогда ногу бревном придавило.

— Вон что! Мариша! — крикнул Клавдий в открытую дверь горницы. — Дай ему кринку простокваши.

Сгорая от стыда, взял Степан из рук смеющейся хозяйской дочки кринку и вышел в открытую дверь. Чуть не плача от обиды и злости, поднял он ее выше головы и изо всей силы ударил о крыльцо. Оглянулся уже на средине ограды, услышав за собой крик выскочившей на стук Маринки.

— Ты это что же наделал, варначина, я сейчас папе скажу! Ведь посуда-то, небось, денег стоит!

— Денег стоит… — передразнил Маринку Степан. — А то, что мы робили на вас, живодеров, ничего не стоит? Хватайте, собаки, чтоб вам подавиться! Вам уж не привыкать… Может, нахватаете матери на гроб… Иди, сказывай!

— По-соседски… — в упор глядя на Клавдия Романовича полными ненависти глазами, продолжал Степан. — А не помнишь, как мы с братом, не говоря уже о других, работали на тебя полмесяца за кринку простокваши? Забыл? А я-то хорошо помню…

— Так это что же, мстишь, значит?

— Нет, не мщу, а не позволю вам обманывать Советскую власть, как вы нас раньше обманывали! Подписывай акт…

— По душам ты поговорил сегодня с соседом-то, — смеялся Федор, когда они вышли от Злыгостева на улицу. — Он так и затрясся весь.

— Сволочь!.. Смотреть-то на него противно, — ответил Степан.

Проверив еще несколько зажиточных хозяйств, и почти во всех обнаружив утаенный от записи скот, комиссия подошла к большому новому дому под тесовой крышей и с крыльцом, одной половиной выходящим в ограду, а другой, с филенчатой дверью, на улицу. В ограде, образуя большой треугольник, расположились сараи, завозни и амбары с громадными замками на дверях. В дальнем углу, против ворот, приютилась кузница. Занимался кузнечным делом сам хозяин Гавриил Тимофеевич Былков, по прозвищу Жернов.

— Ну, так куда теперь? — спросил Павел Филиппович, — К Жернову, что ли?

— К нему, — согласился Степан.

— Ну, уж у этого, наверное, наполовину скот прописан, так и знай, — высказал общее мнение Федор. — Он ведь жаднюга-то какой… За пятак с крыши на борону прыгнет.

— Да уж скупущий-то, не приведи бог какой, — подтвердил Павел Филиппович, открывая калитку.

***

Гаврила Былков прославился в Раздольной и в соседних с ней селах не столько своим богатством, сколько неимоверной скупостью. Редко кто из бедноты не жил у него в работниках, но никто не доживал до условленного срока. Давил он батраков работой, а кормил плохо. Никто не бывал у него в гостях. Даже в престольный праздник — Покров не мог он решиться на то, чтобы устроить гулянку. Захватив с собой объемистую потрепанную тетрадь, отправлялся он по Раздольной собирать долги, зная, что щедрые в этот день на угощенье посельщики бесплатно напоят его водкой. Нередко в эти дни приходилось встречаться ему со своими бывшими батраками, подгулявшими ради праздника. В таких случаях возвращался он домой с физиономией, обильно украшенной синяками. Но все-таки не бросал своей привычки совершать эти праздничные прогулки.

Но однажды Былков жестоко поплатился за свою жадность.

В 1919 году красные партизаны вышибли полк белодружинников из занятого ими накануне села. Сотня, в которой находился Былков, прикрывала отход батареи и обоза, а потому и отступала последней. Во весь опор мчались они по улице и вдруг среди бегущих впереди на пустых телегах обозников Былков узнал своего сына Якова.

— Ты куда? — крикнул он, догоняя сына.

— Домой, — обернулся тот и, узнав отца, пояснил: — Овес был у меня в телеге-то, выбросил я его к черту, да и тягу…

— Так что же ты ничего не захватил с собой? Заявишься на пустой телеге…

— А что же я захвачу?

— Подворачивай вон к той мельнице, я видел, жернов там лежит, совсем новый…

И, как ни отговаривался Яков, заставил его Былков подъехать к мельнице и помог закатить на телегу жернов.

—Чудак ты, — сказал отец тогда Якову. Мне за этот жернов-то Тереха лет пять будет молоть бесплатно…

Но ему пришлось раскаяться в своем поступке. Посты на сопке справа, которые он принимал за свои, оказались партизанскими. И как только отец с сыном выехали за околицу и помчались за дружиной, с сопки по ним открыли огонь, а левее, в ложбине, они увидели пять партизан, которые вели лошадей в поводу.

— Шпарь дорогой! — крикнул Былков сыну. — А ежели догонят, скажи, что едешь из подвод, а жернов выменял на муку. — И, вытянув коня нагайкой, прямиком помчался к ближайшей лесной опушке.

Оглянувшись, он увидел, как упал у Якова конь, убитый партизанами, стрелявшими с сопки. А вскоре телегу окружили те, которых они заметили в ложбине.

— Эх, черт меня попутал, подвел Яшку… — ругал себя Былков, и в то же время старался утешиться мыслью: «Нет, не убьют… У них ведь этого нету… За что? Он же возчик…»

Ехать на выручку к Якову было бессмысленно, и он, достигнув леса, полагаясь на великодушие партизан, поспешил скрыться.

Но Якову все же пришлось расплачиваться за отцовскую жадность. Среди догнавших его партизан оказался сын того самого мельника, у которого похитили Былковы жернов. Он сразу же узнал отцовское имущество и, настегав Якова нагайкой, заставил его отвезти жернов обратно.

Пришлось Якову телегу с жерновом и сбруей с убитого коня везти в поселок на себе, чтобы отдать все это хозяину, и пешком отправляться домой. В довершение беды, среди партизан в селе были и посельщики Якова, Семен и Степан Бекетовы. От них-то и узнали в Раздольной про случай с жерновом.

Долго смеялись тогда над ними в поселке, и с той поры пристала к Былкову кличка Жернов, да так крепко, что иначе его уже не называли.

Войдя в ограду, Степан вызвал Былкова из кузницы и предложил следовать за комиссией во двор.

Былков прекратил работу, сбросил с себя кожаный, прожженный во многих местах фартук, и пошел следом за комиссией.

Объяснив хозяину цель своего прихода, комиссия приступила к проверке скота. При проверке оказалось, что у Былкова была утаена от обложения половина скота.

Хотя и много было рабочих рук в семье братьев Голютиных, но батраков они держали, так как хозяйство имели крупное. С них и начали проверку скота на следующий день.

Находившийся дома и вызванный во двор старший брат Голютиных Спиридон заявил, что хозяйство у них разделено между всеми братьями, но их сейчас дома нет и поэтому он сможет показать комиссии лишь свой скот.

— Пошли, — решительно заявил Степан и, когда вошли в обширный, полный окота двор, приказал Павлу Филипповичу и Федору считать весь скот вместе.

— Стойте, стойте, ребята, — заметался по двору Спиридон. — Ну, что вы делаете? Вот мои-то коровы… Перепутаете все. Да это что же такое, Степан Иваныч?

— Хватит, не мешай! — властно остановил его Степан. — Считать будем всех вместе, а потом разберемся, что у вас за волынка.

Пересчитав скот, все пошли в дом.

— Ведь вы не верите, а вот они, — и Спиридон положил на стол перед Степаном акты о разделе имущества. — Пожалуйста, и печать есть, все сделано по закону…

— У них и в поселенных списках значится четыре хозяйства, — подтвердил Федор.

— Значит, разделились? — чуть дрогнувшим голосом спросил Степан. — Хорошо, а где же теперь живут твои братья?

— Да живут-то, — замялся Спиридон, — пока у меня. Но вот нынче начнем возить бревна Ромахе на дом, а потом и остальным.

— Вплели, что делают? — взглянув на членов комиссии, кивнул Степан головой в сторону Голюгина. — Живут все вместе, еще только думают возить бревна на дома, а хозяйство уже разделили… А для чего это вам понадобилось, думаешь, не знаем? Налог уменьшить, Советскую власть обмануть! — И невольно повышая голос, продолжал: — Хитры стали! Но и мы не лыком шиты. Этот номер вам не пройдет… Пиши, Федор, в акте: «Примечание. Кроме того, Голютины работают и живут все вместе, а формально хозяйство разделили…». Так, записал? Пиши дальше: «…то есть произвели фиктивный раздел…».

— Да какой же фиктивный? — плачущим голосом спрашивал Спиридон. — На что же так-то писать, товарищи?

— Подписывай акт, — не слушая Спиридона, сказал Степан.

— Ну, как я его подписывать-то буду? Ведь все же у нас разделено. Вы-то возьмите во внимание…

— Значит, акт подписывать не хочешь? Дело твое. Запиши, Федор, что от подписи он отказался. Пошли… — И, не обращая внимания на вопли и жалобы разоблаченного хитреца-богача, Степан, а за ним и Федор двинулись к выходу.

— Сейчас, сейчас, ребятушки, — крикнул им вслед Павел Филиппович. — Закурю вот и догоню.

— У тебя табак-то, однако, маньчжурский, Спиридон Устиныч, — обратился он к разобиженному хозяину.

— Вот гад! — не слушая Павла, ругал Голютин Степана, едва за ним захлопнулась дверь. — Голодранец несчастный, шпана!..

— Да вот антихрист-то на нас навязался… — заголосила в кути жена Спиридона. — Да чтобы ему наши слезы колом в горле стали….

— Хватит! — прикрикнул Спиридон на жену. — Распустила тут нюни-то, не слыхивали тебя!..

— Да вы шибко-то не убивайтесь, — утешал хозяев Павел Филиппович. — Ну, что особенного? Прибавят вам налогу, да и все. А при вашем достатке заплатить там какую-то лишнюю сотню рублей — ерунда, раз плюнуть…

— Какая там сотня, чего напрасно… — сердито перебил хозяин. — Не маленькие, небось, понимаем… Вишь, чего он написал в акте-то. Думаешь, я не соображаю к чему это? Тут теперь мало того, что раз в пять больше заплатишь, да еще и гепова привяжется. Хоть бы ты чем помог…

Да я бы и рад, Спиридон Устиныч, — посочувствовал Павел Филиппович, — Но ведь человек я тут маленький… так себе, вроде понятого по-прежнему-то…

— Что же теперь делать? — сокрушенно вздыхал хозяин. — Заставить разве Костю написать жалобу, да поехать хлопотать…

— Правильно, — поддержал Павел, — прямо к председателю РИКа крой, к Казакову, шибко его одобряют, башковитый мужик… Ну, а потом, брат, все-таки, как ни говори, а ведь власть-то… — но, увидев, как сердито нахмурился Спиридон, он спохватился, что чуть не сказал лишнее, и замолчал. Выколотив трубку и попрощавшись, Павел Филиппович заспешил к выходу.

Степана с Федором Павел Филиппович увидел, когда они выходили из соседнего двора, закончив там проверку.

— Что-то ты там долгонько задержался, дядя Павел? Уж не угостить ли вздумал тебя Спиридон? — пошутил над ним Федор.

— Спиридон угостит, пожалуй, — усмехнулся Павел Филиппович, — чем ворота подпирают… — и уже серьезно продолжал: — Я бы сразу вас догнал, так ведь знаешь он какой, пристал и пристал ко мне, как банный лист. Обиделся, что я за него не заступился, скажи на милость… Ну, я его, брат, тоже отшил, будет помнить… Я ведь человек шибко нервенный: озлюсь, так от меня пощады не жди.

— Ну, товарищи, теперь к самому крупному богачу заявимся, — сказал Степан, направляясь к большому, под зеленой железной крышей, дому Коноплева.

У Коноплева шла гулянка. Через открытые окна на улицу доносились громкий говор, смех, звон посуды. В соседней с пирующими комнате граммофон играл краковяк, слышался топот танцующих.

Батрак Саша Бодожок запрягал лошадь в телегу, работница Маланья несла на коромысле ведра с молоком.

— Здорово, дядя Саша, — приветствовал Степан батрака.

— Здравствуйте, — ответил тот, затягивая супонь.

— Что это за гульба у твоего хозяина?

— Крестины, паря. Парнишку крестили.

— Вон как? А почему же ты не на крестинах?

— Что ты, Степан Иваныч?! Там же все богачи: Клавдей Романыч, Митрий Еремеич. Да и людно их… Еще и приезжий какой-то, надо быть, из верховских. Мне тоже сегодня подфартило: давеча вызвал меня сам-то на куфню, и больше чем полстакана мне подал.

— Удобрился, значит, — улыбнулся Степан. — С пашни у вас сегодня не приедут?

— Нет, не приедут.

— А сколько у них там быков и коней?

— В два плуга пашут, по четыре пары, а коней-то… — Саша на минуту задумался, почесав затылок, — кажись семь… ну да, семь точно. А что такое?

— Проверяем, Саша. Ты вот что, иди к хозяину и скажи, что его требует во двор председатель с комиссией.

Вскоре во двор вышел по-праздничному принаряженный и раскрасневшийся от выпивки Коноплев.

— Здравствуйте, — стараясь скрыть досаду на приход непрошенных гостей, произнес он. — В чем дело? Проверка скота? Да-а… Не вовремя немножко. У меня как раз гости собрались. Вот что, товарищи, пойдемте лучше в дом, выпьем по маленькой, закусим, а потом и проверим. Успеем еще, времени хватит. Я ведь супротив власти не иду. Что требуется — пожалуйста, с полным удовольствием…

При упоминании о выпивке Павел Филиппович крякнул, разгладил усы и вопросительно взглянул на Степана.

— Нет уж, извините, — сухо отрезал Степан. — Пришли мы не на гулянку, а по делу. Давайте приступать.

Пришлось подчиниться.

— Эх, товарищи, неладно у нас получилось, нехорошо, — бормотал Коноплев, дрожащими руками подписывая акт. — Я к вам всей душой, а вы… — И, видя, что Степан отошел в сторону, чуть слышно сказал Павлу Филипповичу: — И ты туда же… А если какая нужда, так ко мне бежишь… Эх ты…

— Да я-то тут при чем, скажи на милость? — загорячился Павел Филиппович. Выколачивая об изгородь трубку, он с досады так хватил ею о жердь, что она, сорвавшись с мундштука, перелетела через городьбу в сенник и зарылась где-то в сенной трухе. — Вот наказанье-то господне… — жаловался он неизвестно кому, ползая на коленях по сену в поисках трубки. — Что ни день, то убыток. И за что меня господь наказывает?

— Едва ведь нашел анафему, — говорил он уже на улице поджидавшим его Степану и Федору. — Да это оно что же такое? Прямо напасть на меня какая-то, ей-богу… Кому-кому, а мне все как куцему: вчера корова, чтоб ее змея укусила, едва не забодала, лопоть всю перегадил, со всеми переругался, а тут еще и трубку чуть не потерял… Да скоро ли хоть закончим беду-то эту, Степан Иваныч?

— Ну, где же скоро? Еще поедем пашни проверять.

— Взял бы ты, Степан Иваныч, кого-нибудь помоложе, — взмолился Павел Филиппович. — Легко ли это день денской трястись верхом по сопкам да по еланям…

— Ладно, Павел Филиппович, — пообещал Степан, — вот покончим со скотом, а на проверку пашен возьмем кого-нибудь из молодых.

В усадьбу Василия Пичуева, отца Вари, пришли вечером.

Федор, в сопровождении Павла Филипповича и хозяина, пошел по дворам пересчитывать скот, а Степан сел на перевернутую кверху дном деревянную колоду и принялся заготавливать акт. Обернувшись на звук шагов, он увидел подходившую к нему Варю. На ней было темно-синее, плотно облегающее ее стройную фигуру, платье. С нежной грустью смотрели на Степана ее черные глаза.

— Здравствуй, Степан Иваныч, — тихо и печально сказала она, усаживаясь рядом с ним на колоду.

Степан сухо поздоровался, продолжая писать.

Некоторое время сидели молча.

— Ну, так что же, Степа, — глубоко вздохнув, начала Варя, — и поговорить со мной не хочешь?

— О чем же нам говорить? Не стоит расстраиваться понапрасну. У тебя уж теперь есть другой дружок.

— Какой уж там друг! — досадливо отмахнулась рукой Варя. — Так себе… С ним хожу, а о тебе думаю, все сердце изболело… — и, оглянувшись на подходивших к ним членов комиссии с отцом, быстро заговорила: — Согласна я без венцов, зарегистрируемся, и переходи к нам, будем жить. Отца уговорим…

— Нет, Варя, — решительно сказал Степан, — кривить душой я не хочу, да и любовь наша с тобой закончилась. Успокойся и зря не волнуйся. А в дом к вам я все равно бы не пошел, разные мы люди.

В отличие от всех кулаков, утайки у Пичуева оказалось совсем мало.

— Продать я наметил этих быков-то, — пояснял хозяин, подписывая акт. — Убавлять хочу хозяйство. Куда мне с ним? Всей семьи — одна дочь. Найдется хороший человек в зятевья, передам ему все, да и пусть руководит… Пойдемте в избу, — любезно пригласил он, видя, что комиссия собирается уходить. — Я вас таким пирогом угощу из свежей сазанины, любо…

— А что, Степан Иваныч, и верно, — поддакнул обрадованный предстоящей выпивкой Павел Филиппович. — Мы ведь, по правде-то сказать, уж проголодались. На дворе поздно, все равно кончать надо. Человек к нам всей душой…

— Нет, нет, товарищи, — не слушая уговоров Павла Филипповича, отказался Степан. — Спасибо вам, Василий Яковлевич, за приглашение, но нам надо спешить в сельсовет.

Павел Филиппович, сожалеюще вздохнув, подождал, не будет ли приглашать хозяин его одного и, не дождавшись, сердито плюнул и рысцой кинулся догонять Степана и Федора.

«И что это за человек такой, нелюдим какой-то, прости господи…» — мысленно ругал он Степана.

— Зря ты, Степан Иванович, заупрямился, — не утерпев, вслух сказал Павел, шагая рядом со Степаном. — Мужик он хоть и богач, а не в пример другим гостеприимчивый. А дочь-то какая, паря, красавица! Все время на тебя любуется, а ты и не догадываешься. Э-э-э! Я бы на твоем месте ни за что бы не упустил такую кралю, и хозяйство к рукам прибрал бы. Погулял бы в свою волюшку, попил бы винца…

ГЛАВА XXVII

Все чаще и чаще заговаривал Иван Кузьмич со Степаном по поводу его женитьбы.

— Ты хоть бы мать пожалел, — не раз пытался он урезонить Степана. — Ведь она у нас никакого отдыха не видит. Куда ни хвати — все надо самой: и помыть, и постирать, и накормить нас всех, дом содержать в чистоте и скотину доглядеть. Да мало ли хлопот. А ведь года ее уж не молодые, пора и роздых дать.

Степан под разными предлогами все отговаривался, но понимая, что отец прав, наконец, согласился. Обрадованные старики сразу же начали готовиться к свадьбе, которую наметили сыграть осенью, вскоре после окончания полевых работ.

Поздно вечером, после спектакля, Степан в сопровождении целой толпы комсомольцев, парней и девушек прямо из клуба пришел с Фросей домой.

О том, что в этот вечер он придет с невестой, Степан предупредил еще днем, и поэтому в доме Бекетовых не спали, с нетерпением ожидая желанных гостей. Тут же были и приглашенные Иваном Кузьмичем дядя Миша, Иван Малый. Семен Христофорович и Абрам-батареец.

Чтобы скоротать время, старики выпили не одну рюмку водки, а потому и были порядком навеселе.

Но вот с улицы донеслись звуки гармони и песни.

— Идут, идут — весело вскрикнул Иван Кузьмич и, опередив всех, выбежал на двор, как был — в одной рубашке, без шапки, с зажженным фонарем в руках.

— Здравствуйте, мои дорогие, здравствуйте, — громко приветствовал он молодежь и, широко раскрыв ворота, поднял над головой фонарь, чтобы лучше разглядеть идущую под руку со Степаном Фросю. — Добро пожаловать, проходите.

Молодежь шумной толпой повалила в избу.

— Раздевайтесь, ребятушки, проходите! — суетился среди вошедших дядя Миша. — Давайте стол сюда, в угол, вот так, кладите на него одежу, после разберемся.

Посредине избы под гармошку Федора уже крутилось в вальсе несколько пар. Остальные сидели на лавках, толпились в задней половине избы.

Среди подруг в переднем углу сидела Фрося. На ней была черная шерстяная юбка и белая, с широкими рукавами кофта. Через левое плечо на высокую грудь свисала толстая коса с вплетенной в нее алой лентой.

Красивое смуглое лицо Фроси пылало румянцем, а большие карие глаза смотрели задумчиво и даже грустно на танцующих, на стоящего среди комсомольцев Степана. Короткие взгляды бросала она и в куть, где кучей стояли не сводившие с нее глаз старики.

— Ох и девушка, смотреть на нее радостно! — ликовал Иван Кузьмич, локтем толкая Петровну. — Ну, старуха, долго мы с тобой ждали, зато и дождались невестушку, как раз такая, какую нам надо.

— Родовы-то она хорошей.

— Да уж куда лучше, на наших глазах живут. Худого про них никто не скажет.

— Которая невеста-то? — пробираясь вперед и заслоняясь рукой от лампы, любопытствовала бабушка.

— Вот она, мамаша! Во, плясать пошла со Степаном, — обняв старушку за плечи, дядя Миша показывал ей на Фросю. — Вот какую красавицу выхватил наш Степан! А, каково! Какая она молодчина, и дома, и на работе любому молодцу, вотхоть бы и мне, не уступит. Словом, молодуха будет по всем статьям первый сорт.

— Слава тебе, господи, — перекрестилась бабушка. — И до свадьбы внука дожила.

— А теперь до крестин доживай, мама, да правнуков вырасти.

Вальс «На сопках Маньчжурии», мастерски исполненный Федором, расшевелил всех. Пустели скамьи, от танцующих теснее становилось в кругу. Даже старики, очарованные музыкой, одобрительно качали головами, улыбались, притопывая ногами.

— Эх, горячка свиная, до чего же он хорошо, шельмец, играет! тро…ри…ри…ри… тро…ри…ри… ра… — плавно, в такт вальса взмахивал руками дядя Миша и блаженно улыбался, от удовольствия зажмурив глаза. — Так за душу и хватает… тро…ри…ри…ти…ри…ри…

Долго веселилась молодежь.

На другой день Иван Кузьмич в сопровождении дяди Миши и Ивана Малого отправился к Петру Романовичу, чтобы по старинному обычаю пригласить родителей невесты на свадьбу. ’

— Дорогой наш сват Петре Романович, дорогая сватьюшка Марья Игнатьевна, — войдя в избу и сняв шапку, любезно раскланивался Иван Кузьмич. — В эту субботу к вечеру милости просим пожаловать к нам со всем вашим родом- племенем, погулять, значит, в честной компании.

— Уж не откажитесь, сватовья дорогие, — в тон Ивану Кузьмичу вторили, кланяясь, дядя Миша и Малый. — Всей душой рады будем принять вас, угостить чем бог послал.

— Ну что же, спасибо за приглашение. Свадьба — дело хорошее, — разглаживая бороду, Петр Романович благодушно улыбнулся. — Спасибо за оказанную честь. На свадьбу, конечно, придем, попируем. А теперь прошу за стол, нашего хлеба-соли откушать, проходите, садитесь, пожалуйста.

В ту же минуту средняя дочь Петра Анна накрыла стол, поставила тарелки с закуской, а в руках хозяина появилась бутылка с водкой.

Ну, хорошо, сват, — обратилась к Ивану Кузьмичу молчавшая до сего времени мать Фроси. — Венчаться-то где будут?

— Вот уж насчет венчанья, сватья, кхм, кхм, — Иван Кузьмич крякнул, поскреб рукой затылок.

— Вроде как будто того, кхм… не хотят… знаете, какой нынче народ пошел.

— Не хотят, родимая, сватьюшка, оба не хотят, — молитвенно прижав обе руки к груди, жалобно говорил дядя Миша, — потому как оба они, значит, комсомолы и все такое прочее.

— Да разнесчастная ты мо-о-о-я головушка, — заголосила старуха, — уж дожила-то ты до какого сраму… Уж как же это будет жить моя доченька без венца, без слова божьего. Как басурманка некрещеная…

— Ну, завела теперь свою музыку, как на похоронах, — махнул рукой Петр Романович. — Радоваться надо, что дочь выдаем замуж, а она — в рев. Терпеть я этого не могу.

Иван Кузьмич и Малый уже сидели за столом и чокались с хозяином, выпивали, а дядя Миша, сидя рядом с плачущей сватьей, старался ее утешить.

Жизнь, сватья, теперь такая пошла. Молодежь ни попов, ни богов не признает. А что ты с ними поделаешь? Свобода! Я, конечно, как старший дядя и тысяцкий, значит, с жениховой стороны, как ни старался уломать их насчет венчанья-то, да где там, оба в голос: «К черту, говорят, этого долго… ну, словом, не поедем в церкву…».

— Брось ты, сват, ее уговаривать, — подойдя к дяде Мише, Петр Романович потянул его за рукав к столу. — Пойдем лучше выпьем ради такого случая… А ее все равно не уговоришь, она, брат, за попов глаз даст выколоть. Вот и теперь, если разобраться, так и беды никакой нет. Венчаться не хотят! Так что же, их на веревке тащить в церкву, что ли? Не хотят — дело ихнее, а наше дело — выпить да погулять, как следует.

Последнее замечание особенно понравилось Ивану Малому.

— Правильно, сват, правильно! — благодарно потряс он руку Петра. — Люблю за это, сразу видно, что человек сознательного классу.

— Да как вам сказать, — Петр Романович снова наполнил рюмки. — Признаться, с попами меня давно мир не берет. А получилось из-за пустяка. Однажды на базаре продал я одной тетеньке мешок муки. Свесили все честь честью, надо деньги получать. А она, чтобы ей пусто было, посмотрела на мешок, да и говорит, что денег берешь много, а муки то маловато. Зло меня тут взяло. Что же ты, говорю, тетка, ерунду городишь, ведь мы же не на глаз определили муку, а свешали, ведь вес-то — не попова душа! Оглянулся, а поп-то наш, борзинский отец Евграф, стоит рядом. А ведь он злой какой был, сами знаете: «Как, как ты сказал? — говорит. — Ну-ка, повтори», — и взял меня в оборот. С таким песком пробрал, что меня аж в пот ударило. А потом и говорит: «Передай своему атаману, чтоб он тебя за это самое на неделю в каталажку забросил». Так я ему, черту долгогривому, все кости проклял. Что же, люди пары пашут, а я в станице днем ограду ремонтирую, а на ночь — в кутузку, клопов кормить. А потом-то, что было? Возненавидел он меня, страсть как. Только, бывало, попаду ему на глаза, и начинает срамотить при всем народе. После я уж прятаться от него стал, пропади ты, думаю, пропадом.

Года три я с ним не встречался. Ну, думаю, теперь забыл, наверное. И дернула меня нелегкая со свадьбой поехать в церкву — племянника женили. Увидел он меня, опять: «А, это ты, богохульник окаянный, со свадьбой приехал? Не буду венчать вашу свадьбу!» — Почему не будешь, батюшка? — «А потому, — говорит, — что у вашего жениха до полных годов целых два месяца не хватает».

— Давай мы упрашивать. Просили, просили. «Ладно, — говорит, — если вы мне вон того гнедка, что в передней тройке на пристяжке, отдадите, так и быть, повенчаю». А это был трех на четвертый конек, любо посмотреть. В строй готовили жениху. Посоветовались мы между собой. Что делать? И коня жалко, а до осени ждать — еще убыточнее будет. Пришлось отстегнуть гнедка. А жених после этого в срок пошел, другого строевика зарабатывать. Это как, правильно поступали попы? Так за что я их любить-то должен? А ей это все нипочем, и теперь держится за них, как черт за грешную душу.

В хлопотах и приготовлениях к свадьбе быстро пролетела неделя. Наступил день, в который намечено было поехать в село Ивановское зарегистрировать брак.

Дорога к этому времени установилась зимняя, поэтому ехать решили на санях.

В этот день в доме Петра Романовича с раннего утра было многолюдно и шумно.

На табуретке, посреди избы, в окружении подруг сидела Фрося. На ней было длинное голубое, китайского шелка платье, отделанное на груди и рукавах белыми кружевами. Девушки расплетали ей косу.

Расчесывая волнистые, черные как смоль волосы невесты, Настя Макарова тихонько запевала:

Моя руса косынька коротенька.

Девушки хором подхватывали:

А я красна-девушка молоденька.

Вечор мою косыньку девушки плели.

Поутру ранешенько милый расплетал.

Расплетавши косыньку, ленты оборвал.

Оборвавши ленточки, три раз целовал.

Гуляла я, девушка, во садочке,

Гуляла я, красная, в зелененьком.

Брала, брала ягодку земляничку.

Наколола ноженьку на былинку,

На проклято деревцо, на шипишку.

Распущенные волосы перевязали сзади широкой алой лентой, а сверху повязали белым шелковым шарфом.

Едва усадили Фросю за стол в передний угол, как со двора донеслись шум въезжающих в ограду саней, звон колокольцов, веселый говор жениховского поезда, топот ног на крыльце.

В настежь раскрытые двери вошел Степан и сопровождающие его родственники и друзья.

Одет был Степан в черный с барашковым воротником полушубок, на ногах — серые валенки, а черную с алым верхом папаху держал он в руках. Вместе с ним были тысяцкий дядя Миша, сваха, высокая, дородная Фекла Андреевна, Иван Кузьмич, Федор Размахнин с закинутой на плечо гармошкой, Иван Малый, Абрам и еще несколько комсомольцев — друзей Степана.

— С добрым утром! — едва перешагнув порог, громко приветствовал всех дядя Миша и, сняв с головы шапку из лисьих лап с голубой лентой, прижал ее к боку локтем левой руки, извлек из-за пазухи бутылку с водкой. В руках у Феклы Андреевны появился поднос с рюмками, дядя Миша наполнил их водкой и поклонился сидящим за столом девушкам.

— Пожалуйте, красавицы дорогие, откушайте да пропустите жениха к своей суженой.

Девушки засмеялись, но ни одна из них не взяла рюмки, а сидящая рядом с Фросей сестра ее Аня, такая же черноглазая и бойкая, погрозила тысяцкому увесистой мутовкой.

— Эх, горячка свиная, — дядя Миша сунул руку в карман полушубка, извлек оттуда горсть медяков и высыпал их на поднос.

— Мало! — стукнула по столу мутовкой Аня.

Со всех сторон на поднос посыпались медяки, серебрушки, но Аня все стучала по столу и кричала:

— Мало! Мало!

— Хватит, Аня! — тихонько толкнула сестру Фрося, когда на кучку мелочи легла брошенная Степаном радужная трехрублевка.

Аня встала, взяла с подноса рюмку, пригубила, ее примеру последовали и все сидевшие за столом девушки.

— Пропили!!

— Невесту пропили!! — Кричали из толпы молодежи, когда девушки, отведав водки, стали выходить из-за стола. Аня, придерживая левой рукой передник, куда дядя Миша высыпал с подноса деньги, правой взяла за руку Фросю, вывела ее из-за стола, подвела к Степану. Тут ее снова окружили подруги и принялись снаряжать в дорогу.

Петр Романович усаживал гостей за стол, угощал их, а дядя Миша уже торопил с выездом.

— Живей, живей, ребятушки! — обращался он к ямщикам. — Подлаживайте коней, ноги им подбейте, выезжать надо пораньше.

Снарядить свадебный поезд было поручено Ивану Малому и Семену Христофоровичу. Целую неделю подбирали они лошадей, сбрую для них и сани-кошевки. Недостающие хомуты, дуги с колокольцами взяли у соседей, знакомых, и поезд получился на славу.

Подкованные на полный круг, с коротко подвязанными хвостами, лошади были подобраны тройками.

Коренным в передней тройке был вороной, белоногий рысак Семена. Вволю кормил хозяин воронка овсом, острецом и зеленкой, подолгу выдерживал па стойке. Оттого теперь на его спине и боках, как атласная, лоснилась короткая гладкая шерсть. Разноцветными лентами украшена густая волнистая грива. Алой лентой перевита уздечка и высокая с колокольцами дуга. Как золотой, блестит, переливается на солнце набор сбруи, усердно начищенный толченым кирпичом.

Нетерпеливо перебирая стройными ногами, отчего мелким звоном дребезжали колокольцы, рысак колесом выгибает шею, широко раздувает тонкие ноздри, косит блестящими карими глазами на окружающую толпу. Оттуда то и дело раздаются одобрительные возгласы.

— Эх, и воронко, черт возьми!

С этим, брат, держи ухо востро!

— Верхом бы на нем проехать.

— Можно бы джигитнуть, только не тебе!

— А что я не казак? Не на таких чертях ездил!

Слыша все это, Семен самодовольно посмеивался.

— Стоять! — нарочито сурово прикрикнул он на своего любимца. И, заткнув за пояс кнут, разобрав вожжи, сел на козлы. В кошеву к нему сели жених и дядя Миша, а рядом на козлах, спиной к лошадям и с гармошкой на коленях пристроился Федор Размахнин.

Во вторую кошеву усадили невесту и сваху Феклу Андреевну. Кучером у них был родственник Петра Романовича Тимофей Ушаков.

Сквозь расступавшуюся толпу Иван Кузьмич, держа горячившегося вороного под уздцы, выводил переднюю тройку за ворота.

Вероной злился, грыз удила, вырывал из рук старика поводья и шел за ним рывками, приплясывая от нетерпения. Хомут легко отскакивал от его налитых могучей силой плеч, дробно вызванивали колокольцы, а вокруг — несмолкаемый шум, говор, предостерегающие возгласы.

— Аккуратней, Семен, не разнесли бы.

— Держи крепче!

— Пристяжных сдерживай, пусть один везет сначала.

— Ничего, ничего, не разнесут. Отпускай, дядя Ваня. — Семен, как струны, натянул вожжи и ослабил их, выехав на средину улицы.

Сразу же прибавил ходу рысак, взвизгивая, заскрипели по снегу полозья, в передок кошевы дробно застучали комья снега из-под копыт, перед глазами Степана быстро замелькали люди, избы, усадьбы. За тройкой с лаем гнались, отставая, собаки, а коренной, широко раскидывая ноги, все увеличивал разбег. Еле поспевая за ним, пристяжные мчались полным галопом.

За околицей Степан оглянулся: за ними широкой пеленой стлалась снежная пыль. В полсотне сажен от них шла вторая тройка, а вдалеке, чуть видная сквозь снежную сетку, маячила третья. Ехали в ней Иван Малый, Абрам и Кирилл Размахнин. В это утро все трое изрядно выпили и теперь сидели, обнявшись и пели:

Вдоль по Питерской…

Да по дороженьке…

Ах, ехал мой-то милый,

Он на троечке,

Он на троечке, на вороненькой.

Кучерил у них младший брат Степана 16-летний Мишка. Орлом сидел он на козлах. Сердце его замирало от радости, что ему поручили такое ответственное дело — кучерить на свадьбе. Когда же увидел Михаил, что лошади в его разномастной тройке далеко хуже передних, радостный пыл его начал быстро остывать. Особенно сердил его коренной, вислозадый, тяжелый на ногу, рыжий мерин Павла Филипповича, и Мишка, чтобы не потерять из виду передних, не сносил с него бича.

К вечеру не только в избе Бекетовых, но и в избах их соседей собралось полным полно народа, преимущественно молодежи. В ожидании свадьбы, которая по времени должна бы уже приехать, все балагурят, лущат семечки, курят, двери беспрерывно хлопают, впуская все новых и новых посетителей, среди которых немало и пожилых людей. Ни на минуту не смолкает говор. На языке у всех одно: свадьба.

— Филипп Федорович! Здорово! И ты притопал?

— А я что же, хуже других? Посмотреть и мне охота. Нас ведь смотрели же когда-то.

— Нас-то что, а ведь тут, брат, вое по-новому.

— Вот то-то и оно!

— Говорят, хоть они и не венчаются, а тысяцкий — у них, сваха — по-прежнему. Но мне вот что любопытно: как благословлять то их будут, так же иконой, хлебом али как?

— Вот уж не знаю, посмотрим.

Уже стемнело, когда один из толпившихся на улице ребятишек, услыхав звон колокольцов, опрометью кинулся в избу.

— Едут, едут!! — истошным голосом закричал он, распахнув дверь, и сразу же повернул обратно, а за ним повалили все, кто находился в избе.

— Дороги, дороги, расступись! — размахивая фонарем, кричал Павел Филиппович. В раскрытые ворота уже въезжала передняя тройка. Теперь в ней сидели Степан и Фрося, дядя Миша сидел во второй кошеве с Феклой Андреевной.

Обождав, когда все сойдут с саней, Степан взял Фросю под руку и во главе свадебного поезда повел ее в дом. Толпа перед ними почтительно расступилась, образуя широкий проход вплоть до освещенного фонарями крыльца, где уже стояли, ожидая их, Иван Кузьмич, Петровна, бабушка и родители невесты.

Убедив стариков в ненужности исполнения религиозных обрядов, Степан и Фрося не возражали против обычаев, выражающих почтение к родителям. Поэтому, войдя на крыльцо, Степан снял с головы папаху, оба они остановились и в пояс поклонились старикам.

— Ниже, ниже кланяйтесь, да до трех раз, — подсказывал Степану дядя Миша.

— Здравствуйте, дети, здравствуйте, с законным браком вас, — приветствовал Иван Кузьмич, осыпая новобрачных, полной горстью пшеницы.

— Браво!! Браво!!

— Счастья вам желаем!

— Сколько зерен в вас кидаю, столько деток вам желаю!

— Ура-а-а — кричали вокруг, щедро осыпая жениха и невесту пшеницей и семечками подсолнуха. И снова все хлынули в избу, где уже раздевались и усаживались за столы гости.

Степан в шерстяном темносинем костюме и белой сорочке сидел в переднем углу. Рядом с ним, с левой стороны — Фрося в том же светло-голубом платье, но теперь на голове ее поверх белого шарфа красовался искусно сделанный венок из яркой зелени, алых, и пунцовых роз.

Дядя Миша по праву тысяцкого сидел справа от новобрачных, Фекла Андреевна — слева.

Музыкантов было двое: Федор с гармошкой и Тимофей, Ушаков со скрипкой.

Редко приходилось батраку Тимофею Ушакову бывать на гулянках, хотя и был он в компании весельчак, хороший запевала, и неплохо играл на скрипке.

Хорошо знал он и свадебные песни. Вот и теперь, едва наполнили вином первые бокалы, как он, весело взмахнув смычком, прижал подбородком скрипку и заиграл «столовую».

— Стукнем и брякнем бокал о бокал, — звонким, приятным голосом запел Тимофей, и несколько голосов дружно подхватили:

Веселая беседа приятна будет нам.

Налейте ж, налейте бокалы вина.

Забудем невзгоды, коль выпьем до дна!

Затем все встали и с бокалами в руках поздравили жениха и невесту с законным браком.

Вот только водка что-то горька, — дядя Миша смешно сморщится, потряс головой.

— Горько! — Горько! закричали со всех сторон и выпили только тогда, когда молодые поцеловались.

Далеко за полночь веселились гости, пели и танцевали. Когда начали расходиться, дядя Миша, памятуя обязанности тысяцкого, пытался объявить порядок завтрашнего дня.

Товарищи… вы… мои, значит… дорогие, — держась обеими руками за стол, с трудом выговаривал он, смотря перед собой осоловелыми глазами, — завтрашний… значит… день… с утра… самое… — договорить он так и не смог. Отяжелевшая голова его клонилась все ниже и ниже, и, положив ее на стол, он в то же мгновение уснул.

— Словом, товарищи, — обратился к гостям Степан, — дядя Миша хотел просить вас пожаловать к нам завтра на блины. Просим прибыть с утра, как только взойдет солнце. Затем, как мы условились, отгостить завтра у всех вас поочередно. Поэтому, чтобы не ходить пешком, с утра же надо приготовить три или четыре тройки.

Когда гости, наконец, разъехались, пропели первые петухи.

ГЛАВА XXVIII

Два с половиной года прошло с тех пор, как стал Степан председателем сельского Совета. Вернулся с военной службы и второй сын Ивана Кузьмича Дмитрий, ставший одним из самых активных комсомольцев.

Всенародный праздник — X годовщина Октябрьской революции — для Степана и Фроси Бекетовых был вдвойне радостным. 9-го ноября исполнился год со дня рождения их дочери, общей в их семье любимицы, черноглазой Нади.

Иван Кузьмич, ожидавший, чтобы Фрося подарила Степану сына, немало досадовал, узнав, что у нее родилась дочь.

— Казака надо было, — укоризненно покачал он головой, когда принимавшая роды бабушка Саранка поздравила его с внучкой. — А девка — это что чужой товар.

Но мало-помалу Иван Кузьмич привык и привязался к внучке не меньше Петровны, души не чаявшей в маленькой Наде.

Много нового появилось за это время и в Раздольной, ставшей теперь в ряды передовых сел района. Непрерывно росла комсомольская ячейка. Руководил ею все тот же Федор Размахнин, ставший уже членом партии. Самым важным событием этого года было то, что райком партии создал в Раздольной ячейку ВКП(б). В ячейке были члены партии: Степан, Федор Размахнин, прикрепленный красноармеец пограничной заставы Воронов и кандидат в члены партии Абрам-батареец.

Первое партийное собрание ячейки состоялось в кабинете начальника заставы, где кроме Лебедева и Воронова присутствовал Зинко и красноармеец Дубов.

Секретарем ячейки избрали Степана, распределили между собой обязанности. Предусмотрели в плане работы ячейки и контроль и руководство за работой сельсовета и его секций, работу с комсомольцами, в кресткоме, с женделегатками и в других общественных организациях. Решили организовать свое сельпо (раздольнинцы были членами Ивановского сельпо) и открыть свой магазин. Степан предложил создать в Раздольной сельскохозяйственную коммуну.

— С прошлого года говорим об этом, — заявил Степан, — а теперь пора от слов перейти к делу.

— Расскажи, — попросил Лебедев, — как ты думаешь организовать коммуну, как думаешь работать.

— Все у нас будет общее: скот, посевы, постройки. Работать будем все вместе под руководством правления. Питание для всех будет одинаковое. Посторонний заработок, к примеру, моя зарплата в сельсовете, в общую кассу. Для жилья построим большой общий дом, ну, а пока поживем в своих домишках.

— А с райкомом партии посоветовался по этому вопросу?

— Нет еще. Но думаю, райком, конечно, против коммуны возражать не будет.

— Та-а-к. А как вы на это смотрите, товарищи? — обратился Лебедев к Федору и Абраму.

— Я согласен, — решительно заявил Федор, — брат у меня Кирилл что-то еще волынит, не соглашается, но думаю, что уговорю, а не согласится — разделюсь. Один пойду!

— А ты, товарищ Михалев?

— А что! — стараясь не глядеть на Лебедева, Абрам полез в карман за кисетом. — Вообще-то я тоже не против.

— Вообще, — улыбнулся Лебедев. — А в частности?

— Ну, словом, раз порешили — вхожу и все, какие тут могут быть разговорчики.

— Это как же тебя понимать? — удивленно поднял брови Степан, чувствуя в словах Абрама какую-то неискренность. — Что-то ты, брат, не договариваешь. Ты уж вали начистоту, по-большевистски, в чем дело?

— Дарья у меня не идет в коммуну, вот что! — сознался, краснея с досады, смущенный Абрам. — А сам-то я, пожалуйста, хоть завтра.

— И как теперь быть?

— Как? Вхожу в коммуну…

— А Дарья?

— Отставку заявить придется. Что же, я ее, как быка на лед, тянуть должен? Не хочет новую жизнь строить, не надо!

— Развестись хочешь?

— Факт.

— Да ты что сдурел? — возмутился Степан. — Неужели уж ее никак убедить нельзя?

— Черт ее убедит. Ты думаешь, я не пытался. Я уж весь язык себе промозолил, пока разъяснял ей про коммуну, столько слов потратил, что Аггей Овчинников и тот бы не устоял, согласился, а ей хоть бы что! Да что там слова, ей хоть кол на голове теши, она и то не почувствует.

Абрам сердито крякнул и, скрипнув стулом, отвернулся, нервно барабаня по столу пальцами.

Слово попросил Лебедев и, к большому удивлению Степана, предложил от организации в селе коммуны пока воздержаться. Самое главное, по мнению Лебедева, было то, что население еще не поняло выгод коллективного труда. Вот почему даже члены семей коммунистов не желают идти в коммуну.

Лебедев предлагал: во-первых, добиться стопроцентного вовлечения населения в кооперацию, во-вторых, разъясняя бедноте и середнякам, как легко и выгодно работать сообща, улучшить работу в кресткоме, создать общественные посевы, применять новую агротехнику.

— Вот через это мы и подготовим раздольнинскую бедноту к коллективизации, — оказал он в заключение. — Ведь если мы хорошо проведем посевную кампанию, то не только увеличим фонд помощи бедноте, но и приучим народ к коллективному труду. Надо сделать так, чтобы агитация за коллективизацию была, как сказал товарищ Сталин, «предметная, а не словесная», чтобы крестьянин сам увидел выгоды такого труда. Если мы хорошо поработаем в кресткоме, то уже через годик можем смело ставить вопрос о создании коллективного хозяйства, и народ в этот коллектив пойдет.

— Вот это правильно, — поддержал начальника обрадованный Абрам. — Крестком у нас вообще-то неплохой. Жнейку-то нам в премию дали. Уж раз мне поручили это дело, поднажму и работу налажу. Я это вам обещаю, а за это время и Дарью сагитирую в коммуну.

Поддержали Лебедева и Зинко, и Воронов. После некоторого колебания присоединился к ним и Федор. Волей-неволей пришлось согласиться с мнением большинства и Степану.

* * *

Год прошел в напряженной борьбе за выполнение принятых решений. К годовщине Великого Октября сельсовет и комячейка Раздольной рапортовали районному комитету партии и райисполкому о достигнутых ими успехах: значительном увеличении посевной площади и перевыполнении планов общественного посева и взмета паров.

Успешно проходила в селе культурная революция. Еле вмещала учеников школа-пятилетка, открыли новую избу-читальню. Комсомольцы настаивали на расширении клуба, а женделегатское собрание просило открыть в селе детские ясли и медицинский пункт.

Во время праздничной демонстрации комсомольская ячейка шла в конном строю вместе с ячейкой Осоавиахима, сплошь состоящей из отличных наездников, большинство из них хорошо владело шашкой и винтовкой.

Надолго запомнили раздольнинцы, как в этот день, обдавая колонну демонстрантов клубами пыли, лихо промчалась по улицам добровольная пожарная дружина в медных, до блеска начищенных касках.

Все эти успехи были достигнуты в условиях все более усиливающейся классовой борьбы. Кулаки отчаянно сопротивлялись, всячески мешая проводить в жизнь мероприятия Советской власти и партии.

Особенно упорная борьба шла за хлеб, за вовлечение населения в кооперацию.

В то время как коммунисты и комсомольцы агитировали за выполнение плана хлебозаготовок, вовлекали в кооперацию новых членов, Платон Перебоев с Коноплевым, сами и через своих дружков, уговаривали раздольнинцев не сдавать хлеб государству, не вступать в кооперацию. Пророчили они войну, выступление Японии и США против Советской России и скорую гибель Советской власти.

И все же сельпо организовали, но с хлебозаготовками оказались в прорыве. План выполнили всего лишь на 60 процентов, а ноябрь — завершающий месяц хлебосдачи — подходил к концу.

* * *

Чуть брезжил рассвет. Начинался короткий ноябрьский день.

Похрустывая по снегу мягкими сыромятными унтами, по улице шагал дядя Миша, направляясь в сторону магазина сельпо, куда вчера, поздно вечером, он вместе с другими посельщиками привез первую партию товаров.

Мороз пощипывал дяде Мише лицо, инеем оседал на его усах, бровях и мохнатой шапке. В чистом морозном воздухе отчетливо слышались звуки проснувшегося и начинающего трудовой день поселка: скрип ворот, сердитые окрики на лошадей, кашель какого-то старика и гулкая, переливчатая дробь ручной молотьбы на гумнах.

На улице, пощелкивая бичами, ребятишки гнали на водопой лошадей. Батрак Илья Вдовин на четырех лошадях, запряженных в сани, ехал за сеном. Лошади, поскрипывая сбруей, не дожидаясь кнута, бежали во всю рысь, словно радуясь свежему снегу. Следом за Вдовиным верхом на гнедом коне и с винтовкой за плечами рысил Петр Чегодаев, ведя на поводке за собой собаку. Дядя Миша узнал его по пестрой иманьей дохе и тарбаганьей, с большим кожаным козырьком, шапке.

«Поймает сегодня Чегодаев лисицу, а то и двух, — глядя вслед охотнику, не без зависти подумал дядя Миша. — Вот бы мне такую же собаку завести да дробовик мало-мальский. Коня теперь завел, слава богу, своего. А конь-то какой!»… При этом дядя Миша улыбнулся, вспомнив, как удачно шли у него дела в этом году. Овец пас дядя Миша нынче по договору с кулаками, заключенному в сельсовете, и его заработка вполне хватило на покупку лошади. Сена он ухитрился накосить между делами во время пастьбы. И вот около его избушки появились сеновал с ометом возов в шесть зеленого, как лук, сена и небольшой дворик, где находился Савраска. Купленный конь был добрый, а в представлении дяди Миши, лучше его Савраски не было во всем районе, и он, по обыкновению, при всяком удобном случае расхваливал его достоинства.

Давнишняя мечта дяди Миши — обзавестись своим хозяйством, выйти в люди — начала сбываться. Теперь он частенько вспоминал свои прежние неудачи, как осенью после пастьбы у него не хватало овец при раздаче, и на расплату за них уходил весь его летний заработок, то кожи, которые он брал на выделку, или плохо поддавались дублению, или он передерживал их в зольнике, отчего они приходили в негодность, и дяде Мише приходилось за них отрабатывать.

Будучи по натуре человеком изобретательным, дядя Миша еще во время гражданской войны придумал устроить необыкновенную мельницу. Он хотел усовершенствовать жернова так, чтобы они приводились в движение не вручную, а лошадью, при помощи особого привода с коленчатым валом, или, как называл его дядя Миша, — «кривошипом». Этот способ, по его мнению, не только облегчал тяжелый труд женщин-помольщиц, но и во много раз увеличивал производительность этих жерновов и, кроме того, сулил ему неплохой заработок. Но тут вопрос уперся в средства. Одному устроить мельницу оказалось дяде Мише не под силу, желающих войти в компанию не нашлось, и дело с устройством мельницы остановилось, а железина, которую он приобрел для «кривошипа», продолжала лежать около его избы, все более покрываясь ржавчиной.

Рассуждая сам с собой, Михаил Кузьмич незаметно для себя дошел до большого пятистенного дома Андрея Бондырева. Сам Андрей переместился жить в зимовье, а дом сдал в аренду обществу потребителей. И теперь в одной его половине кооператоры устроили склад, в другой — магазин, над дверью красовалась вывеска: «Раздольнинское сельпо».

Несмотря на ранний час, около магазина уже копошилась шумная, говорливая толпа. Без умолку тараторили бабы, парни заигрывали с девушками и молодухами и, чтобы согреться, затевали борьбу, пляску и бега взапуски. Покупатели, сбившись кучей, степенно разговаривали, дымя трубками, изредка поколачивая ногой об ногу и хлопая рукавицами. Более нетерпеливые жались к закрытым на ставни окнам и дверям. Из магазина до их слуха доносились негромкий говор, стук топора, треск разламываемых досок, перекатывание бочек и передвигание чего-то грузного.

— Открывайте скорее! — колотила в дверь какая-то бойкая молодуха. — На дворе-то уж светло. Заморозите тут нас…

— Ты, Арина, Фросе Бекетовой крикни. Пусть она их поторопит.

Дядя Миша еле успевал отвечать на вопросы окруживших его баб и мужиков, узнавших, что он в числе других ездил за товаром.

— Навезли, брат, всякой всячины, — спешил он порадовать любопытных посельщиков. — Три куля сахару, два ящика чаю, соли кулей восемь, бочку керосина, табаку, мыла, спичек, одежды всякой — и тужурки, и рубашки, и какие-то там апаши, а метрового-то, господи… Словом, уж постарались для общества на совесть. Придется теперь китайским контрабандистам и нашим торгашам закрывать свою лавочку. Я на своего Савраску столько наворотил, что вон на таких клячах, как у горбуновских, на двух бы не привезти… Ко хребту-то подъехали, боялся, думал не поднять, а он, Христос с ним, хоть бы что… Раза два остановился, и все… Ну ладно, товарищи, меня ведь просили прийти помогать… — и, чувствуя на себе завистливые взгляды односельчан, гордый от сознания, что ему доверяют такое дело, дядя Миша проследовал во двор, чтобы войти в магазин по задним дверям.

— Торопи их, Михайла Кузьмич…

— Народу, скажи, набралось много, мерзнут… — неслось ему вслед.

А народ все подходил. Шум и говор не умолкали.

— Ну, теперь купцам хана, — хлопая рукавицами, говорил в толпе мужиков Лаврентий Кислицын.

— Хана, не хана, а ущербу им будет много, — подтвердил Коренев. — Теперь уж не побегут к ним в бакалейку за каждым пустяком, своя лавка есть.

— Долгов у них много пропадет за нашим братом…

— Мне свой долг тоже придется Ли-Фу простить… — скаля в улыбке дожелта прокуренные зубы, пошутил Митрофан Коренев. — Пусть пользуется моей простотой, я человек жалостливый…

— Ничего, ребятишки, шибко-то не радуйтесь, — съехидничал Спиридон Голютин. — Как бы не пришлось еще к Ли-Фу нос приткнуть. Тут ведь вам в долг-то не дадут, скажут: вынь да положь наличными… А цены-то там на сколько ниже?

— Чего там говорить… — поддержал Голютина хриплый бас Дмитрия Еремеевича. — Помянете еще Ли-Фу не раз: и дешево у него все, и в долг верил людям. Теперь-то, конечно, худой стал, когда платить пришлось… У нас ведь всегда так…

— А из-за чего они в долг давали?.. — перебил Дмитрия Кирилл Размахнин. — Он на три рубля продаст, а запишет на десять…

— Ты вот говоришь, у китайцев все дешево было, — придвинувшись к Голютину, заговорил Павел Филиппович. — А вот почему эти бакалейщики так быстро богатеют? Взять хоть бы того же Ли-Фу. Давно ли он с корзинкой-то ходил по Раздольной, шило-мыло продавал, а теперь уж вон какой магазин отгрохал…

— Значит, фарт ему такой выпал, — не сдавался Голютин, — умеет торговать.

— Фарт, говоришь… А вот послушай… — Павел Филиппович прикурил от голютинской цигарки и, чувствуя, что вокруг все заулыбались и приготовились слушать, продолжал — Перед самым Миколой переплыл я на ту сторону к Ли-Фу спичек купить за наличные, долгу за мной не было. Ну, что ж, в бакалее быть да не выпить… вроде даже совестно. Выпил я стаканчик, хотел уходить. Смотрю, ниоткуль взялся Иван Евдокимович, Евдоня Коренев — как на камушке родился, тут еще появились двое друзей… А Ли-Фу, лихорадка его затряси, уж и бутылку выставил на прилавок, пампушек принес с кухни, бобов кучу насыпал… Ну, разве от такого добра откажешься? Выпили мы бутылку — мало. Давай, Ли-Фу, пиши.

А что он там пишет на всех пятерых, собака его знает… Ну и набрались… Я не помню, как и домой заявился… И спички эти, будь они прокляты, потерял где-то дорогой, должно быть, в Аргуни утопил вместе с шапкой…

Ну и вот, за лето-то еще сходил раза три или четыре таким же манером по спички да по соль, а осенью-то пришлось за все это удовольствие четыре куля овса да два пшеницы отвезти… Словом, целый воз хлеба преподнести Ли-Фе. Да еще и не хватило, за мной рубль восемь гривен осталось. Он мне и говорит: приходи, поработаешь у меня дня два, вот и долг покроешь… А он амбар купил и перевез, сложить надо. Я подумал, подумал и согласился.

Приходим мы назавтра вдвоем с зятем. Там еще двое таких же, как мы, «должников» подошли. Принялись за работу. За день-то ему амбар сложили, покрыли и сусеки забрали. Словом, поработали на совесть. Ему даже поглянулось, похвалил он нас, пригласил на кухню. Ужином угостил и вина стакана по два поднес.

После того сходил я еще таким же путем разок по керосин, немного гульнул и больше не был.

И вот последний раз, накануне Михайлова дня, зашел опять. «Ну, — говорю, — подсчитай, Иван, сколько я задолжал». Достал он книгу и давай щелкать на счетах. Нащелкал шесть рублей сорок и старого долгу рубль восемьдесят тут же приписал. У меня аж глаза на лоб полезли. Опять надо два куля пшеницы налаживать… «Да ты, — говорю, — одурел, что ли! И так много написал, да еще и старый долг туда же. А робили-то мы тебе день вдвоем за что? Али забыл?» А он мне в ответ: «Ну, — говорит, — Павела, пошто тебе такой? Это же помощь моя была, видела, это вино моя угощала, мясо была, харча… все хорошо…»

Выждав, когда вокруг поутихли, Павел Филиппович продолжал:

— Так ты, говорю, почто же мне сразу-то не сказал? Ведь на помощь я к тебе бы и не пошел… — И, обращаясь к Голютину, закончил:

— А ты говоришь, дешево у них все. Знаем мы эту дешевку… Вот так они и закабаляли нашего брата. Нет, теперь уж эти восемь рублей пусть Ли-Фу считает на мне, а получает на пне… Хватит им нас обдирать!..

* * *

Магазин открыли, когда из-за большой двугорбой сопки, покрытой темно-синей полосой леса, показалось солнце.

Перед глазами хлынувших в магазин и сразу же заполнивших его до отказа покупателей предстали полки из свежевыстроганных досок, заваленные товарами.

Большая часть их была заложена кусками цветистого, разных окрасок, ситца, сатина, фланели, бумазеи и другой мануфактуры, а также готовым платьем. Кучками расположены ичиги, ботинки, галоши и несколько пар валенок. На полках с небольшими ступеньками — затейливые горки из кусков мыла, флаконы с духами, одеколон, множество коробок с зубным порошком, пудрой, пуговицами и нитками. Поперечные столбики полок завешаны маленькими зеркальцами, платками, кружевами, стеклянными бусами и разноцветными лентами.

Член ревкомиссии Фрося Бекетова, стоя на табуретке, принимала от дяди Миши чугунную, эмалированную посуду и прочие железно-скобяные товары, хозяйственное мыло, махорку, спички и раскладывала все это на свободные еще полки.

Дядя Миша, сбросивший с себя полушубок, усердно помогал ей, то и дело занося из склада и раскупоривая все новые и новые ящики, банки, кули с сахаром и солью.

Председатель правления сельпо, Коваленко, держа в одной руке список, мелом писал на товарах цены, старательно выводя цифры, а продавец, молодой, но грамотный и толковый комсомолец Григорий Мирсанов, уже приступил к торговле.

Неловко орудуя деревянным метром, он отмерял мануфактуру, выбрасывал на прилавок для просмотра валенки, ботинки, готовое платье, успевая одновременно ознакомить покупателей с ценой, похвалить товар и ответить на десятки вопросов.

Бойко пошла торговля. Из магазина начали выходить люди, нагруженные покупками. А народ прибывал. Новые посетители стремились поскорее пробиться к прилавку. Шум и говор не утихали.

— Ну-ка, покажи мне вон из того куска! Ну да, вот шипишный-то цвет…

— Ботинки есть на мою ногу?

— А вот это, Гриша, почем?

— Полушалки-то, Машуха, какие бравые! Ты ведь грамотна, смотри-ка цену-то.

— Да пропустите вы за ради бога! — просила от порога какая-то тетенька. — Это что же такое! Хоть бы посмотреть… Я ведь ребятишек-то одних бросила…

— Тише, гражданочки, тише! — старался успокоить ретивых покупательниц Павел Филиппович. — Успеете все. Товару хватит. Посмотреть? Будешь покупать — и смотри, сколько хочешь. Нам-то ведь тоже надо купить кое-что по мелочи… Али из-за вас опять к Ли-Фу бежать? Нет уж, спасибо!..

В магазин вошли Абрам-батареец и Степан. Протолкавшись к прилавку, Степан попросил приостановить торговлю, восстановил тишину и обратился к собравшимся с небольшой речью.

Степан сказал о том, что Раздольная не выполнила еще план хлебозаготовок, что кулаки и их пособники саботируют, не хотят сдавать хлеб государству. Коноплев, имеющий посева более сорока десятин, сдал государству двадцать пудов ярицы. Платон — пятнадцать пудов, Голютин Спиридон не сдавал вовсе. Поэтому на собрании бедноты совместно с активом сельсовета постановили: всех злостных несдатчиков занести на черную доску и объявить им общественный бойкот, а в кооперации не продавать этим людям никаких товаров.

— Они помогают нашим врагам, — закончил Степан свою речь, — везут хлеб за границу и придерживают его, ожидая неурожая и засухи, чтобы тогда содрать за него бешеные деньги, закабалить тем самым бедноту, заставить ее работать чуть ли не даром. А раз они так делают, пусть и не пользуются ничем, что производят наши братья рабочие. Заклеймим этих саботажников позором. Вот они, эти враги рабочего класса, трудового крестьянства и Советской власти.

С этими словами Степан достал из папки список, зачитал его во всеуслышание и попросил Коваленко вывесить список на видном месте и проводить в жизнь решение собрания бедноты.

В список были внесены: Коноплев Трофим Игнатьевич, Дементьев Дмитрий Еремеевич, Перебоев Платон Васильевич, Голютин Спиридон Устинович, Былков Гавриил Тимофеевич, Злыгостев Клавдий Романович и еще несколько зажиточных казаков, не желающих сдавать свой хлеб государству.

С минуту в магазине царило молчание.

— М-да… — первым нарушил молчание кто-то из стоявших в заднем углу. — Значит, бойкотировать? Ловко!

— А ты думал как? — сразу же отозвался на это звонкий голос комсомольца Андрея Фомина. — По головке их гладить за такие дела?

— Да уж погладили… против шерсти.

— А на что с нас паи брали? — раздался хриплый бас Дмитрия Еремеевича.

— Думали, что вы граждане советские!.. — сверкнул глазами в сторону говорившего Абрам. — А вы как были контры, так и остались… Хлеб-то для чего вы бережете? Чтобы потом за него шкуру сдирать с бедноты. Мы уж эту вашу политику насквозь знаем…

Дмитрий что-то сердито проворчал в ответ. К нему присоединился Голютин. Но что говорили — разобрать было невозможно. Снова все задвигались вокруг Степана, как поток, забурлил говор. Громче всех кричали толпившиеся у прилавка женщины.

— А это, Гриша, почем?

— Померить можно?

— Аршинов-то я всегда брала по четыре, а этих-то сколько же надо?

— Катанки хочу купить бабе…

Радуясь торговле, Степан постоял еще немного, переговорил с Коваленко и Фросей и перед уходом купил несколько пачек папирос.

— Закуривайте, товарищи, — пригласил он, раскупоривая пачку. — Свеженькие…

— Можно!

— Попробуем советских… — к раскрытой пачке папирос потянулось сразу несколько рук.

Чтобы угостить всех желающих, Степан обернулся, на какую-то долю секунды встретился глазами с полным ненависти взглядом Дмитрия Еремеевича и увидел, как тот сразу же, дернув за рукав Голютина, заторопился к выходу.

ГЛАВА XXIX

Мамичев пришел к Коноплеву вечером. В полутемном коридоре — свет проникал через открытую дверь из кухни — его встретил сам хозяин. Не снимая шубы, Мамичев прошел следом за хозяином в просторную горницу.

Не желая сдавать государству хлеб, Коноплев решил все же посоветоваться с Тепляковым. Для этой цели к Теплякову он и посылал сегодня Мамичева со своим письмом.

— Ну, как? — плотно закрыв за собою дверь, спросил Коноплев, усаживая гостя рядом с собой за круглый, покрытый голубой клеенкой стол. — Был у Мирона Акимовича?

— Все в порядке, — скривив губы в улыбке, Мамичев самодовольно потер руки. — Туда переехал на коне по пропуску, вроде по дрова. В лес-то, конечно, тепляковский работник ездил, а я за это время переговорил обо всем, что надо было, и погостил. Удачно получилось.

— Написал он что-нибудь?

— Нет. Велел передать на словах. Насчет хлеба сказал, что правильно, надо воздержаться, не сдавать. Во-первых, война не нынче, так на будущий год обязательно будет. А, во-вторых, по всем приметам, опять будет засуха. 1928 год будет еще тяжелее нынешнего.

— Да, да, это так, — радостно подтвердил хозяин. — Аргунь, ты видишь, как нынче встала? Как озеро гладкая. А уж это обязательно к засухе. Я хорошо сделал, что воздержался нынче от продажи. Вон как другие-то обрадовались, что хлеб подорожал, и распустили, а то не подумали, что на будущий год он еще дороже будет. Ведь если даже и урожайный год будет, то хлеб все равно подорожает. Ну, положим, семян им дадут, которым в кредитном, которым в кресткоме. А жрать-то что до нового? Да, если верно опять засуха… Э-э-э, брат, он так взыграет хлебец-то!.. На вес золота! О цене и спрашивать не будут, только дай, батюшка… — И Коноплев, улыбаясь, разгладил свою курчавую бороду. — А эти предлагают сдать мне в казну четыреста пудов. Повезу я вам за какие-то гроши… Нет уж, лучше передохните вы там все, да и с властью вашей вместе!..

Коноплев встал, принес из буфета графин с водкой и, крикнув жене, чтобы принесла закуску, наполнил водкой большие граненого стекла бокальчики.

— Ну, а про войну-то что рассказывал?

Чокнувшись с Мамичевым, Коноплев опрокинул в рот бокальчик, поморщился, крякнул и, закусив жареной бараниной, облокотился руками на стол, приготовился слушать.

— Война, Трофим Игнатьевич, будет обязательно, — сказал Мамичев, вытирая ладонью губы. — Мне Мирон Акимович все подробно объяснил. Теперь уже нашему атаману Семенову помогает не только Япония, но и Америка. На западе Англия начеку, Франция, Италия и прочие державы, а сколько живет за границей наших казаков, донских, кубанских… Все они только и ждут, когда начнется.

— Конечно! — уверенно поддержал Коноплев. — А внутри-то что получается! Все двенадцать казачьих войск как одно восстанут.

— Будет драка, — согласился Мамичев, — потому беднота, да и многие середняки за эту власть горой. Ну, а наши что же, церемониться с ними будут? Вот ты пройди-ка вечером по поселку, посмотри, что творится: в школе битком набито: учатся бабы, старики… Смотреть-то срамно. В клубе полным-полно молодежи. В сельсовете то совещание, то заседания разных там комиссий, секций, ячеек этих, будь они прокляты!.. Сегодня на секцию благоустройства с самого вечера человек тридцать собралось, а теперь там уж около сотни. Опять хотят самообложение проводить. А кто виноват? Мы сами. Кабы вовремя убрали Степку, ничего этого и не было бы, жили бы спокойно.

— Да, маху дали большого, — тряхнул головой Коноплев, — а теперь-то вот он, локоть, близко, да не укусишь. Поздно…

— Нет, не поздно, Трофим Игнатьевич. Мирон Акимович такую дает директиву… — и, покосившись на дверь, словно боясь, что их могут подслушать, Мамичев стал излагать Коноплеву предложенный Тепляковым план антисоветской работы на селе.

По этому плану следовало во всех сельских организациях — секциях сельсовета, комсомоле, кооперативе, кресткоме — завести своих, надежных людей, чтобы через них повести шпионскую, а где нужно, и вредительскую работу. Кроме того, Тепляков предлагал немедленно ликвидировать Степана, а если удастся и Лебедева. Убийство Степана он возложил на белоэмигранта Березовского, служившего во время гражданской войны добровольцем в карательном отряде барона Унгерна. Мамичеву Тепляков поручил выследить Степана и организовать встречу с Березовским.

— Вот и все, — закончил Мамичев. — Ну, а жить-то он будет у тебя, Трофим Игнатьич.

— Ох, Кеша, — укоризненно покачал головой хозяин, — к чему ты меня-то в это дело втягиваешь? Ведь, не дай бог, засыпетесь вы на этом деле, а мне из-за вас крышка.

— Ерунда, — постарался успокоить Коноплева Мамичев, — Березовский в этом деле спец, не впервые… Так обделает, что комар носу не подточит. А твое дело — никакого риску. Приедет он к тебе под видом покупки хлеба. Документ будет у него от Дуроевского сельсовета на имя гражданина Сафронова Василия Михайловича. Только уберет он Степку, так и махнет вглубь, под Сретенск, а там и дальше. А шум-то поднимется — это еще лучше, тогда советчики забудут и про хлеб, и про самообложение…

— Да, это, конечно, верно… — Коноплев глубоко вздохнул. — Ну что же, пусть едет в добрый час. Надо помочь, куда денешься…

— Ты мне, Трофим Игнатьич, удружи пудов пять пшеницы и десять ярицы. Можно за счет Теплякова, — уже надев шубу и собираясь уходить, обратился к хозяину Мамичев.

— Куда тебе так скоро?

— Пшеницу-то я высушу да смелю, а ярицу надо сдать в казну.

— В казну?! — удивленно приподнял Коноплев брови. — Ты что это, Кеша, в уме?

— Ведь я же тебе сказал, Трофим Игнатьич, что активистом хочу заделаться: запишусь в сельхозсекцию, сдам хлеб, в кооперацию внесу два полных пая, на себя и на бабу. Они уши развесят, смотришь, и в правление сельпо проберусь. Понял? Так же и в комсомол втиснем кого-нибудь из своих и во все секции и начнем исподтишка…

— Так ведь война же скоро, Кеша… — попытался возразить хозяин. — К чему же лишние хлопоты?

— Хм… война… — Мамичев криво усмехнулся. — А разве война бывает без разведки? То-то и есть, Трофим Игнатьич… Ну, ладно, спасибо за угощение. Я побегу в сельсовет, послушаю, о чем там опять совещаются. — Попрощавшись, Мамичев заспешил к выходу.

…Весь следующий день Коноплев был сильно не в духе. С самого утра, уединившись в горнице, он то сидел, задумавшись, в широком плетеном кресле, то, заложив руки за спину, медленно прохаживался взад и вперед, чуть слышно ступая по крашеному полу ногами, обутыми в мягкие гураньи унты.

Время от времени он подходил к большому, крашеному под орех, буфету, где стояли графин с водкой и тарелка с копченым мясом, наливал бокальчик и, залпом осушив его, закусывал ломтиком свинины. Но хмель не брал его, и мрачное настроение не проходило. И снова начинал он свое хождение по горнице или подходил к окну, из которого любил осматривать свое обширное хозяйство. Это всегда доставляло ему удовольствие, наполняло сознание гордостью, что не зря ему, Коноплеву, завидуют многие богачи не одной их станицы.

Батраки и работающие за гроши должники-поденщики трудились на него круглый год, увеличивая его капиталы.

Большие крепкие дворы уже не вмещали весь рогатый скот, лошадей и овец. Поэтому большая часть скота лето и зиму находилась на дальней заимке. И теперь падь, где была эта заимка, целиком захваченная Коноплевым под посевы и выгоны, называлась уже не Широкая, как раньше, а Коноплевка.

Из окна было хорошо видно просторную ограду, с трех сторон ее обрамляли большие, с пятифунтовыми замками на дверях, амбары, доверху наполненные хлебом, просторные завозни и сараи, где хранились сырые и выделанные кожи, овчины, сбруя, телеги, десятка два плугов, несколько сенокосилок, конные грабли, три жнейки. Там же хранились сепараторы, швейные машины, комоды, зеркала и множество разного добра — все, что приобретено им по дешевке в голодные годы, когда за пять пудов хлеба вели к нему корову, а за пуд муки отдавали швейную машину.

Бич всего населения Забайкалья — засуха и ее последствия — неурожай, голод были для Коноплева самыми желанными гостями. Накопленный за много лет хлеб продавал он и менял только в самые неурожайные, голодные годы. И чем больше разорялось окружающее население, тем больше богател Коноплев.

Но сегодня Коноплева не радовало его богатство. Безучастно наблюдал он из окна, как приехавшие с сеном батраки сложили его на сеновал, распрягли лошадей, задали им корм. И только когда они, охлопывая рукавицами друг у друга закуржавевшие, осыпанные сенной трухой спины, пошли в зимовье обедать, он словно очнулся.

— Авдотья! — крикнул он, отходя от окна и открывая дверь в коридор. — Скажи работникам, чтобы обедали живо да шли солому заметывать. А то они там будут прохлаждаться до вечера… Коней Маланья напоит.

— Подстилку я ей велела настелить скоту, — выходя из кухни, робко возразила жена. — Коровы еще не доены. Не управиться ей, Игнатьич. Может, кого другого?

— Управится, не сдохнет, — грубо оборвал жену хозяин, — Шевелиться надо как следует, а то ходит, как сонная…

Сердито хлопнув дверью, он отошел к креслу, уселся в него и, успокоившись, опять погрузился в свои печальные размышления.

Вчерашний разговор с Мамичевым не выходил у него из головы. Ему и хотелось избавиться от этих коммунистов, и особенно от Степана, и в то же время страшила рискованность этой затеи.

«Зря я связываюсь с этим делом, не дай бог нарвусь на гепову, что тогда?.. Господи, боже мой, сохрани и помилуй нас казанская божья матерь, Микола-чудотворец»…

Перекрестившись в передний, заставленный иконами угол, Коноплев стал громко нашептывать молитвы.

«Хотя, если разобраться, мое-то дело сторона, — мысленно утешал он себя. — Документы у него будут, а то, что поживет у меня несколько дней, так разве мало ко мне людей ездят… Если удачно получится, хорошо будет. Ведь притесняют-то как, не дай бог. Какую уйму приходится выплачивать за эти налоги, страховки, самообложение… Страх берет, как вспомнишь. Привязались с этим хлебом, будь они прокляты, житья нету… Бойкот объявили, каждый день вызывают, стыдят, как вора какого-то. Всему голова Степка… Да тут хоть на что согласишься… Конечно, сдать триста-четыреста пудов — пустяки, — уже более спокойно думал он, — расчать один амбар… Но ведь за четыреста пудов в голодный год сколько можно получить золота, скота, машин, всякого добра! А потом все это с толком в свое время перевести на деньги. Ведь этого на все налоги хватит за много лет…»

— Нет, уж лучше передохните вы все там! Вот вам взамен хлеба! — вслух выкрикнул он, вскочил с кресла и показал в сторону сельсовета кукиш.

— Рабочих вам кормить надо, товары запонадобились! — все так же вслух продолжал он, выпив бокальчик. — Плевать мне на все. Мне на дом привезут все, что надо, да еще и поклонятся: только выручи, будь добрый, не дай с голоду погибнуть…

И, бормоча ругательства, рассерженный хозяин пошел было к креслу, но, взглянув в окно, так и ахнул от неожиданности и удивления. В ограде привязывал к столбу лошадь незнакомый человек. От рослого, покрытого куржаком, гнедого коня валил пар.

По одежде незнакомца было видно, что это казак Верховских станиц. На нем была длинная из дымленых овчин шуба, из таких же овчин унты, на голове шапка из черных мерлушек. Концы длинного, жгутом перевитого на груди пухового шарфа заткнуты за плетеный из бараньей шерсти пояс.

«Он! — с ужасом подумал Коноплев, глядя на идущего ленивой развалкой человека, вспомнив, что Березовский оденется по-верховскому. — Да что же это он днем-то, сдурел, что ли?! — И тут же успокоил себя: — А может, оно так-то и лучше? У него ведь документы…»

Приехавший уже входил в коридор.

— Вы будете хозяин дома? Здравствуйте, — приветствовал он стоявшего в дверях горницы Коноплева.

— Здравствуйте. Откуда будете?

— С Буры, Сафронов Василий Михайлович. Слыхали? — и подобие улыбки перекосило узкое, прыщеватое, с выдающейся вперед нижней челюстью лицо незнакомца.

«Ох и рожа!» — с невольным омерзением подумал Коноплев и, жестом пригласив гостя в горницу, чуть слышно ответил:

— Слыхал. Проходите, раздевайтесь.

* * *

Неурожайным был 1927 год в Забайкалье. Все лето стояла засуха. Осень была не в меру дождливая, а необычно суровая зима наступила слишком рано.

В ноябре мороз плотным туманом окутал дымившую всеми трубами Раздольную, густо покрыл кухтой дома и изгороди, инеем оседал на промерзших углах, дверях и обледеневших стеклах одинарных окон. Чтобы оттаяли заледеневшие окна, закрывали их на ночь снаружи соломенными матами, остатками рваных шуб, всевозможным тряпьем и докрасна калили железные печки, отчего в избах было то жарко, как в бане, то холодно.

Но, несмотря на неурожай, на ранние жгучие морозы, жизнь в Раздольной била ключом.

По вечерам в сельсовете, в клубе, в школе полным-полно народу. Поэтому мало кто обратил внимание на то, что и Мамичев стал ежедневно ходить по вечерам в сельсовет и даже записался в сельхозсекцию.

— Кеха-то Мамичев, смотри-ка ты, активистом заделался, — говорил Абраму-батарейцу Тимофей Ушаков, шагая с ним вечером на заседание секции благоустройства.

— Из него активист, как из бабушки Саранки доктор, — недовольно проворчал Абрам. — Языком болтает, а сам за кулаков горой стоит.

— Какой черт! — не унимался Ушаков. — Сегодня при мне в сельсовете десять пудов ярицы подписал на красный обоз. Нет, я думаю, понял он, перевоспитался.

— Хитрит, стерва, — отрицательно помотал годовой Абрам. — Зачуял, что скоро перевыборы Советов, вот и начал подделываться под активиста. Думает, мы забыли его кулацкие махинации. В сельсовет хочет пролезть. Нет уж, дудки, у нас память-то не девичья.

— Черт его знает, чужая душа — потемки, — махнул рукой Тимофей.

Мамичеву приходилось туго. Каждый вечер он появлялся в сельсовете или в клубе, стараясь попасть на то совещание или заседание, где был Степан. Перед концом совещания Мамичев тихонько уходил на улицу, где ему подолгу приходилось, прячась по углам и коченея от холода, выжидать, когда пойдет домой Степан. А он, как назло, всегда шел домой в окружении целой толпы.

Сердился Коноплев, ругался Березовский, вчера предложивший, если не удастся встретить Степана на улице, проникнуть к нему в дом и там прикончить его, или бросить в окно гранату.

Сегодня Мамичеву повезло: на заседании правления сельпо народу было немного. Кроме Степана с женой, с их улицы был Абрам-батареец, который дойдет со Степаном до школы и, безусловно, свернет к себе. Момент самый подходящий. Когда правленцы перешли к обсуждению последнего вопроса, Мамичев, покинув совещание, бегом кинулся к Коноплеву.

Дверь Мамичеву открыл Березовский.

— Ну, что? — шепотом спросил он, прикрывая дверь.

— Собирайся! — выдохнул запыхавшийся Мамичев и, прошмыгнув мимо Березовского в горницу, повалился на диван. — Фу ты, черт!.. Запалился… Коня-то… оседлал?

Когда в горницу, шаркая надетыми на босую ногу унтами, вошел хозяин, Березовский уже оделся. На этот раз на нем был желтый красноармейский полушубок, а на голове темно-синий с зеленой звездой шлем, на комсоставском с наплечными ремнями поясе висел широкий, серебром отделанный кинжал.

Пока Березовский одевался, отдохнувший Мамичев рассказал ему, где находится Степан, и сообщил свой план действий.

— Я тебя проведу до Коренева, там подождешь в сарае. Ты поверх-то еще доху оденешь? Ну, правильно. В сарае жди, пока я не прибегу к тебе. От школы Степка пойдет только вдвоем с бабой. Тут его и угостишь.

— Ну, Трофим Игнатьич, — обратился Березовский к хозяину, — налей-ка нам по стаканчику для смелости. А вот эту флягу наполни на дорогу.

— Дай бог не по последней, — принимая из рук хозяина стакан, подмигнул Мамичеву Березовский. — Будем здоровы…

— Кушайте на здоровье, — чокнулся с заговорщиками хозяин. — Желаю вам успеха.

— Спасибо.

Березовский поставил на стол порожний стакан, застегнул под подбородком шлем, попробовал, свободно ли вынимается из ножен кинжал и, взяв из-под подушки заряженный наган, засунул его за пазуху.

— Ну, пошли! — заторопил он Мамичева, надевая сверх полушубка доху и, шатнув к Коноплеву, крепко пожал ему руку.

— До свиданья, хозяин. Спасибо за приют, за все.

* * *

В сельсовете все еще горел огонь. Мамичев подкрался поближе и, осторожно заглянув в окно, убедился, что заседание уже закончилось, правленцы разошлись по домам. За столом сидели Степан, Фрося, Коваленко и Абрам.

Все так же тихонько, озираясь по сторонам, Мамичев отошел обратно и, притаившись за углом, стал ждать.

Наконец, в сельсовете погасили свет. Ночь была безлунная, но на этот раз морозный туман поредел, а от выпавшего снега было светло.

На перекрестке дорог около школы Степан и Фрося попрощались с Абрамом и, продолжая разговаривать, шли по обезлюдевшей улице. До дому оставалось уже недалеко, когда они увидели едущего навстречу всадника. Приняв его за красноармейца, Фрося и Степан не обратили на него внимания, лишь посторонились, уступая проезжему дорогу.

— Подождите, — хриплым голосом сказал мнимый красноармеец, повертывая лошадь прямо на Степана. — Вы председатель?

— Я. А что?

— Пакет, — буркнул тот, сунув руку за пазуху и, выхватив наган, выстрелил Степану в грудь.

Хватая руками воздух, Степан сделал шаг вперед и, падая навзничь, головой ударился о передние ноги лошади. Она всхрапнула, взвилась на дыбы и, повернувшись на задних ногах, отпрянула в сторону.

— Ай! — вскрикнула, кинувшись купавшему мужу, Фрося.

И в тот момент, когда Березовский, сделав на лошади круг, вновь очутился над Степаном, хлопнул еще один выстрел. Это Фрося, выхватив из кармана Степанова полушубка наган, выстрелила в бандита.

Березовский охнул, роняя наган, схватился рукой грудь. Хрипя, клонился раненый бандит к шее коня, а в это время Фрося, ухватившись за повод лошади, выстрелила врагу в грудь еще два раза.

* * *

Лебедев дал распоряжение приготовить пару лучших лошадей, и вскоре сын Ивана Кузьмича, Дмитрий, вместе с Фросей и Иваном Малым, в сопровождении конного красноармейца помчали бесчувственного, закутанного в потники и шубы Степана в районную больницу.

По телефону предупредили больницу о тяжело раненом, договорились, чтобы к его приезду вызвали с квартиры врача.

Лебедев не спал всю ночь. Составляя протокол, обыскав труп бандита, старый чекист особое внимание обратил на лошадь убитого.

— Как, по-твоему, долго он ехал на этом коне перед нападением на Степана? — спросил он державшего ее за повод Абрама.

Сбросив рукавицы, Абрам правел рукой по шее нетерпеливо перебиравшего ногами коня, похлопал по его крутым, полным бокам и спине, засунул руку под войлочный подседельник, попробовал, как подтянуты подпруги и, обернувшись к начальнику, уверенно сказал:

— Никакого переходу он сегодня не сделал. Только что из двора. Да вот, смотри сам, Николай Иваныч, бока полны, брюхо, как барабан, и не припотел нисколько.

— А с какой стороны он ехал?

— Вот отсюда, — показал Абрам в сторону, где жили Коноплев и Дмитрий Еремеевич. — Он же им навстречу ехал. Это уж я точно знаю.

Окончив осмотр, Лебедев попросил Абрама, как заместителя председателя сельсовета, выслать на заставу для допроса батраков, работающих у Дементьева, Коноплева и Злыгостева, а также трех вооруженных членов группы самообороны.

Может, и мне прийти? — спросил Абрам.

— Приходи, наверное, придется кое-кого взять под арест, и обыск понадобится сделать.

Через час Лебедев уже допрашивал коноплевского батрака, Илью Вдовина.

— Так вы утверждаете, товарищ Вдовин, что человека этого у Коноплева не видели?

— Не видел, товарищ начальник, честное слово не видел, — смущенно разводил руками Илья. — Ездят к нему отовсюду, то хлеба купить, то еще что. Живут они, конечно, в горницах, а я там сроду и не бывал. Вот коня, что сейчас показывали, сразу признал. Потому, находился он на хозяйском дворе не меньше недели. Кормить его хозяин наказывал хорошенько, и вострецом-то его, и зеленкой, и овсом потчевали. Ох, уж и конь, я вам доложу. На таком коне ехать одно удовольствие.

— Но ведь это, может быть, вовсе и не тот конь? — подзадорил Лебедев Вдовина. — Лошадей такой масти много, примет у него никаких нет. Не ошибаетесь ли вы, товарищ Вдовин?

— Это я ошибаюсь? Что вы, товарищ начальник, — обиделся задетый за живое Илья. — Нет, на коней у меня глаз наметанный. Уж чего-чего, а их-то я перевидал на своем веку. Мне на коня раз взглянуть и то достаточно. Вот, вы говорите, нету у него примет, а я говорю есть. И не одна даже, ежели хотите знать. Вот послушайте. Грива длинная, густая и на правую сторону — это, значит, раз (при этом он загнул на левой руке палец). — Хвост, подрезанный по скаковому суставу — два. Тавро на левом стегне хотя и худо, но заметно, вроде такой палочки с закорючкой — это три. Переступь, это тоже редко у таких коней бывает, — четыре, и на спине под седлом таких вот, по пятаку, два белых пятна. Это как, по-вашему, не приметы? — И, чувствуя, что он доказал начальнику свою правоту, Илья самодовольно улыбнулся. — Н-е-е-е-т, товарищ начальник, тут ошибки не может быть.

— Да, вы правы, товарищ Вдовин, согласен с вами. Спасибо вам за наблюдательность. Теперь-то и я убедился, что лошадь убитого бандита та самая, что находилась около недели у Коноплева. Он, наверно, знал, чья это лошадь, раз велел ее хорошо кормить. Запишем в протокол ваши показания и приметы лошади.

Поняв, что допрашивают его не зря, и что завязывается какое-то неприятное дело, Илья заметно струхнул.

— Ох, товарищ начальник! — жалобно посмотрел он на Лебедева, — насчет коня все правильно. Да вот боюсь я, не попало бы мне от хозяина, он ведь у нас знаете какой. Да и суды эти разные, а я отродясь и в свидетелях не бывал.

— Ничего, товарищ Вдовин, — успокоил Илью начальник. — На суд вас вызывать никто не будет. А хозяина вашего вы теперь, вероятно, долго не увидите.

— О-о-о! Вот оно что! — удивленно, и вместе с тем радостно произнес Илья. — Так, добрались, значит, до сукиного сына. Туда ему, собаке, и дорога. Может быть, теперь и мы вздохнем. А как, товарищ начальник, с места мне не откажут? Нет? Ну и хорошо.

Оформив протокол допроса и отпустив Вдовина, Лебедев попросил к себе Абрама, ждавшего в красном уголке заставы.

— Начало удачное, товарищ зампред, — сказал он с довольным видом, закуривая и угощая папиросами Абрама. — Батраков можно больше не вызывать, а вот Коноплева надо взять немедленно. Бери двух красноармейцев и действуй.

Задержав и препроводив на заставу Коноплева, Абрам пошел к Мамичеву. Дома его не оказалось. Абрам, тщательно обыскивая избу, нашел спрятанный в подполье берданочный обрез с патронами и, в сопровождении Афони Макарова и красноармейца, пошел разыскивать Мамичева. Зная характер Абрама, Лебедев строго-настрого приказал ему не грубить с арестованным, держаться спокойно и твердо, как подобает представителю Советской власти. Абрам обещал Лебедеву держать себя в руках, хотя знал, что это для него будет очень трудно. Одна мысль о том, что Мамичев, вероятно, участник нападения на Степана, приводила его в бешенство, а тут еще Мамичева долго пришлось искать. Наконец, нашли его у бабушки Саранки. Старуха, прикинувшись крепко спящей, долго не открывала, точно не слышала громкого стука в дверь. Открыла она только после того, как рассерженный Абрам, пообещав сорвать дверь с петель, так дернул дверь, что стены ветхой избушки задрожали. С крыши на головы посыпался снег. От напускной вежливости разозленного Абрама не осталось и следа.

— Ты что, оглохла, старая карга? — обрушился он на старуху, едва перешагнув порог. — Небось, как ворожить приходят, сразу слышишь, а тут глухота навалилась! Добывай живее огонь!

И только успела охающая старуха зажечь лампу, как Абрам уже обнаружил притаившегося на печи Мамичева.

— Вот где он оказался, король червонный! — злорадно воскликнул Абрам. — Ну, чего припух тут, как змей подколодный? А? Зубы лечить приплелся? Ничего, сейчас их тебе сам Лебедев заговорит, лучше всякой старухи. А ну… слазь! А то я так позову за ноги, что только прогремишь на пол.

Зная, что Абрам не замедлит от слов перейти к делу, Мамичев поспешил слезть с печи.

— Ты для чего это хранил, гадючий выползок! — сверкнув глазами, Абрам потряс обрезом перед самым носом перепуганного Мамичева. — Молчишь, вражина! Фарт твой, что не моя тут воля. Я б тебя за это самое невостренного в землю воткнул.

Допрашивал Лебедев Мамичева уже в пятом часу утра.

Выслушав предъявленные ему обвинения, Мамичев понял, что Лебедеву уже известно о его шпионской деятельности, о связи с Тепляковым, и что в убийстве Харченко Лебедев подозревает именно его. Все же он решил не сдаваться до конца. Признавал Мамичев только то, что уже никак нельзя было отвергнуть, то есть то, что по глупости своей прятал обрез для охоты за козами, что в доме Коноплева видел Березовского, и только после очной ставки с Коноплевым сознался, что помогал Березовскому выслеживать Степана.

— Боялся я, гражданин начальник! — посерев, дрожа от страха, уверял он Лебедева плачущим, переходящим на хриплый шепот голосом. — Не согласись я ему помогать, убил бы он меня.

— Это тот Березовский, что выходил в ноябре 23-го года на нашу сторону и уцелел при разгроме банды?

— Он, он самый!

— Значит, вы, Мамичев, хорошо зная этого бандита, помогли ему в нападении на председателя сельсовета потому, что боялись Березовского?

— Так, точно так, ведь это же был такой злодей, господи…

— Почему же вы не заявили об этом органам ГПУ?

Мамичев хотел что-то сказать, но у него затряслись губы и, через силу кашлянув, он судорожно глотнул слюну.

— Какой же вы, Мамичев, жалкий трус, — покачал головой Лебедев, с презрением глядя на трясущегося, жалобно, по-собачьи заскулившего шпиона.

Долго еще Лебедев допрашивал перетрусившего Мамичева и Коноплева.

К вечеру следующего дня в специально высланной автомашине Коноплева и Мамичева под усиленным конвоем увезти в пограничный отряд.

Два заклятых врага трудового народа распростились с Раздольной навсегда.

В ту же ночь, под утро, у Бекетовых от сердечного припадка скончалась бабушка. Увидев окровавленного, потерявшего сознание внука, бабушка ахнула и без чувств повалилась на руки подоспевшей Петровны. Слабое сердце старушки не выдержало и, не приходя в сознание, она вскоре умерла.

Всю ночь у Бекетовых не гасили огня.

Горе, словно тяжелый снежный обвал, внезапно обрушилось на Бекетовых. Иван Кузьмич то украдкой вытирал слезы, сидел, сгорбившись на лавке, безучастно наблюдая, как родственницы и соседки снаряжали в последний путь бабушку, то подходил к Петровне, утешал ее как мог.

Едва дождавшись утра, он пошел на заставу справиться о Степане.

«А что, если, не дай бог, умрет Степан? — с ужасом думал Иван Кузьмич, замедляя шаг. — Тогда хоть и домой не приходи. Петровна этого не вынесет…»

Когда он пришел на заставу, Лебедев уже переговорил с дежурным врачом и сказал старику, что опасность миновала, и что Степан несомненно поправится.

Иван Кузьмич облегченно вздохнул, перекрестился и чуть не бегом кинулся домой утешать Петровну.

У Бекетовых с самого утра толпился народ. Собрались все Бекетовы, пришел отец Фроси — Петр Романович, Павел Филиппович и другие соседи.

Вернувшись к обеду из больницы, Дмитрий и Иван еще раз подтвердили, что Степан будет жить. Фрося осталась в больнице и, не доверяя сиделкам, сама дежурила у койки Степана.

Зачастил Иван Кузьмич на заставу, по два-три раза в день справляясь о здоровье сына, а похоронив бабушку, не вытерпел и в одно ясное утро запряг отданную ему Лебедевым лошадь убитого Березовского и, положив в мешок свиную тушу, поехал в больницу.

Из больницы Иван Кузьмич вернулся вечером. В избе, поджидая его, сидели Петр Романович, Иван Малый и дядя Миша.

— На поправу дело пошло у Степана, — поздоровавшись, прежним добродушно-веселым тоном говорил Иван Кузьмич. — Два дня без памяти лежал, бред на него навалился страшенный, а жар-то, на сорок градусов! А теперь лучше: и жар стал спадать, и пить сегодня сам попросил.

Ну, раздевайся да проходи, погрейся чайком с дороги, — приглашала едва оправившаяся после несчастий Петровна, ставя на стол кипящий самовар.

— Согреться-то у меня есть чем, — и, хитро подмигнув мужикам, Иван Кузьмич извлек из-за пазухи бутылку водки. — Дай-ка что-нибудь закусить, выпьем за здоровье Степана. На поросячьи деньги купил.

— Да это что же, старик! — всплеснула руками Петровна. — А дохтуру-то пошто не отдал?

Отдай-ка ему попробуй, — развел руками Иван Кузьмин. — Это, брат, тебе не по-прежнему, подарил да и все. А Фрося, как увидела, замахала руками: — Нет, нет, папаша, нельзя, Аркадий Иваныч, это дохтур-то, не такой человек…

— Ну и что же, говорю, разве доктор татарин, не ест поросятину?

— Бесплатно, — говорит, — он не возьмет, разобидится. Лучше мы ему благодарность напишем в газете. Человек-то уж он больно хороший, две ночи не спал, отстаивал Степана от смерти.

«Ну, — думаю, — раз он такой хороший, сделаю по-твоему».

Взял поросенка и понес, будто на базар, а сам его к дохтурице на квартиру. Так ведь скажи, как получилось, и она оказывается такая же, вроде коммунистка. — Нет, — говорит, — дедушка, нельзя, унеси обратно. — Пришлось мне схитрить, говорю: — Я его, гражданочка, на деньги принес продавать. — Почем же, — спрашивает, — килограмм? — Полтора рубля, — отвечаю.

Покачала она головой, — что-то уж дешево. Ну, брат, хохотать некому было, как мы с ней рядились по новой моде. Говорю: — Ничего, гражданочка, не дешево, поросят-то сегодня на базаре видимо-невидимо навезли, — а сам и на базаре не был. Кое-как столкал, будь он проклятой, поросенок этот. Вот на эти-то деньги и набрал вина, да еще и чаю плитку. Вот какой народ-то нынче пошел.

Все, кроме Петровны, посмеялись над рассказом Ивана Кузьмича.,

— Ну, как Фрося? — допытывалась она. — Не изувечилась? Ведь шестой месяц в положении.

— Фрося — молодец, — уже сидя за столом и разливая вино по рюмкам, похвалил Иван Кузьмич. — Под стать Бекетовским.

— В нашей родоне, — самодовольно улыбнулся Петр Романович, — худых-то вроде не бывало.

— Верно, сват, — поддакнул Иван Малый. — Кабы не она, хоронили бы мы Степана вместе с бабушкой.

— Ивана Чижика там повидал, — рассказывал заметно повеселевший Иван Кузьмич. — Какая добрецкая душа. — Как узнал, что привезли Степана в больницу, так сразу же прибежал и теперь дежурит около него с Фросей поочередно. Вот какой он оказался, Иван-то Андреич.

Всю зиму пролежал Степан в больнице, много дней и ночей не отходила от него Фрося, и только когда здоровье Степана стало заметно улучшаться, согласилась уехать домой, оставив его на попечение Чижика, которому она вполне верила.

ГЛАВА XXX

Было ясное мартовское утро. Степан с коротко остриженными волосами, исхудавший и бледный, нетерпеливо прохаживался по коридору, иногда поглядывая в окно. Вот он подошел к окну, но увидел все ту же надоевшую ему картину: небольшую больничную ограду и угол сарая, с дощатой крыши которого свисали длинные ледяные сосульки. В углу ограды, на пригреве, где снег уже стаял, копошились куры, время от времени звонко горланил петух.

Степан вздохнул и отошел от окна. Наконец-то главный врач согласился его выписать из больницы, но Иван Кузьмич все еще не приезжал, хотя Степан вчера заказал его по телефону. Он уже простился с Ваней Чижиком, благодарил главного врача за лечение и теперь с часу на час ожидал домашних.

Иван Кузьмич приехал перед обедом. Следом за ним шагал в одной телогрейке — козья доха лежала в санях — Федор Размахнин.

— Приехали! — радостно воскликнул Степан, увидя их, и поспешил в палату, чтобы проститься с товарищами.

А Иван Кузьмич и следом за ним Федор, держа в руках узел с вещами Степана, уже входили в коридор приемной.

— Радость-то какая, — здороваясь со Степаном, сообщил Иван Кузьмич, — не слыхал? Лебедев не говорил по телефону? Сын у тебя родился.

— Сын! — обрадовался Степан. — Что же вы мне не сообщили? Ну, ну, рассказывай, тормошил отца Степан. — Федор, развязывай узел скорее, одеваться надо, да ехать.

— Боевой мальчишка, — рассказывал Иван Кузьмич, пока Степан переодевался. — Как заорет, так сразу чувствительно, что казак, не хухлы-мухлы. А назвали Якимом, Митрий предложил.

— Ну уж имя придумали, — махнул рукой Степан. — Лучше-то не нашлось?

— Ким, дедушка, — смеясь поправил Федор.

— Как ты сказал? Ким? — удивился старик. — Да неужели? То-то они смеялись с Мишкой, а мне невдомек.

— Имя хорошее, — успокоил отца Степан. — В честь Коммунистического Интернационала Молодежи, а сокращенно КИМ.

Через полчаса они выехали из ограды больницы.

Сразу за селом начинался пологий, заросший густым кустарником хребет, поэтому лошади шли шагом. В санях сидел один Степан. Иван Кузьмич, держа в руках вожжи и покрикивая на лошадей, шел пешком, Федор, шагая рядом, рассказывал Степану о работе сельсовета, где заправлял Абрам, о комсомоле, и о том, что Афоня Макаров запустил работу в кресткоме.

Степан, в свою очередь, рассказал о том, что его райком хочет перебросить на работу в район — председателем райкресткома.

— Значит, большим начальником будешь, — недовольно поморщился Федор. — Что же, поработай.

— А ты не хочешь, чтоб я там работал? — улыбнулся Степан. — Не бойся, Федя, скорее всего, что никуда не уеду. Ты доклад товарища Сталина на XV партсъезде читал? Ну вот, надо его обсудить на партсобрании, да организовать колхоз. Вот где нам с тобой будет работа, а крестком — это уже теперь не то.

От хребта поехали широкой падью. Укатанная за зиму дорога здесь еще не испортилась. Лошади бежали крупной рысью, но Степану казалось, что едут они очень медленно, и он то и дело торопил отца.

— Пошевеливай их, папаша! Сына хочу посмотреть! — просил Степан.

— Но-но, милые, — крутя над собой бичом, весело прикрикивал Иван Кузьмич.

Коренной, помахивая гривой, прибавил рыси, пристяжная, держа голову набок, мчалась галопом.

***

Вернувшийся в полночь с партийного собрания Степан проснулся позднее всех в доме.

Братья Дмитрий и Михаил уже позавтракали, запрягли лошадей и теперь надевали дохи, собираясь ехать за дровами. Вместе с ними одевался Иван Кузьмич, чтобы, как обычно, проводить сыновей за ограду.

— Там, ежели попадутся добрые березки, срубите на полозья пары три-четыре, — наказывал он сыновьям, выходя вместе с ними во двор.

«Теперь уже не три-четыре, а пар тридцать-сорок надо полозьев-то», — улыбнувшись, подумал Степан, вспомнив о решении вчерашнего партсобрания об организации в селе колхоза.

На дворе еще было темно, но все взрослые, кроме Степана, были уже на ногах.

В большой русской печке, весело потрескивая, ярко горели сухие лиственничные дрова. Фрося, как только вышли мужчины, погасила лампу, долила самовар, и, положив в него углей, продолжала печь на сковороде лепешки.

Петровна, сидя за прялкой, ногой качала висевшую на медной пружине зыбку с внуком.

Степан слышал, как мимо окон прошуршали сани, как отец, легонько стукнув, закрыл ворота, скрипя по снегу валенками, прошел к крыльцу и принялся отметать выпавший за ночь снег.

Спать Степану уже не хотелось, и он лежал с открытыми глазами, с удовольствием рассматривая с детства знакомую картину домашнего уюта. Всем своим существом ощущал он дружную слаженность своей простой трудовой семьи. Снова все собрались под отчий кров, не стало только всеми любимой бабушки.

«Кабы этот бандит меня не ранил, и бабушка была бы жива», — с глубоким вздохом подумал Степан и, глядя на ярко освещенную красноватым трепетным светом от топившейся печки стену и на широкую, до желта проскобленную лавку, живо представил себе, как любил он в детстве сидеть рано по утрам на этой лавке, тесно прижавшись к бабушке, без конца слушая ее рассказы о войне, о злых, кровожадных японцах и о добрых молодцах казаках. Но больше всего любил Степан слушать бабушкины сказки.

И вот чудится ему, что он снова сидит рядом с бабушкой на широкой лавке, смотрит в пылающую ярким пламенем печь. А бабушка ласково гладит его по голове, перебирая пальцами волосы, и, словно ручеек, тихо журчит ее старческий голос.

«…Вышел тот добрый молодец, удалой казак Иванушка, в чистое поле, в широкое раздолье, крикнул, свистнул богатырским посвистом. Слышит, конь бежит, земля дрожит, из ноздрей пламя, из ушей дым валит. Подбежал к Ивану, как вкопанный стал. Клал Ванюшка на коня потнички на потнички, коврички на коврички, сверх ковричков седелышко черкасское о двенадцати подпруг шелку разного, шелку красного, шелку шемахинского. Шелк не рвется, булат не гнется, чистое серебро на грязи не ржавеет…»

Очнулся Степан, когда Иван Кузьмич, хлопнув дверью, вошел в избу.

— Верно говорят: февраль дорогу портит, март поправляет, — громко говорил он, укладывая на край печи рукавицы.— Хороший выпал снежок… Ну, а ты что не встаешь? — обратился он к Степану, заметив, что тот не спит. — Вставай, да завтракать будем, пока колоба горячи.

За завтраком Степан рассказал домашним о том, что вчера вечером на партийном собрании, где был и Лебедев, решили организовать в Раздольной сельхозартель. Это будет второй по счету колхоз на весь громадный приграничный район.

— Сколько лет мечтали об этом, — закончил Степан, — и вот, наконец, — от снов перешли к делу.

— Так ведь это еще не все, — возразил Иван Кузьмич.— Вы-то там решили, а вот как мир взглянет…

— Как бы он ни взглянул, а колхоз у нас будет, — уверенно заявил Степан. — В этом мы не сомневаемся. Ну, вот сам посуди: чтобы колхоз был утвержден и зарегистрирован в районе, нужно не менее шести хозяйств членов-учредителей. А разве мы не наберем шесть хозяйств, желающих работать в колхозе? Одних наших бекетовских, — а они, конечно, все запишутся, — четыре хозяйства. Дальше — Размахнины, Абрам-батареец, Иван Чижик да еще человек пять-шесть из бедноты и из комсомольцев наверняка найдется. Так что хозяйств десять-двенадцать наберем, а для начала и это хорошо.

— Ну ладно, а кого же управителем поставите в артель- то? — степенно разглаживая бороду, спросил Иван Кузьмич.

— Меня наметили.

— Тебя? Вот это здорово! — В голосе отца слышались нотки изумления и досады. — Ведь ты же сказал, что тебя в район назначают.

— Это так, но я согласовал вопрос с секретарем райкома, что если организую колхоз, то остаюсь здесь. Он дал согласие. Правда, предложил и сельсовет принять обратно. Тяжеловато будет, но ничего: у меня теперь будут два заместителя, в сельсовете — Федор, а в колхозе — Абрам. Мое дело правильно руководить. — Степан отодвинул от себя стакан и, ощерив в улыбке белозубый рот, весело подмигнул Фросе: — Дела пойдут! Сегодня же, как рассветет, я пойду принимать от Абрама дела.

— Так, подожди, — удивилась, в свою очередь. Фрося, — к чему же теперь-то принимать? 25-го надо выезжать на курорт. Опять сдавать.

— На курорт? — Степан вышел из-за стола, подошел к Фросе и, положив ей на плечи руки, все также весело улыбаясь, заглянул в ее большие карие глаза. — А вот как, по-твоему, смогу ли я от такого живого, интересного дела разъезжать по курортам, болтаться там целый месяц без всякого дела, а? Вот то-то и есть, Фрося. Ты же понимаешь, что мне там и неделю не прожить. Тоска меня задавит. Так зачем же портить путевку? Пусть лучше по ней кто-нибудь другой съездит, может, человек, более в ней нуждающийся. А меня докуда лечить? Хватит, я и так, можно сказать, выздоровел.

— Значит, и отпуск брать не будешь?

— Нет, отпуск возьму. До лета поработаю хорошенько, на совесть. — Степан отошел к столу и начал скручивать из газеты цигарку. — Отпуск возьму перед сенокосом, и с колхозом на покос! Вот это будет дело. Как подумаю об этом, душа замирает от радости. Вы представьте себе, — радостно улыбаясь и обращаясь то к Фросе, то к родителям, продолжал Степан, — выйдем мы утром пораньше, до завтрака, народу много, весело… Да тут как закипит работа, дух захватит!.. А вечером после работы сколько будет веселья: костер, песни… Эх, Фрося, Фрося, я один такой день ни на какой курорт не сменяю. Тут я хоть душой отдохну за все три года лучше, чем на курорте. Верно, Фрося?

— Верно-то верно, — вздохнула Фрося. — Но вот ты поедешь на сенокос, а мне нельзя. От Кима-то куда уедешь?

— Ничего, Фрося, не горюй, — успокаивал ее Степан, поедешь. Кима заберем с собой. Если отучишь его от груди, оставим с мамашей. Что-нибудь да придумаем.

Совсем рассвело. Степан оделся и ушел в сельсовет. Проводив его, Фрося, переговариваясь с няньчившей внучат Петровной, принялась чистить самовар. Иван Кузьмич примостился около стола с починкой старого валенка. Старик все это утро был сильно не в духе.

Он очень обрадовался, когда узнал, что Степана выдвигают в район, и уже свыкся с мыслью о том, что его Степан, сын простого казака, займет важную должность, будет пользоваться всеобщим уважением, получать большое жалованье. Воображал, как он с Петровной на зависть соседям, да и всей станице, частенько будет наведываться к сыну в гости. И вдруг все полетело прахом. Как же тут не сердиться старику? В довершение обиды, Степан, уже собравшись уходить, на вопрос Петровны о том, как он будет поступать теперь со своей зарплатой в сельсовете — по-прежнему приносить домой или отдавать в артель — ответил, что он коммунист и поступит так, как решит партийная ячейка.

— Так я и знал! — горестно покачав головой, воскликнул Иван Кузьмич, глядя на дверь, куда только что вышел Степан. — Слыхали такой звон: как ему ячейка прикажет! А кто в ней, в ячейке-то? Абрам с Федькой, такие же пустодомы. Конечно, скажут: сдавать надо, паря, в артель. Ясно, им-то что, ни жарко, ни холодно, хоть шкуру с тебя на огород… Придется сходить к Лебедеву, попросить, чтобы хоть он его вразумил. Ведь это что же? Не то что, скажем, обнову или одежу какую завести — без соли насидимся, а чаю и во сне не увидишь… И в кого это чадо такое уродилось, бездомовщина? Вот попомните мое слово, — вздыхая и качая головой, обращался он одновременно и к Фросе и к Петровне, — ежели я умру раньше времени, пропадете вы с ним без меня… Это уж точно… А от должности-то какой отказался! Ну, не дурак ли, а? Другой бы на его месте оберучь поймался за это дело, а ему хоть бы что.

— Ну, что ты, отец, — попробовала уговорить старика Петровна, — может, оно так-то еще лучше. Только бы здоровья ему бог дал… Не в деньгах счастье… А потом, я так поняла, что он вроде и не сам собой, а партия ему так приказывает…

Много ты понимаешь! — Иван Кузьмич бросил в сторону Петровны сердитый взгляд. — Партия, главное дело! А в район-то кто его назначал, по-твоему? Бабушка Саранка? Голова! Его туда, по крайней мере, в самом райкоме назначили! На бюре! То-то и есть… Нет, люди, брат, не по-нашему делают, — обиженно продолжал Иван Кузьмич. — Летось ездили мы с Павлом Филипповичем в Нерчинский Завод. Стоим гам на базаре, около моей телеги, разговариваем. Смотрим, идет служащий. Ближе-то подошел, но, черна-те немочь, да ведь это Игнашка Микиты Нечупоренкова с Горбуновки. Оказывается, он уже счетоводом в Союзмясе служит. Видали?! Правда, это уж должность не такая, как вон Степану предлагали, а все-таки служащий. Пошагивает по базару, брат ты мой, за мое почтение… На голове уж не фуражка по-нашему, а на городской манер — кепка! Выглядывает из-под нее, как кобель из-под телеги. Нас даже смех разобрал. Гачи в роспуск и перфил под мышкой.

— Перфил?! — удивилась Петровна, — это Попов, что-ли? Да ты что, бог с тобой? Как же он тащил его под мышкой- то? Разве уж тот шибко пьяный был?

— Фу ты, господи, до чего же ты беспонятливая! — Иван Кузьмич даже плюнул с досады. — Сумка так кожаная называется. Поняла теперь? Бумаги там разные в нее складывают и все такое, а называют ее по-нонешнему перфил…

— Портфель, папаша, — со смехом поправила Фрося.

— Ну, черт его знает! Разве все эти новые названия упомнишь? Навыдумывали их с три короба… — и, отложив в сторону подшитый валенок и сапожный инструмент, Иван Кузьмич стал собираться во двор кормить скотину.

Когда Фрося взглянула в сторону свекра, он уже надел полушубок, плотно запахнул полы, а подпоясавшись, даже крякнул и несколько раз чуть подпрыгнул на носках, стараясь как можно туже затянуть кушак.

— К чему же это вы, папаша, так туго подпоясываетесь? — пряча улыбку, спросила Фрося.

— Хм… Фрося тоже скажет… — Иван Кузьмич надел шапку, достал из кармана кисет и, набив табаком трубку, cунул его за пазуху. — Что же, я, по-твоему, не человек? Ведь это только в Ивановском подпоясываются абы как. Ичиги и то не по-нашему подвязывают, внизу, на самых лодыжках, кушак замотают мало-мало и ходят, как разваренные… То ли дело, подпояшешься как следует быть, оно и ходить-то вроде легче и все такое… Нет, брат, у нас уж так заведено по казачеству со старинки. Да и на службе к тому учили… Достань-ка уголек.

— А про артель-то какое у вас, папаша, мнение? — щипцами достав из печки уголь и подавая его свекру, полюбопытствовала Фрося. — Или будете возражать?

— Возражать… — прижимая уголек заскорузлым пальцем. Иван Кузьмич раскурил трубку, затем, вынув ее изо рта, не торопясь с ответом, разгладил чубуком усы.— Конечно, мы и одни теперь можем жить неплохо: коней у нас на полный плуг, рабочих рук хватит, семян не хватает — дадут… Хозяйство, можно сказать, середняцкое. Да и артель — кто понимает, дело очень хорошее. А уж Степан в ней порядок наведет. Хоть и никудышный он для домашности, но котелок у него варит здорово… А возражать-то что же, раз дело хорошее, пусть начинают с богом… Я этому не против, в артели, наверное, буду не последним человеком…

Собрание бедноты состоялось вечером в клубе. С докладом о работе кресткома выступил его председатель Афанасий Макаров.

Раздольнинский крестком по праву считался одним из лучших в районе. Был в кресткоме большой запас семенного и продовольственного зерна, из которого оказывали помощь бедноте. За хорошую работу, год назад, на конкурсе, проводимом областной газетой «Забайкальский рабочий», Раздольнинский крестком получил премию — жнейку-самосброску. Но за последнее время работа кресткома значительно ухудшилась, и беднота, выступая в прениях, рассказала много неутешительных фактов.

Не стало прежней трудовой дисциплины, не сумели хорошо организовать молотьбу хлеба, поэтому она тянулась всю зиму. Намолоченный хлеб месяцами лежал непровеянный. Заседания кресткома проводились от случая к случаю.

— Да, и со ссудой тоже… — выступил Ушаков Тимофей. — Выдавали без разбору, абы кому. Намедни дали Сеньке Топоркову два мешка ярицы, а он из нее половину в тот же день пропил. Надо было хоть вызвать его в сельсовет, да постыдить принародно. А у нас ничего, прошло, как будто так н надо…

Степан, записывая в блокноте выступления бедноты, то и дело свертывал папироски-самокрутки, беспрерывно курил, что делал всегда, когда сердился.

Навалясь грудью на край стола, Афанасий сидел, понуря голову и, избегая встречаться взглядом со Степаном, слушал, как расходившиеся бедняки, не особенно стесняясь в выражениях, продолжали «крыть его, почем зря».

— А я так маракую, — выступил вечный бузотер и подкулачник, зять Мамичева, Алексей Шипунов. — Раз такое дело, и совсем надо ликвидировать его, крестком этот самый. Пользы от него, как от быка молока, одна забота, да робь на него лето-летинское. Распустить его, и все! А хлеб, какой там есть, раздать бедноте.

— Кушайте на здоровье, — подсказал сидевший с ним рядом Павел Филиппович. — И как это ты ловко придумал! — продолжал он под дружный смех всего собрания. — Умная у тебя голова, да дураку досталась! Мелешь ни к селу, ни к городу. А вот о чем надо, так не скажешь. Почему насчет жнейки не спросил? Товарищ Макаров, — обратился он к Афанасию, — а где у вас жнейка, премия-то наша?

— Ну где? — буркнул в ответ Макаров, не поднимая головы. — В Луговой стоит.

— До сих пор на пашне? — удивился Степан.

На пашне! — зло усмехнулся Павел. — Кабы на пашне была, так это еще ладно. А то ведь и на пашне ее нет…

Как это нет? А где же она?

— За границей! — выпалил Павел Филиппович. — У Ваньки Ли-Фу под сараем.

— У Ваньки Ли-Фу? — не веря своим ушам, переспросил Степан. — Да что ты говоришь? Как же она туда попала?

— А так… — и тут Павел Филиппович рассказал о том, что брошенная на меже кресткомовской пашни жнейка долгое время стояла там, а осенью, когда встала Аргунь, какие-то жулики увезли ее на китайскую сторону и продали там Ли-Фу. — Я сам ее видел там. Лавруха Кузнецов при мне ее разобрал за пять аршин дрели, смазал и снова собрал. И стоит она теперь у Ли-Фу в заднем сарае, еще и брезентом закрыта… Вот как, не по-нашему, паря…

Тут поднялся такой шум, что последних слов Павла Филипповича уже нельзя было расслышать. Кто хохотал, кто ругался. Многие повскакали со своих мест и, работая локтями, устремились к столу президиума, готовые избить Макарова.

Степан, сдерживая охватившее его бешенство, ходил взад и вперед по сцене, затем подошел к столу и, призывая к порядку, ударил по нему кулаком, отчего на столе подпрыгнула лампа, и если бы Федор Размахнин не схватил ее, она упала бы на пол.

Наконец, шум стал стихать. Степан, выпив целый ковш воды, успокоился и взял слово. Говорил он немного, отчитал и руководителей кресткома, и сельсовета, и ревкомиссию. Он сказал, что за пропажу жнейки на виновных, и в первую очередь на Макарова, дело передаст следственным органам. Так и записали в решении.

—Товарищи! — снова выступил Степан. — Вторым вопросом у нас будет создание в селе коллективного хозяйства — сельхозартели.

Речь об организации колхоза Степан начал издалека. Сначала он подробно обрисовал положение бедноты и середнячества в царское время, рассказал, насколько улучшилась их жизнь при Советской власти, которая много им помогла.

— И все-таки, — продолжал Степан, — положение бедноты остается тяжелым. Вот почему многие бедняки вынуждены идти в батраки, ворочать на чужого дядю…

— Правильно, — сказал кто-то в задних рядах с глубоким вздохом. И это негромко сказанное слово было отчетливо слышно: так было тихо на собрании. Все внимательно слушали.

— И правильно, и неправильно, — ответил Степан на поданную реплику. — Не за то же мы боролись, поливали своею кровью землю, чтобы снова идти к Дмитрию Еремеевичу и, как милости, просить поработать на него. Мы своим трудом создаем благополучие этому мироеду.

— Плачешь, да идешь, — опять послышалось сзади.

Нет, товарищи, довольно гнуть перед богачами спину, хватит. Выход есть. Вот послушайте, что сказал об этом товарищ Сталин на XV партсъезде, — Степан раскрыл небольшую в зеленой корочке книжку и прочитал: — «Где же выход? Выход в переходе мелких и распыленных крестьянских хозяйств в крупные и объединенные хозяйства на основе общественной обработки земли, в переходе на коллективную обработку земли на базе новой высшей техники».

— Правильно, — улыбнувшись, покачал головой Ушаков. — Ведь до чего верно.

— В самом деле, — удивился Иван Кузьмич. — Как будто он у нас жил и всю нашу нужду своими глазами видел.

Затем Степан рассказал, что такое сельхозартель, какую помощь оказывает коллективным хозяйствам государство, и какие выгоды от коллективного труда будет иметь беднота.

— Вот вы вдумайтесь хорошенько, что у вас получается, продолжал Степан. — У нас в поселке 47 хозяйств бедняков единоличников, 34 безлошадных. Половина из них живет в батраках. О тех, у которых две лошади, я уж и не говорю, хотя многие из них живут еще хуже и однолошадников. Сорок таких бедняков живут дома и лето, и зиму. И что получается? Зимой сорок мужиков ездят ежедневно по дрова на сорока подводах, тогда как на это дело нужно всего лишь от силы 13 человек. Значит, 27 мужиков ежедневно работают впустую, бьют баклуши весь год. Выгодно это им? Что может сделать любой из них? Съездит он в лес на одной лошаденке, приедет домой…

— Столкнет кошку, да на печку… — подсказал находчивый на слова Павел Филиппович.

— Правильно! — невольно рассмеялся Степан. — Больше ему и делать нечего. Вот отсюда получается нужда и бедность. А будь у них коллективное хозяйство, тогда из сорока человек в лес поехали бы тринадцать, остальные двадцать семь, если нечего делать дома, пошли бы на сезонные работы. И заработок бы у них был, и государству польза. Или весной, что могут посеять эти сорок хозяйств единоличников? Правда, семян им дадут. Ну, допустим, что они спарятся для посева, наберут тринадцать плугов, считая по три лошади на плуг, значит, на каждый плуг три семьи…

— Один с сошкой, семеро с ложкой, — подсказал Ушаков.

— Верно, Тимофей. Один с сошкой, только не семеро, а человек пятнадцать с ложкой. Ну вот, судите сами, что у них получается даже при хорошем урожае. Ясно, тут не может быть и речи об увеличении посевной площади. И не только сдать государству, а и себя прокормить нечем. Другое дело артель. Тут сразу же, как мы организуемся, составим план: сколько нам посеять хлеба, — а посеять в первый же год мы должны в три раза больше, чем сеяли единолично, — сколько нам нужно накосить сена, приготовить паров, какие возвести постройки. У нас люди впустую работать не будут. Государство нам поможет и семенами, и машинами, и рабочим скотом, потому что наше Советское государство заинтересовано, чтобы хлеб ему поставляли не богачи, а его опора — бедняки и середняки.

— Так вот, товарищи, — продолжал Степан, — давайте теперь обсудим. Создадим мы у себя такое коллективное хозяйство, будем называть его сокращенно колхоз, чтобы вывести из вековой нужды, доказать кулакам, что мы можем обойтись без них, и не только себя, но и рабочий класс кормить будем, чтобы зажить, наконец, по-человечески, в сытости, довольстве и культурно.

После того, как Степан закончил и сел, вытирая платком потное лицо, несколько минут царила тишина.

— Да… — первым нарушил молчание Кирилл Размахнин. — Задал ты нам, Степан Иваныч, задачу…

— Прямо-таки не задача, а целая рыхметика, — поддержал Кирилла чей-то голос.

— Чудно, ей-богу, — заговорил Тимофей Ушаков. — Не было ни гроша, да вдруг алтын! У бедноты и — на тебе, появится скот, машины… Что-то вроде и не верится. Кабы кто другой рассказывал, не Степан Иваныч, не поверил бы ни за что…

Тимофей точно развязал мешок, и как горох посыпались вопросы.

— А как хлеб будут делить?

— А насчет коней как, в общий двор?

— Обману не будет?

— В коммунисты нас не затянут? — допытывался высокий, чубатый Чегодаев Петр, известный в Раздольной пьяница и бабник.

— Брось ты, Петька, чепуху городить!

— А чего же, ведь коллектив, коммуна, ну и, значит, коммунисты. По-моему, так все равно.

— Конечно, по-твоему все равно, что своя баба, что Федосья Липатова…

— Хо-хо-хо!.. Славно ты его, Павел Филиппович, уел!

— И крыть нечем…

— Дурак же ты, Петра! — продолжал Павел Филиппович. — В таком простом деле и разобраться не можешь. То артель, а то коммунистическая партия. Ведь чтобы вступить в нее, так надо, брат, еще рекомендацию иметь. Так вот тебя и запишут туда с бухты-барахты! Голова! Если бы ты и захотел вступить в партию, так тебя не примут.

— А чем я хуже других?

— Да если по бабам бегать, так не хуже, многих за пояс заткнешь. А вот в партии скажут: извини, паря, не примем, в белых, окажут, долго служил…

— Не один я там был, у нас чуть не все.

— Ну так ведь не одного тебя не примут, а многих…

— А так не будет, Степан Иваныч, — спросил Коренев Митрофан, — как лонись с Лукашкой Поляковым? Взял он ссуду в кредитном товариществе и, заместо того, чтобы посеять, половину смолол да съел, а на остатки выменял где-то лисапед. Хотел вывернуться, подрядился почту развозить на лисапеде. Ну и вывернулся из куля в рогожку: и хлеба не посеял, и лисапед в очко проиграл. Получился барыш с накладом… Вот он сидит, помигивает…

— Брось уж ты нести околесицу, — переждав смех, одернул Коренева Павел Филиппович. — Сравнил божий дар с яичницей. Тут же, ты слышал, правление будет всем руководить. Тут, паря, руда на сторону не уйдет, не думай даже…

— Не дело, ребята, затеяли. Позвольте мне сказать, — попросил слово Иван Евдокимович. — Оно, вот как послушаешь, как будто и хорошо получается, даже заманчиво — и робить народом легче, и машины сулят, и все такое… Но ведь надо подумать: давать-то дают, а как с вас поволокут, — где ни бери, да подавай — хоть яловый, да телись… Так что и машинам тогда не возрадуетесь. Вот наплюйте мне потом в глаза, если не верно. Теперь насчет работы. Слыхано ли это чело, чтобы чужие друг другу люди спарились и вместе всю жизнь работали? Да ни за что я этому не поверю! Народ-то ведь неодинаковый: один такой, другой эдакий; один старательный, другой лодырь, третий выпить не дурак. А уж про баб и говорить нечего, без драки тут никак не обойдется…

— Чего там говорить!.. — поддержал оратора чей-то простуженный бас.

— Верно, Иван Евдокимович, совершенно верно…

— Я вот как теперь помню, — продолжал ободренный поддержкой Иван Евдокимович, — сватовья мои все жили дружно, а как переженились и пошло-поехало, сегодня грех, завтра ругань. Пришлось делиться. А на дележке-то что было!.. Скот, коней, хлеб — это все разделили по-хорошему, мирно, но как бабы принялись горшки свои делить — и пошла растатура!.. Марфа с Анисьей чуть не подрались из-за коромысла: и той надо его, и другой… Да ладно тут Тимофей Митрич пригодился, покойник шутник был. «Дайте, — говорит, — я его вам разделю». Отобрал у них коромысло, положил па чурку, раз топором по середине. «Вот вам обеим теперь поровну…» А разве у одних Митревых так было? Да сплошь и рядом. Это у родных братовей, а что же тут будет? Подумать страшно… Так что мой вам совет, ребятушки, не зарьтесь вы на эти машины, а живите, как все добрые люди живут, спокойно. Жить теперь, что напрасно скажешь, не в пример легче стало. А бедноте так особенно: ни царского с нее, ни боярского. Семян надо — весной дадут, какая нужда пристигла — в кресткоме помощь окажут… Ведь нигде же коммун нету из окружности, так и нам ее не к чему затевать…

— Нет, это неправда, — возразил Федор Размахнин. — Коммуна «Искра» в Ерничной второй год существует. А почитай-ка «Забайкальского крестьянина»: уж во многих районах появились колхозы. А работают-то как, любо-дорого! Коммуна «По заветам Ильича» не только плуги и жнейки имеет, но и трактор, и мельницу, и клуб, и радио. Мы про него еще только в газетах читаем, а они каждый день слушают Читу и даже Москву… Так что, если не хотите вы идти в колхоз, дало ваше, а нас не отговаривайте…

— Товарищи! — сняв с головы папаху, выпрямился во весь свой большой рост Абрам-батареец. — Я вот слушаю и думаю: до чего же все-таки мы народ отсталый. Государство о нас заботится, дает нам средства, чтоб обзавестись рабочим скотом, дает машины, семена, дает возможность создать большое хозяйство, зажить по-человечески, из батраков самим стать хозяевами. Так нет, не надо. Дай голому рубаху, говорит — плоха, воротник — большой. Так же и мы. Вместо того, чтобы принять это дело с радостью, начинаем рассуждать, как хлеб делить будем, да о том, что бабы ругаться будут. А с чего же они будут ругаться, спрашивается? Жить мы будем так же по своим домам, только что работать вместе, и все. Колебаться тут нечего, выгода нам явная. Мы, коммунисты, первые записываемся в колхоз и вас призываем последовать за нами. Вступайте, товарищи, не бойтесь. Вон в добрых-то местах люди уже по нескольку лет сошлись, работают, и с каждым годом становятся сильнее, богаче. А потом возьмите во внимание: ведь на худое дело партия нас призывать не будет.

— Чудак же ты, Абрам, ей-богу, — усмехнувшись, покачал головой Иван Кузьмич. — Неужели ты не знаешь, что у нас за народ? Вот ты вспомни-ка: была ли у нас хоть одна организация — крестком там, кооперация и прочее, — чтобы против нее не шли? Всякое новое дело у нас в штыки принимают. Уж на что ликбез дело хорошее — и то ведь были против. Дескать, будут там учиться, парты поломают, а нам их потом ремонтировать… А тебе надо, чтобы против коммуны не шли! Что ты, мил человек! Ведь она кому выгодна, а кому как кость в горле… Если бедняки все войдут в артель, то ведь Платону Перебоеву по дрова-то самому придется ездить, а он уж, однако, и запрягать разучился… Я думаю, что хватит нам из пустого в порожнее переливать. Произвести запись в артель, да и все. Кто понял, запишется, а кому это ярмо не надоело, пусть чертомелит на чужого дядю… А в артель все придем рано или поздно, к этому идет…

— Правильно! — поддержал дядю Семен Христофорович. — Давайте приступим к записи.

— Товарищи! — постучав по столу карандашом, призывая к порядку, заговорил Степан. — Есть предложение перейти к записи желающих вступить в члены сельхозартели, куда уже записались:

Бекетов Степан Иванович, его отец Иван Кузьмич и вся семья.

Размахнин Федор Михайлович. Кирилл воздержался, хочет подумать.

Михалев Абрам Васильевич.

Бекетов Семен Христофорович.

Бекетов Иван Кузьмич, Малый.

Бекетов Михаил Кузьмич.

Якимов Терентий.

Кто следующий, товарищи?

— Меня запиши, Степан Иванович, — поднялся с места Ушаков Тимофей.

— И меня по пути, Ларионова Андрея Фомича.

— Я, Вдовин Илья Яковлевич.

— Молодец, дядя Илья! — радостно воскликнул Степан.— Рядом с тобой записываю Полякова Ивана. От него есть заявление. Он теперь, правда, учится, но вот окончит ШКМ{25}, пошлем его учиться на агронома. Свой у нас агроном будет, из батраков. Кто следующий?

— Ну что, Павел Филиппович, — усмехнулся Чегодаев, — других агитировал, а сам-то что не записался? На языке-то, брат, как на музыке…

— Ничего не на музыке… Но ведь мне же надо еще с зятем посоветоваться.

— То-то, а зять не согласится, и ты не пойдешь.

— Кто, я не пойду?

— Нет, вы…

— Пиши меня, Степан Иваныч, — грозно выкрикнул Павел Филиппович и, с победоносным видом взглянув на Чегодаева, добавил: — Думаешь, и верно буду зятя спрашивать? Эх ты, трепло! У меня, брат, свой ум — царь в голове!

Шумно разговаривая и на ходу продолжая обсуждать столь необычное и новое для всех событие — создание колхоза, раздольнинская беднота расходилась с собрания по домам. Во все стороны села повалили толпы народа вначале густые, но чем дальше, тем больше редеющие. Среди расходившихся немало было и верховых всадников, особенно из тех, что жили далеко от клуба.

Вскоре то тут, то там залаяли собаки. В окнах избушек замелькали огни, заскрипели, захлопали ворота. Слышно было, как заходящие в свою усадьбу хозяева окликали собак, покрикивали на лошадей, добавляя им сена, стучали в окна и двери, нередко крепким словцом награждая заспавшихся домочадцев.

А кое-где у ворот виднелись кучки людей, все еще продолжающих разговаривать. Сквозь говор доносились смех, кашель; красными точками вспыхивали цыгарки.

Афанасий Макаров шел один.

«Проворонил жнейку, — думал он, мысленно ругая себя за допущенную им бесхозяйственность в кресткоме, — а вот теперь и отдувайся… Из комсомола выгонят, сдадут под суд и… прощай, Варя, навсегда… Ну, что же теперь делать, что делать?!» — горестно восклицал он про себя, стараясь, найти какой-либо выход из создавшегося положения. Он придумывал десятки разных вариантов возвращения похищенной жнейки или приобретения новой. Тут же отвергал их, придумывал новые, такие же неудачные. Пытался успокоиться, доказать самому себе, что, может быть, не так-то ужи страшно… Но успокоиться не мог. Не в меру услужливое воображение рисовало ему мрачные картины будущего. То представлялось ему собрание, на котором его будут исключать из комсомола, суровые лица его бывших товарищей, Степана, Федора, и их гневные, обвиняющие речи. Затем суд, арест…

Но больше всего вспоминалась Афоне Варя Пичуева. Он часто провожал ее с вечорок и, с каждым днем привязываясь к ней все больше и больше, стал с прохладцей относиться к комсомолу, к общественной работе, к кресткому. Поэтому и допустил такую халатность. Упреки комсомольцев, выговоры Федора на него почти не действовали. Обещая исправиться, нажать на работу, он, как только подходил вечер, снова мчался к заветному дому, чтобы там, на скамеечке между двух берез, ждать прихода любимой девушки.

Варя долгое время относилась к нему равнодушно. Но вот с осени прошлого года Афоня увидел, что сердце любушки покорено его любовью. А с месяц тому назад он уже осмелился заговорить с ней о женитьбе. Варя хоть и не дала согласия, но и не отказала, обещав сначала хорошенько подумать. И теперь Афоня ходил радостный и уверенный в скорой женитьбе на Варе.

То, что придется венчаться в церкви, что за это могут исключить из комсомола, его уже не страшило. Ради Вари он готов был на все. А мысль о том, что придется войти к тестю в дом на правах сына и стать богачом, даже льстила ему. Но вот теперь…

— Афонька! — окликнули его от ворот Мамичевой избы.

— Я! — обернувшись на оклик, отозвался Афоня и, узнав Шипунова, подошел к нему. — Чего тебе, Алексей?

— Вот тоже чудак! — кашлянул Шипунов. — Ничего мне не надо… Закуривай… — и, протянув Афоне кисет с табаком, продолжал: — Ну, так засыпался, Афонюшка, со жнейкой? Значит, дело твое табак. Засудит тебя Бекетов, от него добра не жди… Я-то уж его знаю. Тесть-то мой из-за него пострадал.

— Он-то при чем?; — уныло ответил Афоня, свертывая папироску. — Сам виноват…

— Да, брат… — в голосе Шипунова слышались нотки сочувствия. — Тут если уши развесишь, так тюрьмы не минуешь. Ну, а все-таки что-нибудь думаешь делать-то?

— А что теперь делать? Вот разве сухарей подсушить мешок, — невесело пошутил Афоня, — больше и делать нечего…

— Слушай-ка, Афоня… — Шипунов прокашлялся и, понизив голос, спросил: — Ты, говорят, на Василия Пичуева девке женишься, верно? Так какого же ты чёрта голову-то весишь? Чудак, ей-богу! От такой красавицы-бабы, да вон от какого капитала идти в тюрьму? Да ведь над тобой курицы смеяться будут!.. Не пожалей пару быков, — и жнейка завтра же будет у тебя в ограде. Как сделать? Очень просто: взять и привезти от Ли-Фу жнейку обратно.

— Ерунда… — разочарованно протянул Афоня. — Кабы не собаки, так можно было… Я уж об этом думал. Но ведь у него цепники-то, сам знаешь, какие… Нет, тут ничего не выйдет…

— Не выйдет, говоришь? А если выйдет, пару быков отдашь? Ну, конечно, после свадьбы. А пока напишешь мне расписку на двести рублей и заверишь ее кресткомовской печатью. Договорились? Ну?! Завтра к ночи готовься, поедем за жнейкой.

— Ну, а как же все-таки с собаками-то сделаешься? — допытывался заметно повеселевший Афоня.

— А так. Ты слыхал, что Чегодаев двух волков капканом поймал? Шкуры он еще не продал. Ты сегодня же сходи к нему и договорись, чтобы завтра везти их ночью к Ли-Фу, продавать. И вот подумай-ка, как заявится он со шкурами к Ли-Фу, какой тут лай подымут собаки, а мы в это время подъедем с заполья к сараю, где стоит жнейка, и все в порядке… Понял?

— А ведь верно, Алеха! — воскликнул обрадованный Макаров.

— А ты думал нет… Только ты смотри, об этом никому ни гу-гу, особенно комсомольцам… Ну, ладно, крой к Чегодаеву.

Когда Макаров зашагал в обратную сторону, направляясь к избе Чегодаева, Шипунов довольно рассмеялся.

— Парочка бычков наклевывается…— ликовал он, — а самое главное — выполнил наказ Мирона Акимыча, своего человека заимел в комсомоле. Конечно, его потом выпрут оттуда, ну, а пока есть, там видно будет…

Чегодаева дома не оказалось. Плюнув с досады, Макаров постоял около окна и, чертыхаясь, побрел из ограды, надеясь встретить его где-нибудь на улице.

Против избы Абрама-батарейца, где горел в это время огонек, Афоня остановился. Из избы доносились голоса разговаривающих людей, в ограде нетерпеливо переступал с ноги на ногу привязанный к столбу конь игреней масти.

— А ведь это Чегодаев сидит у Абрама, конь-то его! — войдя в ограду и узнав чегодаевского коня, обрадовался Афоня. — Нашел-таки…

Петр Чегодаев, как и многие из бедняков станицы Раздольной, всю свою молодость, вплоть до военной службы, провел в батраках, зарабатывая себе обмундирование и строевую лошадь. Уже при Советской власти Чегодаев обзавелся своим хозяйством и теперь, по старинному казачьему обычаю, не любил ходить пешком. Всюду — в сельсовет, на собрание, в гости и далее на соседней со своей усадьбой улице появлялся он не иначе, как верхом на своем игреньке.

Миновав сенную дверь, Афоня подошел к окну и, оттаяв дыханьем в заиндевевшем стекле небольшой кружок, заглянул в избу.,

Вокруг небольшого стола сидели: Абрам, рядом с ним круглолицый, светлорусый, с подкрученными по-вахмистерски усами Лаврентий Кислицын, напротив них Петр Чегодаев и Митрофан Коренев.

Ближе всех, спиной к столу, по-видимому, не принимая участия в споре, сидел Патрушов Никита. В одной руке он держал раскупоренный банчок{26} со спиртом и, разливая его по бутылкам, разбавлял водой.

Сердитая спросонья, по самые глаза повязанная пестрым платком, жена Абрама, Дарья, зевая и бормоча себе что-то под нос, принесла из сеней полную тарелку мерзлой квашеной капусты и поставила ее на стол рядом с горкой крупно нарезанных ломтей ржаного хлеба. Затем, бросив в сторону Абрама гневный взгляд, отошла к кровати и, не раздеваясь, легла на нее, с головой укрывшись потрепанным ватным одеялом.

— Нет, ты подожди, Абрам, дай мне оказать… — донесся до Макарова хриплый голос Коренева. — Как это можно все время вместе работать? Ну вот, к примеру, я бы привел в коммуну трех коней, а вон Микита — одну, да и та на ладан дышит… Разве мне не обидно будет? Да ведь и робить-то будем по-разному: я буду стараться от желанья сердца, а другой — так себе, шаляй-валяй… А как хлеб делить, скажет: мне такой же пай давайте, как и другим прочим… Да тут греха у вас осенью будет столько, что не рады будете и коммуне вашей…

— Нет, Абрамка, — мотал чубатой головой Чегодаев, — ты мне не доказывай… Боязно, паря… Всю жизнь я батрачил, теперь стал в люди выходить. А коммуна-то, кто ее знает… Посадишь туда коняшек, а обратно-то и узды не получишь… И что же, опять в батраки? Нет, я уж погожу…

— Дурак же ты, Петька!

— Нет, ты послушай…

— Подожди, Лавруха, я разъясню. Ну вот, к примеру, я…

Макаров понял, что разговор идет о колхозе и, постояв еще немного, решил зайти в дом.

— Афоня! — обернувшись на стук двери, искренне обрадовался Никита. — Ну, брат, нюх у тебя, как у Абрамовой Лютры: по следу разыскал.

— Да нет, — отмахнулся Макаров, — по делу я к Чегодаеву. Мне, брат, не до гулянки…

— По делу? — удивился Никита. — Насчет коммуны? Успеешь, садись.

Ухватив Макарова за рукав и усадив его рядом с собой. Никита протянул ему полный стакан водки.

— Пей! Раз попал под веселую руку, поддержи компанию. А о коммуне потом. Видишь, Абрам разошелся. А по-моему, незачем им и доказывать. Не идут — не надо. Я вот помалкиваю, а в коммуну запишусь, ей-богу, запишусь. Афонька, вот увидишь… — и, обращаясь ко всем с поднятым стаканом, громко воскликнул: —Хватит! Ну вас к чёрту! Лучше выпьем за здравие коммуны!.. Ну, давайте, Абрам! Да брось ты их уговаривать, как маленьких!

— Погоди, Никита, — рукой отстраняя стакан, не унимался Абрам, — дай сказать…

— Потом, — не отставал Никита, — все равно ты им ничего не докажешь. Разве уговоришь вот хоть бы Митроху? Что ты, и не думай! Если он в коммуну запишется, так Аргунь-то обратно потечет…

— Брось ты, Микитка…

— А что, не верно? В кооперацию-то тебя как агитировали? Степан Иваныч язык, однако, смозолил, пока тебе доказал… А уж в коммуну-то тебя на вожжах не утянешь…

— А сам-то ты тоже горе мамино…

— Что сам? Думаешь, по-твоему? Завтра вот пойду и запишусь…

— Посмотрим…

— Правду говоришь, Микита? — удивился Абрам.

— А ты что думал, нарочно? Я ведь, паря, человек компанейский, люблю на людях быть. Мне еще тогда поглянулось, как народный дом строили воскресником… Машины нам дадут, закипит работа… Пусть Митроха ковыряется на своей Пеганухе…

— Правильно! Молодец, Микита! — хлопнул его по плечу Абрам, — ради такого дела и выпить не грех…

Подняв наполненный водкой стакан, широко улыбаясь, Абрам весело провозгласил:

— За коммуну, товарищи, за социализм! — и, чокнувшись со всеми, первый выпил свой стакан до дна.

— За нового коммуниста, товарища Микиту! — в тон Абраму подсказал Никита.

— Вообще-то оно, ребята, дело неплохое, — выпив и закусив капустой, заговорил Кислицын. — Я бы тоже не отстал, но баба у меня — такая язва, никак ее не уговоришь… Вот больше из-за нее и не вступаю.

— А ну вас!.. — махнул рукой Абрам, — одного баба не пускает, другой сам не знает, почему не мычит, не телится. Петро банды боится, дескать, как нагрянут они из-за границы, что тогда?.. Беда… шипишку отправят караулить.

— Я банды боюсь? — взъелся Чегодаев. — Ничего подобного, просто хочу поработать в своем хозяйстве, посмотреть, что у вас получится. Ну, а ладно дело пойдет, то и я не прочь… Ты, Абрам, на меня не нападай. Вон Афонькя-то комсомолец, да и то не записался…

— Тоже сравнил!.. — обиделся Макаров. — Кабы я один был, другое дело, а то еще отца надо агитировать, так же вот, как тебя…

— Товарищи! — размахивая пустым банчком, взывал Никита. — В бутылках пересохло. Как по-вашему, маловато? Собирайте деньги, я сейчас на Петрухином игреньке к Бакарихе слетаю. Где полушубок-то? Я, брат, мигом, не успеет девушка косы расплести…

А хмель брал свое. И когда Никита вернулся от Бакарихи с новым банчком спирта, гуляющие разошлись по-настоящему. Лаврентий, подкрутив усы и повернувшись спиной к столу, наигрывал плясовую.

Ах вы, сени, мои сени,

Сени новые мои,

Сени новые, кленовые,

Осиновы, гнилы… —

пел он, постукивая в такт песни тремя деревянными ложками.

Выходила молода

За новые ворота,

За новые, кленовые.

За решетчатые… —

вторил ему Афоня, поколачивая кулаком в печную заслонку.

Под эту немудрую музыку раскрасневшийся Чегодаев плясал, выбивая ногами чечетку.

Казак молодой,

Под ним конь вороной,

Под ним конь вороной,

Весь набор золотой… —

подпевал он и, хлопнув себя ладонями по груди, затылку, коленям и подошвам ичигов, пустился в присядку.

А в это время Никита, приняв на себя роль хозяина, наполнил вином стаканы, принес из сеней новую порцию капусты. В шкафу нашлась последняя коврига хозяйского хлеба, которую Никита изрезал на ломти и поставил на стол.

Только Абрам, обняв левой рукой Коренева, в правой держа вилку и чертя ею по столу, доказывал Митрофану выгоды коллективного труда.

ГЛАВА XXXI

На второй день после собрания бедноты в сельсовете с раннего утра закипела работа. Все столы были густо облеплены народом. В переднем углу, около стола секретаря, где примостился и кладовщик общественного амбара, шла обычная текущая работа сельсовета, туда то и дело вызывали недоимщиков по семфонду. Ближе к двери, за небольшим столом, писали и щелкали на счетах члены ревизионной комиссии кресткома.

За большим столом, окруженный коммунарами — так окрестил Федор Размахнин новых колхозников — сидел Степан. На организационном собрании сельхозартели его выбрали председателем правления и вынесли постановление просить районные организации освободить его от работы в сельсовете.

Чем дальше, тем многолюднее становилось в помещении, а двери поминутно хлопали, впуская все новых и новых посетителей. Каждому, особенно беднякам, хотелось придвинуться ближе к столу, где сидел Степан с колхозниками. А если это не удавалось, то поднимались на носки, вытягивали шеи и, шикая друг на друга, стараясь соблюдать тишину, внимательно прислушивались к тому, что обсуждали колхозники. Поэтому в сельсовете, несмотря на многолюдство, было сравнительно тихо.

— Да не толкайтесь вы… Что за народ! — раздавался у порога громкий голос Федора Размахнина. Степан поручил ему составить посевные списки путем опроса граждан. Не найдя нигде стола и места, он поставил возле стены табуретку и, стоя перед ней на одном колене, выполнял поручение Степана.

— Да ты хоть не кричи, Федя, — жалобно упрашивал кто-то, — дай послушать нам…

— Ну, иди ближе к столу, да и слушай.

— Куда же там пройдешь? Смотри, набилось-то, как сельдей в бочке.

Колхозники обсуждали план посева и летних полевых работ. Посев они наметили увеличить в четыре раза по сравнению с тем, что сеяли в прошлом году единолично. Но когда подсчитали, сколько нужно будет пашен, пришлось намеченную цифру сократить — не хватало приготовленной под посев земли. Зато план вспашки паров и залежей увеличили в несколько раз. Пахать новые пашни из залежей намечали в таких неслыханно-больших размерах — пять, шесть и даже десять десятин, что и колхозники и стоявшие около стола бедняки-единоличники только ахали и, смущенно и недоверчиво улыбаясь, чесали у себя в затылках.

— Вот это пашенка будет! — говорил Митрофан Коренев своему соседу, Лаврентию Кислицыну. — Не наше горе…

— Конечно, им теперь так и надо, чего они будут кружить на этой мелочи? — так же тихо отвечал Кислицын и уже громко предложил, обращаясь к Степану: — Степан Иваныч, там вот, на Усть-Поповой, где вы залежь-то хотите пахать, моя пашня есть, полдесятины, так пашите уж заодно и ее. У вас там будет полоса-а-а, — протянул он, — во всю елань… — и, оглянувшись, понизив голос, добавил: — А там, чуть подальше, Митрия Еремеича хорошие три пашни, в них-то больше трех десятин будет. Вот бы вам их приголубить…

— За пашню спасибо, Лаврентий Андреич, — ответил Степан и громко, чтобы все слышали, продолжал: — Должен вам сообщить, товарищи, что я уже договорился с райземотделом по телефону, — пади Попову, Луговую, Кривую, Волчью и Казачью елань выделяют нам, колхозу. Пахать на этих еланях пары и залежи будем только мы, колхоз. Бедноте — единоличникам взамен их пашен мы отдадим свои в других местах. А с богачами, кулаками даже и разговаривать не будем, заберем безо всяких…

Одобрительный шепот пронесся по толпе, но в то же время у стены на скамье кто-то сердито крякнул, крепко выругался. В образовавшийся просвет перед Степаном мелькнула черная, широкая, как веник, борода и перекошенное злобой лицо богача Дмитрия Еремеевича; рядом с ним на лавке сидел рыжебородый Голютин Тимофей.

«И эти тут… прилезли…» — подумал Степан и продолжал:

— Иначе нам нельзя, товарищи! Хозяйство у нас будет крупное и пашни должны быть большие. Эта мелочь и чересполосица — для нас большой вред. Вот нынче мы могли бы посеять в четыре раза больше прошлогоднего, нам дадут и семян, и машины какие нужно, и ссуду на обзаведение рабочим скотом. Но сеять не на чем, сами видите, пашен мало. Все они мелкие, да еще и разбросаны по всем еланям. А к будущему году мы должны подготовиться так, чтобы посеять раза в три больше нынешнего.

— Ого-го!.. — понеслось опять по толпе.

В дальнейшем, — продолжал Степан, — мы будем применять на пашнях удобрения, правильные севообороты. Нынче нам будет особенно трудно, потому что ничего еще нет. Даже заимки своей нет. Я думаю, что первую нашу заимку мы оборудуем в Кривой, у верхнего ключа.

— А ежели на Усть-Поповой? — предложил дядя Миша.

— Нет, дядя Миша, — поддержал Степана Павел Филиппович, — в Кривой лучше, а в Поповой просто стан оборудуем.

Но там тоже надо, — вставил свое слово Семен Христофорович, — и дворы, и гумно.

Колхозники, радуясь предстоящей коллективной работе, наперебой вносили свои предложения и поправки к намеченному плану.

Ничего у них не выйдет, — говорил Дмитрий Еремеевич вполголоса, обращаясь к Голютину. — Наберут ссуды, может быть, и машины, поковеркают все, переломают и разбегутся кто куда.

— Что там говорить… — соглашался с ним Голютин. — Родные братья вместе ужиться не могут, а тут собрались со всего поселка, чалый да драный, а тоже рассуждают, как путные, планы составляют…

А что разбегутся, так это уж факт, злорадствовал Дмитрий. — Зоргольская-то коммуна вон какая была, славилась, а уж давно все разбежались… Жалко только пашни, изгадят сволочи… У меня как раз много пашни в Кривой и в Поповой… А ты, Ефимушка, не записался в коммуну-то? — обратился он к только что вошедшему невзрачного вида подслеповатому бедняку Филатову.

— Нет, Митрий Еремеич, ну ее к богу…

— Пошто же?

— Буду уж как-нибудь один ковыряться, али припарюсь к доброму человеку.

— Правильно, Ефим, правильно! Тут ты хоть и мало посеешь, да все будет твое. А в случае какой нужды, так тебя всякий выручит. Ко мне приди, и я не откажу…

До самого вечера, забыв и про обед и про все на свете, обсуждали колхозники свои планы, а толпа вокруг не убывала.

Перед вечером к столу протискался Никита Патрушев. Смущенно улыбаясь, он протянул Степану бумажку.

— Что это у тебя? — спросил Степан.

— Читай, там написано.

А! — улыбнулся Степан. — Надумал значит. Павел Филиппович, запиши-ка в список Патрушова Никиту Васильевича.

— Пиши уж, кстати, и меня, — проговорил стоявший недалеко от стола Кирилл Размахнин. — Что же мы порознь-то с Федором будем?..

По домам расходились ночью. Когда вышли из сельсовета, на дворе густыми хлопьями валил снег.

— Эх, Афоня, погодка-то какая, красота! — говорил Макарову дорогой Шипунов. — Пусть идет, это нам на руку. Да и ветерок начинает подувать…

— Пурга будет, так совсем хорошо, — согласился Макаров.

— Ты, Афоня, крой сейчас прямиком к Чегодаеву, запрягите его кобылу. А я тоже соберусь и к вам подъеду.

— Ладно, — ответил Макаров, — не забудь только захватить топор и лом.

ГЛАВА XXXII

С давних пор казаки безлесных пограничных станиц привыкли пользоваться сенокосами и лесными угодьями за границей, выплачивая китайцам за аренду этих угодий большие деньги.

В широких падях и долинах Трехречья (так назывался этот уголок Маньчжурии по имени трех рек — Хаул, Дербул и Ган) китайского населения почти не было. Только на самом берегу Аргуни против каждого русского поселка были небольшие поселения и лавки-бакалейки китайских купцов.

Переход границы был свободный и до и после революции, с тою лишь разницей, что теперь на право перехода границы нужно было иметь пропуска, которые выдавали пограничные власти.

Бойко шла торговля у китайских купцов. Сбывая русскому населению, хотя и плохого качества, но дешевые китайские товары, главным образом спирт, ханшин, мануфактуру и все необходимое в хозяйстве, китайские купцы охотно торговали в долг, особенно водкой. Это давало им возможность не только обвешивать и обсчитывать, но и приписывать, искусственно увеличивая долги своих пьяных клиентов.

Ночь выдалась особенно темная. Снег валил, не переставая. Ветерок все более усиливался. Начиналась пурга.

Такая погода была как нельзя более кстати для планов Макарова, Шипунова и Чегодаева. Они не замедлили ею воспользоваться.

Впереди на паре лошадей, запряженных в широкие розвальни, ехали Шипунов и Макаров. Сзади, на запряженной в простые сани лошаденке, ехал Чегодаев. На привязанных к саням досках лежали у него две волчьи шкуры и покрытая мешком ободранная волчья туша.

— Собаки на нее шибче будут лаять, — сказал Чегодаев Макарову, укладывая тушу на сани. — Может, еще и обману китайцев на банчок спирту, а нет, так сброшу на Аргуни, когда поеду обратно. Все равно ее вывозить надо…

Тихо, никем не замеченные, они переехали Аргунь, остановились под крутым яром правого берега и, переговорив между собой, разъехались в разные стороны. Чегодаев поехал прямо в бакалейку Ли-Фу, а Шипунов с Макаровым дальше, вверх по Аргуни. Отъехав по широкой, занесенной снегом дороге километра полтора, они свернули в сторону, остановились и, спрятав сани в кустах, верхом помчались к китайским бакалейкам, подъезжая к ним с тыла, с китайской стороны.

В ограде Ли-Фу яростным лаем заливались собаки. Сквозь шум и завывание пурги обрывками доносился голос Чегодаева и говор китайца. Где-то недалеко на крыше трескуче хлопала оторванная ветром доска.

Под прикрытием ночной темноты и воя пурги новые друзья через огороды подъехали к сараю, где стояла злополучная жнейка, спрыгнули с коней и, привязав их к забору, принялись разбирать дощатую стену сарая.

Подъехав к воротам ограды бакалейки, Чегодаев слез с саней и постучал. В ответ на стук сначала залаяла собака, за ней вторая, потом скрипнула калитка. К воротам подошел китаец.

— Хито сытучи?

— Открывай, Михайло! Это я, Петро Чегодаев.

— A-а… Чиво тебе? Ходи.

— Ну, известно, зачем, — торговаться…

— Позалуста, позалуста, — заулыбался, открывая ворота, китаец. — Чиво вези, пышыница?

— Какая тебе пшеница!.. Волков привез, шкуры волчьи, две. Лянга{27} штука. Да еще и волка ободранного…

— Это чиво, Петлуха, мяса балана?

— Ну, буду я с бараном пачкаться! — кричал Петр, стараясь перекричать отчаянный лай собак и вой ветра. — Это, паря, волк. Да, да, чистеющий волк…

— Волка? — недоумевал китаец. — Это пошыто волка? Куда ево таскай?

— Продавать привез! — кричал Чегодаев. — Собак кормить, шибко злы будут… Я дорого не возьму. Два банчка спирту, да и черт с тобой… Владей Фадей кривой кобылой… Ну, ладно, пошли в бакалею, там договоримся. А волк пусть полежит. Собаки? Пусть лают, на то они и собаки… — И, захватив шкуры, Чегодаев в сопровождении китайца зашел в лавку.

За прилавком ярко освещенного магазина в синем шелковом халате, без косы, подстриженный под польку, сидел сам хозяин Ли-Фу и перелистывал исписанную столбиками причудливых иероглифов объемистую тетрадь. Он быстро щелкал на китайских счетах, имеющих по семь костяшек, разделенных посредине палочкой. Через раскрытые двери из соседней комнаты доносились звон посуды, гортанный говор китайцев и пьяные выкрики контрабандистов.

Чегодаев окинул взглядом привычную обстановку: длинные полки, до самого потолка заложенные кусками черной, синей и коричневой дрели, пестрой сарпинки и цветастого ситца, полки с галантереей и парфюмерией и, наконец, полки, заставленные множеством бутылок с красными, синими и серебристыми головками. Нижняя полка винного отдела была густо заставлена литровыми, запаянными сверху, жестяными банчками со спиртом. Под полками на полу стояли бочка, бочонки и банчки с разведенным водой спиртом и китайской водкой «ханшином».

Предвкушая удовольствие предстоящей выпивки, Петр разгладил усы, потянул в себя носом пропитанный запахом вина и жареного лука воздух, самодовольно крякнул и, подойдя к прилавку, положил на него шкуры.

— Здорово, Иван!

— Дласте, дласте, — приветливо заулыбался Ли-Фу и, отодвинув от себя счеты, подошел к шкурам.

— Кули, Пепла, — вежливо предложил он, кладя перед Чегодаевым пачку сигарет и коробку спичек. Затем на прилавке появились бутылка белой водки, тарелка с китайскими, печеными на пару, пампушками, бобы и раскупоренная банка сардин.

— Позалуста, — все так же вежливо улыбаясь, приглашал Ли-Фу, доверху наливая водкой стакан, — кушайте, позалуста…

— Добро, паря Иван, у тебя вино… — выпив и закусывая пампушками, похвалил Петр, — так сразу в голову и бьет…

— Это моя вино шипако лучче, — улыбался китаец, наливая второй стакан, — кушайте…

— Да ты что, сдурел? Я еще с этого опомниться не могу. Нет, паря, сначала порядимся. А то ты меня, пьяного-то, живо объегоришь. Я тебя знаю…

— Сколько тебе хочу? — не переставая улыбаться, гладил рукой Ли-Фу густой волчий мех.

— Да сколько? — поскреб Петр в затылке. — По двадцать пять-то уж надо, полсотни за обе шкуры…

— Тибе чи, во, Петла, сдулела? Это волка шипако пылохой… маленкой…

— Я тебе, тварине, дам плохой… — заплетающимся языком лепетал Петр. — Шкуры первый сорт! Это уж я тебе так, по дружбе, отдаю за пятьдесят. Полсотни не дашь — к Теплякову понесу. А ну-ка, прикинь, сколько я тебе должен?

— Позалуста… — и, достав с полки тетрадь, Ли-Фу быстро защелкал на счетах. — Это двадцать один лубли солога копега…

— Да ты, Ванька, в уме? Давно ли мы с тобой подсчитывали, было девять с полтиной? А тут уж, на тебе, 21 рубль 40 копеек! Здорово, паря! Откуда же это напрело? После того, кажись, я ничего не брал…

— Как ни блала? — и тут Ли-Фу, щелкая на счетах, начал подсчитывать чегодаевские долги. — Эта сыпилта солога копега, вино двадцать копега, сыпилта солога копега, бобы десять копега…

— Да ладно, ну тебя к чёрту!.. — все более пьянея, ругался Петр. — Хватай уж ты, подавись… Понаписал там что было, и чего не было… Да я разве упомню? Покажи мне что-нибудь бабе на платье…

Домой Чегодаев приехал лежа поперек саней. Под боком у него, в мешке, рядом с ободранным волком, которого он хотел сбросить на Аргуни, да так и забыл это сделать, лежало десять аршин сарпинки, шесть аршин дрели и два банчка спирта, а в кисете с табаком десять рублей наличными.

О чем задумался, служивый,

О чем горюешь, удалой.

Иль служба-матка надоела,

Иль заболел твой добрый конь? —

орал Петр во всю глотку, подъезжая к дому. Когда кобыла, войдя в ограду, остановилась, он хотел было встать, но, почувствовав в ногах большую усталость, решил отдохнуть немного. Шапка оказалась потерянной. Засунув руки в рукава дохи, он улегся на сани и положил голову на волчью тушу.

К счастью для Петра его Марфа еще не спала, дожидаясь мужа у окна. Накинув на плечи куртку, она вышла в ограду, растормошила Петра, усадила его на сани, затем, выломав из ограды палку, по старой привычке принялась возить ею по бакам мужа.

— Тихонько, тихонько! — упрашивал Чегодаев, думая, что это Марфа выбивает из его дохи снег. — Да из головы-то хоть не выколачивай… Шапка? Да я почем знаю, где она? Я ведь ее не пас…

Проводив Макарова с жнейкой до берега Аргуни, Шипунов пешком вернулся к китайским лавкам и, миновав их, подошел к высокому, крытому тесом дому с вывеской «Тепляков».

В лавку Шипунов не пошел, а, пройдя вдоль высокого забора, постучал в крытые тесом ворота.

— Кто там? — окликнул из-за ворот грубый голос.

— К Мирону Якимовичу, — ответил негромко Шипунов.

Глухо, как в бочку, залаяла собака, за воротами послышался скрип шагов по снегу.

— Кто такой? — совсем близко услышал Шипунов тот же голос.

— Скажи хозяину, пшеницу привезли с Газимуру, — условленным паролем ответил Шипунов, — да поживее!

Сторож, вернувшись от хозяина, открыл калитку.

В прихожей Шипунова встретила толстая краснощекая девица-горничная. Пока Шипунов отряхивал с шапки снег, она обмела ему спину веником, предложила снять шубу и обмести снег с унтов и только тогда провела его в большую, ярко освещенную комнату. В ней за круглым дубовым столом сидели двое.

Первый — грузный, пожилой человек с бритым, багровым лицом, оканчивающимся двойным подбородком, с пепельными коротко остриженными волосами. Зло и настороженно смотрели его маленькие серые глазки. Это был сам хозяин, Мирон Тепляков.

Второй — черноволосый, с орлиным носом и черными блестящими глазами — был совершенно не знаком Шипунову.

— Садись! — хрипловатым баском сказал хозяин, глазами указывая на стул и, повернувшись к черноволосому, добавил — Наш казак из Раздольной — Шипунов, зять Мамичева.

Черноволосый молча кивнул головой.

— Ну, что нового? — обратился к Шипунову хозяин, — рассказывай.

Шипунов подробно рассказал о том, как в Раздольной организовали колхоз, кто в него вошел. Рассказал и о том, как он с Макаровым увез жнейку.

Пока Тепляков расспрашивал Шипунова о том, как казаки относятся к колхозу, какие идут о нем разговоры, черноволосый, которого Тепляков назвал Евгением Борисовичем, молчал. Только когда Шипунов рассказал, как он выступал против колхоза, Евгений Борисович отрицательно покачал головой.

И он и Тепляков долго наставляли Шипунова тому, что он должен делать, как должен вести себя.

***

Степан заканчивал свою работу, собираясь уезжать в район. Все дни с раннего утра до поздней ночи он находился в сельсовете. Обедать домой не ходил, а, попив чаю, который кипятил для него на плите десятник, снова принимался за работу.

— Степан Иваныч, — обратился к нему Федор, — пойдем к нам обедать. Дел у нас сегодня немного… Дома баню топят. Пообедаем, в бане попаримся…

— Попариться? — Степан оторвался от бумаг, вспомнил, что давно уже не мылся, с удовольствием представил себе жарко натопленную баню, хорошо распаренный веник и решительно сказал: — Идем…

Случай со жнейкой не давал Степану покоя. Все шло хорошо: и отчет кресткома провел, и кандидатов в состав нового кресткома наметили — активистов из бедноты и батраков, — и колхоз организовали… Но эта жнейка испортила все. Не выходила она из головы и теперь, когда шагали они с Федором по улице с наметенными на ней вчерашней пургой большими сугробами снега.

День после пурги был ясный, солнечный. С крыш, образуя ледяные сосульки, падала капель. На завалинках с солнечной стороны копошились куры. Из школы, толкая друг друга и кидаясь снегом, бежала шумная ватага ребят. Кое где из оград вывозили на улицы фуры снега.

— Смотри, какой большой сугроб, — указал Степан на чей-то огород, — только колья чуть видно. Вот приготовим нынче пары, передвоим их, и надо с самой осени наделать плетней да понатыкать их поперек пашен, чтобы на пашне у нас были такие же сугробы. Ведь сколько они дают влаги, лучше дождя…

— Правильно, — согласился Федор, — особенно в Поповой, там если плетни поставить, так со всего луга снег в пашне будет. Только надо дружно взяться за это дело.

«Да уж поработаем, скорей бы мне разделаться с рай-кресткомом. Добьюсь в райкоме, чтобы не посылали меня туда на работу, и за дело в колхозе. Стоит ли, — думал Степан, — корпеть в кресткоме за столом, заниматься, как ему теперь казалось, пустой канцелярщиной… То ли дело колхоз: живая, плодотворная работа, а крестком что?.. Кресткомы отомрут. Мы сами создадим себе благополучие…» И воображение рисовало ему отрадные картины будущей коллективной работы. Вот он в десять плугов распахивает длинную, широкую полосу. От хорошо вспаханной и пробороненной; пашни струится легкий пар. И вот поле, как ярко-зеленым ковром, покрылось дружными всходами пшеницы. А там уже и сенокос. Широкий луг, длинный ряд косцов, волнуется трава, звенят косы…

Эх, раззудись, плечо,

Размахнись, рука.

Ты пахни в лицо,

Ветер с полудня… —

мысленно декламировал Степан, и вот уже в его воображении широкое поле спелой пшеницы, то тут, то там ныряют в ней жнецы, серпы блестят на солнце, а навстречу им трещит, размахивая крыльями, жнейка, и… конец радостным картинам. Все заслонила собой пропавшая кресткомовская жнейка.

— Сволочи! — плюнул с досады Степан. — Не могли прибрать вовремя, опозорили на весь район!..

— Ты что это? — спросил Федор.

— Молчи лучше! — все более свирепел Степан. — Я с вас теперь шкуру сдеру за жнейку!..

— Вот ты о чем! О жнейке… Павел Филиппович наболтал с похмелья, а мы ему поверили…

— Как это наболтал?

— Да так… Никто нашу жнейку не увозил, дома она.

— Да ты что, Федька, смеешься?

От удивления Степан даже остановился, не зная, верить или не верить тому, что говорил, уже не сдерживая смеха, Федор.

— Да ты расскажи толком, хватит тебе ржать, неужели на пашне?

— Не то, что на пашне, — перестав смеяться, ответил Федор, — а даже в ограде у нас. Вечорась припер ее Афонька…

Что говорил еще Федор, Степан уже не слышал, бегом кинувшись по улице к усадьбе Размахниных. И когда он, а следом за ним и запыхавшийся Федор забежали в ограду, Степан убедился, что Федор его не обманул. Жнейка стояла в заднем углу ограды, накрытая сверху брезентом, а под ней на спине лежал Макаров и подтягивал ключом какие-то гайки. Из-под жнейки виднелись лишь его ноги, обутые в козьи унты. По ним-то и узнал Афоню Степан.

— Что такое? — веря и не веря своим глазам, бормотал смущенный и обрадованный Степан. — Она самая. Уж я-то ее хорошо знаю… — и вдруг его осенила догадка, — откуда у вас брезент появился?

— Ниоткуда, купили…

— Врешь, по глазам вижу, что врешь!.. Сперли у Ли-Фу вместе со жнейкой во время пурги, так и знай. Заварите вы тут кашу…

— Какая там каша, — видя, что запираться бесполезно, сознался Макаров. — Что, Ли-Фу жаловаться пойдет, что ли? Чёрта с два… пусть попробует доказать, что она не наша. У нас на нее и документ есть…

— Безнаказанно этот номер все равно не пройдет, потакать в таком безобразии нечего, — резко оборвал его Степан и, повернувшись, пошел в избу.

ГЛАВА XXXIII

Всю неделю Степан и колхозники деятельно готовились к первой колхозной весне. Полученное семенное зерно протравили формалином, подготовили плуги, бороны, телеги, корм для рабочего скота. На отпущенные кредитным товариществом средства купили семь лошадей и восемь пар молодых быков.

Начинать посев было решено, как только земля оттает, и борона не будет хватать мерзлоты.

В воскресенье вечером, после того, как окончательно установили, кто и где будет работать на посевной, распределили по пахарям плуги, лошадей и быков. Степан предложил завтра же начинать сеять.

— В понедельник-то! — сурово оборвал его Иван Кузьмич. — Да ты что, парень, в уме ли? Кто же начинает в понедельник? Вот во вторник можно, так у нас испокон веков ведется.

Колхозники дружно поддержали Ивана Кузьмича, и Степану пришлось согласиться, зная, что спорить бесполезно.

Строгий и требовательный Иван Кузьмич как в семье, так и в колхозе пользовался большим авторитетом; его уважали и слушали, чем он оказывал немалую услугу Степану. Коллективная работа ему нравилась, к тому же, работая в плотничьих артелях, он уж давно привык к ней. Правильно поняв и оценив все выгоды коллективного труда, он, к великой радости Степана, был самым активным колхозником. Вот за это-то и уступал Степан отцу, когда дело касалось каких-нибудь примет или обычаев. При покупке для колхоза лошадей Иван Кузьмич ревностно наблюдал за тем, чтобы купленная лошадь была обязательно с хозяйской уздой, и сам отпускал ее в колхозный двор через разостланный в воротах кушак; не давал резать лошадям хвосты; сам пригонял на колхозный двор купленных быков, подстегивая их палочкой с хозяйского двора. А в великий четверг, чуть свет, клал в ковшичек углей и окуривал весь колхозный скот и лошадей богородской травой.

Во вторник с самого раннего утра в ограде Бекетовых, превратившейся теперь в колхозный штаб, кипела работа. Все колхозники, от мала до велика, были заняты делом. Одни во дворе в больших деревянных колодах и старых лодках приготовляли для быков и лошадей сечку, другие набивали телеги сеном, складывали на них бороны. Ребятишки выносили из-под сарая сбрую, хомуты, седелки, дуги, седла и раскладывали их около плугов и телег. Из открытого амбара выносили мешки с семенами и тоже складывали их на телеги.

Поднявшийся раньше всех Иван Кузьмич еще до света затопил баню и теперь, с полным ведром яиц в руке, стоял в амбаре около сусека, из которого нагребали пшеницу, и в каждый мешок клал вареные крашеные яйца. Степан, встречаясь глазами с Федором, только посмеивался, кивая головой в сторону стариков.

Управившись со всеми делами, колхозники направились в баню; вместе с ними пошли и Степан с Федором.

Вымывшись, все колхозники собрались в избе. Иван Кузьмич зажег перед образами свечи и, насыпав в ковшичек с горячими углями ладану, начал кадить перед иконами в сторону молившихся колхозников.

Степан, переглянувшись с Федором, вышли во двор и, взяв узды, пошли ловить лошадей. Следом за ними вышли Иван Малый и Абрам.

— Беда с нашими стариками, — говорил Степан, — попробуй, отучи их от старинки!..

— Нет, ты уж им не мешай, а то ведь они обидятся. Пусть молятся, это ведь делу не вредит…

День выдался на редкость ясный и теплый. Когда длинная вереница колхозников двинулась по широкой улице, со всех дворов посмотреть на них вышли единоличники. По-разному выражая свое отношение к колхозу, одни дружелюбно здоровались, желая успеха, другие смотрели недоверчиво или насмешливо. Кулаки же и подкулачники бросали в их сторону злобные взгляды, плевали и ругались. Из раскрытых окон смотрели бабы и старухи. Рядом с колонной колхозников, обгоняя друг друга, верхом на прутиках бежали ребятишки.

Впереди всех на паре лошадей, с прикрепленным к передку телеги красным флагом, ехал Иван Кузьмич, за ним несколько телег с семенами и боронами, затем бычьи и конские упряжки с плугами и Павел Филиппович на паре больших бурых быков с деревянной сохой, из-за которой чуть не поссорился со Степаном. Шествие замыкали несколько верховых, среди которых были Степан, Федор и Абрам.

На выезде из поселка, около старой, покосившейся от времени избы, сидели на завалинке два старика. Один из них, самый старый в поселке, дед Меркуха, с длинной и широкой белоснежной бородой, в потрепанном полинявшем халате и в старенькой, похожей на блин, казачьей фуражке, все время сурово смотревший на проезжающих мимо колхозников, вдруг ласково заулыбался и, одобрительно кивая седой головой, сказал что-то своему соседу, указывая костылем на деревянную соху.

— Смотри-ка ты, — рассмеялся Федор, — дедушка Меркуха все сидел сердитый, а как увидел соху, сразу повеселел.

— И все это из-за вас с отцом, — напустился Степан на Павла Филипповича, — люди-то над нами смеются…

— Ну и пусть смеются, кому смешно. Дуракам закон не писан…

— Так ведь мы же колхоз, Павел Филиппович, должны стать передовым культурным хозяйством, технику вводить в жизнь, механизированный труд… А мы, вон какую технику вводим, деревянную…

— Техника-то техникой, Степан Иваныч, но ведь и стариков уважать надо. Сегодня мы почин делаем, а почин — дело великое. Ну и вот… Они, эти мериканские плуги, хоть того лучше будь, а уж почин делать надо обязательно нашей русской матушкой-сохой. Так что ты старикам не препятствуй, и Ивана Кузьмича зря не серди. Худого от этого ничего не будет. Мы же ведь для артели стараемся, — и, закурив трубочку, продолжал: — Ежели разобраться, так она, соха-то, не хуже мериканок этих, а еще лучше. Надо только уметь ее наладить. Я вот как настрою ее, так на паре быков да на двух конях по пять восьмух вспахивал в день. Попробуй-ка, вспаши на мериканке-то…

* * *

Начало посева — первую борозду — колхозники провели недалеко от Раздольной, на Луговой елани. Елань эта имела вид полукруглой чаши и находилась в двух километрах от поселка.

Работать начали сразу в четырех местах, так как пашни были мелкие. На двух ближних пашнях боронили на шести лошадях. Дальше три бычьих упряжки пахали одинарный пар. Тут же Семен налаживал бороны, намереваясь боронить свежую пахоту. Еще дальше работали два плуга. Илья Вдовин пахал на четверке лошадей, а дядя Миша — на паре быков и паре лошадей деревянной сохой. Иван Кузьмич, Иван Малый и Павел Филиппович с перекинутыми через плечо мешками сеяли вручную. За ними бегали ребятишки, собирая разбросанные вместе с зерном крашеные яйца и корешки кислицы.

— Цоб, Мишка, цоб!.. — доносился с ближней пашни басовитый голос Кирилла Размахнина.

— Цоб, Ворон, ближе! — покрикивал на своих быков Федор.

— Цобе, Рябый!..

— Цоб, цобе! — неслось со всех сторон.

— Ну, Семен, дело пошло, — весело говорил Степан, подходя к Семену. — Вот она, коллективная-то работа, любо посмотреть. Там пашут, тут пашут, там сеют, тут боронят… Кипит работушка. Не зря мы с тобой за эту жизнь воевали… Ну, у тебя готово?

— У меня все начеку. Сейчас дядя Ваня рассеет и начну боронить.

Иван Кузьмич, насыпав в мешок пшеницы, связал его устьем за угол и, перекинув через плечо, зашел на свежевспаханное поле. Но прежде чем начать сеять, он снял шапку, перекрестился и, не обращая внимания на идущего рядом и улыбающегося Степана, полной горстью стал разбрасывать семена, приговаривая:

— На нищего, на убогого, на проезжего, на прохожего, на еду, на семена, богу на свечку, на вино, на обновы…

— А про Советскую власть забыл, — смеялся Степан.

— Ничего не забыл, — ответил Иван Кузьмич и, кинув полную горсть, продолжал: — На Советскую власть, кредитному за машины…

— Вот-вот, — весело поддакивал Степан. — Рабочему классу, Красной Армии…

— Всем хватит, — добродушно ответил Иван Кузьмич, — только бы бог дал урожай хороший.

— Бог-то бог, да сам не будь плох, — ответил ему Степан и пошел на другую пашню.

Полдневать все колхозники собрались около средней пашни. Распряженные, уставшие от работы лошади и быки с хрустом жевали разбросанное по меже сено. Среди телег, вокруг большого костра, в самых разнообразных позах сидели колхозники, пили из деревянных самодельных чашек чай и ели собранные ребятишками яйца.

Степан сидел рядом с Федором на мешке пшеницы, смотрел на свежевспаханные поля, на раскинувшийся внизу поселок и, прислушиваясь к оживленному, неумолкающему говору колхозников, радостно улыбался.

После обеда работа на пашнях возобновилась с еще большей энергией. Снова, одна за другой потянулись бороны. Там и тут разносились протяжные выкрики погонщиков:

— Ц-о-о-б… Ц-о-о-б!.. Цоб, Ворон, прямо, цоб!.. Цобе, Банька, ц-о-о-о-бе!..

Только у дяди Миши что-то не ладилось с его деревянной сохой. Все чаще и чаще останавливался он и все больше копался около сохи, заостряя и вколачивая в нее новые клинья. Наконец, от него прибежал запыхавшийся пристяжник, сынишка Семена, Петька.

— Дядя Павел! — еще издали закричал он. — Иди скорее, дядя Миша зовет!..

— Что такое?

— Соху никак наладить не может, замучился.

— Вот тоже чудак-то, ей-богу! — загорячился Павел Филиппович. — Чего же там не наладить-то? Ведь я ему русским языком рассказал: надо глубже — нижний клин подбей, если помельчить — верхний…

— Да он уже и нижний колотил и верхний и новых клиньев сколько вбил… Ничего не выходит. Навалится на нее брюхом, давит, а она поверху плывет, а в землю не лезет. Мне и смешно и хохотать боюсь. А он озлился, оборони бог. Подымет ее за чапыги-то выше головы да как трахнет об землю!.. Потом уже обессилел. «Беги, говорит, Петька, за Павлом Филипповичем, пусть налаживает ее, такой-сякой… А то, говорит, я из нее живо дров нарублю и лучин нащипаю…»

— Иди, Павел Филиппович, — посоветовал Степан, — подладь, чтобы хоть до вечера допахать. Да увези ее домой, пусть уж лежит под сараем, пока мы ее в музей не отправили…

Вечером усталые, проголодавшиеся, но довольные собой и работой, возвращались домой колхозники.

— Хорошо сегодня поработали, — говорил Иван Кузьмич Павлу Филипповичу, усаживаясь рядом с ним на телегу и оглядываясь на чернеющие позади пашни. — Десятины четыре с гаком посеяли. Эдак-то пойдет, так мы к Миколе отсеемся.

— Беда, — вздохнул Павел Филиппович, — пашни маленькие. Завтра местах в шести придется робить. Вся работа в переездке…

— Одно мученье, — согласился Иван Кузьмич. — Ну уж на будущий год легче будет, пашни сведем в одно место и будут они у нас крупные…

— Запевай, Федор, — донеслось сзади, из группы едущей верхами молодежи, — что же по улицам ехать молча?..

Вспыхнуло утро, мы Сретенск заняли,

И с боем враги от него отошли… —

высоким сильным тенором начал Федор, и все дружно подхватили:

А мы командира полка потеряли,

И мертвое тело его не нашли…

На завалинке, в окружении стариков, по-прежнему сидел дед Меркуха. На этот раз смотрел он на проезжающих колхозников более дружелюбно и, прислушиваясь к стройным звукам незнакомой ему песни, одобрительно улыбаясь, покачивал головой в такт песни. Очевидно, вспомнил дед, что и сам он был когда-то молодым лихим казаком и первым запевалой в полку.

— Ладно поют ребята, — одобрил дед, — только вот песня-то вроде не казачья…

— Да нет, сват Меркуха, — возразил сосед. — Казачья, вишь, с полусотней в атаку помчался… Надо быть, про ерманску войну…

ГЛАВА XXXIV

Весело отпраздновал Афоня Макаров свою свадьбу с Варей.

Венчаться ездили в село Михайловское на третий день пасхи, которая в этом году была ранней — в марте. На шести украшенных лентами тройках еле разместились пожелавшие ехать со свадебным поездом.

Гуляли четыре дня: ради такого торжества не поскупился Василий Яковлевич на расходы. На столах было все, что только могли приготовить самые искусные в поселке поварихи.

Тут и похлебка из курятины, пельмени из свинины, жареная баранина, поросятина, гуси, пироги из свежих сазанов, всевозможные кисели, соусы, горы блинов и сдобного печенья, а вином угощал хозяин прямо из ведра, ковшом наливая его в стаканы. Поэтому гости, пьяные с самого утра, с песнями разъезжали на тройках по улицам, чтобы отгостить по очереди у всех участников гулянки.

На передней тройке ехали молодые. В драповом нараспашку пальто, из-под которого виднелась голубая шелковая рубашка, Афоня сидел в пол-оборота к невесте, левой рукой обнимая ее за талию. Заметно побледневшая Варя была задумчива, печально смотрела по сторонам, словно прощаясь со всей молодостью и девичьей свободой.

В отличие от нее Афанасий чувствовал себя наверху блаженства. Он то принимался петь, то, крепче прижимая к себе Варю, что-то говорил ей и, с лица его в это время не сходила счастливая улыбка.

Только один раз лицо Афони помрачнело. Случилось это, когда, проезжая мимо толпы парней, увидел он там комсомольцев и среди них — Федора. Видел, как Федор укоризненно покачал головой, погрозил Афоне кулаком, а стоявший с ним рядом Дмитрий Бекетов под громкий хохот парней осенил его широким крестным знаменем.

Сразу же после свадьбы Афанасий перебрался к тестю и зажил там на правах сына. С непривычки он чувствовал себя в доме тестя чужим, стыдился, когда Василий Яковлевич называл его зятем, а жившие у него батраки величали Афанасием Гавриловичем.

Все в этом богатом доме было для него новым и чуждым. К тому же Варя относилась к нему необычайно сухо, на ласки его отвечала неохотно, а днем избегала оставаться с ним наедине и, как ему казалось, стеснялась вступать с ним в разговоры.

Тесть не нагружал Афоню работой, не поручал ему никакого дела. Томимый бездельем, Афанасий не вытерпел и однажды, сидя за завтраком, робко спросил тестя, чем бы ему заняться. Положив ложку на стол, Василий Яковлевич ласково улыбнулся, разгладил рукой жидкие белые усы:

— Не торопись, зятек, не торопись. Присматривайся пока, привыкай помаленьку, хозяйством учись править, вот в чем главное, а работать найдется кому.

«Дело, значит, не делай и от дела не бегай», — тоскливо подумал Афанасий и, подавив вздох, встал из-за стола.

Выйдя на крыльцо, он долго стоял там, повалившись грудью на перила, смотрел, как один из батраков разбирает кучу делового березняка, сортирует его, откидывая более длинные на полозья; другой батрак — подросток Савка запрягает лошадь в телегу с бочкой. Все заняты делом, он один здесь совершенно лишний, ненужный. Даже хозяйская собака-цепник, когда случалось Афанасию проходить мимо, лаяла, кидалась на него, чуя в нем чужого человека.

«Вот она какая жизнь-то оказалась, — сам с собой рассуждал Афоня. — Самое бы мне теперь время работать хорошенько, а этот хрыч вроде не доверяет. Тут теперь с тоски пропадешь».

И, глубоко вздохнув, побрел на сеновал, где повадился он подолгу лежать на омете сена и, от нечего делать, любоваться, как по небу плывут облака, слушать, как на крыше тестевого дома воркуют голуби, а в сарае громко кудахчут куры.

Еще тоскливее чувствовал себя Афанасий по вечерам. Неудержимо влекло к своим, в ячейку, в клуб, но идти туда было совестно. С родственниками жены, богачами, еще не подружился, не любил их и, чтобы как-нибудь заглушить гнетущее чувство тоски и одиночества, уединялся по вечерам в горнице. Знал он, что там, в угловом шкафу у тестя хранится водка, ею он и заливал свое горе.

Вскоре после свадьбы к Афанасию неожиданно зашел Федор Размахнин. Дома в это время были только Афанасий, да сидящая за прялкой мать Вари, Платоновна.

— Я за винтовкой, — сухо с порога заявил Федор, — давай сейчас же, патроны, все, что нашего есть, выкладывай! Нечего тут!..

— Вон она висит, бери, — чуть слышно выговорил Афоня, стараясь не глядеть на Федора.

Федор торопливо снял с гвоздя винтовку, брезентовый патронташ, открыл его, пересчитал патроны и, одев на себя, с нескрываемой злобой в голосе буркнул:

— На собранье-то сегодня придешь, богомол? Нет? Давай билет!

Афанасий достал из нагрудного кармана защитной гимнастерки комсомольский билет и молча протянул его Федору.

— Не жалко отдавать-то? Эх, ты, — голос Федора осекся; взглянув на Афанасия, он столкнулся с ним взглядом, увидел, как у него запрыгали губы, а из глаз брызнули слезы, а сам он как-то весь съежился и, пошатываясь, побрел в горницу.

— Эх, Афоня, Афоня, пропал парень ни за грош, — с сожалением вздохнул Федор, глядя вслед своему бывшему другу. Он хотел еще что-то крикнуть ему, но нерешительно переступил с ноги на ногу и, не попрощавшись, молча вышел.

В этот же день к Афанасию пришел и Алексей Шипунов. Афоня сидел в горнице, после встречи с Федором изрядно подвыпивший. На столе перед ним стояла бутылка с водкой, тарелка с ломтями хлеба и копченой свинины.

— Здравствуй, — мрачно ответил он на приветствие Алексея. — Садись.

— Сидеть-то мне, брат, и некогда. По делу ведь я, — усаживаясь на стул с другого конца стола, Алексей с вожделением смотрел на бутылку.

— Как насчет должка?

— Какого должка?

— Да ты что, Афоня, неужели забыл? Бычков-то посулил парочку за жнейку, помнишь? Али теперь жалко стало? Отхлынуло!

— Ладно, — буркнул Афоня, с ненавистью глядя на Шипунова, — подожди немного.

— То есть, как же это так, подожди? Ведь уговаривались сразу после свадьбы. У меня ведь и расписка твоя есть, помнишь? Нет, Афоня, так нехорошо, чего же тянуть-то, уговор, брат, дороже денег.

— Чудак ты человек, — загорячился Афанасий. — Дай мне хоть оглядеться. Что же, по-твоему, неделю не прожил и бычков уж со двора повел. Кому же это поглянется?

— Ты пойми, Афоня, — Алексей уперся обеими руками о край стола, — у меня вот край подошел, жрать нечего. А время-то, видишь, какое тяжелое, хлеба нигде не достанешь. Я хоть одного-то быка заколю, да есть буду.

— Нет, Алексей, — мотал головой Афанасий, — быков отдам, но только не теперь. Неудобно, понимаешь. Ты человек или нет? Вот обживусь немного, войду в курс дела, тогда и рассчитаемся. А сейчас лучше и не проси.

Так и ушел Шипунов от Афанасия ни с чем; единственно, в чем повезло ему в этот день, это стакан водки, которым угостил его Афанасий на прощанье, да обещание Афони отдать быков в недалеком будущем.

Выполнять свое обещание Афанасий не торопился. Прошла неделя, вторая и третья, за это время Алексей не раз побывал у него, торопил с расплатой, упрашивал, грозил. Но все напрасно. Афанасий упрямо стоял на своем. После того, как он заявил, что отдаст быков не раньше осени, Шипунов, чуть не плача от зла и обиды, решил пойти к Платону Перебоеву пожаловаться на Афанасия и посоветоваться, как с ним поступить.

Дело было в субботу вечером. У Платона два его сына и батрак только что приехали с пашни, распрягали лошадей, разгружали с телег и носили во двор белые с зелеными ростками корневища пырея. Выбороненные из пашни и промытые в речке, они употреблялись на корм для лошадей и быков. Сам Платон, в ичигах на босую ногу, в накинутом на плечи ватнике, весь красный, с прилипшими на лбу мокрыми волосами, только что вышел из бани, неторопливой походкой шел к дому. Увидев входящего в ворота Шипунова, прикрикнул на собаку и остановился.

— Ты ко мне? — кивнув головой на приветствие Шипунова, спросил Платон. — Ну, хорошо, что пришел, у меня к тебе тоже есть дело.

В горнице, куда Платон провел Шипунова, на ящике, покрытом пестрым ковриком, сидел старик Аггей Овчинников, приходившийся родным дядей жене Платона.

— Ничего, ничего… — успокоил Платон, отвечая на вопросительный взгляд Шипунова.

— Дядя Аггей — человек свой, при нем говори смело.

Алексей сел на деревянный, крашенный охрой диван и рассказал Платону о Макарове.

— А ты и не торопись с быками-то, повремени, — к удивлению Шипунова, посоветовал Платон.

— Жить-то ведь мне не на что, Платон Васильич, вот в чем дело. Время видишь, какое подходит.

— Время, слов нет, тяжелое, — согласился Платон, — Троица над головой, а мы еще коней сеном кормим. Земля-то вон, как пепел, сухая. И сейчас еще палы ходят. Виданное ли это дело? Такой засухи старики не помнят!

— Наказывает нас господь, — покачав головой, горестно вздохнул Аггей, — и все из-за этих трижды проклятых коммуняков. Вот присмотритесь хорошенько, где нету коммун — и засухи нет. Сказывают, в Усть-Уровской, Аргунской станицах неплохие хлеба были летось, и нынче дожди там идут хорошие. А у нас как коммуну затеяли, так и засуха началась. Сват Евграф правду говорит, что прогневили мы всевышнего. Вот он теперь и наказывает мир православный, послал на нас мор и глад великий.

— Это верно, — согласился Шипунов.

— А мой совет сделать так, — продолжал Аггей, — собрать сходку и разогнать этот колхоз к чёрту, чтобы духу его поганого не было.

— Что ты, дядя? — усмехнулся Платон, — кто же тебе это дозволит, когда сама власть за коммуну агитирует? Нет, про это и думать нечего. А надо так подвести дело, чтобы разбежались из нее все коммунщики — вот это дело будет.

— А как это сделать?

— Сделать надо так. Во-первых, вот тебе, Алексей, пойти и записаться в коммуну.

— Мне?! — удивленно поднял брови Алексей. — Да ты что же это, Платон Васильич, смеешься?

— Нет, это я всерьез. Надо тебе записаться в коммуну, — и тут Платон подробно изложил Шипунову свой план развала колхоза изнутри, рассказал, как должен он распространять там белогвардейскую клевету и, спекулируя на трудностях, агитировать за выход из колхоза.

— Момент подошел удобный, — сказал Платон в заключение. — Засуха, неминуемый голод, а тут война на носу. В Москве-то, видишь, что у них творится, какую там канитель устроил Троцкий. А к нему теперь припарились и Зиновьев, и Бухарин, и другие там прочие. Это, брат, такая заваруха, что никак им ее не расхлебать. А наши там, за границей, давно уж этого момента ждут, и они, конечно, вот-вот выступят. Атамана нашего Семенова теперь все поддерживают: и Япония, и Америка, и все западные державы. Вот оно, какое дело-то. Ну, ты, конечно, все это разъясняй колхозникам, сам понимаешь, что делать это надо осторожно. А мы тебе поможем в этом деле, как только кто выйдет из коммуны, сразу ему помощь окажем. Хлеба дадим и в работники возьмем. Это тоже им поясняй. Тимошку Ушакова я хоть сейчас возьму и цену ему дам хорошую и хлеба вперед. Ну и ты, конечно, от нас в обиде не будешь, хлеба не хватит — иди, дадим, только тихонечко, чтобы никто не видел. Ну, а когда коммуна развалится, тебе награда от нас будет особая. Вот тогда и быков у Афоньки отобрать можно. Словом, сделаем так, чтобы после войны зажил ты припеваючи.

До поздней ночи сидел Алексей у Платона. Провожая его до ворот, Платон сказал на прощанье, до шепота понизив голос:

— Как примут в коммуну, так ты там приглядывай, где что плохо лежит, семена там, али еще что более подходящее и… не робей, понял? И коммуне досадишь, и сам голодный не будешь.

Вечером следующего дня Степан уже собирался уходить домой, когда в сельсовет зашел Шипунов и, поздоровавшись, подал Степану сложенный вчетверо листок бумаги.

— Заявление в колхоз! — пробежав глазами исписанную карандашом бумажку, воскликнул удивленный Степан. — Вот уж, по правде сказать, не ожидал.

— Это уж так, Степан Иванович, — с обидой в голосе произнес Шипунов, — привыкли все считать меня бузотером, а это напрасно… Все потому, что не любят, когда я правду говорю. А ежели разобраться, так я Советской-то власти всегда добра желаю. Вот теперь на деле хочу доказать, что для нас коммуна есть единственно правильный путь.

— Правильно, Алексей Степанович, правильно! — Степан крепко пожал руку будущему колхознику, — послезавтра вечером приходи к нам на заседание правления колхоза.

Через несколько дней на общем собрании членов сельхозартели «Новый путь» Шипунова приняли в колхоз.

***

Уже третий год царит в Забайкалье засуха. Стоят знойные июньские дни. От жары трескается земля. По-осеннему желтеют опаленные солнцем сопки. Реденькая, худосочная трава в падях не закрывает прошлогодних, отчетливо видных прокосов. На пашнях зеленеют только буйные заросли перекати-поля, жабрея и лебеды. Эти более терпеливые к засухе сорняки вытягивали из земли последние соки, глушили собою чахлые, реденькие всходы хлебных растений. Редкие тучи мало давали желанного дождя. Через день-два земля снова была суха, как порох, снова все окрестности заволакивало густой синевой дыма, а по ночам то тут, то там багровело зарево далеких лесных пожаров.

Несмотря на засуху, недосева у бедноты не было. Посевная площадь их даже несколько увеличилась. Семенами хлеборобов обеспечило государство через товарищество сельскохозяйственного кредита, членами которого были все бедняки и середняки Раздольной.

Но засуха выжигала их посевы, доводила людей до отчаяния. Хлеб вздорожал, и дошло до того, что купить его у богачей стало невозможно. В поисках хлеба люди устремились в низовья Аргуни, в богатые хлебом села низовских станиц, меняя на хлеб последнюю скотину и даже нужные в хозяйстве домашние вещи.

По селу поползли невесть кем распространяемые тревожные слухи. Пророчили голод, войну, за достоверность передавали, что где-то под Сретенском родился необыкновенный ребенок, заговоривший на второй после рождения день. Сказал он будто бы так: «Голодуете и голодовать будете, пока под корень не выведете коммунистов»; сказал это и в тот же день умер.

Коммунисты, комсомольцы и актив села, разоблачая вражескую клевету, разъясняли истинное положение дел, стараясь поддержать бодрое настроение, поднять дух впадающей в уныние бедноты. На частых совещаниях ячейки и актива придумывали всякие способы борьбы с наступающим голодом. Организовали охотничьи бригады, рыболовецкие артели. Степан через райпотребсоюз добывал то фуражного овса, то отрубей. Все полученное сдавал в сельпо, где распределяли продукты среди бедноты. В таких тяжелых условиях пришлось работать и колхозникам, и все же они уже заканчивали сев.

Колхозный бригадир Абрам Михалев послал пахарей с Федором Размахниным во главе пахать пары, а с остальными поехал сам сеять гречиху. В Луговой, где раньше работала бригада, оставалась еще недосеянной десятина ячменя. На беду в этот день с работавшим на сеялке Дмитрием Бекетовым произошло несчастье. Во время отдыха змея укусила его в правую руку. И хотя Абрам сразу же разрезал ножом ранку и высосал яд, рука начала пухнуть.

Отправив Дмитрия домой, Абрам посоветовался с Федором и вместо Дмитрия назначил досеять ячмень Шипунова и Никиту Патрушова.

Отстав от бригады, Абрам до самой пашни проводил Шипунова с Никитой, и пока они запрягали лошадей, сам заполнил ячменем сеялку.

— Смотрите у меня, — уже сев на лошадь, наказывал Абрам сеяльщикам, — чтоб засеяно было все честь честью. Следите, чтобы пропусков не было, семян тут как раз на десятину.

— Что же, мы ненадежные люди, что ли? — обиделся Никита. — Ведь не на дядю, небось, робим, а сами на себя. А насчет сеялки-то, Алеха правда впервые, а я около Митрия-то, брат, насобачился, не хуже его теперь понимаю что к чему.

— То-то! Оно, может быть, и дожди пойдут, знаете, как нас этот ячмень может выручить.

— Понимаем, не маленькие.

Абрам проехал за сеялкой до межи и через горы напрямик помчался догонять своих пахарей.

Первые четыре круга за сеялкой шел Никита. Шипунов сидел впереди на специально устроенном для этого сидении и управлял лошадьми. В конце четвертого круга против телеги, что стояла на меже, он остановил лошадей, спрыгнул с сиденья.

— Ты чего? — недоумевающе спросил Никита. — Отдыхать? Рано, однако, паря.

— Ничего не рано. Пусть отдохнут лошади, пока жара схлынет. Да и куда нам торопиться, успеем. Пошли к телеге.

К удивлению Никиты, в телеге у Шипунова оказалась фляга с разведенным спиртом.

— Вот это здорово! — Обрадовался охочий до выпивки Никита, когда Шипунов на разостланной у телеги шинели поставил флягу, две чашки, завернутый в холстину большой кусок копченой свинины и котелок с водой.

— Где же это ты расстарался такого добра?

— Знаем где, не первый раз! — загадочно улыбаясь, подмигнул Шипунов и до краев наполнил вином чашки. — А ну, давай тяни.

Чокнувшись, друзья выпили, закусили свининой.

— Помнишь, домой я ездил третьего дня вечером? Вот с той поры и храню все это, — наливая по второй, пояснил Шипунов. — Знаешь, какой у меня чертовский характер. Не люблю пить один. Хотел было на стану распить с народом, посмотрел — маловато, на всех не хватит. Да потом еще как на это Абрам взглянет. Э, думаю, ладно, улучу момент, да и разопью с Никитой. Друзья же мы с тобой, помнишь, как рыбачили вместе.

— Помню! Да ты, брат, что-то зачастил. У меня и так в голове зашумело.

— Ерунда, пей, покуда пьется, я вот хотел умолчать, та уже придется рассказать. Бабу твою видел там. Голодует бедняга. Степан на нее никакого внимания не обращает, а она плачет, жалко мне ее стало, и посулил я ей ячменю привезти с пашни.

— Ячменю!? — испуганно переспросил Никита. — Семенного? Да ты что, сдурел. А узнают, тогда что?

— А как они узнают. Ведь он все равно не родится, не взойдет даже, земля-то, сам видишь, как пересохла. Сколько в ее зерна втурили, а какой толк. Лучше бы его съели!

— Боюсь я, Алеша, не дай бог, если узнает про такое Абрам, да он нас с тобой на передних зубах изжует.

— На меня положись, я так все обделаю, что никому в нос не бросится, и бабы наши голодовать не будут. Пей!..

Охмелевший Никита не замечал, как Шипунов усердно подливавший в его чашку вина, свою наполнял водой.

— Напрасно ты, Алеха, это, как его… ну ячмень-то, — заплетающимся языком еле выговаривал Никита. — А ведь я, паря, того… опьянел. Как же мы… это самое… сеять-то будем.

— Эх, Микита, слабой ты на печенку-то. Я вот еще литру выпью и ни черта. Давай еще по одной, да и хватит, раз такое дело. О работе не беспокойся, ляг, маленько усни, я и один посею.

Вскоре Никита уже крепко спал, уткнувшись головой в переднее колесо телеги. Шипунов подложил ему под голову седелку, укрыл сверху шинелью. Затем неполный мешок ячменя досыпал из сеялки, крепко завязал его, а два ведра ячменя высыпал во второй мешок.

— Микиткиной бабе и этого хватит, — усмехнулся он, уложил мешки в телегу и забросал их корневищами пырея, кучами лежавшего на меже. Потом Шипунов подошел к сеялке, передвинул рычажок регулятора, поставив его на самую малую норму высева, и, усевшись, быстро погнал лошадей досевать оставшийся ячмень.

Поздней ночью проснулся Никита. Сначала он не мог сообразить, где он находится. Его тошнило, в голове шумело. Приподнявшись на локте, сел, огляделся. Лежал Никита на куче пырея около пашни. Недалеко от себя различил он темный силуэт сеялки. Чуть подальше топтался на меже стреноженный конь. На небе ярко мерцали звезды, а на востоке уже начинало светать. Сознание постепенно возвращалось к Никите. Вспомнилась выпивка, разговор с Шипуновым.

— Алеха! Шипунов! — громко позвал Никита, но отпета не последовало, и тут только заметил он, что на меже неттелеги и понял, что Шипунов от слов перешел к делу.

— Уехал, сукин сын, спер, значит, ячмень. Эка, паря, какой стервец он оказался, — горестно рассуждал с собою Никита. — Подведет он меня под монастырь. Узнают наши не дай бог, что будет. Со стыда сгоришь, хоть топись тогда. Чёрт меня толкнул на эту выпивку, будь она проклята. Ох, однако, лучше всего повиниться во всем Абраму. Оно ведь, ежели разобраться, так я его и не воровал, ячмень этот самый.

Последняя мысль о том, что он почти не участвовал в краже зерна, помогла Никите успокоиться, и он уснул с намерением по-честному рассказать обо всем происшедшем Абраму.

Шипунов вернулся на пашню еще до восхода солнца. Проснувшийся Никита начал ругать его за кражу ячменя.

— Брось! Не дури, трус чёртов! — успокаивал Шипунов Никиту. — Все я уладил лучше некуда. Пашню засеял, а ячмень, который сэкономил, разделил нашим бабам, чего же бояться-то? Кто пойдет проверять нас с тобой! Чудак, да им теперь и не до этого. Дела такие творятся, что волосья дыбом встают.

— Какие дела?

— К Ли-Фу с товаром приехали из Хайлару, рассказывают, войск там тьма-тьмущая! Белокитайцы эшелон за эшелоном к границе придвигают. Атаман Семенов целый корпус из беженцев сорганизовал. Оружия у них всякого: и танки, и самолеты, и пушки, и пулеметы, и все, знаешь, американское да японское, и войска ихние скоро придут!

— Неужели война будет?

— А ты думал как? Обязательно. В Москве вот-вот переворот должен произойти. В этот момент они и выступят. Словом, дела в совете плохи, а наши с тобой — особенно.

— Ну, уж это ты загнул, мы-то тут причем?

— Притом, что в коммуну чёрт помог нам залезти. А ты думаешь, если белые придут, помилуют нас за это? Они нам такую ижицу пропишут, что загодя гроб заказывай. Самое лучшее, Никита, удирать надо из колхоза пока не поздно, да к хорошему хозяину в работники подрядиться. Другого выхода нету.

Всю дорогу, пока ехали они до бригады, уговаривал Шипунов Никиту выйти из колхоза и, хотя Никита не дал еще на это согласия, Шипунов понял, что агитация его идет не впустую.

***

В числе других посельщиков Иван Кузьмич тоже поехал в низовские села добывать хлеб.

Степан выдал ему для этой цели денег из колхозной кассы. Кроме того, Иван Кузьмич взял с собою кое-что из личных домашних вещей, в том числе пуховую шаль Фроси и швейную машину.

Вернулся он на восьмой день. Фрося помогла ему убрать коня, занести в сени приобретенный хлеб — три мешка ярицы, мешок ячменя и полпуда пшеничной муки. Обрадованная Петровна приготовила в обед щи из крапивы, яичницу и чай с лепешками из ржаной — пополам с лебедой — муки, рассказала, как у Дмитрия болела рука и как он, едва полегчало, пешком ушел на пашню. В свою очередь, Иван Кузьмич рассказал ей о своей поездке.

— В Лопатихе совсем было сторговался с одним мужиком, да и сказал ему, что я из колхозу. Так его как кто бичом ударил, сразу амбар на замок и даже разговаривать со мной не стал. И смотри, как получилось. В момент всем богачам стало известно, что колхозник приехал. К кому ни приду, тот и морду набок. Так и уехал от них ни с чем, а хлеба у них, у мерзавцев, полно.

— А в Ключах опять один — еще бывший Степанов командир, Шведцов по фамилии — узнал, что я из колхозу, нагреб мешок ярицы и копейки не взял, и хозяйство у него так… средняцкое. Хороший человек! Тоже собирается колхоз у себя соорганизовать. Письмо написал Степану.

Когда домой пришел Степан, Иван Кузьмич уже пообедал и, покуривая трубочку, сидел в сенях с внучкой на коленях. Передав Степану письмо от Шведцова, он снова рассказал о поступке и намерениях бывшего красного командира.

— Тоже, должно быть, человек партейный. Да и видать ученый здорово, книг у него… уйма! Так что людей всяких повидать пришлось, и у сослуживцев своих погостил. А сколько мест объездил — жуть. До Джактанки доехал, а дальше уж и дорог тележных нет. В Верею-то вершно ездил. В тайге такой побывал, куда ворон костей не заносил!

Да хорошо, что еще не задаром съездил. Правда, и добра много отдал, но все же хлеба добыл! До самой зимы теперь хватит его, а там видно будет.

— Да, мы теперь заживем безбедно!

Степан недовольно крякнул, стал скручивать цыгарку.

— А как ребята наши?

— Какие ребята?

— Колхозники.

— Колхозники? А вот так же, как я. Все могут съездить по очереди. Дорога-то ведь не заказана никому.

— А если у них везти нечего для обмена? Вот, скажем, Илья Вдовин, Ушаков, да большинство из них такие. Как им быть? А потом ведь ездил ты от колхоза, а хлеба-то привез больше себе! Нет, папаша, так не пойдет!

— То есть, как же это не пойдет. Я, что же, виноват, что за деньги всего мешок мог купить. Ведь не продают. И что же теперь, значит, своим добром должен расплачиваться. Здорово придумал! Я вон часы призовые за пуд ярицы отдал, а часы-то какие. Сам знаешь, серебряные «Павел Буре», с надписью за отличную джигитовку. Память о службе, сам командир полка мне их повесил. Али бы машинка-то, потник-двоезгибник, да нам теперь такого добра сроду не завести. Ты думаешь, легко мне было отдавать все это задаром.

— Все это я, папаша, понимаю, — Степан придвинулся ближе, тронул отца за рукав, — но ты подумай хорошенько! Завтра вечером бригада выедет с пашни. В бане помоются, а хлеба ни у кого нет! Можем мы с тобой, советские люди, сесть спокойно за стол, хорошо зная, что наши товарищи по делу в это время голодуют? Как ты думаешь?

— Думаю так, конечно, кое с кем, скажем с Мишей, Малым, Семеном, ну, может быть, с Абрамом, придется поделиться, дать по ведерку из последнего. А всем-то где же, я ведь не солнце, всех не обогрею. Да и не из чего!

— Нет, это неправильно!

— Неправильно? Ишь ты, а как же правильно будет?

— Разделить все между колхозниками.

— Да ты в уме, — с дрожью в голосе воскликнул удивленный Иван Кузьмич. — Это что же такое? Я вон, сколько мучений принял, последние пожитки увез, а такие вон лодыри, вроде Шипунова. Нет… Нет! И не думай даже, нету моего согласия.

Чуть заметно улыбаясь, Степан молча наблюдал, как Иван Кузьмич проворно снял с колен внучку и с каким-то ожесточением принялся выколачивать трубку об ножку стола. Заговорил Степан, когда отец немного успокоился и закурил трубку.

— Слушай-ка, папаша! В японскую войну ты вынес из боя раненого командира сотни. Там ты не только часов, — головы своей не жалел. Зачем же это ты делал?

— Хм, сравнил тоже. Там война была, присягу я принимал, чтобы, значится, жизни своей не щадить. Знаешь, как нас учили терпеливо переносить холод, и голод, и все нужды казачьи. В бою сам погибай, а товарища выручай. Вот я так и делал, а случись со мной, и меня бы выручили.

— Это правильно. Но правильно и то, что у нас теперь тоже война. Война за новый быт, за социализм, и мы тоже поклялись в этой борьбе за дело, за которое миллионы людей сложили головы, за дело великого Ленина, не жалеть ничего и даже жизни своей. И вдруг мы с тобой не только жизнь, а какие-то там часы и прочую рухлядь пожалеем для такого дела, как поддержать своих товарищей-коммунаров… Ведь это же равносильно измене. А как обрадовались бы наши враги — кулаки, если бы мы занялись таким шкурничеством!

Долго разговаривал с отцом на эту тему Степан. К концу разговора Иван Кузьмич уже не возражал против доводов Степана и только изредка вздыхал, глядя на сложенные в углу сеней мешки с хлебом. А когда Степан вышел на двор, не вытерпел и шепнул Петровне:

—  Ты про муку-то хотя ему не сказывай. Ее всего полпуда, чего же там делить-то. А он про нее не знает. У меня как сердце слышало… — И замолчал, по скрипу половиц на крыльце узнав входящего Степана.

Сильна была еще собственническая струнка в душе Ивана Кузьмича, а поэтому на следующий день к вечеру, чтобы не присутствовать при раздаче «его» хлеба, ушел он на Аргунь рыбачить. Хлеб делили вечером. Когда составили список и стали развешивать его, сумрачный, сторонившийся в этот вечер всех Никита отозвал в сторону Шипунова.

— А нам, что делать, — частым срывающимся полушепотом заговорил он, озираясь по сторонам. — Видишь, как последнее отдают, а мы… Как же брать-то мы будем, а? Ведь есть же у нас… ох, Алексей, не могу я… совестно!

— Молчок! — так же тихо, но угрожающе выдохнул Шипунов. — Не твое дело, раз дают — бери. Ну! Да не бухти, а то…

— Знаешь что, скажи Абраму, что я… быков угнал… на луг… а хлеб… пусть лучше баба моя получит.

Медленно, но настойчиво продолжал свою подрывную работу Шипунов. Никиту он обработал окончательно и вскоре после сенокоса — а сено косили далеко от Раздольной, в долине реки Урова — привел его вечером к Аггею Овчинникову.

Встретил Никиту Аггей отменно ласково. Охотно согласился взять его в батраки и, как говорил Шипунов, пообещал хорошую плату и два пуда муки вперед, в счет заработка.

На второй день Никита подал заявление о выходе из колхоза. Работал он теперь неохотно, и то потому только, что право на выход он имел — по уставу — лишь после окончания отчетного года, который считался в колхозе первого октября.

А Шипунов уже обрабатывал других намеченных им колхозников. Вскоре в результате его агитации заколебался Тереха. Тучей ходил Кирилл Размахнин. Еще более помрачнел угрюмый, вечно молчаливый Илья Вдовин. Последствия засухи, неурожай помогали Шипунову раздувать среди колхозников недовольство.

Подошла страда, но в заросших сорняками полянах, как перышки, торчали редкие, тощие колоски. Жать такой хлеб серпами или машиной было невозможно, поэтому его или выкашивали литовками, граблями собирая в кучки, или просто выпалывали руками с корнем.

Был ясный, не по-осеннему жаркий день. Шипунов в числе других колхозников рвал с корнем реденькую чахлую пшеницу. На этот раз ее, по предложению Абрама, ухитрились даже связывать в снопы, делая вязки из таловых прутьев.

— Мартышкин труд, — безнадежно махнул рукой Шипунов, усаживаясь во время перекура рядом с Тимофеем Ушаковым. — Ну, что это за работа, когда за день двадцать снопов не нарвешь. А снопы то! Больше как по фунту с них не намолотишь.

— Что же сделаешь, — вздохнул Тимофей, — подвела засуха. А бросать такой хлеб, хоть и плохой, тоже нельзя по нонешнему году. Будем собирать, какой есть, все, может, на осень-то наскребем для еды.

— На осень. А дальше что есть будем?

— Что-нибудь придумаем, правление меры примет.

— Какие уж там меры, когда конец всем подходит. Нет, Тимофей Ананьич, я думаю, нам одно остается — по Микиткиной дорожке шагнуть.

«Вот куда ты гнешь!» — подумал про себя Тимофей, вслух же, желая испытать Шипунова, сказал: — Может быть, и так придется, посмотрим.

— Другого выхода нет, Тимоха, — с живостью подхватил Шипунов. — Раз такое дело, — горшок об горшок и черепки в сторону. Чёрт с ней, с коммуной, лучше в батраки пойти.

— Батраков-то теперь и без нас полно будет.

— Да уж кого-кого, Тимоха, а тебя-то сразу возьмут. Без работы не будешь. А в крайности можно и на прииски податься. Там, брат, если с умом — тоже заработать можно неплохо. А здесь гибель.

Вечером, когда приехали с пашни и распрягли лошадей, Шипунов снова подошел к Тимофею.

— Заходи ко мне. Сегодня ведь по старому то праздник, Семенов день, а у меня давно-стоит бутылка спирту, разопьем!

— Желания-то что-то нету никакого, да и устал, — отговаривался Тимофей, — лучше уж в другой раз.

Шипунов продолжал упрашивать и, поколебавшись немного, Тимофей согласился.

— Ладно! Так уж и быть, приду. Зайду вот только ненадолго домой.

«Неспроста он меня зазывает, — думал Тимофей, направляясь к Шипунову. — Чего ему надо от меня? Интересно».

У Шипунова уже сидел за столом Никита Патрушов. Алексей оказался необычайно любезным хозяином. На столе у него вмиг появились: жареная баранина, картошка со сметаной, свежепросольные огурцы и две бутылки водки. Усадив гостей за стол, он наполнил водкой стаканы.

Поздравив друг друга с праздником, все выпили и принялись за баранину. После второго стакана заговорили.

— Где же это ты достаешь, Алексей Степанович? — обводя взглядом закуску, спросил начавший хмелеть Тимофей, смотри, ведь и хлеб-то какой — не похож на наш. Из доброй, видать, пшеницы.

— Это, брат, у меня еще старый запас. Я когда жил в работниках, так у меня всего было вдоволь: и мяса и хлеба.

— Удивительное дело! — Тимофей толкнул локтем Никиту. — Почему это у меня никогда ничего не было? А батра-чил-то я побольше твоего, с детства.

— Жить ты не умеешь, Тимоха. А я так делал: наймусь, поживу немного и… — Шипунов покосился в куть на жену и, придвинувшись ближе, жарко дохнул Тимофею в ухо, — к хозяйке прибалуюсь. Понял? Ну и тогда не житье — малина. Только сам не зевай!

— Ну нет, я, брат, так не способен.

— Приспособиться надо… Ты вот, давай выходи из коммуны. Я тоже выйду и обратно в батраки. Я и тебя к такому хозяину устрою, что любо!

— Так, значит, снова в батраки.

И тут Тимофей вспомнил свою безрадостную, батрацкую долю. Вспомнил, сколько обид, унижений претерпел он от богачей с раннего детства, работая на них за гроши. Вспомнил Тимофей, как слаженно и дружно шла у них работа в колхозе, где был он полноправным членом. И еще вспомнил он тот тихий летний вечер, когда Степан делил купленный Иваном Кузьмичем хлеб, а вот этот самый Шипунов, имея запас хлеба, не постеснялся взять два ведра ярицы. Кровь ударила Тимофею в голову. Шумно выдохнув всей грудью воздух, он скрипнул зубами.

— Подлец! — сквозь зубы выговорил он, с ненавистью глядя на Шипунова. — Ты, значит, за этим меня и зазвал, чтобы я колхоз на богачей сменил? Никуда я не пойду из колхоза!

— Да не ходи, чёрт с тобой! Тебя как доброго человека пригласил, угостил, а ты…

— Что я!

— Ничего!

— Нет, ты говори да договаривай. Хоть я и так понял, к чему ты клонишь. Купить меня хотел за бутылку! Не выйдет! Я тебе не Микита.

Грохнув кулаком по столу, Тимофей вскочил на ноги, пинком отбросил табуретку, шагнул к порогу.

— A-а, так ты так!!.. Голдоба несчастная! Бери его, Никита! — сорвавшись со скамьи, заорал Шипунов и, схватив одной рукой табуретку, кинулся на Тимофея. Ударить он не успел. Тимофей опередил и, не размахиваясь, с силой ахнул его кулаком в зубы.

— А-а-а!! — закрыв лицо руками, завопил Шипунов, падая ца ящик, из-под рук его на новую сатиновую рубаху хлестнула кровь.

— Микита!.. держи его… бей!

Насмерть перепуганный Никита не двинулся с места и, ошалело хлопая глазами, глядел вслед уходящему Тимофею.

***

Утром Тимофей пришел в правление в самый разгар сборов на пашню.

В просторной ограде Бекетовых, как всегда, по утрам многолюдно и шумно. Колхозники седлали лошадей, парами запрягали их в телеги, на которые усаживались колхозницы. Абрам распределял людей, давая указание старшим, кому и куда ехать и, держа в поводу оседланного коня, совещался о чем-то со Степаном.

В сторонке от всех дядя Миша с Павлом Филипповичем точили топоры — днем они с Иваном Кузьмичем ремонтировали телеги. Вечно неугомонный Иван Кузьмич суетился между телег, подмазывая дегтем колеса, успевая в то же время осмотреть лошадей и сбрую, ревностно следя за тем, чтобы охотники ездить верхом не сбили лошадям спины.

Никита седлал коня. Шипунова среди колхозников не было.

Тимофей подошел к Степану и рассказал обо всем, что произошло вечером у Шипунова.

— То-то его сегодня что-то нет. Пошли за ним кого-нибудь, — обратился Степан к Абраму.

— Не посылайте зря, — вмешался Тимофей. — Сейчас я его бабу видел. Спросил, дома ли он, говорит, нету. Ушел ночесь на прииск.

— Значит все, — махнул рукой Абрам. — Какой там прииск. Смотался за границу. Ночь темна, на Аргуни сплошной брод. Ясно, чего там!

— Наша с тобой вина! — Укоризненно покачал головой Степан. — Поспешили с приемом его в колхоз. Вперед наука! Отправляй колхозников. Вечером поговорим об этом на партгруппе, а сейчас я пойду на погранзаставу. Надо им обо всем рассказать.

ГЛАВА XXXV

Таких громадных пашен, какие стали распахивать в колхозе, никогда не видывали в Раздольной.

Одна из таких полос появилась на самом виду поселка, на широкой, полого спускавшейся к Аргуни Казачьей елани. Разработанная колхозом в прошлом году, была она неслыханно больших размеров — двенадцать с половиной десятин. Это был хорошо и своевременно перепаханный двойной пар.

Усердно поработали на нем колхозники и зимой, с самой осени перегородив пар поперек ветра щитами из таловых прутьев. За зиму по всей пашне наметало огромные сугробы снега, а потому весной на ней были сплошные лужи и грязь.

Обратившая на себя внимание всего поселка, эта пашня даже получила собственное название — Коммунариха. Прозвище это дал ей совсем нечаянно Тереха-мельник. Как-то, еще ранней весной, проходя по улице и поровнявшись с избой Семена Горченова, где на завалинке сидели старики, Тереха поздоровался с ними и, показав рукой на пашню, воскликнул:

— Видали, что делается? Кругом на пашнях голо, а на нашей Коммунарихе сплошные суметы! Вот что значит милирация!

— Как ты сказал, дядя Тереха? — заинтересовавшись новым словом, спросил мельника Трифон Петелин, — милирация? Это как понимать?

— Очень даже понятно. — Тереха не торопясь с ответом, достал из-за пазухи табакерку, положил за губу табачку и, поколотив крышкой по боку табакерки, протянул ее желающим угоститься. — Милирация — это значит, по-нашему, снег на пашне задерживать, понятно? Теперь, брат, все будет по-научному, а не как-нибудь с бухты-барахты. Почитай-ка вот журнал «Сам себе агроном», там все это досконально описано. Также и насчет многопольной системы. Мы вот на Коммунарихе начнем нынче это дело провертывать, — и, усевшись рядом с Трифоном, Тереха принялся объяснять старикам, что это за штука «многопольная система». С того времени эту большую колхозную пашню на Казачьей елани называли не иначе, как Коммунариха.

Вскоре Коммунариха превратилась в своего рода наглядное пособие для агитации за новую жизнь, за колхоз.

Началось с того, что на нее привезли невиданную до этого в поселке сеялку, посмотреть на которую захотелось всем работающим поблизости.

В этот день Степан верхом на лошади также выехал на пашню. Еще на выезде из поселка увидел он, что колхозники на Коммунарихе уже начали бороньбу. Три связки — по три лошади в каждой — медленно двигались по пашне друг другу навстречу, а с краю пошла в ход сеялка.

Хорошо весной в Забайкалье по утрам, но это утро казалось Степану каким-то особенным. Широкие, начинающие зеленеть елани, с черными заплатами пашен на них, местами отливали синевой от множества цветущего на них ургуя. А склоны гор казались лиловыми от зарослей начинающего цвести багульника.

Во всем этом — в пробудившихся от зимней спячки еланях, в первых весенних цветах, в переливчатом щебетании множества птиц и в веселых задорных выкриках пахарей — чудилось Степану, что все живое на земле ликует вместе с ним, радуясь благодати весны и неистощимой щедрости солнца.

Когда он подъехал к пашне, там около телег сидели на меже несколько хозяев-единоличников. Среди них Степан увидел Митрофана Коренева, Чегодаева, Трифона Петелина, Лаврентия Кислицына и Архипа Шубина. Все они работали где-то поблизости и пришли на Коммунариху посмотреть на работу сеялки.

— Здравствуй, здравствуй, здорово! — вразнобой ответили они на приветствие Степана.

— Куда это собрались так рано?

— Да вот пришли на новую машину посмотреть.

— Так и шли бы к сеялке.

— Нельзя гуртом-то. Дядя Миша у вас, брат, такой оказывается строгий хозяин, больше двух человек не допускает к ней, пашню, говорит, затопчете.

— Оно и правильно, да ничего, мы подождем. Садись-ка вот с нами покури, — предложил Архип, достав из кармана кисет.

— Некогда, товарищи, спасибо, — и расседлав коня, Степан пустил его пастись, а сам поспешил к сеялке.

— Вот оно как дело-то повернулось, — глядя вслед Степану, задумчиво, словно сам с собою, проговорил Лаврентий. — Не верили по первости-то, многие уверяли, что ничего у них не получится, разбегутся! А они, вот поди ка ты, на деле доказали. Еще засуха им много помешала. А если нынче хороший урожай будет, вот тогда-то уж они докажут! Одна вот эта Коммунариха сколько сыпанет пшенички!

— Заживут колхозники.

— Говорят, в Михайловском тоже артель сорганизовали.

— Да чего там Михайловское, у нас уже вторая артель наклевывается. И знаешь, кто собирается в нее входить? Все больше середняки! Евграф Прокопьич, Иван Евдокимыч с братом, еще кто-то. ТОЗ какой-то хотят сделать. При мне они разговаривали со Степаном Иванычем. Совсем уж вроде наладилось, да какой-то разлад вышел. Людей, что ли, не набрали, сколько положено по уставу и вот до осени, кажись, отложили.

— К осени-то многих в колхоз потянет.

— Да хоть не к осени, а к весне-то не миновать, чтоб не вступить в колхоз.

— Чёрт бы в него вступал. Меня туда силком не загонишь.

— А тебя и загонять никто не собирается. В колхозе таких-то как ты, подкулачников, не шибко обожают.

— А ты не обзывайся, а то выпросишь последнюю заржавленную.

— Попробуй! В момент сдачи получишь.

— Бросьте вы! А то еще, чего доброго, раздеретесь, — заговорил молчавший до этого Архип. — Ты, Радивон, зря серчаешь, не хочешь идти в колхоз — не ходи. Вольному воля, спасенному рай, а кто захочет вступить, так тоже не удержите. По правде сказать, коллективом-то и в неурожай легче прожить. Мы вот в эту зиму сколько хлебнули нужды? Последние пожитки проели и поразбрелись кто куда, все работы искали. А они в самый трудный момент выделили бригаду в Козлову, лес заготовлять на прииска, и вышли из положения. Прокормили весь колхоз, хозяйство не разрушили, и работа дома не остановилась. Мы-то и на маленьких пашнях не смогли снегу задержать, а они вон на какой полосище задержали. Ясно, что у них урожай будет во много раз лучше, чем у нас. Это уж хоть на бобах не ворожи, угадать можно.

— Раз хорошо в колхозе, так чего же не вступил?

— Чужих умов слушал, вот и не вступил. А тут еще брат Игнаха сомустил: «В Курлее на прииске заработки хороши, золото лопатой гребут». Уговорил, пошли, и что же получилось? Люди мы не свышные к золотарской работе, промучились два месяца, и пришли ни с чем. Да еще ладно, хоть крестком выручил: и семян дали и продовольствием помогли, а то мое дело — ложись и помирай. Нет, брат, больше ни на какую удочку не пойду. На будущий год без никаких гвоздей — в колхоз.

К весне этого года колхоз вырос — приняли шесть новых хозяйств, и работали теперь, разбившись на две бригады. В первой по-прежнему заправлял Абрам, во вторую назначили дядю Мишу.

Очень довольный этим назначением, новый бригадир принялся за порученное ему дело с большим усердием. И хотя он по старой привычке все еще любил похвастать, а при случае и приврать, колхозники его бригады — в большинстве молодежь, слушались своего бригадира, уважали его, а потому и работа в бригаде шла отлично.

Они раньше других выезжали на пашню, лошади и быки у них всегда хорошо накормлены, инвентарь и сбруя исправны, а к качеству пахоты или бороньбы не мог бы придраться самый требовательный хозяин.

От Степана дядя Миша в этот день не отставал ни на шаг. Помахивая деревянным двухметровым циркулем, на ходу рассказывал он о работе бригады.

— Бороним все время поперек, — пояснял он, когда подходили к бороноволокам, — в долевую ничуть, потому и раз-боранивается, видишь, как хорошо. А земля-то какая, как вороново крыло черна, любо посмотреть. А сырости сколько? Да рази ж можно такое добро как попало обработать? Разрази меня гром, нельзя. Пыреек тут попадал местах в двух, так мы с ним обошлись, подчистую выборонили, вон какие кучи на межах-то.

— В первой так же выводят пырей. Ну а дела там идут тоже не плохо, — подзадорил старика Степан, — жмут ребята вовсю.

— Абрамке фарт, горячка свиная! Забрал что ни лучших работников. Ну, ты посмотри, что у него за народ. Тимоха Ушаков, золото парень. А либо Кирилл! Малый наш, Семен, Егорша Носков, да и все там молодец к молодцу. Не то, что у меня — молодняк да инвалиды вроде Терехи. А таких вот, как Микитка, я бы пятерых отдал за одного Семена. А Серега Курочкин, этот и вовсе никуда не годный лодырь, насилу приспособил его быков пасти, да и то глаза надо за ним да и глазоньки.

— Зато у тебя, дядя Миша, молодежь какая: Федор, Дмитрий, Андрей, да и другие вон ребята комсомольцы, разве плохи?

— Энти да! — голос бригадира потеплел, лицо озарилось в довольной улыбке. — Работают хорошо, слушаются. Особенно на дальних пашнях, там они по вечерам и газеты почитывали, и книги, и всякое там другое развитие. Ну, а как сюда переехали, тоже с греха с ними пропал.

— Что такое?

— Известно что — как вечер, так и в поселок, ну и почти до утра там прохлаждаются. Микиту-то сомустили, тот, конопатый чертяка, туда же за ними. Утром надо коней разыскать, подогнать поближе к стану, чаю наварить и за Серегой присматривать, чтобы не проспал быков, а их, враженят, и будить жалко. Вот мы вдвоем с Илюхой и мыкаемся все утро, как угорелые. А выезжать на пашню позже других мне тоже не шибко интересно. Хотя бы ты на их принажал по-партейному, чтобы не занимались они во время сева этой любовью. А весельство надо, так пошли им какую-нибудь задрипанную музыку, балалайку, что ли. И пусть наяривают на ней, бесятся на стану. Все бы пораньше ложились.

— Значит, весна на ребят действует, — улыбнулся Степан. — Ну, хорошо, я сейчас же с ними поговорю, исправятся ребята.

Как ни хотелось Степану побыть подольше в бригаде, в сельсовете его ожидала куча неотложных дел, поэтому, когда колхозники стали выпрягать, чтобы отправиться на стан полудневать, он оседлал коня и уехал в поселок.

***

Дружная, теплая была в этом году весна в Забайкалье. Зимой на редкость много выпало снегу, а поэтому старики хлеборобы пророчили конец засухи. При этом они указывали и на массу других примет, сулящих хороший урожай: и лед на Аргуни был торосистый, и вербы распушились густо, и лебеди, возвращаясь с юга, летели высоко. Однако время шло, уже и май перевалил на вторую половину, начали сеять овсы, а дождя все нет и нет.

Ожившая было после весеннего таяния снегов земля снова просохла, а в пепельно-серых полосах посевов снова появились всходы сорняков, лебеды и колючки.

Только кое-где в низинах да на пашнях колхоза — где провели снегозадержание — радовала глаз зелень дружных всходов. Особенно хорошие всходы были на Коммунарихе.

Со все более нарастающей тревогой смотрели старики на серые пашни посевов, на вечно голубое небо, надеясь увидеть там столь желанные дождевые облака. Но там, в безоблачной лазури лишь изредка, как стайки серебристо-белых лебедей, проплывают легкие, перистые облачка — предвестники устойчивого вёдра.

С каждым днем все печальнее, угрюмее становились хлеборобы, все больше ахали и охали старики. И вот как-то раз несколько человек их собралось у деда Филимона и, поговорив между собой, кучей двинулись в сельсовет, прихватив с собой бойкую на язык бабушку Саранку.

В сельсовете кроме Степана и секретаря Коваленко сидело несколько человек сельчан, а около стола рядом со Степаном Абрам-батареец. Загорелый, с давно небритой бородой, он только что приехал с пашни отклепать в кузнице лемеха, а попутно забежал в сельсовет посоветоваться кое о чем со Степаном.

Старики, войдя в сельсовет, снимали шапки, здоровались — при этом некоторые из них крестились на портреты вождей — и чинно, в ряд усаживались на скамьи, поближе к Степану.

— Куда это, отцы, направились? — окончив разговор с Абрамом, обратился к старикам Степан.

— К тебе, соколик, — за всех ответила бабка Саранка, — к тебе, дорогой.

— В чем дело?

— Дето-то, дорогой, в том, что весна уж проходит, а дождя нету.

— Так это, бабушка, от сельсовета не зависит, мы тут не при чем.

— Как же это, дорогой ты мой, не при чем? Надо же что- то делать. Вот мы промежду собой потолковали, да и порешили упокойничка обмыть.

— Какого покойника?

— Да вот, может помнишь, годков этак десять назад, нашли какого-то возле дороги у Долгого озера.

— Ну, ну, слыхал.

— Так вот, соколик, его тогда схороиили-то как? Вырыли яму и закопали его, сердешного, как, прости господи, скотину какую пропащую.

— И что же?

— А то, что мы хотим вырыть его косточки, обмыть их и снова захоронить. И упокойничку, царство ему небесное, будет легче, и бог дождичка даст.

Грянул хохот. Смеялись все, кроме пришедших с бабкой стариков.

— Ну, бабка! — Склонившись от хохота над столом, Коваленко вытер платком выступившие на глазах слезы. — И дока же ты на все руки: и лекарь, и гадалка, а тут еще и агроном-мелиоратор по новому способу. Где же ты была в прошлом году, ты бы спасла посевы от засухи-то.

— Ничего у тебя, бабка, не выйдет, — смеясь, заговорил Абрам, — убили-то его бароновцы, и он был красный партизан, так что бог-то еще и радехонек, что большевика убили.

— Нельзя этого делать, — тоном, не допускающим возражений, заговорил Степан. — Видишь, до чего додумались на старости лет. Над прахом погибшего партизана издеваться. Кто это вас надоумил?

— Никто, соколик, не надоумил. А этак-то не раз раньше делали, вот и на моей памяти было.

— Мало ли что у вас было? Ты, бабушка, сказывают, и беременных женщин через хомут протягивала, а теперь за такое дело под суд пойдешь. Так же и с покойником, если вздумаете его выкапывать, сразу на вас протокол — и в милицию.

— Значит, нельзя?

— Нельзя.

— Тогда хоть молебен мирской разреши отслужить, да на поля с иконами сходить.

— А попа где возьмете, — спросил Абрам, — его, говорят, в больницу увезли.

— Заболел отец-то Николай, заболел, пошли ему господи здоровья. А мы, Абрамушка, и без его обойдемся. Поднимем иконы спасителя, казанску божью матерь, да еще там каких святых угодников, а заместо батюшки дядя Еграха очень даже соответствует. Он, дорогой ты мой, молитвы-то наскрозь все знает, не хуже попа.

— До чего же вы, старики, несознательный, вредный элемент, — ворохнув в сторону дедов недобрым взглядом, Абрам полез в карман за кисетом. — Ежели на какое доброе дело, так вас пока сагитируешь, пуд соли съешь. А вот на эти дурости, покойников выкапывать, по пашням с деревяшками таскаться, всходы вытаптывать — это вы мигом додумались. Ну, молите вашего бога, что не я председатель, я бы вам ни за что не дозволил эти дурманы разводить.

— Вот бодливой корове бог рог-то и не дал.

— Да, да, не дал, а вот попробуй-ка, заявись на наши пашни со своими угодниками, так я вам покажу рога! Я вас так шугану оттуда, что вы до дому не очухаетесь и угодников растеряете.

Старики зашушукались, дед Филимон сердито крякнул.

— Как же все-таки, товарищ председатель, — не вытерпев, обратился он к Степану. — Насчет молебствия-то. Уж ты уважь стариков, не упорствуй.

— Препятствовать мы вам не имеем права и не будем. Но у меня к вам просьба, уважаемые, повремените с этим, делом денек, два.

— Подождать-то оно можно, а только к чему бы это.

— Потому что не сегодня, так завтра дождь будет и без вашего моления.

— Да оно и заморочало сегодня хорошо, и кости у меня ночесь ныли, жуткое дело как, вроде бы к дождю, а будет ли он? Кто ж его знает.

— Будет, дедушка, дождь, обязательно будет! Я сегодня был у Лебедева на заставе, у него есть барометр, инструмент такой — погоду указывает. Так вот он сегодня показывает дождь.

— О! О! О! Неужели?

— Не может быть.

И в сельсовете сразу же стало шумно. Так бывает иногда летним утром на озере: все стоит тишина, все как будто бы спит, застыло неподвижное озеро. Но вот легкий порыв; ветра — и все словно проснулось, зашевелилось, мелкой рябью покрылось гладкое озеро, зашумели, закачали мохнатыми головами камыши.

Так и тут, сразу все ожило, зашевелилось, заохали старики, многие, улыбаясь недоверчиво, закачали головами, мелко закрестилась бабушка Саранка.

— Неужели правда, Степан Иванович, машину такую; придумали?

— Что-то уж шибко мудрено. Как это можно вперед узнать?

— Разве что нечистая сила помогает?

— Не иначе!

Никакая там нечистая сила, а наука. Ученые, умные люди изобрели.

А небо, словно подтверждая слова Степана, все более заволакивалось тучами и, когда старики стали расходиться по домам, начал накрапывать мелкий дождь.

К вечеру дождь усилился и шел с небольшими перерывами всю ночь и весь следующий день.

Утром, когда Степан, накинув шинель, шел в сельсовет, дождь перестал, но видно было по всему, что ненадолго. Темные, косматые тучи низко плыли над селом, сопки курились туманом, а вдалеке они уже скрылись за белой пеленой дождя. По улицам, клокоча и пенясь, неслись стремительные, мутные потоки воды, кое-где на низких местах, во дворах и огородах образовались большие лужи.

В улицах ватага босоногих ребятишек с деревянными лопаточками в руках перегораживала ручьи, устраивала на них мельницы, пускала в лужах берестяные с бумажными парусами кораблики.

Не сидится в избах и взрослым, все на улице, в оградах. Одни выкатывают из сараев рассохшиеся бочки, устанавливают их под текущие с крыш потоки, другие с лопатами в руках отводят в улицу из дворов воду. Там встречают с пашни промокших пахарей, выпроваживают за ограду распряженных лошадей, быков, закатывают под сараи телеги.

Самым излюбленным местом сбора у колхозников была их столярная мастерская, оборудованная в просторном, в прошлом году построенном сарае, в ограде Бекетовых.

Сначала в столярке — так прозвали колхозники мастерскую — собирались по утрам, перед раскомандировкой на работы. Но постепенно у всех вошло в привычку, в свободное от работ время приходить сюда покурить, поговорить, посмотреть, как колхозные мастера на все руки Иван Кузьмич и Павел Филиппович ремонтируют телеги, делают колеса, бороны, вилы и грабли, чинят сбрую.

Даже колхозные собрания — в летнее время — нередко проводили в столярке, расположившись при этом на заваленных стружками верстаках, на кучах досок и делового березняка. Тут же комсомольцы проводили громкие читки газет, беседы, а Федор даже ухитрялся вывешивать на стене против двери колхозную стенную газету.

Частенько стали заходить в столярку и единоличники, причем каждый из приходящих не мог удержаться, чтобы хоть немного да не поработать там, потесать что-нибудь топором, построгать ножом или фуганком, но чаще всего любили посетители вязать начатый Иваном Кузьмичем невод. Таким образом, за лето между делами незаметно был связан большой невод и несколько рыболовных сетей.

Единоличники все чаще и чаще заговаривали о выгодах коллективной работы, и чувствовалось по всему, что большинство из них работает единолично последний год.

В этот день помощников у Ивана Кузьмича оказалось особенно много. С пашни по случаю дождя приехала бригада Абрама. Управившись со своими делами, колхозники все повалили в сарай, и всех их Иван Кузьмич наделил работой. Одни принялись вязать невод, другие обстрагивали вилы, мастерили грабли, двое крутили самодельный токарный станок, помогая старикам обтачивать трубицы для колес.

— Веселей, веселей, ребята! — покрикивал на них Иван Кузьмич, крепко нажимая на токарное долото. — Не ленись, гак, так!

— Пошла работа!

— Посыпалась деньга!

— Крути, Гаврила, — подмигнув Семену, Абрам стопором в руках уселся за огромным, из борзинского камня точилом.

С веселым говором, с шутками и смехом спорилась работа, время летело незаметно. Старики забыли про еду, про отдых, и только когда вдоволь поработавшие колхозники разошлись по домам, решили отдохнуть, покурить. А в это время в ограду въезжала вторая бригада.

— Шевелись, шевелись, ребята, живее! — весело покрикивал дядя Миша на своих бригадников. — Ты, Федор, бери себе в помощь Микиту, забирай всех быков, коней и на луг, да подальше их, туда, аж к Черемухову озеру.

— Ладно!

— Митрий! Сеялку под сарай, а телеги пусть тут стоят, ни черта им не сделается. Хомуты все развесили? То-то. Завтра утром, хоть дождь, хоть нет, все сюда в столярку, а что делать — посмотрим, утро вечера мудренее.

— Эка, брат, какой хозяйственный оказался Михайла-то, — глядя на расторопного бригадира, задумчиво произнес Павел Филиппович. — В единоличности-то какой был горемыка? Совсем, можно сказать, никудышный! Вечно у него, бывало, какие-то нелады да неудачи, а тут, смотри-ка ты, будто подменили человека.

— Да оно, если разобраться, так у него способности-то и раньше были, — возразил Иван Кузьмич, — да применить-то ему их негде было, жизнь другая была, вот в чем дело-то. Взять хотя бы тот же кривошип, к примеру, ведь задумал-то он его не плохо, а осилить не смог — средств не хватило. Да и вообще, где он мог показать свои способности на одном Савраске? Да и тот давно ли у него появился? А вот колхоз! Совсем другое дело, тут хозяйство крупное, все есть, только умей хозяйничать, вот он теперь и доказывает.

Распустив колхозников по домам, дядя Миша также зашел в столярку, покурил, рассказал старикам о работе своей бригады.

— Дела у тебя идут, по всему видать, не плохо, — порадовал бригадира скупой на похвалы Иван Кузьмич. И тут же огорошил его: — А вот где ночевать будешь сегодня? Вопрос!

— Где ночевать? — переспросил озадаченный дядя Миша. — Где же, как не дома?

— Хм… Дома! Там теперь, наверное, дождя идет больше чем в улице.

— А может еще и ничего.

— Какое уж там ничего! Я так думаю, что не миновать тебе сегодня кочевать со старухой в столярку. Я ключ-то на всякий случай положу в щелку над дверью.

Обеспокоенный словами Ивана Кузьмича, дядя Миша горестно вздохнул и, накрывшись от дождя мешком, заторопился домой.

Дело заключалось в том, что у его избушки не было крыши. Года два тому назад, зимой в самые лютые морозы кончились у дяди Миши дрова и, не долго думая, решил он сжечь на топливо крышу. Была она к тому же очень ветхая. «Только на дрова и годна», — подкидывая в ярко пылавшую железную печь сухие, как порох, полешки, оправдывался он перед старухой и утешал ее обещанием построить новую крышу из дранья.

Хотя новой крыши сделать не удалось, зато дядя Миша с самой весны натаскал на потолок земли, насыпал ее кучей так, что образовался двухсторонний скат для воды, утрамбовал и обложил дерном.

Прошедшие два года были засушливы, дождя выпадало мало, а поэтому земляная крыша вполне оправдала себя — не протекала. Но выдержит ли она этот — такой большой дождь? Дядя Миша очень сомневался.

К его радости в избе оказалось сухо. На столе ярко горела лампа, в кути около весело пофыркивающего самовара хлопотала жена.

— Красота! — довольный осмотром избы, вновь повеселел дядя Миша. — Нигде даже не капнет! А ведь я уже хотел к Терехе перекочевать. Нет уж, старуха, как говорят, худой угол — да свой.

За ужином он снова рассказал жене о том, как хорошо идет в его бригаде работа и, вдоволь наговорившись, завалился спать.

В эту ночь снилось дяде Мише, что едет он с бригадой на пашню. Под ним на дыбах ходит, горячится его бывший Савраска. Дядя Миша старается удержать его, но лихой конь, закусив удила, мчит его во весь опор. Слышится дяде Мише, что не отстает от него и бригада; оглянулся и видит, что это вовсе и не колхозники, а сотня казаков, да и сам он уже не бригадир, а начальник над этими казаками. На плечах его желтые — цвета спелой пшеницы — погоны, а поперек их широкие серебряные нашивки.

— В вахмистры произвели! — радостно изумился бывший бригадир. И тут же сообразил: — Эге, стало быть, война! А где же командир сотни? — И только он это подумал, как видит, на них цепью валит японская пехота.

И жутко стало вновь испеченному вахмистру. И в то же время радостно, захотелось скорей сшибиться с врагом, показать ему казачью удаль.

— А ну, молодцы! — зычно выкрикнул он и, привстав на стремена, взмахнул обнаженным клинком, скомандовал:

— Пики к бою! Шашки вон! В атаку, марш ма-а-а-рш!

Гудит под копытами земля, ветер свистит в ушах, жужжат пули, трещат вражьи пулеметы. А вот уже японский офицер целится в вахмистра из пистолета. Замахнулся на него дядя Миша шашкой, но тот опередил, хлопнул выстрел, пуля ударила в лицо и… дядя Миша проснулся. Пуля оказалась холодной, дождевой каплей. Множество таких же капель шлепало по всей избе, барабанило по шубе, которой он укрылся вместо одеяла.

— Ох ты, холера тебя забери! Старуха! — завопил он, кубарем сваливаясь с кровати, — вставай живее! Где спички-то?

Жуткая картина представилась глазам дяди Миши, когда он, разыскав спички, зажег лампу. С потолка во многих местах ручьями стекала вода. На полу у двери уже образовалась лужа и в ней, как утки, плавали его ичиги. На кровати, укрывшись мокрой шубой, причитала старуха.

— Хватит тебе, разоралась! — прикрикнул он на жену. — Видишь, на дворе-то какой ливень! — И желая посмотреть на «ливень», дядя Миша пинком распахнул дверь, да так и ахнул от удивления! На дворе было тихо, дождя не было, сквозь поредевшие облака синело небо, мерцали звезды, а на востоке разгоралась заря.

— Вот это да! — воскликнул удивленный бригадир, — на дворе ясно, а в избе дождь! Скажи на милость! А ну-ка, давай живее все во двор! Быстро!

Пока жена выносила из избы постель, шубы и прочую одежду, дядя Миша из досок и старых саней смастерил кровать.

В этот момент по улице из клуба шли парни, а среди них Дмитрий и Федор.

— Ты чего это, дядя Миша, не спишь? — остановившись, полюбопытствовал Федор.

— Да тут, брат, такое дело, — смутился было дядя Миша, но быстро нашелся, — клопы в избе-то! Заели совсем, горячка свиная! И откуда эта нечисть берется?

Федор захохотал, как видно, догадавшись в чем дело, побежал догонять Дмитрия.

В тот же день к вечеру дядя Миша переехал к Терехе на постоянное жительство.

ГЛАВА XXXVI

Успешно справившись с севом и вспашкой паров, колхозники первыми в Раздольной выехали на покос в долину Борзи. Вместе с ними выехал и Степан, оставив за себя в сельсовете Абрама.

…Первым проснулся на таборе дядя Миша.

Выйдя из балагана, он увидел над сопками чуть занимавшуюся зарю. От зари подувал ветерок. На траве, на колесах и на облучках телег, на позабытых у огнища котлах холодно поблескивала роса. Вдоль Борзи тянулась белая полоса тумана. В кустах пофыркивали стреноженные кони, перекликались на еланях раноставы-перепела. Дядя Миша зевнул, потянулся и полез в соседний балаган будить Ивана Малого.

Повязанный от мошкары полосатым платком, Малый спал под большим овчинным тулупом. Подушку ему заменяло седло, рядом с которым лежали труба, старая казачья фуражка и берестяная табакерка с колечком в крышке. Прежде чем будить Малого, дядя Миша, большой любитель дарового табака, угостился из табакерки, сплюнул, вытер рукавом усы и потянул со спящего тулуп.

— Малый, а Малый…

— Чего? — буркнул спросонья тот.

— Перепелки, паря, зачирикали… Вставать пора…

Малый поднялся, захватил с собой трубу и фуражку и вылез из балагана. Сняв с головы платок, он спрятал его в карман широченных штанов, надел фуражку и взбил на нее по давней привычке чуб. Затем прокашлялся, встал во фронт и, набрав полную грудь воздуха, заиграл побудку.

Тотчас же во всех балаганах послышались шум и говор. Любивший покомандовать дядя Миша принялся обходить балаганы, весело прикрикивая:

— Шевелись, народ, пошевеливайся! Размяться до завтрака надо…

Колхозники быстро оделись и стали разбирать отбитые с вечера литовки.

— Пошли, что ли, председатель? — спросил дядя Миша Степана.

— Можно трогаться, — разрешил Степан.

— Погодите малость! — выскочил в это время из балагана босой и всклокоченный Никита. — Куда-то обутки у меня запропастились. Подшутила какая-то зараза… Не ты, Федька? — обратился он плачущим голосом к Федору Размахнину.

Все засмеялись, а дядя Миша поучающе бросил:

— Э, брат, семеро одного не ждут. Догонишь, раз такое дело… Пошли! — скомандовал он, вскидывая на плечо литовку.

Косари гуськом двинулись вниз по долине. В высокой росистой траве пролегала первая сенокосная тропинка. Степан шагал вслед за дядей Мишей и на ходу советовался с ним, откуда делать зачин.

У намеченного места остановились, повернулись лицом, к речке и стали точить литовки. Широкий туманный луг огласился веселым, будоражливым звоном.

Наточив свою огромную, самую большую в Раздольной литовку, Семен спрятал за голенище сапога оселок испросил:

— Кто первый прокос начнет?

— Я бы хотел, да вот рукоятка у меня неладно привязана, — схитрил державшийся до этого впереди дядя Миша. — Горячка свиная! — произнес он свое любимое словечко и с притворной озабоченностью стал перевязывать рукоятку на косовище.

Степан понимающе улыбнулся. Он знал, что с первого же прокоса люди начнут состязаться друг с другом. Каждый постарается не ударить в грязь лицом, показать свою удаль и сноровку. Никто не уступит другому свой прокос без отчаянного состязания. Уж тут либо развертывайся, либо будь готов краснеть от всеобщих насмешек.

— Тогда разрешите мне, — сказал довольный Семен. Он поправил на голове белую войлочную шапчонку, поплевал на ладони и стал косить.

Косил он удивительно легко и красиво. Словно играючи, широко и плавно взмахивал литовкой, не сутулясь и не напрягаясь, как другие. С мягким шумом отлетала налево скошенная трава и укладывалась в ровный, как под линейку, рядок, медленно оседая. На мокром, неимоверно широком прокосе оставались за ним темные ленты следов и едва заметный сизый парок.

Вторым пошел Степан. Не успел он сделать и двух шагов, как следом за ним пустился дядя Миша. «Поднажать, видно, на меня собирается, — улыбнулся про себя Степан. — Ну-ка, посмотрим, что у него получится…»

Литовка Степану попалась добрая. Он собственноручно отбил ее с вечера и знал, что она не подведет. Решив распалить дядю Мишу, он делал вид, что ему приходится туго, и. подпускал его вплотную к себе. Но когда дядя Миша собирался уже потребовать, чтобы он уступил ему свой прокос, Степан делал отчаянный рывок и снова удалялся от него.

А на дядю Мишу крепко нажимал, в свою очередь, Федор Размахнин, которому грозились обрезать пятки не отстававшие от него ни на один шаг Кирилл и Дмитрий. Федор бодрился и отшучивался, но взмахи его становились все более торопливыми и беспорядочными. Парень он был сильный, но на косьбе еще малоопытный. Сбившись с размеренного темпа, он нет-нет да и всаживал литовку в кочки, торчавшие на лугу. Каждая такая его неловкость не ускользала от внимания брата Кирилла, который обзывал его в сердцах бабой.

Скоро все двадцать шесть человек широкой ступенчатой лавой, шумно взмахивая литовками, устремились вперед. Сквозь шум скашиваемой травы слышались на прокосах мужские и женские голоса:

— Обкашивай кочки-то, обкашивай. Литовку так сломаешь…

— Тише ты, бешеный! Ноги обрубишь!..

— Враз, сват, бей враз… Сцепимся эдак литовками-то, — упрашивал дюжего бородача Илью прерывистый голос Никиты. А в ответ раздавалось насмешливое:

— Вишь, свата нашел… Коси, не оглядывайся.

Когда вспотевший от усердной работы Степан, а за ним и все остальные остановились и стали точить литовки, Семен все еще продолжал идти вперед.

— Семен-то никак сдурел! Через всю падь, видно, идти вздумал, — сказал Никита. — На таких прокосах живо умыкаемся…

— Окликни его, председатель, — посоветовал дядя Миша, — ведь он эдак, чего доброго, и кусты на Борзе скосит, да и на тот берег махнет. Одно слово — трехлитовочный…

Степан сложил рупором ладони и окликнул Семена. Тот остановился, помахал в ответ рукой и стал точить литовку. Затем повернул назад, сдваивая прокос.

Небо тем временем все светлело и светлело. Туман на Борзе зашевелился, в нескольких местах его разорвало, и он стал медленно подниматься от земли.

Закончив второй прокос, Степан вытер листом лопуха разгоряченное лицо и невольно залюбовался дружной и спорой работой косцов. Радость и гордость за себя и за них неожиданно взволновали его. Он не слыхал, как сзади подошел к нему Федор. Охваченный тем же чувством, что и Степан, Федор с юношеской восторженностью сказал:

— Эх, и красота же!.. Ты погляди только, как солнце всходит…

— Хорошо… — согласился Степан, в задумчивости опершись на косовище.

Из-за далекой двугорбой сопки, обложенной понизу, словно ватой, голубым туманом, внезапно вырвались ослепительные стрелы солнечных лучей и залили золотом и киноварью вершины сопок.

Скоро растаял легкий туман, и величественно заголубела безграничная высь небес, переливчато зазвенели луга. Косцы постояли, поговорили и с новыми силами принялись за работу.

Все утро чувствовал Степан себя бодрым и безотчетно веселым. Возвращаясь после третьего прокоса обратно, шагал он наискось через дымящиеся грядки кошенины и не мог наглядеться на поля зацветающей гречи, на синие сопки и белые облака. С глубокой отрадой вдыхал он утренний воздух и благословлял свой труд, свой счастливый удел зачинателя новой жизни. Необыкновенно родными и милыми казались ему все эти люди, работающие вместе с ним, задорно покрикивающие друг на друга в азарте горячей и дружной работы. В самом себе вдруг почувствовал он слитую воедино силу каждого из этих людей, верных своих соратников, и от этого всего все стало казаться ему возможным и доступным. И переполнила его душу такая радость, о существовании которой он и не подозревал, когда жил и работал единолично.

— А хорошо у нас дело идет! — сказал он шагающему рядом Федору. Прямо сердце радуется…

Не хорошо, а просто здорово! — согласился Федор и, помолчав, добавил: — А помнишь, как зимой на политчитке начальник погранзаставы говорил нам, что при коммунизме труд будет естественной потребностью каждого человека? Мы еще тогда посмеялись над ним. А вот теперь и я начинаю чувствовать, что это правда. Сам подумай, никто ведь нас не подгоняет, никто не торопит, а вот так и подмывает, так и хочется сделать больше и лучше. Разошелся народ, разохотился… Вон как Фрося твоя старается, жмет на Никиту так, что гляди и смейся. Упарит она его сегодня…

Когда поравнялись с Никитой, Федор спросил у него с усмешкой:

— Что, Никита, не в бабки это тебе, видно, играть? На своих, должно быть, нарвался? Дает тебе баба жару…

— В колхозе баб нету, в колхозе — женщины, — не отрываясь от косьбы, прокричала Фрося.

— Извиняюсь, товарищ женщина. Я ведь и забыл об этом.

— То-то… А еще комсомолец!

С каждым взмахом литовки Фрося все больше приближалась к Никите. Ему приходилось явно плохо. Он весь взмок и дышал, как запаленный, но отступать не собирался. Степан пожалел его и пришел к нему на помощь.

— Фрося, — обратился он к жене. — Дай мне твой оселок. Мой что-то худо точит…

Фрося остановилась, вытащила из кожаной сумочки на груди оселок и с улыбкой подала его Степану, а Федор достал из кармана красный из крученого шелка кисет и предложил ей закурить.

— Давай закурим, — согласилась она, — из такого бравого кисета и не хочешь, да закуришь. Сразу видно, что дареный. И какой это ты крале голову закрутил? Так и знай, что дочке какого-нибудь богача.

Федор, смущенно посмеиваясь, отрицательно мотал головой.

Пока они курили, Никита закончил свой прокос и довольный присоединился к ним.

— Литовка мне, молодуха, тупая досталась, — сказал он Фросе. — С доброй литовкой я ведь и от Семена не отстану. Я хоть и малорослый, но не выболел. Вот погоди, после завтрака Митрий на сенокосилке работать будет. Возьму я его литовку и — приходи, кума, смеяться. Я тебе докажу, почем сотня гребешков.

В это время позади них за кустиками послышались сильные и отчетливые звуки скашиваемой травы. «Вжик, вжик» — размеренно посвистывала там чья-то проворная литовка. Все оглянулись и увидели, как, обкашивая курчавый куст, стремительно приближался к ним Семен. В одну минуту поравнялся он с ними и, не задержавшись, не удостоив их словом, перешел на прокос Фроси и зашагал себе дальше, словно шутя, помахивая блестящей на солнце литовкой.

— Ну и чёрт! — сказал восхищенный Никита. — Давайте скорее заходить, ежели не хотим, чтобы и нас он обставил, как Фросю.

— Пошли, пошли!..

Когда они вернулись на линию захода, там уже начинали по новому прокосу закончившие перекурку другие колхозники. Никита, скаля дожелта прокуренные зубы, крикнул им:

— Давайте развертывайтесь! Семен сейчас нагрянет… Доходит он прокос-то.

Дядя Миша уже приготовился заходить вслед за Кириллом, но при этих словах остановился в нерешительности. Потом вдруг схватился за живот, сморщился и голосом умирающего стал жаловаться:

— Ух ты, как закрутило, горячка свиная! И чем это вчерась кашевар нас накормил? Прямо разрывает нутро… — и, ухватившись за живот, рысцой направился в ближайшие кусты.

— Ага, побежал, — возликовал Никита. — Ну, кто еще на кашевара жалуется?

— А ты чего радуешься? — напустился на него угрюмый Илья. — Семен и тебе пятки прижжет…

— Пускай прижигает, не беда. Догонит он меня, я ему скажу: «Милости прошу, Семен Христофорович, на мой прокос…».

— И не совестно тебе будет?

— Чего ж тут совеститься? Семен ведь не одного меня сменит, он вас всех по очереди переберет. С ним и тебе не тягаться. Недаром он на службе-то бей-гвардейцем был.

— Не бей, а лейб-гвардейцем, — поправил его Федор.

— Это все одно, что лей, что бей… Все равно от такой силы не уйдешь…

Федор, Степан и Никита прошли уже шагов пятьдесят, когда вернулся и начал свой новый прокос Семен. Он моментально оторвался от дяди Миши, который пристроился было к нему в затылок, и начал догонять бородача Илью. Расстояние между ним и Ильей стало быстро сокращаться. Вскоре вконец уморенный Илья сдался. Он уступил Семену прокос, обругал его с досады «жеребцом» и сел переобуваться.

Сменив еще несколько косцов, покорно уступивших ему дорогу, разошедшийся Семен начал настигать Степана и Федора. Твердо решив не поддаваться, друзья старались вовсю. Но все их усилия оказались напрасными.

— Ну, держись, председатель! — крикнул Семен, и его литовка замелькала с чудовищной быстротой и силой.

Не прошла и минута, как он поравнялся со Степаном, взял немного вправо и стал обходить его. Степан понял, что гвардеец задумал сыграть с ним неприятную шутку: он решил обкосить его и оставить как бы на острове.

Сгорая от стыда и досады, отчаянно махал Степан литовкой, но исправить своего положения не смог. Опередив его, Семен круто повернул влево, и обескураженный Степан увидел, что то, чего он боялся больше всего, совершилось: он оказался обкошенным со всех сторон. В полной растерянности остановился он, махнул рукой и принялся с ожесточением натачивать литовку.

А Семен уже настигал Федора, который, подаваясь всем телом вперед, делал частые и мелкие взмахи, сократив почти наполовину ширину своего прокоса. Но и это не помогло бы ему, если бы не обнаружил он у себя под ногами зеленую кочку с гнездом земляных пчел. Отойдя шагов на пять, он оглянулся и увидел, что Семен вот-вот поравняется с кочкой. Тогда он бросился к кочке, ловко ударил по ней каблуком сапога и кинулся прочь.

В ту же секунду рой встревоженных пчел вырвался из iкочки и напал на ничего не подозревавшего Семена. Он замахал руками, отбиваясь от пчел. Потом схватил охапку травы, накрылся ею с головой и пустился в бегство.

Пока воевал он с пчелами, Федор благополучно закончил прокос.

— Ну, Федька, ловкач же ты! — сказал ему довольный его проделкой Никита. — Отомстил за председателя! И как это ты все сообразил? Ловко одурачил бей-гвардейца! Премировать тебя следует лишней порцией каши…

Семен, потирая укушенную щеку, со смехом погрозил Федору:

— Подожди у меня. Я тебе эту штуку припомню. Найду осиное гнездо и в штаны тебе суну.

В это время, извещая о завтраке, на таборе заиграл в трубу Иван Малый.

Колхозники прекратили косьбу и оживленной шумной толпой двинулись к табору. Утренний ветерок приятно холодил их разгоряченные работой тела, трепал платки и косынки женщин, волосяные и матерчатые накомарники мужчин.

***

Всю неделю погода стояла ясная и сухая. Быстро сохла скошенная трава. Третий день колхозники косили вручную только по утренней заре. Все остальное время, разбившись на две бригады, занимались они греблей и меткой сена. Метали его в большие зароды, на которые было любо смотреть. Вершили их лучшие стогометы, старавшиеся перещеголять друг друга. Ловко орудуя граблями, выводили они зароды с крутыми и острыми, как кабаньи хребтины, овершьями.

Степан работал стогометом в бригаде Кирилла Размахнина. Стоя на быстро выраставших зародах по колено в душистом зеленом сене, на лету ловил он кидаемые со всех сто рои навильники, переворачивал их в воздухе и укладывал себе под ноги. Работал он в одной нижней рубашке с закатанными по локоть рукавами.

В короткие промежутки свободного времени, переводя дыхание, разглядывал он из-под ладони уходящую к югу долину, широкую и прямую, серебряные излуки Борзи, заросшие черемухой и ольхой култуки. Ему было далеко видно с высоких зародов. На елани, полого подымавшейся к синим сопкам, видел он четыре колхозных сенокосилки. Они ходили одна за другой по огромному кругу, и порывы ветерка доносили оттуда их ровный железный стрекот. Недалеко от сенокосилок, ближе к речке, работала бригада дяди Миши. В этот день они заводили третий зарод.

«Ай да старик! — думал про дядю Мишу Степан. Без передышки гонит. Радехонек, что нас опередил. В охоту, видеть работает, на солнце не заглядывается. Прямо на глазах переродился. Раньше все любил искать, где полегче, а теперь спуску ни себе, ни другим не даст».

Чувство родственной гордости за дядю Мишу теплой волной прокатилось в его груди. Желая расшевелить заметно притомившихся членов своей бригады, он зычно крикнул:

— Отстаем, мужики! Поторапливаться надо, а то дядя Миша помогать нам заявится, смеяться над нами станет. У него ведь уже третий зарод к концу идет…

А за Борзей, как раз напротив бригады, работали раздольнинские единоличники. Это были все малосемейные середняки, отменные работяги, круглый год не знающие покоя. Недосыпая и недоедая, трудились они от зари до зари. Но, по сравнению с колхозниками дело у них подвигалось медленно. Степану было смешно глядеть на них, на то, как копошились на своих делянах Митроха Коренев с престарелым отцом и Лаврентий Кислицын с немой дочерью Палашкой и сыном Алешкой.

Еще вчера до обеда Кореневы и Кислицыны начали сгребать кошенину в валки, гребли до позднего вечера, а сегодня, едва сошла роса, стали копнить. За целый день упорной работы Кореневы сложили из валков четырнадцать копен, а Кислицыны — семнадцать. Теперь они собирались метать эти копны в стога. Но, чтобы сметать их, им предстояло затратить еще много времени. Управиться они могли только в сумерки, а погода меж тем начала быстро меняться.

Появившиеся еще к полдню ослепительно белые облака на юге не разошлись, а стали темнеть и увеличиваться. Постепенно закрыли они полнеба, и в них начал глухо погромыхивать гром. К вечеру облака собрались в большую, налитую матовой синевой тучу. Теперь на зловеще черной сердцевине ее часто вспыхивали гневные иероглифы молнии, и она все более увеличивалась в размерах.

Степь померкла и странно притихла. Гнетущая духота наполнила ее. Люди обливались потом, трудно дышали. Низко вилась над ними и тревожно гудела мошкара. Безмолвные ласточки носились над лугом, касаясь крыльями земли. Все это было верной приметой дождя.

Кирилл, находившийся вместе со Степаном на зароде, поглядел на тучу и тревожно удивился:

— Смотри ты, как заморочало. Маньчжурские облака идут-то, с гнилого угла…

— Без дождя не обойдется, — согласился Степан.

— Надо торопиться, а то напортит нам сено.

Тогда Кирилл рявкнул во все горло:

— Развернись давай, бригада!

Ребятишки-копновозы с радостью встретили его команду. Теперь-то уж они могли показать друг другу, кто из них крепче сидит на коне и быстрее возит копны. В руках у них сразу появились нагайки и прутья, которыми они принялись настегивать своих гнедух и сивок. За копнами скакали они в галоп, с копнами ехали рысью. Быстрее забегали помогавшие им поддевать копны девки и молодухи, подскребая сено на дорогах, подбивая каждую копну понизу концами граблей. А у зарода, поскидав с себя мокрые рубахи, яростно работали подавальщики, осыпанные сенной трухой.

— Живо! Живо! — покрикивали они на копновозов. И только копна доставлялась к зароду, как в нее сразу вонзались вилы, и зеленые навильники сена летели к Степану и Кириллу. Они не успевали принимать их и как следует укладывать. Скоро оба они стояли по горло в неутоптанном сене, тщетно пытаясь выбраться из него. Наконец, брошенный Семеном большой навильник накрыл Степана с головой. Тогда Кирилл приказал:

— Илья, поднимайся к нам на подмогу!

Тотчас же через зарод перекинули пеньковую веревку и по ней взобрался на зарод Илья. Втроем они быстро утоптали сено и стали сводить овершье.

Побаиваясь тучи, начали поторапливаться и единоличники. У Кореневых старик возил копны, бегом водя на поводу пегую лошадь, а Митроха укладывал сено в стог. Но старик не успевал подвозить копны, и Митрохе приходилось подолгу простаивать без дела. Тогда они решили действовать по-другому. Митроха уселся на лошадь и стал возить копны сам, а старик только поддевал их ему.

— Все равно не успеют, — пожалел их Степан. — Копны свозят, а сметать не успеют.

— Маялись, маялись, а теперь все прахом пойдет…

— И пошто это они с Кислицыными не спарятся? — сказал им на это Илья. — Спарилсь бы, так, глядишь, и успели бы.

— Да ведь тогда колхоз получится, — рассмеялся Кирилл, — а ведь они о колхозе слышать не могут. Митроха-то мне намедни сказал, что лучше удавится, чем в колхоз пойдет.

— Гляди ты, каков! А что, если взять да помочь им?

— Это здорово ты придумал! — восхитился Кирилл, укладывая на туго завершенную макушку зарода последний навильник сена.

Уложив на зарод связанные из длинных прутьев ветреницы, Степан, Илья и Кирилл стали спускаться с него по веревке. В это время остальные колхозники очесывали зарод граблями и делали из оставшегося сена небольшой приметыш.

— Как, товарищи, смотрите на то, чтобы единоличникам помочь? — обратился к ним Степан.

— Это можно… У них всех делов на десять минут, — ответил Семен. — Давай вызывай добровольцев.

— Я пойду!

— Я! — закричали первыми копновозы.

— И мы все пойдем, — сказали парни и девки.

Разобрав грабли и вилы, они поехали и побежали помогать Кореневым и Кислицыным.

Синие зубчатые хребты на китайском берегу Аргуни скрывались за серой пеленой дождя, когда перебрались они через Борзю. Митроха в это время снова работал у стога, ожесточенно действуя вилами-тройчатками, готовый расплакаться от досады, а отец его, хромая и задыхаясь, возил копны. Он и увидел первый спешивших к ним на помощь колхозников. Не понимая в чем дело, он стал ругаться:

— Лихоманка их забери, окаянных! Вылупили глаза и бегут куда-то. Всю траву у нас потопчут. Навязались на нашу голову! — И вдруг изумленно развел руками: — Что же это такое деется?

Опередившие всех копновозы вперегонки неслись прямо к Кореневским копнам, отчаянно гикая и болтая руками с зажатыми в них поводьями. Парнишка в кумачовой рубахе, в котором признал старик Петьку Бекетова, лихо осадил коня у крайней копны.

— Здорово! — серьезно, как взрослый, приветствовал он старика и, спрыгнув с коня, стал поддевать копну. Старик сразу сообразил, в чем дело, и прослезился от радости:

— Спасибо, Петя, спасибо!..

Петя живо доставил копну к стогу и деловито осведомился у Митрохи:

— Куда ее ставить, дядя Митрофан?

— Сюда давай, Петя, сюда…

Первым из взрослых колхозников к стогу подбежал Семен.

— Здорово! — буркнул он себе под нос.

— Здравствуй, Семен Христофорович, здравствуй! — обрадовался старик. — Как здоровьице?

Семен ничего не ответил ему. Он всадил вилы в только что привезенную копну и чуть не всю ее поднял на воздух и быстро уложил в середину стога.

Следом за ним подоспели Степан, Кирилл и все остальные.

— Два копновоза и пятеро взрослых живо к Кислицыным, а остальные здесь, — распорядился Кирилл и полез на стог по вилам, которые подставил ему Семен.

Через минуту работа закипела вовсю. Стог на глазах стал расти, и скоро Кирилл уже начал сводить его под овершье.

Старик Коренев, бестолково суетясь с вилами в руках, пытался принять участие в работе, но из этого ничего не выходило. Всюду он опаздывал и всюду только мешал другим.

— Иди-ка ты, Евдоким Петрович, в балаган, — посоветовал ему невесть откуда взявшийся дядя Миша. — Вари лучше ужин. Это самое стариковское дело.

— Ужин? — испугался старик. — Да у нас, паря, на ужин-то и харчей не хватит… Ведь вас вон какая орава.

Дядя Миша расхохотался и поспешил его успокоить:

— Мы у вас ужинать не собираемся: себе вари.

— Нет уж, я здесь побуду, — сказал обрадованный старик и, вытащив из кармана табакерку, предложил:

— Угощайся, Михайла Кузьмич. Табачок у меня беда вкусный. Старуха у меня его на редечном соку запаривала.

— На редечном? — изумился дядя Миша. — Давай тогда, попробуем.

Пока он угощался из протянутой ему табакерки, старик сказал со вздохом:

— Молодцы, Михайла Кузьмич, ребята-то у вас, прямо смотреть любо… Шустрые. Верно говорят, что один горюет — семья воюет…

— Одному-то и у щей не споро, — снисходительно бросил дядя Миша.

— А что, Михайла Кузьмич, верно говорят, что ты в колхозе вроде как бы начальник? — спросил старик.

— Не вроде, а самый настоящий начальник. Бригадир я. А это все равно, что вахмистр, если по-нашему, по-казачьему считать…

Старик хотел о чем-то спросить его, но в эту минуту блеснула яркая молния, и сразу с силой орудийного залпа грянул гром, от которого тяжело содрогнулась земля под ногами. Дядя Миша испуганно присел, а старик перекрестился.

— Оборони нас, казанская божья матерь!.. — сказал он, и, бросив вилы, побежал к своему балагану.

— Давай еще навильник и — конец! — возбужденно крикнул на стогу Кирилл, — завершил я так, что никакой ливень не прольет стожок…

Он быстро уложил последний навильник, опасливо глядя в небо, и потребовал веревку. Когда Кирилл торопливо спускался с качающегося стога, сверкнула новая молния, еще более ослепительная, и громыхнуло так, что у него зазвенело в ушах.

Редкий и крупный град посыпайся на землю. Сразу пахнуло холодом и вверху зашумело глухим нарастающим шумом. Кирилл вскрикнул, схватился за голову, в которую угодила градина величиной с голубиное яйцо, и полез под стог. Следом за ним кинулся туда же помогавший ему спускаться Степан. Все остальные тоже полезли кто под стог, кто под стоящую с ним рядом копну. Стало темно, как в сумерки, и целая стена отвесно падающей воды обрушилась на луг, на клонившиеся от ветра кусты и моментально скрыла их из виду.

Неловко пристроившийся под стогом длинноногий Семен никак не мог прикрыть половину своего туловища от ливня. Видя, что там ему придется совсем плохо, он вскочил на ноги, схватил вилы и, долго не думая, вонзил их в копну. Могучим рывком он поднял ее над головой и укрылся под ней, как под зонтом, а лежавшие под копной Никита, Федор и Митроха оказались без всякого прикрытия. Сразу вымокшие до последней нитки, они вскочили и заметались, не понимая, что случилось. Тогда Семен, державший над собой на воткнутых в землю вилах чуть не всю копну, любезно пригласил их:

— Пожалуйте ко мне под зонтик. Места хватит…

ГЛАВА XXXVII

В ночь после грозы завалили долину Борзи густые туманы. Колхозники возвращались уже с утренней косьбы, когда белые реки туманов медленно потекли из долины вверх по горным склонам. С каждой минутой делались они прозрачней и меньше, узкими сизыми ручейками достигали верхушек сопок, клочьями поднимались в синеву, чтобы превратиться там в облака.

Вернувшись на табор и, наскоро умывшись, колхозники рассаживались вокруг разложенных на траве холстин, на которых дымилась в чашках гречневая каша с салом, стояли берестяные чуманы с ломтями ячменного хлеба, эмалированные кастрюли и ведра с чаем-сливаном.

— Ай да повар! — похвалил Ивана Малого Никита, усаживаясь напротив миски, которая показалась ему больше и полнее других. — Аж, сердце радо такой каше, язык бы не проглотить!..

— Сначала попробуй, а потом хвали, — отозвался Малый.

— Да уж и без пробы вижу, что хороша, — и Никита потянулся за хлебом. А в это время Семен облюбовал ту же миску и придвинул ее к себе.

— На чужую, Семен, призарился! — захохотал Федор. — Ее же Микита облюбовал.

— Да нет, по размеру-то вроде моя… — подмигнул ему Семен. — Где уж Миките с такой управиться.

Никита только вздохнул и в ту же минуту ухватил себе другую миску из-под самого носа зазевавшегося Ильи.

— Эка, паря, какой ты за столом-то проворный, — миролюбиво шутил Илья. — Вот кабы на работе такой же был, цены бы тебе не было…

— Здорово, паря! — обиделся Никита. — Что я, хуже других? Такой же прокос гоню, как и все.

Быстрее всех покончила с завтраком молодежь и сразу же перешла в большой, самый крайний балаган, где жили Федор, Никита и другие парни. Через минуту оттуда уже доносились треньканье балалайки и громкий хохот. Слушая их, пожилые колхозники попивали до седьмого пота крепко насоленный и заправленный топленым маслом чай-сливан и вели неторопливые разговоры о всякой всячине. Покончив с чаепитием, они не спеша покурили и пошли отбивать литовки, а женщины принялись мыть посуду.

Дядя Миша отбивал литовку у телеги, сидя на охапке сена и укрывшись от солнца брезентом, накинутым на оглобли. Вид у него был крайне сосредоточенный, точно не литовку он отбивал, а мудрил над созданием того самого кривошипа, о котором мечтал столько лет. После трех-четырех ударов молотка пробовал он наощупь острие литовки большим пальцем левой руки и всякий раз при этом проводил острым концом молотка по своему языку.

С любопытством наблюдавший за его работой восьмилетний сынишка Семена, Петька, подсел к нему поближе и спросил:

— Ты это, дядя, пошто молоток лижешь?

— А он у меня медом мазанный, — усмехнулся дядя Миша.

— Врешь!.. — недоверчиво протянул Петька.

— Не веришь, так на, лизни, — протянул ему дядя Миша молоток. И только Петька приготовился лизнуть его, как над ним раздался громкий голос:

— Здорова-те!

Оба они вздрогнули от неожиданности и подняли головы. Над ними с литовкой на плече стоял незаметно подошедший единоличник, Лаврентий Кислицын.

— Здорово! — отозвался дядя Миша. — Куда это направился?

— К вам, Михаила Кузьмич.

— А что такое?

— Да дело, брат, есть… — замялся Кислицын. — Председатель-то ваш здесь?

— Здесь, в балагане, все пишет что-то. Петька, иди позови дядю Степана.

Дядя Миша отложил литовку и вместе с Лаврентием направился к огнищу, когда навстречу к ним вышел из балагана Степан. Он поздоровался с Кислицыным и спросил, что у него за дело.

— В артель к вам пришел проситься, Степан Иваныч… — смущенно улыбаясь, ответил Лаврентий.

— Что ты это так вдруг надумал?

— Да надумал-то я давно уж, да и не один, людно нас сговорилось по осени заходить к вам, если примете. А тут вчерась, как ваши ребята помогли нам сметать сено, ребятишки у меня и забунтовали: «Не хотим больше единолично побить…» да и только. Алешка говорит: «Если не вступишь в артель, я один убегу». Немуха, и та маячит: «В артель иди записывайся». Подумал я, подумал, да и в самом деле: что нам ждать до осени? Дай, думаю, пойду попрошусь. Если примут, так сегодня же и вступлю…

Вскоре вокруг огнища, на бревнах, на гнутых из палок маленьких стульчиках — их мастерски ловко и быстро изготовлял по вечерам Семен — и прямо на земле, сложив по-монгольски ноги, расположились колхозники, обсуждая столь неожиданное заявление Кислицына.

— Ну, так как ваше мнение, товарищи? — спросил Степан, огласив заявление.

Некоторое время колхозники молчали. Пожилые старались не глядеть на Лаврентия, словно он был в чем-то виноват, и сосредоточенно дымили трубками. Молодые тихонько шушукались. Не привыкший сидеть без дела Семен так же тихо, чтобы не мешать, строгал ножом вилы. Молчание нарушил дядя Миша.

— Да… — начал он, вынимая изо рта трубку и чубуком ее разглаживая усы. — Задача, брат ты мой… Конечно, Лавруха мужик-то неплохой… Приди он, к примеру, весной, так какой-бы там разговор, принять да и только. А вот теперь-то я и не знаю, как поступить.

— Как поступить? Принять его нужно, — решительно заявил Никита.

— Эко, паря, какой ты ловкач! — возразил ему угрюмый Илья, с досадой выколачивая о колено трубку. — Не маленькое дело — принять. Как большой толкуешь. А вот, ежели правду сказать, по первости, как сорганизовались да нужду терпели, так не было охотников. Хоть бы и Лавруха, тоже нос под хвост… А теперь-то, конечно, на готовенькое и дурак пойдет. В общем мое такое мнение. Не принимать до весны никого, а там посмотрим…

Разгорелся спор. Мнения разделились. Одни настаивали на том, чтобы принять теперь, другие возражали, советуя отложить заявление до осени. Некоторые молчали, раздумывая, к какой стороне примкнуть.

Смущенный, виновато улыбающийся Лаврентий сидел на бревне рядом с дядей Мишей, на поддержку которого он более всего рассчитывал, и с затаенной тревогой ожидал выступления Степана, зная, что его мнение будет решающим. Степан выступил последним.

— Для бедноты, товарищи, и трудового середняка, — начал Степан, — двери у нас не закрыты. Ясно, что теперь беднота к нам пойдет, потому что убедилась на деле, что это единственный выход из вековечной нужды. И мы будем их принимать, и чем больше будет колхоз, тем лучше. Лаврентия Андреича надо, конечно, принять. Хотя у нас теперь и не все наши колхозники на собрании, но я знаю, что старики возражать против товарища Кислицына не будут. Вопрос ясен. Голосую.

К великой радости Кислицына, две трети колхозников проголосовали за его принятие.

— Ну, спасибо, товарищи, — благодарил он колхозников, — спасибо, что не отпихнули вы меня. Конечно, виноват я, что не вошел сразу, сумлевался. Ну уж теперь докажу на деле, на меня не пожалуетесь… На работе-то я, сами знаете, волка съел… Ну, так что мне делать теперь, Степан Иваныч, переезжать, что ли?

— Конечно, — ответил Степан, — теперь ты уже наш, колхозник. Иди, забирай свои монатки, да и перебирайся. Харчи сдашь дяде Малому. Он зачислит вас на довольствие, и все в порядке. Ну, товарищи, — обратился он к колхозникам, — сегодня задержались мы немного. Надо наверстывать. Становись в ружье! Песельники, вперед!

— Нижний чин, вроде Семена бей-гвардейца, сзади… — добавил Никита.

И снова, блестя на солнце литовками, весело, с шутками и смехом, переговариваясь между собой, шагали колхозники, чтобы с еще большей энергией продолжать прерванную для завтрака работу.

Отдельно от всех, наискосок направляясь к броду через Борзю, без литовки шагал вчерашний единоличник Лаврентий Кислицын. Радостно было у него на душе. Весело глядел он вслед идущим на косьбу колхозникам.

«И верно, — думал он, — на миру и смерть красна… А я-то, дурак, не вступил к ним весной… Промаялся лето ни за что. Да еще ладно, хоть приняли, а то бы ребятишкам хоть глаз не показывай. Эх, и обрадуются они! Сейчас же убегут в колхоз косить. Ну и пусть, перевезусь один…»

После завтрака косили в самой дальней, скрытой от табора большим колком, излучине Борзи.

Счастливые от сознания, что и они теперь равноправные члены колхоза, радуясь тому, как быстро и весело идет коллективная работа, дружно трудились новые колхозники, стараясь не осрамиться перед другими и не оказаться в числе отстающих.

Улыбаясь, наблюдал Степан, как сын нового колхозника Кислицына, подросток Алексей, в насквозь промокшей от пота рубахе старается не отстать от взрослых, как он, закончив свой прокос, с победным видом шагал через валки и, проходя мимо своей глухонемой сестры, знаками показывал ей, как хорошо работать в колхозе, и что он теперь косит не хуже других. Глухонемая что-то нечленораздельно, но радостно промычав в ответ, на минуту остановилась и, поправив сбившийся с головы платок, еще энергичнее принялась за работу.

Сильно припекало солнце, и Степан решил проверить, насколько просохла скошенная два дня тому назад трава. Он прошел на ближнюю деляну с пожелтевшей сверху кошениной и в нескольких местах перевернул ее концом косовища. Плотно прибитая к земле прошедшей тучей, кошенина была внизу еще сырая, и на ней блестели крупные капли вчерашнего дождя.

«Рановато еще», — подумал Степан и, вскинув на плечо литовку, пошел обратно. Скошенная сегодня утром трава, по которой он проходил, сверху уже завяла, в воздухе пахло медом, и Степан с удовольствием вдыхал его полной грудью. На том месте, откуда начинали косить, дядя Миша точил литовку.

— Ну как? — спросил он подходившего Степана. — Не подошла еще?

— Да нет, сыровата еще. После обеда, пожалуй, подойдет, можно будет грести. Подольше покосим, чтобы к обеду закончить весь култук.

— Закончим, — убежденно проговорил дядя Миша, — до обеда-то еще далеко.

Но не успел Степан пройти и половины прокоса, как с табора до них донеслись звуки трубы: Иван Малый играл сигнал «на обед».

— Что такое? — остановился Степан. — Почему так рано?

Дружная работа косцов нарушилась. Один за другим останавливались они и, недоумевающе взглянув на солнце, ругали повара.

— Сдурел, горячка свиная! — ругался дядя Миша. — Уснул, наверное, возле котла, так и знай, а теперь проснулся и давай трубить. Всю обедню испортил нам, окаянный!..

Но Малый, делая короткие перерывы, продолжал трубить. После сигнала на обед он, к удивлению косцов, заиграл «седловку», наконец, «тревогу» и успокоился лишь тогда, когда увидел выходящих из-за колка колхозников.

Шагавший впереди дальнозоркий Федор первый рассмотрел на таборе чужого, привязанного к телеге коня, и сообщил об этом Степану.

— Нарочный, — догадался Степан, прибавляя шаг. — Неужели банда? — При этой мысли холодок пошел у него по спине. Зная, как жестоко расправляются бандиты с советским населением, с ужасом думал он о том, что будет, если банда появится в их районе. И, живо представляя себе свой, разграбленный ими колхоз, трупы замученных колхозников, пылающие в огне вот эти большие, с такой любовью и мастерством сметанные зароды, он не мог уже идти спокойно и бегом устремился вперед.

На таборе около огня сидел красноармеец из погранзаставы. При появлении Степана он встал и, кинув руку под козырек фуражки, передал Степану небольшой, сургучом запечатанный пакет.

Все также держа на плече литовку, Степан торопливо разорвал пакет, быстро пробежал глазами сообщение начальника погранзаставы.

Тревога, охватившая Степана по дороге к табору, передалась и колхозникам. Многие из них уже были на таборе и, тесным кольцом окружив его, нетерпеливо ожидали окончания чтения.

— Дела неважные, — закончив читать, глухо выговорил Степан. — На станции Маньчжурия какая-то заваруха началась. Похоже на войну. Китайская пехота и эта белая сволочь пытались повести наступление и прорваться на нашу сторону. Ну, наши им, конечно, всыпали как следует, и отогнали обратно. Ясно, что этим не кончится. Потасовка может быть большая. Ну, хотя в письме про это ничего не написано, по мы и сами знаем, что рядом с нами, в Трехречье, полным-полно белой банды, и она теперь, безусловно, участит свои налеты на границу. Вот поэтому-то от нас вызывают пять человек в помощь погранзаставе, охранять границу. Поеду я, Семен, Федор, Дмитрий и Тимофей. Так что надо немедленно собираться и ехать.

Только окончил Степан, словно весенний поток забурлил, зашумел табор. Полученное известие взволновало всех. Охали и ахали бабы; ругались мужики, некоторые оживленно обсуждали, как быть дальше, строили различные предположения, советовались, как организовать охрану и т. п. Назначенные к отъезду принялись налаживать седла, чистить винтовки. А ребятишки с уздами в руках умчались ловить лошадей.

— Да хватит вам, садитесь обедать! — вопил размахивающий ковшом повар, стоя около мисок со щами. — Это что же такое будет? Щи остынут, мухоты в них навалится. Садитесь, пожалуйста, ешьте, потом наговоритесь…

Наконец, все так же громко разговаривая, колхозники занялись едой. Только Семен, более всех удрученный тем, что ему нужно уезжать с покоса, сидел, охватив руками колени, в стороне от всех, около седла, у которого он только что починил подпругу.

Всегда спокойный, веселый и трудолюбивый, Семен с самого раннего детства привык видеть в труде какое-то особое наслаждение и радость. Он ни минуты не мог находиться без дела. Во время перерыва на обед или завтрак, если все литовки были уже отбиты, он принимался починять кому-нибудь обувь, сбрую или делал для лошадей путы. Вечером, когда колхозники отдыхали от работы, разговаривали у костра и курили, он делал запасные грабли, загибал из палок стульчики или строгал вилы. Без работы он не мог жить, как рыба без воды. А при его проворстве и необыкновенной силе всякая работа давалась ему легко, словно не работал он, а играл, забавлялся, так что любо было посмотреть на него со стороны. И не было такой работы, с которой он не справился бы, по крайней мере, за двоих.

И вот теперь, в самый горячий момент сенокоса, оторваться от работы для Семена было слишком тяжело. Поэтому-то так печально, словно прощался не с покосом, а со своей жизнью, он смотрел на любимую Борзю. И столько в его глазах было тоски, что при взгляде на него у Степана от жалости защемило сердце.

«Как будто хоронит кого-то…» — подумал, отвернувшись, Степан.

— А что, если оставить Семена? — словно угадав мысли Степана, сказал дядя Миша. — Замените его Микитой, воюет-то он не хуже Семена, а на работе за Семена трех Микит надо…

— Правильно! — дружно поддержали колхозники.

И Степан, подумав, согласился.

— Семен! — закричал обрадованный дядя Миша. — Иди живо, отхлопотали, паря, тебя. Остаешься у нас.

Чуть притихший во время еды табор после обеда снова зашумел, заволновался. Все столпились вокруг отъезжающих, на ходу советовались со Степаном, помогали седлать лошадей. Шум и говор не утихали ни на минуту. То тут, то там слышались поучительные рассуждения, советы.

— Треног обязательно возьми, Федор.

— А коней, как приедете, подкуйте.

— Э-э, паря, да у тебя и скачовки-то{28} нету. Дай-ка я тебе налажу.

— Шашку-то, Тимоха, можешь взять у меня. Скажи бабе, что я велел.

— Переднюю-то сильно не подтягивай.

— Да будет вам, перестаньте! — сердито кричал Дмитрий на плачущих женщин. — Распустили нюни-то… И откуль эта мокрота у вас берется? Смотри, ведь до чего смокли, хоть выжми…

В стороне Никита седлал себе рослого гнедого коня, принадлежавшего до колхоза Кириллу Размахнину. В отличие от всех, довольный Никита весело улыбался, воображая, как он с винтовкой за плечами лихо поедет мимо покоса и по улицам Раздольной, как на него будут любоваться девки, а его сверстники, парни, будут смотреть на него с уважением и завистью.

— Чего зубы-то скалишь? — вздрогнув, услыхал за собой Никита необычно суровый голос Кирилла. — Вот если гнедка у меня испохабишь, так я тебе покажу, где светает…

— Здорово, паря, — огрызнулся Никита. — Да он теперь и не твой, во-первых, а колхозный…

— Колхозный! — разозлился Кирилл и, вырвав из рук Никиты повод, оттолкнул его от коня. — Колхозный, так и беречь не надо! Уходи к чёрту! Я лучше сам на нем поеду…

Ослабив подпруги, Кирилл приподнял седло и пальцами принялся прощупывать войлочный подседельник.

— Брось ты, Кирилл, — упрашивал озадаченный Никита. — С тобой уж и пошутить нельзя. Да я его не хуже тебя сохраню, ежели хочешь знать. Я ведь с детства к коням привычный. На бегах-то лучше меня седока не было.

Уговорил Кирилла Степан, пообещав, что он сам будет наблюдать за Никитой и гнедком. Кирилл, наконец, сдался.

— Бери, — сунул он повод Никите, — да смотри у меня, сучий хвост… Ежели обезножишь или спину надавишь, лучше глаз не кажи…

— Да нет, не беспокойся, — обрадовавшись, говорил Никита. — А под седло я раздобуду козлину. Все будет в порядке.

— Ну, так что, — обратился к Степану Дмитрий, — ехать, так надо ехать. Там ведь ждут, наверное…

— Едем, едем, товарищи, — заторопился Степан, беря в повод своего коня. — Все готовы? Садись!

— Ну, товарищи, — обратился он к колхозникам, — счастливо всем оставаться. Шибко-то не унывайте. Имейте в виду, что в случае какой опасности мы вас предупредим. Но, конечно, осторожность не мешает. У вас остаются две берданки, дробовик. К ночи можно поочередно дежурить. За старшего остается Семен. Слушайте его. Работайте так же дружно. Не паникуйте. До свидания…

И, поцеловав всплакнувшую Фросю, Степан, с присущей казакам легкостью, чуть коснувшись левой ногой стремени, быстро и ловко вскочил в седло.

— До свидания, товарищи, до свидания! — прощались уезжавшие.

— До свидания! — кричали им вслед колхозники.

— Поезжайте с богом!

— Счастливый путь!

— Возвращайтесь скорее!

Сразу за балаганами, дав волю лошадям, поехали крупной рысью. Оглянувшись, Степан увидел, что колхозники все еще стоят кучкой и машут им на прощанье руками. Отдельно от всех стояла Фрося и тоже махала сорванной с головы красной косынкой.

Комментарии

1

Ергач — тулуп из козьих шкур с облезшей шерстью.

2

Укатается — умрет.

3

ЧОН — часть особого назначения.

4

Дрель — хлопчатобумажная китайская ткань.

5

Почесь — почти.

6

Калган — конец.

7

Стрелы — стропила.

8

Лонись — в прошлом году.

9

Бутаны — земляные холмики около тарбаганьих нор.

10

Дородно — благополучно.

11

Натруска — приспособление для заряжения дробового ружья.

12

Олочи — кожаная обувь.

13

Годной душой считался казак, достигший 17 лет, женщины в расчет не шли.

14

За единицу учета считалась голова крупного рогатого скота или 5 голов овец.

15

Саквы — сумы.

16

Уров — река, левый приток р. Аргуни. Газимур, Куренга — правые притоки р. Шилки.

17

Волокуша — приспособление для возки сена в кочковатых и заболоченных местах.

18

Кичиги — созвездие Орион.

19

Чуман — посуда из бересты.

20

Икрючить — ловить арканом.

21

Пересовец — деревянный шест, на который вешают одежду.

22

СКДВ — Союз казаков Дальнего Востока. Контрреволюционная белогвардейская организация, созданная атаманом Семеновым на территории Маньчжурии.

23

Очеп — приспособление для зыбки.

24

Кила — грыжа.

25

ШКМ — школа крестьянской молодежи.

26

Банчок — литровая банка для спирта.

27

Лянга — два (по-китайски).

28

Скачовка — соединительный ремень для стремян.

Content

Василий Балябин
ГОЛУБАЯ АРГУНЬ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

ГЛАВА XXI

ГЛАВА XXII

ГЛАВА XXIII

ГЛАВА XXIV

ГЛАВА XXV

ГЛАВА XXVI

ГЛАВА XXVII

ГЛАВА XXVIII

ГЛАВА XXIX

ГЛАВА XXX

ГЛАВА XXXI

ГЛАВА XXXII

ГЛАВА XXXIII

ГЛАВА XXXIV

ГЛАВА XXXV

ГЛАВА XXXVI

ГЛАВА XXXVII

Комментарии