Владислав Аксенов

Война патриотизмов

Пропаганда и массовые настроения в России периода крушения империи

Редактор серии Д. Споров

В оформлении обложки использована работа Дэвида Джаггера «Большевик» из собрания Канадского военного музея / Canadian War Museum.

© В. Аксенов, 2023

© К. Чарыева, иллюстрации, 2023

© Д. Черногаев, дизайн серии, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

* * *

Историческое заблуждение является одним из главных факторов создания нации, и потому прогресс исторических исследований часто представляет опасность для национальности.

Э. Ренан

Самая страшная опасность империализма заключается в том, что он приводит нацию к такому состоянию умов, когда нация привыкает к обману и сама не в состоянии подвергнуть себя критической оценке… Главным признаком этого болезненного состояния умов является роковое самодовольство… Какая бы то ни было критика со стороны людей собственной национальности считается признаком наглости и отсутствия патриотизма.

Дж. Гобсон

Предисловие

Незадолго до начала Первой мировой войны российский историк, лидер Партии народной свободы П. Н. Милюков выпустил брошюру, в которой доказал, что Европе не грозит война, так как она противоречит интересам не только всех народов, но и классов, а в условиях существующей международной системы является пережитком прошлого. К тому же, учитывая накопленные вооружения и военно-технические изобретения, она стала бы катастрофой даже для победителей. Незадолго до захвата власти большевиками в 1917 году некоторые газеты успокаивали читателей тем, что слухи о готовящемся партией В. И. Ленина перевороте не более чем обывательские страхи, потому что, захватив власть, большевики не смогут ее удержать, так как не в состоянии выполнить ни одно из своих обещаний, а грядущее Учредительное собрание никогда их не признает. Читая подобные аргументы, неподготовленный читатель едва ли сможет найти в них изъян, а кому-то и вовсе на мгновение покажется, что ни Первой мировой войны, ни Октября 1917 года никогда не было. Таким образом, с одной стороны, мы имеем железную логику доказательства того, что Первая мировая война невозможна, а с другой – исторический факт, опровергающий эту логику. В чем же подвох? А подвох в том, что история не подчиняется рациональной человеческой логике хотя бы потому, что поступки людей зачастую иррациональны, подчинены эмоциям, а не идеям. Это не значит, что история лишена смысла и зависит исключительно от его величества Случая, а ее изучение – пустая трата времени. В конце концов, человек с его сложной психической организацией – всего лишь один из субъектов истории, помимо его воли существуют глубокие, длительные процессы и явления, повлиять на которые отдельно взятая личность не в силах. Но важнее в нашем случае другое: человеческие эмоции, страсти вспыхивают, разгораются, дрейфуют и затухают по своим собственным законам; общества как сложные открытые динамические системы имеют тенденцию к самоорганизации. Тем самым история учит исследовать прошлое не как шахматную партию между политическими лидерами или странами, классами, народами, а как совокупность сложных синергетических процессов, в которых «правила игры» динамичны и меняются в зависимости от обстоятельств. Феномен патриотизма, существующий как бы одновременно в нескольких измерениях – чувств, идей, поведения, – демонстрирует порой неожиданные переплетения рациональных и иррациональных основ.

В 2020 году я написал объемное исследование «Слухи, образы, эмоции. Массовые настроения россиян в годы войны и революции (1914–1918)» (М.: Новое литературное обозрение. 992 с.), ставшее основой для вскоре защищенной докторской диссертации. Однако построенная по законам академической науки и несколько тяжеловесная как по языку, так и по объему, структуре книга, хотя и стала издательским бестселлером, вызвала у меня желание донести некоторые идеи и сюжеты до более широкой аудитории. При этом настоящая работа, «Война патриотизмов: Пропаганда и массовые настроения в России периода крушения империи», не стала адаптацией «Слухов, образов, эмоций» для широких кругов читателей. В определенной степени это новое исследование, посвященное более узкой теме, но с расширенными хронологическими рамками, в основной части опирающееся на ранее введенный в научный оборот, но переработанный и существенно дополненный материал. При этом в целях популяризации решено было, по соглашению с издательством, сократить количество сносок (повторное цитирование опубликованного источника идет без сноски, а ссылки на архивные документы, не всегда доступные читателям, отсутствуют вовсе). В случаях, если читателю захочется более обстоятельной аргументации тех или иных тезисов, можно порекомендовать обратиться к предшествующей монографии.

Одной из задач настоящей работы было донесение до современного читателя слов и настроений жителей прошлых эпох, поэтому акцент сделан на таких источниках, как дневники, письма, воспоминания, публицистика, а также художественные произведения (литература, поэзия, изобразительное искусство), отражавшие дух и эмоциональную атмосферу времени. Для понимания эпохи недостаточно объективизированного подхода, обращения к макропоказателям экономической или политической истории, важным представляется изучение взгляда на события так называемого «маленького человека» с его субъективными переживаниями.

Как правило, патриотизм изучается в рамках истории идей, однако в этой книге акцент будет смещен на его эмоциональную природу. Это оправдано с точки зрения эмоциональной основы патриотического чувства как любви к «своему», а в ряде случаев и ненависти к «чужому» отечеству, так и с учетом эмоциональной подоплеки патриотической пропаганды, апеллирования к инстинктам масс. Кроме того, нередко патриотизм принимает иррациональные формы, в том числе оборачивается навязчивой идеей, психической девиацией. Это особенно характерно для обществ, в которых патриотическая пропаганда выстраивается вокруг ненависти к внешним или внутренним врагам. Сочетание подходов истории идей и истории эмоций позволит лучше понять этот феномен.

Заглавие данной книги указывает на период «крушения империи», который в узком смысле включает в себя период Первой мировой войны (также Великой, или Второй Отечественной войны), но может быть расширен до Русско-японской войны и первой российской революции. Тем не менее книга начинается с XIX века. Задачей пролога стало показать все разнообразие этого феномена как в сфере публичных дискуссий, войны идей, так и в сфере личных, субъективных переживаний. Первая мировая война, названная в России Отечественной ввиду того, что Германия первой объявила войну России, тем не менее вызвала практически сразу в определенных кругах общества обвинения правительства в провоцировании конфликта. Формально этому способствовала не только начатая всеобщая мобилизация, на которую и отреагировал Вильгельм II, но и агрессивная риторика предшествующих лет. Тем не менее для значительной части российского общества нападение Германии на Россию дало основания для общей патриотической мобилизации. Наличие у другой части общества «антипатриотической» позиции, чувств может вызвать у читателя удивление, если не учитывать историю патриотических эмоций и, в частности, той формы гражданско-гуманистического патриотизма, который во главу угла ставит ценность человеческой жизни и «малого очага», с которого, собственно, и началась история патриотического «дыма отечества». XIX век демонстрирует более полную картину «войн патриотизмов», в том числе в периоды, когда Россия не отвечала на внешнюю агрессию, а сама осуществляла насилие как по отношению к входящим в ее состав народам, так и народам, находящимся за пределами российских государственных границ. Риторика патриотизмов девятнадцатого столетия продолжала звучать и в двадцатом. Кроме того, именно Отечественная война 1812 года, как Революция 1789 года для французов, стала началом отечественных общественных дискуссий на эту тему. Сама война уже тогда поставила перед современниками сложные вопросы, повторившиеся во Второй Отечественной войне 1914–1918 годов, в том числе касавшиеся расхождения народных и официозных образов войны и ее отдельных героев, темы коллаборационизма (под который подводились собственные патриотические позиции), жестокости собственной армии в отношении мирного населения (в том числе соотечественников), цене победы и т. д. Тем не менее основные главы книги посвящены кануну и периоду Второй Отечественной войны, а эпилог – Великой российской революции 1917–1922 годов, которую можно рассматривать как своеобразный переходный период между двумя империями.

Хотя патриотизм как явление был известен еще во времена Античности, греки патриотами именовали соотечественников, а патриотизм существовал в локальной форме как любовь к малому отечеству, своему «очагу». В XVIII веке в философии Просвещения стали возникать современные трактовки понятия, однако превращение этого феномена в национально-государственную доктрину произошло благодаря Французской революции. Именно в революционной Франции лозунг «Свобода, Равенство, Братство» стал идейной основой гражданско-революционного патриотизма, закрепленной на уровне государственной символики – «Марсельезы» и национального флага. Таким образом, патриотизм как государственная доктрина изначально имел революционные корни, существовал именно как революционная идея. Впоследствии французский государственный патриотизм, приобретя официальный статус, избавился от своего революционного смысла и стал считаться консервативной идеологией. Подобная инверсия характерна для большинства понятий, меняющихся с течением времени. Однако история патриотизма показывает не только линейно-исторические трансформации, но и одновременное существование разных патриотизмов. Их разность определяется как интерпретациями таких категорий, как «отечество», «нация», так и отношением к патриотизму как постоянной идеологии или временному настроению. Именно поэтому патриотические дискуссии часто ведутся на разных языках, и оппоненты редко слышат и понимают друг друга, пытаясь присвоить одному себе общее отечество и вместе с ним титул истинного патриота. Показать всю противоречивость данного феномена в истории, определенную цикличность, повторяемость бесконечных патриотических дискуссий и те кризисы, к которым они приводят, и призвана данная книга.

Пролог. В дыму патриотизмов xix – начала XX века

«За веру, царя и отечество!»

Звучи, о арфа, ты все о Казани мне!

Звучи, как Павел в ней явился благодатен!

Мила нам добра весть о нашей стороне:

Отечества и дым нам сладок и приятен, —

так писал Г. Р. Державин в 1798 году в стихотворении «Арфа» о своем родном городе на берегу Волги. Метафора «дыма отечества», по всей видимости, была заимствована им из позднелатинских переводов Гомера и Овидия. В «Одиссее» плененный Калипсо царь Итаки, «напрасно желая видеть хоть дым, от родных берегов вдалеке восходящий», молил о смерти. «Дым отечества» – символ ностальгического чувства, тоски по далекой родине (у Державина – по «малой» родине) – стал распространенным патриотическим образом, объединяя ностальгическое настроение с патриотическим. Ностальгическо-патриотическая символика особенно ярко проявилась в творчестве русских поэтов-эмигрантов XX века. Как правило – это не политические символы, а порой невидимые изнутри России приметы родных мест. В стихотворении М. И. Цветаевой «Тоска по Родине» упоминание встреченного по дороге куста рябины производит такое сильное воздействие на автора, что перехватывает дыхание и обрывает повествование на полуслове. Родина ассоциируется не с государством, а родными, близкими сердцу вещами, формировавшими повседневное локальное пространство:

Там в сумерках рояль бренчит в висках бемолью.

Пиджак, вися в шкафу, там поедаем молью.

Оцепеневший дуб кивает лукоморью,

– вспоминал на пятый год эмиграции родину И. А. Бродский. Такой патриотизм имеет не столько территориальное, сколько временное измерение, так как обращен к утраченному прошлому. Но в этом случае возникает вопрос: может ли человек, находящийся не на чужбине, а в своем отечестве, испытывать патриотическое чувство, коль скоро из него изъята тоска по родине? И если да, то насколько естественен такой патриотизм?

Один из вариантов ответа связан с защитой родины от внешних врагов. Именно в военно-героическом эпосе черпает вдохновение патриотическая пропаганда. В России более чем на столетие главным символом военно-патриотической политики стала Отечественная война 1812 года, однако предшествовали ей специфические формы патриотизма: шапкозакидательские настроения квасных патриотов, сменившиеся затем патриотической тревогой и паникой после вторжения армий Наполеона. Как это обычно бывает, накануне войны России с Францией в высших сферах российского общества сложилась патриотическая эйфория. Опальный фаворит Павла I граф Ф. В. Ростопчин – «сумасшедший Федька», как назвала его Екатерина II – убеждал в 1805 году москвичей в том, что «русская армия такова, что ее не понуждать, а скорее сдерживать надобно; и если что может заставить иногда страшиться за нее, так это одна излишняя ее храбрость и даже запальчивость», а также рассказывал о русском секретном оружии – боевом кличе «За Бога, Царя и Святую Русь», который так воздействует на солдат, что они без памяти бросаются на неприятеля, сметая любые преграды[1]. Студент Московского императорского университета С. П. Жихарев в это время отмечал, что многие патриоты «чересчур храбрятся и презирают французов». Поражение под Аустерлицем охладило их пыл, а кого-то заставило переосмыслить патриотический энтузиазм предшествующего времени, обнаружив в нем одно лишь желание угодить власти: «Мнение Москвы состоит единственно в том, чтобы не иметь никакого мнения, а делать только угодное Государю, в полной к нему доверенности»[2]. Пропаганда пыталась подсластить горечь поражения рассказами о геройстве русских воинов, конструируя военно-патриотическую мифологию. В итоге, когда в декабре 1805 года император вернулся в Петербург, столичное общество устроило ему триумф, называя его именами римских императоров периода наивысшего расцвета Рима – то Марком Аврелием, то Антонином Пием. В разных социальных кругах – среди купечества, духовенства, не говоря уже об аристократии – зрели реваншистские настроения. В это время в театрах появляются историко-патриотические спектакли: «Дмитрий Донской», «Пожарский», «Марфа Посадница». Однажды запущенный пропагандой механизм патриотизма, направленный на преодоление травмы военной неудачи, обнаружил способность к саморазвитию: патриоты подбадривали друг друга демонстрацией уверенности в скорых победах и еще более поднимали градус патриотических эмоций. В ряде случаев патриотическое настроение достигало стадии аффекта. Современник описывал состояние зрителей во время спектакля «Дмитрий Донской», главную роль в котором исполнял любимец публики А. С. Яковлев:

Я чувствовал стеснение в груди; меня душили спазмы, била лихорадка, бросало то в озноб, то в жар; то я плакал навзрыд, то аплодировал из всей мочи, то барабанил ногами по полу – словом, безумствовал, как безумствовала, впрочем, и вся публика, до такой степени многочисленная, что буквально некуда было уронить яблоко[3].

Жихарев выделил реплики актеров, после которых в зале начиналось буйство, прерывавшее постановку: «Беды платить врагам настало ныне время» и «Ах, лучше смерть в бою, чем мир принять бесчестный». Тем не менее последующий ряд поражений русской армии привел Россию к подписанию Тильзитского мира в 1807 году.

Сохранявшиеся противоречия между Александром I и Наполеоном I делали неизбежным новое столкновение. В российском обществе развивалась патриотическая тревога, в которой разгоралось соперничество за право считаться истинным патриотом. Образ патриота конструировался через его противопоставление чужому, врагу, поэтому серьезным обвинением становилась галломания. Так как Франция являлась не только внешнеполитическим соперником России (накануне 1812 года одним из главных камней преткновения между империями было герцогство Варшавское, на территории которого Наполеон ввел конституцию), но выступала символом революции, то галломания становилась признаком, по выражению литературоведа, академика Императорской академии наук А. Н. Пыпина, «агента и союзника революции». Одной из жертв той «войны патриотизмов» стал царский фаворит-реформатор М. М. Сперанский, чья франкофилия в глазах консервативной общественности равнялась почти национальному предательству. Его идейный противник граф Ф. В. Ростопчин критиковал галломанию российского общества от лица своего литературного героя:

Спаси Господи! Чему детей нынче учат! Выговаривать чисто по-французски, вывертывать ноги и всклокачивать голову… как же им любить свою землю, когда они и русский язык плохо знают? Как им стоять за Веру, за Царя и за Отечество, когда они закону Божьему не учены и когда русских считают за медведей?.. Отечество их на Кузнецком мосту, а Царство небесное Париж[4].

За свой верноподданнический патриотизм граф получил накануне войны 1812 года должность московского генерал-губернатора, которая в итоге очень дорого обошлась москвичам. При этом Ростопчин выступал не против Франции как таковой, а против революционных веяний, нового уклада Французской республики и образованной на ее фундаменте империи Наполеона. Впрочем, современники отмечали у графа нелюбовь к французам, особенно после войны 1812 года, что, однако, не помешало Ростопчину выехать в 1817 году в Париж и прожить там с семьей до 1823 года. Патриотизм Ростопчина носил во многом политический характер, а отечеством, соответственно, для него становился существующий в России политический строй. О том же писал и Н. М. Карамзин в 1811 году в «Записке о древней и новой России»: «самодержавие есть палладиум России».

Другим враждебным отечеству мировоззрением, помимо галломании, консерваторы-патриоты объявили космополитизм. Идеи «мирового гражданства», известные еще с античных времен, получили новое развитие в эпоху Просвещения в сочинениях Монтескье, Вольтера и Канта. В работе «Рассуждение о любви к Отечеству» адмирал-писатель А. С. Шишков высказывался по поводу космополитизма:

Человек, почитающий себя гражданином света, то есть не принадлежащим ни к какому народу, делает то же, как бы он не признавал у себя ни отца, ни матери, ни роду, ни племени. Он, исторгаясь из рода людей, причисляет сам себя к роду животных[5].

Однако, сравнивая любовь к отечеству с любовью к матери, Шишков заявлял, что патриотическое чувство сильнее семейных уз: «Сила любви к отечеству препобеждает силу любви ко всему, что нам драгоценно и мило, к женам, к детям нашим и к самим себе». Этот постулат был необходим патриотам для того, чтобы оправдать готовность жертвовать благосостоянием и жизнями своих близких ради отечества. При этом, определяя отечество как «страну, где мы родились, воздух, которым дышим, землю, где лежат кости отцов», Шишков называл главой отечества царя, данного богом. Тем самым любовь к отечеству оборачивалась верноподданничеством. Характерно, что в момент написания своего «Рассуждения» адмирал находился в опале, но когда сочинение прочитал император Александр I, он вернул Шишкова на службу, назначив его на должность государственного секретаря вместо удаленного М. М. Сперанского.

Тем не менее внутри «партии» патриотов-консерваторов не было единства, издержкой патриотизма часто становились параноидальная подозрительность и поиск врагов среди своих: патриот Шишков подозревал консерватора Карамзина в вольнодумстве и галломании на том основании, что в его поэзии обнаруживалось стремление освежить литературные формы в духе французских традиций[6]. Общественные дискуссии по политическим вопросам накануне войны казались Ростопчину призраками грозившей России революции. По мнению А. Н. Пыпина, в это время в обществе сложился

тот особый патриотизм, сущность которого состоит в самовосхвалении и воинственном задоре… Успехи просвещения понимаются… как победа над другими: это не есть желание мирной образованности для самих себя, а желание – заткнуть за пояс других[7].

Вторжение армии Наполеона в Россию способствовало внешнему единению власти и общества. В царском манифесте от 6 июля 1812 года проводились параллели с событиями двухсотлетней давности и ставилась задача «объединиться против общего врага, чтобы тот встретил в каждом дворянине князя Пожарского, в каждом горожанине Кузьму Минина, в каждом лице духовного звания монаха Авраамия Палицына». Отчасти это и было реализовано в народном ополчении, хотя впоследствии выяснилось, что крестьяне-ополченцы ждали от «отечества» (или его «отца») определенные награды за свои услуги: землю и волю. После возвращения в Москву Ростопчину пришлось угрожать местным крестьянам-ополченцам применением против них военной силы, если они не подчинятся властям и не прекратят грабить помещиков.

Война 1812 года, как и любая другая, отличалась как проявлениями героизма, жертвенности, так и трусости, предательства, в результате чего складывались две противоположные картины войны: официозно-патриотическая и непатриотическая-народная. Офицеры вспоминали факты мародерства своих солдат, в том числе в отношении убитых русских, то есть то, что исключалось из официальной патриотической пропаганды[8]. Хотя патриотическая риторика поддерживала боевой дух комбатантов, ее изучение обнаруживает разные интерпретации патриотизма. Так, 19-летний поручик лейб-гвардии Семеновского полка А. В. Чичерин, мечтавший «отдать жизнь за сердце отечества» (что геройски и сделал во время Заграничного похода), но пребывавший в состоянии уныния после сдачи Москвы французам, утешал себя в сентябре 1812 года тем, что гибель империи не означает гибели отечества, записав в дневнике:

Любовь к отечеству должна заставить меня все позабыть: пусть свершаются предательства, пусть армия потерпит поражение, пусть погибнет империя, но отечество мое остается, и долг зовет меня служить ему[9].

В данном случае под отечеством понимается не государство, власть, политические институты, а земля и живущий на ней народ. Молодые дворяне-офицеры во время войны не склонны были рассматривать своих командиров и власти в целом в качестве единственного патриотического образца. Будущий член «Союза благоденствия» П. С. Пущин в своем дневнике зафиксировал имевший место 8–12 июля 1812 года бунт молодых офицеров против командовавшего лейб-гвардии Семеновским полком К. А. Криднера, позволившего себе сделать оскорбительное замечание в адрес их товарища. Арбитром выступил великий князь Константин Павлович, напомнивший офицерам, что в условиях военного времени их долг подчиняться своим командирам ради спасения отечества, но затем отправивший Криднера в отставку. Для Пущина и его товарищей право на свободу мысли и защиту чести оказывалось выше законов субординации, составляя основу патриотического поведения.

Занять центральное место в военно-патриотической политике последующих ста лет войне 1812 года помогли не только военные успехи, но и успехи пропаганды: война шла как на полях сражений, так и в медиапространстве – слухам и дезинформации противопоставлялись официальные сообщения. В период наступления Наполеона на Москву в Первопрестольной стали распространяться слухи о том, что французский император желает россиянам добра, собирается дать крестьянам свободу и пр., то есть чуть ли не сам выступает в роли российского патриота. Генерал-губернатор Москвы, «сумасшедший Федька», обратился к PR-технологиям и стал сочинять агитационные листки-афишки, которые развешивались на московских улицах:

Слава Богу! Все у нас в Москве хорошо и спокойно. Хлеб не дорожает и мясо дешевеет. Одного хочется, чтоб злодея побить, и то будет… берегитесь одного: пьяниц, да дураков: они распустя уши, шатаются, да и другим в уши в расплох надувают. Иной вздумает, что Наполеон за добром идет; а его дело кожу драть: обещает все, а выйдет ничего. Солдатам сулит фельдмаршальство, нищим золотые горы, народу свободу; а всех ловит за виски, да в тиски… Государь изволил приказать беречь матушку Москву; а кому ж беречь мать, как не деткам![10]

В другой «афишке» Ростопчин клялся своей жизнью, что Наполеон никогда не войдет в Москву, и призывал не поддаваться панике и не покидать город.

Активная патриотическая пропаганда велась на страницах журнала «Русский вестник» С. Н. Глинки, о котором П. А. Вяземский писал:

Перо Глинки первое на Руси начало перестреливаться с неприятелем. Он не заключал перемирия даже и в те роздыхи, когда русские штыки отмыкались, уступая силе обстоятельств и выжидая нового вызова к действию[11].

Оборотной стороной патриотической пропаганды, сеявшей не только ненависть, но и страх перед реальным внешним и потенциальным внутренним врагом, становилось распространение шпиономании. В разных городах напуганные обыватели с подозрением относились к незнакомым прохожим, принимая их за шпионов и избивая до смерти. А. С. Шишкову пришлось выпустить в Петербурге объявление о запрете частным лицам самовольно хватать прохожих, подозреваемых в шпионаже. Сосланного в Нижний Новгород М. М. Сперанского некоторые местные дворяне-патриоты предлагали «повесить, казнить, сжечь на костре», в результате чего его было решено отправить подальше от греха в Пермь.

Тем не менее взращенный на эмоциях патриотизм (особенно на страхе и ненависти) не может жить долго. Объявив войну галломании, Глинка восхвалял все русское, однако, как отмечали современники, то, что было естественным в условиях войны, после победы над Наполеоном стало казаться смешным. Пыпин отмечал, что после войны патриоты-консерваторы «жаловались, что стал слабеть энтузиазм», объясняя это тем, что патриотизм части общества носил случайный характер, был вызван инстинктом самосохранения в условиях французского вторжения, а после победы потерял актуальность.

Патриотический энтузиазм мирного времени должен был избрать себе новую цель, и ею стало желание совершенствования политической системы. Согласно следственным показаниям декабриста князя С. П. Трубецкого, участники войны 1812 года «рассуждали, что уже был каждый по возможности своей полезен отечеству в военное время, не должны быть бесполезны и в мирное»[12]. Проблема форм патриотической деятельности в мирное время очень долго сохраняла актуальность, так как военно-патриотическая пропаганда смещала акценты на подвиги героев в годы войны, поэтому практики небоевого патриотического поведения были плохо понятны людям. Славянофил И. С. Аксаков в статье «В чем недостаточность русского патриотизма» в 1864 году не без раздражения пенял доморощенным патриотам: «Пора же понять, наконец, что способность патриотических жертв во время войны нисколько не освобождает нас от обязанностей нравственных во время мира»[13].

«За нашу и вашу вольность!»

Отечественный, общественно-народный характер войны способствовал развитию гражданского патриотизма, при котором интересы общества ставятся выше интересов власти. Подобный патриотизм обнаружил себя уже в идеологии движения декабристов. На раннем этапе «это был идеалистический патриотизм, хотевший действовать чисто нравственной пропагандой и образованием, думавший только помогать правительству»[14]. Однако отказ Александра I от государственных реформ и репрессивные меры после восстания Семеновского полка в 1820 году привели к радикализации патриотических идей и патриотического поведения будущих декабристов, которые решили, что «вправе разрушить то правление, которое почитаем неудобным для своего отечества»[15].

Даже под угрозой смертной казни декабристы на следствии не отказались от патриотических мотивов своего выступления, но попытались представить их в более приятном для власти свете, признавая преступность своих намерений и сближая понятия «отечество» и «государство». Так, С. П. Трубецкой связал интересы отечества с интересами государства:

Предлог составления тайных политических обществ есть любовь к Отечеству. Сие чувство, которым всякий человек обязан к своей родине, хорошо понятое заставляет действовать к пользе Государства, худо понятое может сделать величайший вред[16].

Показательно, что на допросе от декабристов пытались добиться признаний, что их общества якобы финансировались из-за границы, в частности английским правительством, – для казенных патриотов, отрицающих естественную низовую оппозиционность как проявление патриотической позиции, в разные времена характерно конспирологическое объяснение природы общественного протеста и поиск иностранных агентов.

Либерализация политической сферы означала и решение национальных вопросов, в числе которых одним из самых острых оставался на протяжении XIX века польский вопрос. Именно с ним во многом была связана идентификация отечественных патриотов и разнообразие форм российского патриотизма. Для российских интеллектуалов польский вопрос выходил за рамки политической проблемы автономии или независимости, он имел цивилизационную основу, так как победа над Польшей мыслилась как миф национального строительства, с чего началось правление Романовых. Для другой (по-видимому, меньшей) части общества Польша как территория более развитая в политическом отношении, чем остальная Российская империя, являлась некоторым примером, образцом для подражания. Дарование Александром I конституции Царству Польскому в 1815 году вселяло в определенные круги дворянства надежду, что затем конституция будет дана и всей России. Тем самым польское освободительное движение виделось из России как движение не столько национальное, сколько политическое, антисамодержавное и антиимперское, что сильно раздражало патриотов-консерваторов. Для сотрудника Министерства иностранных дел поэта Ф. И. Тютчева Россия могла существовать только как славяно-христианская империя, поэтому любые антиимперские настроения им рассматривались как антирусские, а по поводу Польши он писал, что она должна погибнуть как «ложное образование, ложная национальность»[17]. При этом некоторые офицеры были настроены куда более миролюбиво. Когда в 1830 году вспыхнуло Польское восстание, молодой кавалерист А. Н. Вульф преждевременно радовался тому, что его полк не был отправлен на подавление «мятежа», так как не желал «участвовать в угнетении человечества» и даже подумывал об отставке (однако впоследствии все же подчинился приказу и воевал с польскими повстанцами)[18].

Характерно, что во время Польского восстания 1830–1831 годов в Варшаве на патриотической демонстрации памяти декабристов родился девиз, который писали на штандартах на русском и польском языках: «За нашу и вашу вольность!» Этот патриотический лозунг был подхвачен и частью российской общественности. А. И. Герцен писал, призывая россиян встать на защиту поляков:

Соединитесь с поляками в общую борьбу «за нашу и их вольность», и грех России искупится… и мы с гордостью и умилением скажем когда-нибудь миру: «Польша не сгинула бы и без нас – но мы облегчили ей тяжкую борьбу»[19].

П. А. Вяземский был не так революционно настроен, как Герцен. Он считал, что России следует отпустить Польшу:

Польшу нельзя расстрелять, нельзя повесить ее, следовательно, силой ничего прочного, ничего окончательного сделать нельзя… Есть одно средство: бросить царство Польское… Пускай Польша выбирает себе род жизни… Наши действия в Польше откинут нас на 50 лет от просвещения Европейского[20].

Однако в целом в российском обществе была сильна психология имперства, отрицавшая по праву завоевателей право на национальное самоопределение поляков. Не был лишен имперских амбиций друг Вяземского А. С. Пушкин, который во время Польского восстания обзавелся семьей и, по мнению многих, остепенился, восхищался героизмом поляков, но при этом считал, что «все-таки их надобно задушить». В 1831 году Пушкин в угоду царю написал стихотворение «Клеветникам России», которое вошло в патриотический сборник «На взятие Варшавы». П. А. Вяземский назвал патриотические вирши В. А. Жуковского и А. С. Пушкина из этого сборника «шинельной поэзией», удивляясь «всеядностью» стихотворцев: «Как можно в наше время видеть поэзию в бомбах, палисадах?» – и отреагировав на разлившийся в светских кругах после взятия Варшавы шовинистический угар: «Как похотлив их патриотизм! Только пощекочешь их, а у них уже и заходится и грезится им, что они ублудили первую красавицу в мире». Позже Вяземский слегка иначе выразил эту мысль: «Матушка Россия не берет насильно, а все добровольно, наступая на горло». Писатель Н. А. Мельгунов так отозвался о поступке Пушкина: «Он мне так огадился как человек, что я потерял к нему уважение даже как к поэту». Хотя многие в либеральных кругах осудили верноподданнический реверанс Пушкина, тот же Вяземский, учитывая личные симпатии, а также талант и вклад поэта в русскую культуру, спустя несколько лет противопоставил друг другу два типа российских патриотов – почитателей Пушкина и почитателей шефа жандармов Бенкендорфа.

Развитие гражданского патриотизма на базе либеральных, конституционных идей потребовало от консервативной общественности и власти ответных действий, результатом чего стало появление новой патриотической платформы, сформулированной графом С. С. Уваровым при вступлении в должность министра народного просвещения в 1833 году и известной как «теория официальной народности»: «Народное воспитание должно совершаться в соединенном духе Православия, Самодержавия и Народности». Эти три кита новой российской патриотической доктрины противопоставлялись патриотическому девизу французских революционеров «Свобода, Равенство, Братство». Само ироничное название теории, автором которого был Пыпин, указывало на ее восприятие в либеральных кругах как властной попытки присвоения народного отечества, исключительного права говорить от его имени, что очень скоро подтвердилось цензурной политикой Министерства народного просвещения. Отношение Уварова к свободе слова и прессе иллюстрирует его высказывание, объясняющее решение закрыть в 1834 году популярный просветительский журнал Н. А. Полевого «Московский телеграф»:

В правах русского гражданина нет права обращаться письменно к публике. Это привилегия, которую правительство может дать и отнять, когда хочет… Декабристы не истреблены; Полевой хочет быть органом их[21].

Вероятно, наиболее символично выглядят репрессии против П. Я. Чаадаева, опубликовавшего в 1836 году «Философическое письмо» в журнале «Телескоп». В итоге журнал был закрыт, а автор оказался на принудительном психиатрическом лечении. При этом «Философические письма» Чаадаева демонстрировали такой патриотизм, при котором гражданин, в силу исключительного переживания за свое отечество, наблюдая его изъяны, испытывает сильнейший стыд и горечь, не оставляя надежды на его спасение. Однако такой патриотизм был воспринят властями и частью консервативно-патриотической общественности как признак умопомешательства. В «Апологии сумасшедшего» Чаадаев писал:

Есть разные способы любить свое отечество; например, самоед, любящий свои родные снега, которые сделали его близоруким, закоптелую юрту, где он, скорчившись, проводит половину своей жизни, и прогорклый олений жир, заражающий вокруг него воздух зловонием, любит свою страну, конечно, иначе, нежели английский гражданин, гордый учреждениями и высокой цивилизацией своего славного острова; и, без сомнения, было бы прискорбно для нас, если бы нам все еще приходилось любить места, где мы родились, на манер самоедов. Прекрасная вещь – любовь к отечеству, но есть еще нечто более прекрасное – это любовь к истине. Любовь к отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов, благодетелей человечества. Любовь к родине разделяет народы, питает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные наслаждения, приближает людей к Божеству. Не чрез родину, а чрез истину ведет путь на небо.

Чаадаевский критический патриотизм вызвал когнитивно-ценностный диссонанс у носителей «квасного патриотизма», основанного исключительно на восхвалении своей родины, он задел чувства определенной публики, которая посчитала себя оскорбленной. В аффективном состоянии возмущения некоторые пылкие студенты Московского университета обещали вызвать Чаадаева на дуэль. Впрочем, вызов на дуэль как итог философской дискуссии двух горячих «патриотов» не был удивительным в то время. Как вспоминал И. И. Панаев, диспут недолюбливавших друг друга М. Н. Каткова и М. А. Бакунина в 1841 году закончился вызовом на дуэль, которую решено было перенести в Берлин, из-за чего она так и не состоялась.

Чаадаев не был одинок в своих мыслях. Его позицию отчасти разделял П. А. Вяземский, который еще в 1831 году называл Россию «тормозом в движениях народов к постепенному усовершенствованию нравственному и политическому», а в 1842 году рассуждал о формах патриотизма:

Для некоторых любить отечество – значит дорожить и гордиться Карамзиным, Жуковским, Пушкиным… Для других любить отечество – значит любить и держаться Бенкендорфа, Чернышева, Клейнмихеля… Будто тот не любит отечество, кто скорбит о худых мерах правительства, а любит его тот, кто потворствует мыслью, совестью и действием всем глупостям и противозаконностям людей облеченных властью? Можно требовать повиновения, но нельзя требовать согласия… Все это от невежества: наши государственные люди не злее и не порочнее, чем в других землях, но они необразованнее[22].

Освободительные движения в Европе и усиление оппозиционных настроений внутри России пугали Николая I, на которого травмирующий эффект оказало восстание 14 декабря 1825 года. Опасаясь повторения тех событий, император усиливал политический сыск, ужесточал цензуру, в результате чего чрезвычайные полномочия в стране получали чиновники III отделения. Учрежденный 2 апреля 1848 года высший постоянный цензурный орган – «Бутурлинский комитет» – налагал на печать новые ограничения: к запрету освещения европейских революций добавился запрет рассуждать на определенные темы отечественной истории (Д. П. Бутурлин был недоволен упоминанием восстания И. Болотникова С. М. Соловьевым), включая нравы и обычаи русского народа. Реконструкция исторического прошлого, условно «традиционных ценностей», становилась прерогативой власти. Профессор Императорского Санкт-Петербургского университета А. В. Никитенко называл это время «крестовым походом против науки», писал о распространившемся массовом доносительстве, в результате которого «ужас овладел всеми мыслящими и пишущими», и давал в своем дневнике характеристику установившейся формы патриотизма:

Теперь в моде патриотизм, отвергающий все европейское, не исключая науки и искусства, и уверяющий, что Россия столь благословенна Богом, что проживет без науки и искусства[23].

Психологическая атмосфера в обществе была такова, что в Москве возникли слухи о готовящейся ликвидации всей системы высшего образования[24]. Эту ситуацию обскурантизма во власти не выдержал даже сам граф Уваров, приложивший руку к ее созданию, покинув в 1849 году пост министра. Зачастую консерваторы не догадываются, что попытка сыграть на патриотических эмоциях (впрочем, как и любых других) губительна для отечества: контрреформы оборачиваются репрессиями, умеренный консерватизм – ретроградством, а патриотизм – национал-шовинизмом.

В марте 1849 года III отделением был арестован и подвергнут допросу о связи славянофильских идей с революционными И. С. Аксаков, но был отпущен после заверения в своем верноподданничестве. Не приемля ужесточавшуюся цензуру, К. С. Аксаков пишет в 1854 году стихотворение «Свободное слово» – своеобразный гимн гласности, которую поэт считал защитой от бунта рабов, от революции:

…Ограды властям никогда

Не зижди на рабстве народа!

Где рабство – там бунт и беда;

Защита от бунта – свобода.

Раб в бунте опасней зверей,

На нож он меняет оковы…

Оружье свободных людей —

Свободное слово!..

Несмотря на оптимистичный тон стихотворения, сам Аксаков с пессимизмом смотрел в будущее. Его сестра зафиксировала в дневнике царившие в это время в семье настроения: «Константин сам думает, что только страшные бедствия в состоянии подвигнуть народ и вызвать его спящие силы; и кажется, Божьи судьбы ведут нас к тому. Само правительство слепо старается об этом; но страшно подумать об этом грядущем времени, через что должны пройти люди! Что-то будет! В настоящее время нет человека довольного во всей России. Везде ропот, везде негодование».

«Right or Wrong, our Country!» [25]

1848 год стал годом «Весны народов» – череды революций в Европе. Консерваторы видят в распространяющихся революционных настроениях прямую угрозу для самодержавной России. Ф. И. Тютчев доказывает, что любая революция направлена против христианства и имперства, следовательно, против России, в результате чего приходит к выводу, что охваченные революциями народы, особенно Германский союз и мадьяры, испытывают ко всем славянам историческую ненависть. «Из всех врагов России, она (Венгрия. – В. А.) едва ли не питает к ней самой озлобленной ненависти», – писал Тютчев в 1848 году в статье «Россия и Революция». Страх власти перед распространяющейся в Европе революцией толкает ее на шаг, который приводит российское общество к очередному патриотическому расколу. Согласно подписанному в мае 1849 года Николаем I и австрийским императором Францем Иосифом I договору в Венгрию направлялись российские войска для подавления восстания и сохранения целостности Австрийской империи (до этого русская армия подавила «мятежи» в Молдавии и Валахии). Эти военные операции дали повод современникам окрестить николаевскую Россию «жандармом Европы» и поставили перед патриотами новые вопросы: если патриотизм представляется естественным чувством во времена, когда родному дому требуется защита от внешнего врага, естественен ли патриотизм, когда сам «родной дом» угрожает миру соседей? Должен ли патриот, особенно если он верующий человек, поддерживать зло потому, что власти его страны выбрали эту сторону? Еще восемнадцатилетний Н. Г. Чернышевский писал, что патриот должен содействовать «славе не преходящей, а вечной своего отечества и блага человечества», то есть не противопоставлять свою родину иным отечествам ради преходящих интересов, а содействовать ее симфоническому звучанию в контексте общего цивилизационного развития. Если же власти страны вопреки этим патриотическим целям противопоставляют себя другим странам, жертвуя интересами собственного народа, патриот должен стремиться избавить свою страну от скверны даже ценой революции, желая поражения собственной армии. Поэтому Чернышевский записал в дневнике 11 июля 1849 года: «Друг венгров, желаю поражения там русских и для этого готов был бы многим пожертвовать»[26].

Чернышевский не был одинок в своей критике внешней политики Николая I. Участник венгерского похода А. И. Дельвиг вспоминал, что кампания не была популярна в России, да и сам он считал, что, несмотря на осуществление поставленных военных задач, она имела «самые невыгодные последствия для России»: «Венгерцы нас возненавидели; славянские племена, обманутые в своей надежде на нашу защиту перед угнетающим их австрийским правительством, стали к нам равнодушнее; австрийцы были недовольны тем, что должны были пользоваться пособием России, и вскоре выказали свою неблагодарность»[27].

Вспыхнувшая из-за ничтожного спора о праве хранения ключей от церкви Рождества Христова в Вифлееме в 1853 году Восточная (Крымская) война, противопоставившая Россию Османской империи и коалиции европейских держав, расколола российское общество. Одни обращались к международной политике, рассуждая о цивилизационной миссии России, другие беспокоились о внутреннем положении простого народа, смотря на политику с точки зрения судьбы «маленького человека». В этом обнаруживался конфликт имперско-государственнического и общественно-гуманистического патриотизмов. Накануне войны писатель А. В. Дружинин рассуждал в дневнике:

Неужели, однако, точно будут воевать с туркою?.. Прощания, расставания, изнурительные усилия всякого рода, в публике страх и нетерпение, в имениях – наборы – целый ряд туч на нашем и без того нахмуренном горизонте! Разные кометы появились на небе, и публика, кажется, убеждена в неизбежности войны. Спаси нас бог от этой беды, пусть мы будем сидеть спокойно, – спокойствие нам так нужно. Мне скажут, что и прежде были войны, но прежнее время нам не указ. Тогда воевали десятками тысяч, теперь пойдут сотни. Тогда люди не знали отрады покоя. Тогда, наконец, мы-то не жили[28].

Помимо критики войны с гуманистических позиций существовали аргументы политического рода, допускавшие мысль о желательности поражения своей страны ради интересов отечества. Бывший главный цензор России, начальник Главного управления по делам печати Е. М. Феоктистов с некоторым осуждением вспоминал своих знакомых в те годы:

Во время Крымской войны люди, стоявшие высоко и по своему образованию, и по своим нравственным качествам, желали не успеха России, а ее поражения. Они ставили вопрос таким образом, что если бы император Николай восторжествовал над коалицией, то это послужило бы и оправданием, и узаконением на долгое время господствовавшей у нас ненавистной системы[29].

В славянофильском окружении Аксаковых, настроенных оппозиционно к николаевскому режиму, но поддерживавших «освободительную» миссию России в Крымской войне, критиковали военных и правительство за нерешительность, предполагая измену в высших сферах. «Положение наше совершенно отчаянное, не внешние враги нам страшны, но внутренние – наше правительство, действующее враждебно против народа, парализующее его силы духовные, приносящее в жертву своих личных немецких выгод его душевные стремления, его силы, его кровь», – писала в дневнике В. С. Аксакова[30]. На почве критики властей произошел конфликт между И. С. Аксаковым и придворной дамой А. О. Смирновой, которая, ранее преклонявшаяся перед поэтом-публицистом, теперь обвинила славянофила в западничестве и написала в письме: «Милостивый государь. Я Вас не знаю, не разделяла никогда и не разделяю Ваших убеждений и мыслей… Запад гибнет от гордости и пустословного порицания… Служить надобно не фантастической России, а такой, какая она есть»[31]. Однако под Россией «такой, какая она есть» понималась существующая власть, поэтому данная формула подменяла патриотизм верноподданничеством, с чем не могли согласиться думающие люди.

Под влиянием Крымской войны и антиевропейской риторики правительственных чинов усиливался патриотический кризис в студенческой среде. В кругу Н. А. Добролюбова даже изначально патриотически настроенные студенты постепенно начинали раздражаться неуместными проявлениями верноподданничества. Так, М. И. Шемановский вспоминал нелегальную студенческую вечеринку в пустующем доме на Васильевском острове:

Пели и песни. Один запел было известный русский гимн, но встретил общее неудовольствие. Когда же он, несмотря на то, продолжал петь, то Сидоров, считавшийся до того между нами ярым патриотом, пробавлявшимся на плохих патриотических стихотворениях по поводу Восточной войны, вдруг выдернул шпагу с угрозой заколоть певца и своим дребезжащим голосом стал импровизировать на тот же голос пародию. Это возбудило общий смех и рукоплескания – певцы умолкли[32].

Власти чувствовали общественные настроения и подключали «административный ресурс». Попечитель Московского учебного округа генерал-лейтенант В. И. Назимов велел профессорам высших учебных заведений «взяться за перо», на что откликнулся профессор политэкономии Императорского московского университета И. В. Вернадский, опубликовав в «Московских ведомостях» статью о жестокосердной и коварной политике Англии. По воспоминаниям Феоктистова, именно за эту статью Вернадский вскоре получил орден.

Не отставали в выражении патриотических чувств и поэты. А. С. Хомяков в марте 1854 года написал стихотворение «России», в котором обращался к Родине:

Вставай, страна моя родная,

За братьев! Бог тебя зовет

Чрез волны гневного Дуная,

Туда, где, землю огибая,

Шумят струи Эгейских вод.

В обществе с иронией обсуждали поэму Каролины Павловой «Разговор в Кремле», в которой русский патриот давал отпор англичанину и французу, кичившимся своей цивилизованностью. В произведении «надменный» и «богомерзкий» Запад противопоставлялся Святой Руси и, в частности, имелись следующие строки:

Мы говорили в дни Батыя,

Как на полях Бородина:

Да возвеличится Россия,

И гибнут наши имена!..

Это стихотворение породило очередную дискуссию и заставило А. В. Никитенко высказаться о патриотизме в своем дневнике:

Любовь к отечеству – чувство похвальное, что и говорить. Но выражение этой любви хорошо, когда оно истинно, когда оно не пустая звонкая фраза, а мысль реальная и верная. Сказать: «пусть гибнут наши имена, лишь бы возвеличилось отечество», значит сказать великолепную нелепость. Отечество возвеличивается именно сынами избранными, доблестными, даровитыми, которые не гибнут без смысла, без достоинства и самоуважения.

Когда в разгар Крымской войны умер император, это вызвало бурю восторга среди части патриотической общественности. К. Д. Кавелин написал письмо Т. Н. Грановскому, распространявшееся среди знакомых, в котором давались следующие характеристики Николаю I:

Калмыцкий полубог, прошедший ураганом, и бичом, и катком, и терпугом по русскому государству в течение 30-ти лет, вырезавший лица у мысли, погубивший тысячи характеров и умов, истративший беспутно на побрякушки самовластия и тщеславия больше денег, чем все предыдущие царствования, начиная с Петра I, – это исчадие мундирного просвещения и гнуснейшей стороны русской натуры – околел, наконец, и это сущая правда![33]

Современники восприняли текст письма как «вопль восторга, непримиримого озлобления против человека, воплощавшего собой самый грубый деспотизм»[34]. Подобным проявлениям эмоций со стороны образованных людей удивляться не приходится: деспотический режим аккумулирует в среде интеллектуалов эмоциональное напряжение, переходящее в чувство ненависти, которое рано или поздно бурно вырывается наружу. Иногда множество индивидуальных эмоций сливаются в единое революционное настроение, приводя к мощным социальным взрывам.

Крымская война не только расколола российское общество на сторонников и противников войны, но и выявила противоречия внутри военно-патриотического блока. Так, в 1855 году молодая императрица Мария Александровна тяготилась излишними проявлениями «русского патриотизма» со стороны своей тетушки, нидерландской королевы Анны; часть московского дворянства подозревала самого Александра II в недостаточности патриотического чувства. Фрейлина императрицы и дочь известного поэта А. Ф. Тютчева (также и жена с 1866 года славянофила И. С. Аксакова) обвиняла в 1855 году московские славянофильские круги в том, что они имеют несчастье «слишком много вариться в собственном соку и думать, что они одни любят Россию и одни принимают к сердцу ее интересы», когда же стало известно о подписании унизительного Парижского трактата, она закатила истерику перед императрицей и записала в дневнике:

Не Россию я оплакиваю. Я знаю, что Россия выйдет победительницей и из этого испытания – она не может быть унижена. Я оплакиваю императора и императрицу: они испытания не выдержали, они ослабели в своей вере…[35]

Трезвомыслящие россияне не имели претензий к молодому императору, признавая неизбежность поражения в войне против крупнейших европейских держав и считая это следствием ошибочной стратегии противопоставления России Европе:

Мы не два года ведем войну – мы вели ее тридцать лет, содержа миллион войск и беспрестанно грозя Европе. К чему все это? Какие выгоды и какую славу приобрела от того Россия?.. Лет пять тому назад, москвичи провозгласили, что Европа гниет, что она уже сгнила, а бодрствуют, живут и процветают одни славяне. А вот теперь Европа доказывает нашему невежеству, нашей апатии, нашему высокомерному презрению ее цивилизации, как она сгнила[36].

К. Д. Кавелин находил лишь одно историческое оправдание войне – в том, что она своим поражением открыла обществу глаза на беспутность верховной власти:

Война нужна была как немезида, как фонтенель, как меркурий против сифилиса, открывшегося в России в лице высочайшей особы. Теперь она становится тем, чем она всегда есть: зло и несчастие, особливо такая бессмысленная, позорная война![37]

Впоследствии было признано, что поражение в войне действительно пошло на пользу отечеству – подтолкнуло Александра II к Великим реформам. Начало правления Александра II Хомяков назвал «оттепелью», этот термин подхватили славянофилы, надеясь, что молодой император начнет необходимые стране реформы.

«Оттепель» проявилась также в «оттаивании» некоторых патриотов-имперцев, утрачивавших воинственный пыл, а вместе с ним и отдельные псевдопатриотические ценности. Показательна в этом плане метаморфоза, произошедшая с И. С. Аксаковым. После окончания войны славянофил писал родителям, возмущаясь устроенным в Москве торжественным чествованием моряков-защитников Севастополя и даже заявляя о готовности прослыть западником:

Что за комедию разыгрывают Кокарев и Погодин! Читать возмутительно… Беда от русского направления, которым изволит проникаться светское общество! Слова «народность», «русский дух», «православие» производят во мне теперь такое же нервическое содрогание, как «русское спасибо», «русский барин» и т. п.; охотно согласился бы прослыть в обществе и западником и протестантом… Не слышится мне во всем этом ни теплой любви к истине, ни горячего стремления к ней и к благу общему, а много умной суеты, самолюбивой потехи[38].

Как и после поражения под Аустерлицем, патриотическая пропаганда пыталась исцелить травму капитуляции Севастополя героическими рассказами о подвигах русских воинов, однако возвращавшиеся из Крыма солдаты несли с собой иные истории:

Из рассказов, которые мне приходится часто слышать, вижу я, как фальшивы репутации многих героев, созданные в Москве и Петербурге, как преувеличено многое и вообще, как эхо и резонанс дают ложное понятие о первоначальной истине. Замечательно также, что превознесение черноморцев похвалами паче меры чрезвычайно обидело и раздражило армию, гибнувшую тысячами на бастионах. Вообще хорош и истинно высок только «нижний чин»; храбрость же большей части офицеров не имеет нравственного достоинства. По рассказам, Севастополь был чем-то вроде Содома и Гоморры относительно нравственности; Малахов курган прозывался «Хребет беззакония». Следует из всего этого вывести, что разврат в русском человеке не растлевает и не расслабляет его, а сам есть результат сил и энергии, осужденных на бездействие… —

и далее о разорении татарских поселений в Крыму: «Вы не можете себе представить, какую скверную память оставила по себе русская армия. Это был чистый разбой, грабеж, насилие, произведенное не солдатами, а офицерами и генералами»[39].

Еще острее противоречия русского патриотизма вскрыло Польское восстание 1863–1864 годов, поводом к которому стал насильственный рекрутский набор, носивший характер политических репрессий, но причины были связаны с национальным движением (в результате подавления Польского восстания 1830–1831 годов в царстве была отменена конституция, перестали действовать Сейм, Государственный совет, усилилась русификация). Помимо собственно польского вопроса внутри Российской империи, отечественных патриотов болезненно задела моральная поддержка поляков в ряде европейских держав, прежде всего в Великобритании, Франции и Австрии, потребовавших от России «прекратить кровопролитие в Польше» и предложивших вынести польский вопрос на обсуждение Венского конгресса, что было расценено как попытка вмешательства во внутренние дела отечества. В речах современников появилась фраза, объясняющая причину Польского восстания: «француз гадит»; а также раздавались восклицания «Отечество в опасности!»[40]. Патриотическая риторика объединила идейных оппонентов – западников и славянофилов. Западник М. Н. Катков в польском вопросе занял бескомпромиссную позицию, увидев в нем столкновение польского и русского патриотизмов. По его мнению, польские патриоты стремились «отнять у России не только значение великой державы, но и всякое политическое значение, так чтобы годовщина ее тысячелетнего существования превратилась для нее в похоронную тризну»[41]. (Патриотические эмоции подогревались политикой памяти, так как 1862 год стал важным юбилейным годом, когда отмечалось пятидесятилетие изгнания Наполеона и тысячелетие России.) В этом же издатель-западник обвинял и европейские страны, открыто называя их «нашими врагами», заявляя о готовности к изоляции России от Запада[42]. Подобное обвинение Запада в желании отнять у России «политическое значение» может рассматриваться в качестве своеобразного комплекса субъектности, при котором представители одной державы, чувствуя несоответствие своих амбиций той реальной роли, которая отводится стране на международной арене, пытаются компенсировать чувство неполноценности перенесением ответственности на других, обвиняя их в тайном сговоре или переводя вопрос в русло цивилизационного противостояния. К тому же в России в 1863 году сохранялся комплекс проигранной Крымской войны. А. В. Никитенко в дневнике угрожал Европе, предупреждая, что «новая война с Россией не будет похожа на Крымскую».

Ф. И. Тютчев также рассматривал польский вопрос в контексте цивилизационного противостояния России и «коллективного Запада», но при этом, в силу служебного положения, демонстрировал более «сдержанную» позицию:

Я конечно не принадлежу к тем, кто в своем мрачном патриотизме хотел бы обречь Россию на систематическое одиночество, обособить и уединить ее на веки. Я допускаю сближения, но с тем, чтобы они были лишь случайными, и чтобы, соглашаясь на них, ни на мгновение не забывалась та истина-догмат, что между Россией и Западом не может быть союза ни ради интересов, ни ради принципов, что не существует на Западе ни одного интереса, ни одного стремления, которые бы не злоумышляли против России[43].

Характерно, что Тютчев, давно писавший о ненависти Запада к России, приходил к выводу о наличии некоего антирусского заговора – конспирология как когнитивное искажение связана с личными фобиями и порожденными ими навязчивыми идеями.

Патриотические эмоции привели к тому, что в 1863–1864 годах в российском обществе родилась военная тревога – предчувствие большой европейской войны. В значительной степени сами патриоты своей риторикой разжигали в себе этот страх, который, в свою очередь, еще более усиливал враждебность и агрессию патриотов. Поэт А. А. Фет писал Л. Н. Толстому: «Самый мерзкий червяк, гложущий меня червяк, есть поляк. Готов хоть сию минуту тащить с гвоздя саблю и рубить ляха до поту лица»[44]. Игнорируя всякую логику заявлением, что Россия занималась делами мира, когда вооружалась, М. Н. Катков писал:

Мы не готовились ни к какой войне, мы исключительно занимались делами мира и внутреннего благоустройства; но козни наших врагов принуждают нас обнажить меч, они заставляют Россию призывать сотни тысяч людей к военному делу и издерживать на военные приготовления многие миллионы: пусть же знают они наперед, что это не обойдется им даром… Пора двусмысленных заявлений и дипломатического лицемерия должна же миновать наконец. Не для того же мы вооружаемся, чтобы понапрасну разоряться и продолжать терпеть всякого рода оскорбления[45].

Министру иностранных дел А. М. Горчакову приходилось даже через Ф. И. Тютчева просить издателя «Московских ведомостей» сменить воинственный тон в отношении Запада на более сдержанный, дабы не усугублять международную напряженность[46]. Современники ругали издания и издателей, ответственных за военно-патриотическую истерию – «Гнусный „Русский Вестник“! Гнусный Катков!» – и гадали на страницах своих дневников: «Будет война или не будет? – вот великий нынешний вопрос. Будет? Не будет?»[47]

Патриоты-консерваторы испытывали амбивалентные чувства. Так, Тютчев радовался твердому отпору Горчакова европейским странам, данному в депешах, которые «затронули национальные струны души», понимая при этом, что они приближают Россию к войне с Европой, в связи с чем впадал в панику и предвидел «нашу погибель». И. С. Аксаков, также почти смирившийся с мыслью о неизбежности войны, пытался связать с ней надежду на возрождение «народной Руси». Воинственно-патриотическая риторика становилась профилактикой страха перед войной, создавала ощущение национальной сплоченности, однако последнему мешали инакомыслящие. Народники распространяли листовки против политики правительства в Польше, в прокламации «Земли и воли» противопоставлялись империя и отечество и подчеркивалась общность интересов польских повстанцев и русских людей:

Мы с Польшей, потому что мы за Россию. Мы со стороны поляков, потому что мы русские. Мы хотим независимости Польши, потому что мы хотим свободы России. Мы с поляками, потому что одна цепь сковывает нас обоих… Да, мы против империи, потому что мы за народ![48]

Тем самым имперство представлялось антинародным и антипатриотичным мировоззрением, так как провоцировало национальные проблемы.

Опасаясь войны и понимая значение народного ополчения, консерваторы начали готовить крестьян к мысли о возможном очередном вооруженном конфликте с зарубежными странами. Летом 1863 года вышла анонимная книжка «О русской правде и польской кривде», в которой слогом народного сказа сообщалось, что поляки задумали захватить Киев и вернуть крепостное право в России, истязают и убивают православных священников, давались характеристики национальных черт поляков как людей хвастливых, подлых и склонных к воровству, рассказывалось, что поляки вступили в антирусский сговор с европейскими державами, которым «очень хочется унизить Россию», а помогают им в этом «русские воры», сидящие в Лондоне (намек на А. И. Герцена). Текст заканчивался призывом к крестьянам идти добровольцами (охотниками) на войну, если она начнется по вине поляков и западных стран: «Да ведь нашим молодым ребятам Царь не отчим, а матушка Русь не мачеха – пойдут многие охотой, это уж верно». На эту брошюру рецензией откликнулся М. Е. Салтыков-Щедрин, который с раздражением писал о проводившейся ее автором навязчивой пропаганде любви к Родине:

Человек и без того уже склонен воспитывать в себе чувство национальности более, нежели всякое другое, следовательно, разжигать в нем это чувство выше той меры, которую он признает добровольно, будучи предоставлен самому себе, значит уже действовать не на патриотизм его, а на темное чувство исключительности и особничества.

Леволиберальная интеллигенция кулуарно выражала сочувствие польским патриотам. Хозяйка популярного в Петербурге литературного салона Е. А. Штакеншнейдер, остро ощущавшая фальшь официозной военно-патриотической пропаганды, с одной стороны, а с другой – переживавшая из-за разговоров об усилившейся в Европе русофобии в связи с польскими событиями, записала в дневнике в мае 1863 года:

Россия, Россия, родная, до чего доигрались с тобой! Какого тяжелого драматизма полно положение всякого мыслящего русского! Я бы хотела теперь быть полячкой и с чистой совестью от всего сердца биться за родную землю[49].

В это время в России распространялись слухи об издевательствах над русскими в Европе, под воздействием которых самарское дворянство постановило «вызвать из-за границы, и особенно из Парижа, наших путешественников, которые терпят там всяческие оскорбления русского имени и все-таки продолжают там жить»[50].

Военная тревога заставляла искать внутренних врагов, «национал-предателей», и они вскоре были найдены среди украинских литераторов. Так, Катков усмотрел заговор украинских и польских патриотов в деле популяризации украинского языка, причем был готов приписать его создание «польским фанатикам»: якобы поляки заявили о существовании самостоятельного украинского языка, с тем чтобы раздробить Россию и доказать, что «русская народность есть призрак». Считая украинский язык местным наречием, Катков возмущался:

Возмутительный и нелепый софизм! Как будто возможны две русские народности и два русских языка, как будто возможны две французские народности и два французских языка!.. Нити интриги обнаруживаются все яснее и яснее, и нет никакого сомнения, что украинофилы находятся в руках интриганов… Мы знаем, что самые фанатические из польских агитаторов ожидают рано или поздно особенной пользы своему делу от украинофильства[51].

Далее Катков впадал в неизбежное противоречие: отказывая украинцам в национальной самобытности тем, что «Украина никогда не имела особой истории, никогда не была особым государством, украинский народ есть чистый русский народ, коренной русский народ… малороссийского языка никогда не было, и несмотря на все усилия украинофилов, до сих пор не существует», издатель противопоставлял украинцам поляков, имеющих собственный язык и историю, и заключал, что «польские повстанцы знают чего они хотят, и желания их, при всей своей безнадежности, имеют смысл и с ними можно считаться». Таким образом, сквозь воинственную риторику российских патриотов-консерваторов просачивалось признание исторической справедливости борьбы польского народа за независимость. Тем самым возникал вопрос о справедливости действий России в Польше, вопрос о справедливости самого отечества.

В свое время подобная моральная дилемма – следует ли поддерживать родное отечество, когда оно поступает несправедливо, – была решена подвыпившим американским морским офицером С. Декатуром. Поднимая очередной бокал на банкете в апреле 1816 года в Норфолке, он воскликнул: «Right or wrong, our country!» Во второй половине XIX века слова Декатура стали считаться характеристикой джингоизма – национал-шовинизма. Схожую позицию демонстрировали и российские интеллектуалы в период Польского восстания. Западник В. П. Боткин писал И. С. Тургеневу:

Какова бы ни была Россия, – мы прежде всего русские и должны стоять за интересы своей родины, как поляки стоят за свои. Прежде всякой гуманности и отвлеченных требований справедливости – идет желание существовать, не стыдясь своего существования[52].

Такая позиция ставит патриотическое настроение как стремление к выгодам собственного отечества в ущерб признаваемым справедливыми интересам прочих народов выше морально-этических ценностей и тем самым делает патриотизм низменным, безнравственным инстинктом. Впрочем, близко знавшие Боткина современники, включая самого Тургенева, отмечали его закомплексованность человека, вырвавшегося из невежественной среды в высшее общество, проявившуюся в том, что «он дал полную волю чувственным инстинктам»[53]. Однако куда более точным объяснением природы поддержки шовинистической позиции «right or wrong, our (my) country» является характеристика, данная Боткину Е. М. Феоктистовым:

Принадлежал он к числу людей, которые стараются отогнать от себя всякую мысль, отделаться от всякого ощущения, способного нарушить спокойствие их духа… При малейшей неприятности он приходил в неистовое раздражение, шипел, проклинал весь мир.

Готовность к самообману ради психологического комфорта объясняет конформизм и некритичное отношение к властям своей страны. С этой точки зрения джингоизм не идеология, а психическое состояние индивида. Джингоизм показывает, что в основе национально-патриотического чувства лежит психологическая травма – признание неправоты своего отечества. Однако вторая часть формулы – «это все равно моя страна» – демонстрирует отрицание проблемы, попытку вытеснения чувства вины ложным чувством гордости, что в конечном счете лишь усугубляет кризис.

Примечательно, что в то время, как «воины пера» готовы были «рубить ляхов», далеко не все русские офицеры собирались подчиниться приказу и отправиться в Польшу подавлять восстание. В издававшейся в Лондоне А. И. Герценом газете «Колокол» накануне восстания было опубликовано письмо «Общества офицеров N-ского полка», которое подписанты просили считать «фактом отречения служить правительству на гибель народов, а не на защиту их»:

Мы все патриоты, мы выше всего любим Россию, нашу родину; ей принадлежат наши руки и наша жизнь, но притеснением братственного народа мы ничего не сделаем ни для величия, ни для свободы и счастья нашей страны![54]

Е. А. Штакеншнейдер делилась в дневнике своими впечатлениями от отправки войск в Польшу в Гатчине:

Все мрачно под влиянием недавнего прощанья со стрелками, ушедшими в Польшу. Они шли неохотно по каким-то предчувствиям… Бесславно умереть зарезанным из-за угла – кому хочется? Убивать безоружных – кому хочется?[55]

Однако одним неисполнением приказов сопротивление политике властей не ограничивалось: впоследствии некоторые русские офицеры перешли на сторону восставших поляков и воевали против своих соотечественников. Вместе с тем с точки зрения имперской логики и панславистской теории поляки должны были восприниматься теми же соотечественниками. На это противоречие патриотов еще во время первого Польского восстания обратил внимание П. А. Вяземский, иронизируя над текстом пушкинских пропагандистским виршей «Клеветникам России»: «Вы так уже сбились с пахвей в своем патриотическом восторге, что не знаете, на что решиться: то у вас Варшава – неприятельский город, то наш посад»[56]. А. В. Никитенко нашел для себя решение парадокса о статусе русской армии в Польше: «Мы хуже, чем в земле неприятелей – в земле домашних врагов».

Хотя в польском вопросе значительная часть российских патриотов заняла шовинистическую позицию, в остальных случаях они не отказывались от в меру оппозиционных взглядов, рассматривая здоровую оппозицию как патриотическую заботу об отечестве. Славянофил И. С. Аксаков (впрочем, как и бывший западник Катков) не считал патриотизм формой безусловной поддержки власти, допуская со стороны патриота право на критику государства в соответствии с критериями нравственности:

Государство, конечно, необходимо, но не следует верить в него как в единственную цель и полнейшую норму человечества. Общественный и личный идеал человечества стоит выше всякого… государства, точно так, как совесть и внутренняя правда стоят выше закона и правды внешней[57].

Подобная позиция была не столько следствием развитого гражданского чувства, сколько реакцией на осознание отсталости России от Европы в политическом плане. В результате славянофилы переносили национальные ценности из политической области в духовную сферу. В этом контексте интерпретировалось и Польское восстание.

Страсти вокруг Польши оборачивались патриотическими спорами между печатными изданиями. Так, публицист-почвенник и критик дарвинизма Н. Н. Страхов в 1863 году в журнале М. М. и Ф. М. Достоевских «Время» анонимно опубликовал критическую статью «Роковой вопрос», в которой описал польские события как борьбу цивилизованных поляков с русским варварством. При этом автор находил слова утешения для патриотов-шовинистов, противопоставляя внешнюю «государственную цивилизацию» внутренней «народной цивилизации»:

В европейской цивилизации, в цивилизации заемной и внешней, мы уступаем полякам; но мы желали бы верить, что в цивилизации народной, коренной, здоровой мы превосходим их или, по крайней мере, можем иметь притязание не уступать ни им, ни всякому другому народу[58].

Однако накал эмоций был слишком силен, и Страхов остался непонятым: в катковских «Московских ведомостях» появилась заметка К. А. Петерсона, в которой автор «Рокового вопроса» фактически обвинялся в национальном предательстве, в результате чего журнал «Время» был закрыт. Ф. М. Достоевский написал не пропущенный цензурой ответ Петерсону, в котором его самого обвинял в «смешном патриотизме», «англизированном патриотизме», указывая, что тот не понял идею Страхова о противопоставлении цивилизации народности:

Разве вы сами не судите о русских точно так же, как судит о нас Европа? Мы еще два года назад укоряли «Русский вестник», что он русской народности не признает. Теперь московский теймс горячится и не замечает, что вся эта горячка есть пародия на английский теймс и что самый патриотизм его – англизированный патриотизм. Как хотите, а мы отличаем патриотизм и, главное, руссизм «Московских ведомостей» от высокого и искреннего патриотизма Москвы. Мы никак не можем их сливать вместе. Тот патриотизм, который в самостоятельность русского развития не верит, может быть искренний, но во всяком случае смешной патриотизм[59].

Таким образом, смещение акцента с цивилизации на народность и для Аксакова, и Страхова с Достоевским было своеобразной психологической терапией, попыткой избавиться от чувства неполноценности перед Западом возвращением чувства гордости за народную духовность. В этом состояла главная уязвимость патриотической теории: самообольщение в результате признания только положительных эмоций и отрицание негативных оценок в адрес отечества.

Накал патриотических страстей и их диапазон можно описать в психологическом ключе. С точки зрения психологии Катков с Петерсоном с одной стороны и Страхов с Достоевским с другой находились на разных эмоциональных стадиях принятия стрессовой ситуации (отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие), связанной с признанием недостатков своего отечества: первые находились где-то между отрицанием и гневом, в то время как вторые достигли стадии торга – пытались «обменять» цивилизацию на народность.

Тем не менее открытых баталий по поводу польских событий в печати, находившейся под надзором цензуры, не велось. Складывалось ощущение, что в публичном пространстве доминирует поддержка правительства. Диссидентствующим издателям и авторам приходилось прибегать к иносказаниям даже в тех случаях, когда речь шла не о власти, а о настроениях большинства. В журнале «Современник» М. Е. Салтыков-Щедрин иронизировал над обществом, часть которого предпочитала не иметь собственных мнений по поводу «неудобных вопросов», чтобы оставаться в глазах властей «благонамеренной»:

Отличительный признак хорошего образа мыслей есть невинность. Невинность же, со своей стороны, есть отчасти отсутствие всякого образа мыслей, отчасти же отсутствие того смысла, который дает возможность различить добро от зла. Любите отечество и читайте романы Поль де Кока – вот краткий и незамысловатый кодекс житейской мудрости, которым руководствуется современный благонамеренный человек.

Невинная благонамеренность, наивность становилась удобной ширмой, способной сохранить хорошее расположение духа человеку, снявшему с себя всю ответственность по причине своей неосведомленности. Осведомленность же, наоборот, заставляла выбрать определенную политическую позицию и с большой долей вероятности вызывала негативные эмоции.

Позиция Салтыкова-Щедрина перекликалась с еще ранее высказанными мыслями П. А. Вяземского, который отметил, что у невежественных царедворцев нет мук совести и страха перед судом истории:

Ничтожество – надежда преступников; ничтожество – отрада и невежд. Для них нет страшного суда ума и истории, нет страшной казни печати… Царедворцу выше всех наказаний быть лишенным лицезрения царского[60].

Тем самым верноподданничество определялось как форма невежества и бессовестности, не совместимая с гражданским и народным патриотизмами.

Коллективная вина и эмпатия как тест на патриотизм

Известно, что в то время, как политические элиты рассуждают о необходимости войн с точки зрения абстрактных национальных интересов, все тяготы войны ложатся реальным тяжким бременем на плечи простого народа. Войны вскрывают сословные противоречия, обнажают классовый эгоизм, снобизм высоколобых интеллектуалов. Однако даже в XIX веке находились помещики, которые искренне сочувствовали своим крепостным, отправляемым рекрутами на войну. А. В. Дружинин делился на страницах дневника эмоциями периода мобилизации 1854 года, в которых обнаруживается целый букет переживаний – от печали и гнева до чувства стыда:

Всех бесстыдных мерзавцев, толкующих о трофеях, военной славе и прочем в таком роде, я посадил бы в мою кожу за эти дни. Была сдача рекрут, и я убил все утро в Казенной палате и ее окрестностях. Хотя в этот набор пошли с рук порядочные негодяи, но мне было так жалко, грустно и странно, что я готов был на это время провалиться сквозь землю. Все это так тяжко, печально, так несогласно с моими понятиями, что я и теперь будто брожу во сне. Староста, бывший при сдаче рекрут, дрожал как лист, всюду мелькали бледные, убитые фигуры!.. Я сделал почти все, что мог, дал рекрутам денег, дам им еще на дорогу, велю им к себе писать и, когда их пристроят к своим частям, положу на их имя деньги в артель. Это буду я делать всегда и для всех, даже для негодяев, и такой расход будет для меня священным расходом[61].

По поводу патриотических эмоций откровенно высказывался Н. А. Некрасов. В 1864 году в стихотворении «Газетная», насмехаясь над Катковым-«великаном», поэт сформулировал свое понимание кодекса патриота:

Примиритесь же с Музой моей!

Я не знаю другого напева.

Кто живет без печали и гнева,

Тот не любит отчизны своей…

Во время подавления Польского восстания консервативная патриотическая пропаганда разливала в обществе ненависть, а современники, не утратившие чувство эмпатии к полякам, испытывали упомянутые Некрасовым эмоции, добавляя к ним чувство коллективной вины:

Невольным образом я становлюсь на сторону поляков. Собственно говоря, я к ним особой симпатии никогда не чувствовала, напротив того; но теперь, когда на них возводят бог знает что, когда они слабы… и бьются так отчаянно за свободу, за родину, за мать свою? Теперь, когда мы-то виноваты во всем этом великом несчастье, этом безвыходном несчастье, теперь я не могу не защищать их… Было время, еще несколько месяцев тому назад, когда желалось и казалось возможным освобождение Польши, т. е. освобождение, дарованное нашим правительством…; теперь это почти невозможно: польский вопрос вошел в русскую кровь, он заразил всю Россию, народная ненависть встала, ей поперечить опасно. Несчастье еще безвыходнее. И есть люди, – да что я говорю, это большинство, – которые радуются нашему воинственному духу. Разве не видят они, что это запутывает дело, что развязка становится все труднее и невозможнее, что крови будет литься все больше и больше… русской крови, о которой они так тужат. Не дурной крови русских дворян кичливых, а бедной крови русских солдатиков, неповинных в этом кровавом деле. Тяжелое время, чем кончится оно? О Екатерина Вторая, мать отечества! Спасибо тебе! Это твой старый грешок проклятием лег на наши души. Тебе обязаны мы этим несчастьем, этим позором[62].

Вспыхивавший при определенных обстоятельствах – в том числе при выдуманной угрозе – патриотический инстинкт причудливым образом менял сознание своего носителя, искажал мировоззрение, заставляя западника выступать за изоляцию России от враждебной Европы, а пацифиста и гуманиста мечтать о войне. В 1863 году Л. Н. Толстой был готов «снять меч с заржавевшего гвоздя», а накануне Русско-турецкой войны 1877–1878 годов Ф. М. Достоевский от лица своего героя-парадоксалиста рассуждал, что

дикая мысль, что война есть бич для человечества. Напротив, самая полезная вещь… Нет выше идеи, как пожертвовать собственною жизнию, отстаивая своих братьев и свое отечество или даже просто отстаивая интересы своего отечества. Без великодушных идей человечество жить не может, и я даже подозреваю, что человечество именно потому и любит войну, чтоб участвовать в великодушной идее[63].

Однако великодушие имеет и иные формы проявления. Когда в России в 1891–1892 годах разразился голод, который в печати велено было называть «неурожаем», американская общественность, несмотря на осуждение политических репрессий и ксенофобии, имевших место в России, откликнулась на него сбором средств:

Это вопрос не политики, это вопрос гуманности. Мы знаем, что 20 миллионов крестьян умирают от голода. И этого достаточно. Так сделаем же все, что от нас зависит, чтобы облегчить их страдания. Что же касается вопроса о российском правительстве – оставим его решение самим россиянам —

писал журнал North Western Miller 25 декабря 1891 года. По итогам американской благотворительной кампании в Россию прибыло пять пароходов с хлебом. Российская общественность тем более включилась в сбор пожертвований, но характерно то, что многие предпочитали не отправлять деньги в Красный Крест, находившийся под покровительством императрицы и воспринимавшийся как аристократическая организация, а передавать деньги заслуживающим доверия общественным деятелям, в первую очередь Л. Н. Толстому[64]. Последнее пугало власти, так как Толстой, по их мнению, получал «опасные средства пропаганды».

Привлечение внимания к теме народного бедствия правая печать расценивала как непатриотичное поведение. Консервативный журнал «Гражданин» князя В. П. Мещерского так отозвался на публикацию 22 января 1892 года в «Московских ведомостях» статьи Л. Н. Толстого «О голоде»: «Какие таинственные враги порядка, какие жиды могли попутать редакцию „Московских ведомостей“ в виде передовой статьи пустить в обращение бешеный бред графа Льва Толстого?»[65] В 1897–1898 годах вновь случился неурожай, и возобновилась прежняя дискуссия власти и общества. Издатель газеты «Русский труд» С. Шарапов обвинял Толстого, опубликовавшего очередную статью «Голод или не голод?», в том, что тот стремится подорвать авторитет правительства и дискредитировать Россию на международной арене. Во время неурожая 1911–1912 годов, когда разговоры о голоде вновь стали актуальны, чиновники Симбирской губернии убеждали приехавших к ним корреспондентов, что никакого голода нет, его выдумали «жиды и масоны».

В обществе существовало мнение о равнодушии собственных властей к проблемам крестьян. В условиях самодержавной монархии, авторитарного правления глава государства со временем утрачивает чувство эмпатии, в лучшем случае становится обыкновенным циником, в худшем – приобретает психопатические черты, признаком которых является смех над горем чужих людей. Министр иностранных дел Н. К. Гирс делился с директором канцелярии В. Н. Ламздорфом своими впечатлениями от разговоров за завтраком у императора в конце января 1892 года:

Его величество не хочет верить в голод. За завтраком в тесном кругу в Аничковом дворце он говорит о нем почти со смехом; находит, что большая часть раздаваемых пособий является средством деморализации народа, смеется над лицами, которые отправились на место, чтобы оказать помощь на деле, и подозревает, что они это делают из-за похвал, которые им расточают газеты… Цесаревич тоже слушает эти разговоры с одобрительной улыбкой[66].

Поэт-патриот А. А. Фет называл голод следствием «обычного пьяного разгула». При этом корреспондент «Русского слова» так описывал ситуацию в поволжских деревнях:

«Голод в Индии» был близок к нашей действительности. Не валялись на улице скелетообразные людские тени. Но в цынготных больничках лежало по 15–20 человек, людей только по имени. В действительности это были трупы. Запах трупный, вид умирающего, вспухшее лицо, потускневший взгляд, тяжелое прерывистое дыхание… Помню ребенка. Худенькие ручки, огромный отвислый живот. Старческая серьезность на лице. Он смотрел нам в глаза глубоким, не земным взглядом и ел огромный кусок хлеба из лебеды. Хрустел песок на зубах[67].

Тяжелое положение беднейших слоев населения вызывало отклик в сердцах неравнодушной молодежи и заставляло их интересоваться политикой. Как следствие – увлечение идеями народничества. В народническом движении обнаруживаются главные эмоциональные, идейные и деятельные признаки патриотического поведения: эмпатия к крестьянству, стремление помочь страждущим, готовность к самопожертвованию. Н. А. Морозов вспоминал, что молодых революционеров-народников отличало особенное эмпатическое отношение к тяжелой жизни простого народа, накладывавшееся на присущие юности романтизм и максимализм. В начале своей народнической деятельности Морозов рассуждал:

Разве не хорошо погибнуть за истину и справедливость?.. К чему же тут разговоры о том, откликнется народ или не откликнется на наш призыв к борьбе против религиозной лжи и политического и общественного угнетения? Разве мы карьеристы какие, думающие устроить также и свои собственные дела, служа свободе и человечеству? Разве мы не хотим погибнуть за истину? —

но в то же время признавался, что «не верил в тогдашнего крестьянина, а только жалел его»[68]. Вышедшие из дворянского и разночинного элемента и получившие недоступное для значительной части крестьян образование народники ощущали некоторую свою коллективную вину и ответственность перед беднейшими слоями империи.

Невозможность легальной деятельности толкала молодежь на путь заговорщической и революционно-террористической борьбы, что приводило к формированию особой субкультуры российского интеллектуального подполья. Власти реагировали на это репрессиями. Во второй половине XIX – начале XX века в России постоянной чередой шли политические процессы, названные по количеству обвиняемых: Процесс 32-х (1862–1865), Процесс 50-ти (1877), Процесс 193-х (1877–1878), Процесс 20-ти (1882) и др. Помимо этого, в империи росло студенческое движение. В 1899 году в России прошла первая всероссийская студенческая забастовка, участники которой требовали реформы образования и академических свобод. Против студентов применялись эскадроны конных городовых, которые били их нагайками, топтали лошадьми. Некоторые студенты были арестованы, другие исключены из университетов. В знак протеста находившийся в Бутырской тюрьме студент Г. Ливен совершил акт самосожжения. На фоне студенческого брожения в 1901 году в Москве состоялось открытие нового здания Консерватории. Приглашенный на открытие Ф. И. Шаляпин решил исполнить песню, стихи которой написал народоволец П. Ф. Якубович (приговоренный к 18-летней каторге по «Процессу 21-го» 1887 года), а на музыку их положил молодой композитор Ю. С. Сахновский. Песня называлась «К Родине», и Шаляпин пел следующие строчки:

За что любить тебя? Какая ты нам мать,

Когда и мачеха бесчеловечно-злая

Не станет пасынка так беспощадно гнать,

Как ты детей своих казнишь, не уставая?

Любя, дала ль ты нам один хоть красный день?

На наш весенний путь, раскинутый широко,

Ты навела с утра зловещей тучи тень,

По капле кровь из нас всю выпила до срока!

Как враг, губила нас, как яростный тиран!

Во мраке без зари живыми погребала,

Гнала на край земли, в снега безлюдных стран,

Во цвете силы – убивала…

Мечты великие без жалости губя,

Ты, как преступников, позором нас клеймила,

Ты злобой душу нам, как ядом, напоила…

Какая ж мать ты нам? За что любить тебя?..

Московская публика была в восторге, но обер-полицмейстер Д. Ф. Трепов явился после концерта в гримерку к Шаляпину и ласково спросил: «Зачем это вы, Федор Иванович, поете такие никому не нужные прокламационные арии?»[69] В дальнейшем Департамент полиции предписал организаторам концертов внимательно следить за репертуаром популярного певца.

Признание определенных изъянов своего отечества, равно как ошибок, допущенных властями, демонстрирует желание совершенствования своей страны. Чувство коллективной вины выступает здесь как результат усвоения исторического урока, осознания собственной ответственности в составе общества перед современниками и потомками и является некоторой гарантией неповторения аналогичной ошибки в будущем. Вероятно, именно осознанные коллективные травмы являются ступеньками на пути исторического развития общества. Любовь к отечеству также предполагает эмоциональное переживание, которое включает в себя целый букет эмоций, в том числе грусть, стыд, жалость, сострадание, а не только гордость, радость или ненависть к «чужим». Но если так, то может ли лишенная эмпатии психопатическая личность или даже обычный циник быть искренним патриотом?

В некоторых случаях патриотизм обнаруживает психотерапевтическую функцию, позволяет снять с индивида чувство ответственности, заглушить внутреннюю боль, подменяя материалистическую реальность отвлеченными, абстрактными ценностями. С этой точки зрения человек, готовый принести жизни людей в жертву призрачным категориям, если не является фанатиком-безумцем, то скрывает за патриотическими идеалами личную психологическую травму. И. С. Аксаков, отправившийся добровольцем на Крымскую войну, описывал страдания насильно угнанных крестьян и находил объяснение, почему он не испытывал аналогичные чувства:

Ратник, которого я брал с собой в дорогу, едучи в Кишинев, мужик лет 50-ти, рассказывал мне со слезами на глазах, что у него 7 человек детей, один другого меньше, что жена его умерла месяца два тому назад, как известило его письмо, полученное им в Одессе, что дети его ходят по миру. Приходил также осведомляться, нет ли письма, ратник из плотников… и, утирая кулаком слезы, говорил про детей им оставленных. Для нас существуют побуждения самолюбия, честолюбия, славы, отвлеченные понятия об отечестве, политические мечты, сопряженные с известной степенью познаний и образования… Ничего этого для него не существует и существовать не может, ничего разобрать и понять он не в состоянии в этом тумане, облегающем его со всех сторон. Если вообразить себя на их месте… так, кажется, повесился бы или спился бы с горя.

Впрочем, будь у Аксакова дети, возможно, он бы более эмпатично отнесся к горю солдат. В этом письме Аксаков фактически проговаривается, что система абстрактных патриотических ценностей служит для того, чтобы в экстремальные времена «не спиться и не повеситься», создавая иллюзию смысла там, где есть одно человеческое горе, например, во время войн во имя имперских амбиций. Тем самым патриотизм становится способом вытеснения психологической травмы и заглушения чувств тоски, вины и стыда. Однако, оправдывая патриотизмом развязанную Николаем I Крымскую войну, Аксаков демонстрировал двойные стандарты, когда критиковал внутриполитические репрессии николаевского режима, которые, по мысли императора, также были направлены на достижение отечественного блага. Будучи идеологией жертвенничества, патриотизм требует на свой алтарь все права и свободы человека.

Патриотизм – эмоция, инстинкт или расовое чувство?

Искажение и подчинение индивидуального мировоззрения патриотическому настроению заставляет в исследовании патриотизма сместить акцент с его ценностно-идейных установок на чувственно-эмоциональные реакции. Российские современники кризисных периодов XIX века, когда в обществе особенно ярко вспыхивали патриотические эмоции – от патриотической эйфории до патриотической тревоги, – обращали внимание именно на чувственную, порой аффективную природу этого феномена. Молодая петербурженка рассуждала о патриотизме после окончания Крымской войны, обнаруживая в нем эмоциональную амбивалентность и признавая собственное бессилие в разрешении его противоречий:

Я осталась одна додумывать думу о том, что такое патриотизм. Ненависть ли это слепая, а может быть, и завистливая к чужому, даже хорошему, за то только, что оно чужое, не наше, и такое же слепое пристрастие к своему, к нашему, за то только, что оно наше, – или это горячее желание блага своей родине, желание, ищущее везде этого блага, принимающее его отовсюду? Тот ли патриот, кто отталкивает всякую мысль о своей погрешимости и утешается тем, что у других скверно, – или патриот тот, кто, не боясь и не гнушаясь больных мест своей родины, прикладывает к ним руку своей посильной помощи, или по крайней мере сознается в них? Моей молодой голове не разрешить было этих вопросов[70].

Впрочем, разрешить эти вопросы оказывалось не под силу и многим убеленным сединами головам.

Исследователи патриотизма обращали внимание, что он одинаково проявляется как во время национальной тревоги, так и эйфории, переживаний государственных поражений и побед. Л. Н. Толстой, оценивая патриотизм с точки зрения христианской морали, начал разговор о нем с выявления именно психологических особенностей. Русский писатель стал свидетелем русско-французских торжеств в октябре 1893 года во Франции по поводу ответного визита русской военной эскадры в Тулон. В этот период происходило складывание союза двух держав, давшего начало оформлению Антанты, поэтому в Париже русских моряков встретил президент С. Карно, и несколько дней не прекращались народные гуляния и официальные приемы. Толстого неприятно поразило поведение французов, стремившихся всеми средствами выразить свое восхищение русскими моряками, что порой принимало формы массовой истерии. Причем, читая местную прессу, писатель заметил, что сам поддался сентиментальному настроению, что навело его на мысль о заразности патриотических эмоций. В итоге в статье «Христианство и патриотизм» 1894 года он сравнил патриотизм с психической эпидемией, описанной психиатром И. А. Сикорским на примере секты малеванцев:

Сходство между той и другой болезнью полное. То же необыкновенное благодушие, переходящее в беспричинную и радостную экзальтацию, та же сентиментальность, утрированная учтивость, говорливость, те же беспрестанные слезы умиления, приходящие и проходящие без причин, то же праздничное настроение, то же гулянье и посещение друг друга…[71]

Торжества в Тулоне вызвали иронию некоторых москвичей в связи с тем, что с ними совпал Крестный ход вокруг Кремля в память освобождения России от французов в 1812 году. Современники писали: «Смешное совпадение!.. В Москве молятся в память спасения от французов как врагов, а французы в тот же день чествуют русских как друзей»[72].

Независимо от Толстого близкую позицию занял французский социальный психолог Г. Лебон, который в 1895 году на примере Французской революции отметил способность толпы заражать отдельных людей определенными эмоциями и побуждать как к преступному, так и благородному действию:

Но если толпа способна на убийство, поджоги и всякого рода преступления, то она способна также и на очень возвышенные проявления… Действуя на индивида в толпе и вызывая у него чувство славы, чести, религии и патриотизма, легко можно заставить его пожертвовать даже своей жизнью[73].

Впрочем, еще ранее другой российский психиатр В. Х. Кандинский объяснил в 1881 году массовость чувств и настроений «душевной контагиозностью» – основанной на инстинкте подражания заразительности эмоциональных состояний (современная нейробиология объясняет эмоциональную контагиозность действием зеркальных нейронов). Тем самым патриотизм становился инструментом по эмоциональным манипуляциям массами, о чем писал и Толстой:

Восторги толпы большею частью искусственно приготовляются теми, кому они нужны, и степень восторга, выражаемая толпой, показывает только степень искусства учредителей этих восторгов[74].

С середины XIX века патриотическая пропаганда проникала в разные слои общества, манипулируя настроениями подданных. Если для городских слоев основным источником информации были газеты, то для крестьян – лубок, а также всевозможная утварь с изображениями героических сцен. А. Энгельгардт обратил внимание, что военно-патриотическая пропаганда в деревне предшествовала началу войны 1877–1878 годов: «Коробочник Михайла, который прежде носил платки с изображениями петухов, голубков и разных неведомых зверей и цветов, вдруг предлагает платки с изображениями „предводителей героев сербского восстания в Боснии и Герцеговине, бьющихся за веру Христа и освобождение отечества от варваров“»[75].

Толстому особенно претила неискренность и двуличность патриотических толп, которые под внушением пропаганды легко превращают объект обожания в объект ненависти, в результате чего патриотизм из позитивного чувства превращается в эмоцию всепоглощающей ненависти:

Страшно сказать, но нет и не было такого совокупного насилия одних людей над другими, которое не производилось бы во имя патриотизма. Во имя патриотизма воевали русские с французами, французы с русскими, и во имя же патриотизма теперь готовятся русские с французами воевать против немцев… Но не только войны, – во имя патриотизма русские душат поляков и немцы славян…

В другой статье, «Патриотизм или мир», Толстой выразился еще определеннее:

Для того, чтобы не было войны… нужно уничтожить то, что производит войну. Производит же войну желание исключительного блага своему народу, то что называется патриотизмом. А потому для того, чтобы уничтожить войну, надо уничтожить патриотизм, а чтобы уничтожить патриотизм, надо прежде всего убедиться, что он зло.

На рубеже XIX–XX веков научно-гуманитарная мысль переживала определенный кризис, и выходом из него считалось обращение к естественно-научным методам исследования. Это сказалось и на изучении феномена патриотизма: от рассмотрения патриотизма как эмоции ученые перешли к его анализу в качестве биологического инстинкта, нередко прибегая к услугам социал-дарвинизма, евгеники и даже расизма. Британский биолог Х. Спурел считал, что «корни патриотизма следует, по-видимому, искать в том числе в животном инстинкте, простейшим проявлением которого является забота животного о своей самке и о своих детенышах»[76].

При этом окончательное оформление патриотического инстинкта, по мнению британского ученого, наступало тогда, когда он сливался с «чувством расы»: «Патриотизм приобретает полную силу только после того… когда защита общества означает в то же время и защиту расы». Рассуждая об отношении патриота к представителям чужой нации или расы, Спурел весьма своеобразно опровергал позицию тех исследователей патриотизма, которые усматривали в нем источник негативных эмоций к «другому»: «Патриотизм вовсе не предполагает зависть, неприязнь, презрение или заносчивость по отношению к другим нациям; он просто не считается с интересами других наций». С «естественно-научных» позиций автор также подходил и к проблеме войн, считая их, в отличие от Толстого, не следствием национальной вражды, подогреваемой патриотизмом, а интерпретируя их в контексте мальтузианской теории: как естественной борьбы за ресурсы в условиях роста народонаселения. Однако определение патриотизма как естественного биологического инстинкта ставило вопрос о том, почему многие граждане оказываются ему неподвластными. Биолог давал ответ и на этот вопрос. Он считал, что люди, которым не свойствен патриотизм, являются либо умственными дегенератами, либо «пере-цивилизованными» (утратившими чувство кровного родства под влиянием цивилизационных благ).

Несмотря на очевидные недостатки биологического подхода к теме патриотизма, изучение таковых оснований этого феномена способствует лучшему пониманию его природы. В основе патриотизма как инстинкта лежит чувство эмпатии, альтруизма, которые определяют взаимопомощь индивидов. Однако как только патриотизм начинает развиваться от противного, через противопоставление «чужому», эмпатия, альтруизм и филантропия сменяются психопатией и мизантропией. В этом плане любопытны высокомерные отзывы Спурела о пацифистах, которых он считал аномалией и потешался над ними, утверждая, что «они с таким неумеренным восторгом относятся ко всяким движениям, носящим гуманный характер, что подчас становятся даже смешными». Тем самым дискуссия государственников-милитаристов с гуманистами-пацифистами начинает казаться спором психопатов с эмпатами.

Следует заметить, что понятие расы известно еще со времен Античности, а в эпоху Просвещения появляются трактаты об особенностях рас, наиболее известным из которых стала «Система природы» К. Линнея, в которой ученый выделил четыре человеческих расы (американцы, европейцы, азиаты и африканцы), соотнеся каждую из них с определенным характером (холерики, сангвиники, меланхолики и флегматики соответственно). В середине XIX века французский писатель-романист Ж. А. де Гобино разработал расовую теорию, основанную на интеллектуальном и физическом превосходстве белой, «арийской» расы над черной и желтой. При этом Гобино писал о вырождении европейской расы, что было критически воспринято некоторыми германскими интеллектуалами, надеявшимися с помощью социального дарвинизма, расизма и евгеники найти практические рекомендации по «спасению» «арийцев». В книге эмигрировавшего в Германию английского ученого Х. Чемберлена «Основы XIX века» (1899) расовая борьба была выведена на уровень цивилизационного противостояния, в котором германской расе отводилась центральная мессианская роль. «Успехи» Германии в пропаганде расовых теорий не удивительны: они явились следствием завершения процесса объединения немецких земель, появления Германской империи и нового витка развития национального сознания. Показательно, что Вильгельм II высоко оценил монографию Чемберлена. Тем самым расовая теория стала естественным следствием развития национального патриотизма в условиях кризиса гуманитарной науки.

На рубеже XIX–XX веков расовая теория была принята как оружие интеллектуальной войны национал-патриотами разных стран, но в российской интеллектуальной среде она не получила распространения. Российские национальные патриоты размышлению о расовой борьбе предпочитали цивилизационный подход. Фундаментом цивилизационной теории о существовании единой славянской расы-цивилизации стал панславизм, разбавленный русским мессианизмом. Показательно, что А. Н. Пыпин, рассуждая об объединении всех славянских народов как «идеале национальных патриотов», сравнивал это «философско-историческое построение» с западноевропейскими концепциями о единой арийской расе[77]. Хотя идеи славянского объединения встречаются еще в XVI–XVII веках, как течение оно оформляется после наполеоновских войн, когда хорваты, чехи, словаки, сербы и другие народы начали выступать за свою независимость. Причем условно можно выделить три концепции политического объединения славян: создание нового объединенного государства, объединение под началом Польши и объединение под властью России. Среди российской патриотической общественности встречались сторонники первого и третьего вариантов. Однако, помимо политического вопроса, слабостью панславизма являлись различия в религии, степени развитости институтов гражданского общества у разных представителей восточных, южных и западных славян. Пыпин, благосклонно относившийся к панславистской идее в целом, высказывал скепсис относительно возможности реализации этой мечты в ближайшем будущем, так как это предполагало нехарактерную для российских властей терпимость по ряду вопросов.

Панславизм казался фундаментом объединения различных патриотических сил российского общества, так как находил поддержку среди представителей разных политических групп. Так, эти идеи были близки революционерам А. И. Герцену и М. А. Бакунину, консерватору М. П. Погодину, славянофилам А. С. Хомякову, И. В. Киреевскому, почвеннику Н. Н. Страхову и др. Ф. И. Тютчев предлагал свою панславистскую концепцию, исходившую из того, что Россия в большей степени христианская империя, чем славянская. Вместо понятия «славянский мир» Тютчев использовал «русское царство» («русский мир»), что позволяло ему намного смелее мечтать о раздвижении территориальных границ России, чем осмеливались иные панслависты. В стихотворении «Русская география» (1848) он писал:

…Семь внутренних морей и семь великих рек…

От Нила до Невы, от Эльбы до Китая,

От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная…

Вот царство русское… и не прейдет вовек…

Как то провидел Дух и Даниил предрек.

Рассуждая в неоконченном трактате «Россия и Запад» о Вселенской монархии, Тютчев предсказывал, что Россия поглотит Германию, Австрию и затем Италию, объединив христианские церкви, в чем он усматривал миссию России. Идея мессианской роли России предполагала неизбежность столкновения «русского мира» с «коллективным Западом». Вероятно, обстоятельнее других на основе собственной цивилизационной теории о культурно-исторических типах это выразил Н. Я. Данилевский. Причем в его книге «Россия и Европа» (1869) проявился характерный эмоционально-патриотический дрейф от чувства обиды к чувству гнева и затем вражды, ненависти. Враждебность Европы к России Данилевский иллюстрировал неблагодарностью за спасение от Наполеона:

Война 1799 года… была актом возвышеннейшего политического великодушия, бескорыстия, рыцарства в истинно мальтийском духе… Такой же характер имели войны 1805 и 1807 годов. Россия принимала к сердцу интересы, ей совершенно чуждые, и с достойным всякого удивления геройством приносила жертвы на алтарь Европы… усилия, сделанные Россией в 1813 и в 1814 годах, были сделаны в пользу Европы[78].

Данилевский, проповедовавший «русскую идею», призывал к борьбе России с Европой, считая, что именно в этой борьбе проявится дух всеславянской цивилизации:

Борьба с Западом – единственно спасительное средство как для излечения наших русских культурных недугов, так и для развития общеславянских симпатий, для поглощения ими мелких раздоров между разными славянскими племенами и направлениями[79].

Впрочем, Данилевский не был оригинален в своих обидах на Европу. Еще раньше, в апреле 1854 года, тот же эмоциональный дрейф продемонстрировал М. П. Погодин:

Россия пятьдесят лет служила Европе. Политика ее возбудила против нее слепую ненависть народов и доставила ей черную неблагодарность государей… следовательно, политика ее была неверная и должна перемениться.

В либеральных кругах общества изменение отношения к России в Европе не вызывало удивления, так как в этом видели реакцию на возложенные Россией на себя функции «жандарма Европы». Таким образом, отечественные национал-патриоты реакцию некоторых европейских стран на агрессивные шаги Российской империи в Европе воспринимали в качестве абстрактной борьбы цивилизаций, противостояния России и Запада.

В 1888 году в работе «Национальный вопрос в России» Вл. Соловьев, критикуя Данилевского, определял национальный патриотизм, настаивающий на национальной исключительности России через ее противопоставление с Западом, как псевдопатриотизм:

Исполнению нашего нравственного долга препятствует лишь неразумный псевдопатриотизм, который под предлогом любви к народу желает удержать его на пути национального эгоизма, т. е. желает ему зла и гибели. Истинная любовь к народу желает ему действительного блага, которое достигается только исполнением нравственного закона, путем самоотречения. Такая истинная любовь к народу, такой настоящий патриотизм тем более для нас, русских, обязателен, что высший идеал самого русского народа (идеал «святой Руси») вполне согласен с нравственными требованиями и исключает всякое национальное самолюбие и самомнение.

В статье 1891 года «Идолы и идеалы», размышляя о славянофильском национальном сознании, рассматривающем нацию как высшую ценность отечества, Соловьев использовал термин «зоологический патриотизм»:

Глубочайшею основою славянофильства была не христианская идея, а только зоологический патриотизм, освобождающий нацию от служения высшему идеалу и делающий из самой нации предмет идолослужения.

Цивилизационная теория, в основе которой лежала идея борьбы «русского мира» с «западным миром», превращалась в агрессивную внешнеполитическую доктрину, толкавшую Европу к войне. Зацикленность адептов «зоологического патриотизма» на идее борьбы с абстрактным злом приводила к тому, что из патриотического дискурса исчезала тема добра, созидания. Зло как будто разъедало этот патриотизм изнутри, идеология которого постепенно ограничивалась разрушением. 11 августа 1887 года Г. Успенский опубликовал в «Русских ведомостях» статью «Мы», в которой критиковал «русскую идею», обвиняя ее в том, что она «обеспощадила» сердце патриота:

Там, где зла налицо (как в освобожденной Болгарии) не оказывается, – там русской идее делать нечего, размеры ее не так велики, чтобы искорененное зло продолжалось распространением добра… В русской жизни никогда не было недостатка в людях, открыто и смело вступавших в борьбу со злом; но перед нами, кроме зла и неправды, есть еще почти нетронутая область добра… Не убавим ли мы зло, направив все наши силы на подъем в русской жизни всего, что стремится к добру, к свету и правде?.. Слишком продолжительное сосредоточение русской общественной мысли на борьбе со злом, только со злом, слишком тщательный анализ только зла, слишком упорное напряжение мысли на искоренении все того же зла и зла – значительно сузило размеры духовной жизни русского человека, омрачило его мысль, обеспощадило его сердце.

Если в теории панславистские идеи казались верными, то на практике их сторонников часто ожидали разочарования. Так, чувство когнитивного диссонанса охватило участника Венгерского похода 1849 года М. Д. Лихутина, который вспоминал: «Видя расположение к нам, русским, здешнего простого народа, русняков, я спрашивал некоторых из них, желали ли бы они присоединиться к России. – „Э, нет, ни за что!“ – отвечали они. – Отчего? – „У нас лучше. У вас дана большая воля панам и исправникам“. Я слышал от наших, бывших в Турции, что даже турецкие славяне, любя нас и желая нам успеха, боялись быть присоединенными к России, ссылаясь также на панов и исправников»[80]. Еще больше удивлен был И. С. Аксаков, когда в 1856 году обнаружил антироссийские настроения среди русских, живущих в Бессарабской губернии: «Россия является для них страшилищем, страною холода, неволи, солдатства, полицейщины, казенщины, и крепостное право, расстилающееся над Россией свинцовой тучей, пугает их невыразимо»[81]. Идеи национального, племенного, расового единства оказываются мифом, когда на практике сталкиваются с реальными потребностями человека в защите своих прав и свобод.

В конце концов с панславизмом произошел вполне закономерный казус: вылившись в радикальные взгляды о желательности большой европейской войны как цивилизационного столкновения греко-славянского и романо-германского миров, а также в силу противоречий с репрессивной политикой России в отношении поляков, он отпугнул от себя часть своих потенциальных союзников в лице некоторых славянских народов. К концу XIX века панславизм вышел из моды, но возродился во время новых балканских кризисов накануне Первой мировой войны.

Тем не менее более серьезной проблемой для панславизма и национал-патриотизма в целом являлась абстрактность понятия нации. Английский ученый Дж. Милль, отмечая, что чувство нации рождается под влиянием разных причин (общность языка, религии, территории), определяющим считал формирование разноплановых, позитивных и негативных, коллективных эмоций по отношению к своей истории: «наличность национальной истории, общих национальных воспоминаний, общая гордость или унижение, радости и страдания в связи с отдельными событиями прошлого». В 1882 году французский ученый Э. Ренан в прочитанном в Сорбонне докладе также показал, что ни раса, ни язык, ни религия, ни территория не являются достаточными критериями для идентификации нации, которая зиждется на «общей славе в прошлом, общих желаниях в будущем»[82]. Тем самым Ренан воспринимал нацию как условный, временный конструкт, который к тому же в ряде случаев противоречит историческим реалиям, так как «историческое заблуждение является одним из главных факторов создания нации, и потому прогресс исторических исследований часто представляет опасность для национальности». Определяя нацию как «великую солидарность, устанавливаемую чувством жертв, которые уже сделаны и которые расположены сделать в будущем», Ренан обращал внимание, что нация не может существовать на основе насильственного присоединения или удержания каких-то земель и народов под своей властью, так как нация – это осознанная и добровольная солидарность. Французский ученый считал нацию прогрессивным, но исторически преходящим феноменом, этапом в развитии глобальной цивилизации: «Нации служат общему делу цивилизации; все они вносят свой голос в великий концерт человечества, который в общем представляет наивысшую идеальную действительность». Тем самым общечеловеческие ценности оказываются важнее ценностей национальных, и Ренан предсказывал, что в будущем в Европе нации исчезнут, так как «их заменит конфедерация европейских стран». Признавая временную ценность национального патриотизма (в случаях, когда он не противоречит общечеловеческим ценностям и не отождествляется с властью), Ренан отрицал расовый патриотизм, обращая внимание, что чистых рас в Европе давно нет.

У рабочих нет своего отечества?

В 1848 году К. Марксом и Ф. Энгельсом был издан Манифест коммунистической партии, в котором говорится: «Рабочие не имеют отечества. У них нельзя отнять то, чего у них нет». Эти слова породили дискуссию о том, совместим ли патриотизм с социализмом и интернационалом. По мере усиливавшейся напряженности на внешнеполитической арене, формирования военных союзов (Тройственный союз между Германией, Австрией и Италией в 1882 году; русско-французский союз, оформившийся в 1891–1893 годы) осознавалась необходимость международных культурных и дипломатических усилий по предотвращению войны или выработке солидарного к ней отношения. В 1891 и 1893 году в Брюсселе и Цюрихе прошли международные конгрессы, на которых разбирался вопрос об отношении социалистов к войне. Консерваторы обвиняли социалистов в отсутствии патриотических чувств, ссылаясь на Коммунистический манифест, вторые интерпретировали слова Маркса и Энгельса в том смысле, что у буржуазии и пролетариата разное понимание отечества.

В 1905 году французский социалист-интернационалист, известный своей принципиальной антимилитаристской позицией Г. Эрве выпустил брошюру «Социализм и патриотизм». В ней автор раскритиковал национальный (буржуазный) патриотизм, который основывается на любви к национальному отечеству: «Отрицание современного отечества, – национального отечества, – представляется нам необходимым логическим последствием социализма»[83]. Для Эрве отечество – это прежде всего государство с его аппаратом насилия, эксплуатации меньшинством большинства, поэтому, по мысли Эрве, для пролетария не имеет значения, кем быть – французом, англичанином или немцем. В том же году другой французский социалист – Ж. Жорес, – выступая в парламенте, также раскритиковал концепцию буржуазно-национального отечества, определив в качестве цели пролетариата «заменить отечество неравенства и привилегий отечеством полного социального равенства»[84].

«Резкие и парадоксальные заявления» Эрве натолкнули редакцию газеты La Vie socialiste на мысль составить анкету об отношении социалистов к патриотизму, войне и разослать ее известным представителям движения. Если Эрве и Жорес не отрицали патриотизм для интернационалистов, то Г. В. Плеханов, отвечая на вопросы анкеты, полемизировал с ними. Считая патриотизм исторической категорией, меняющейся в процессе общественного развития, Плеханов полагал, что в будущем патриотизм должен быть заменен интернационализмом:

Современный социалистический интернационализм вполне совместим с самой усердной, с самой неутомимой работой на благо своей страны; но он совершенно не совместим с готовностью поддерживать родную страну там, где ее интересы приходят в противоречие с интересами революционного человечества, т. е. современного международного движения пролетариата, т. е. прогресса[85].

При этом, в отличие от Эрве, русский марксист оправдывал войну:

Международный пролетариат… должен сочувственно отнестись ко всякой войне, – оборонительной или наступательной, это все равно, – которая обещает устранить какое-нибудь важное препятствие с пути социальной революции.

Но не все социалисты пытались отмежеваться от термина «патриот». Некоторые обращали внимание, что патриотизм и понятие отечества не чужды рабочим, но так как отечества социальной справедливости еще не создано, а буржуазное отечество удовлетворяет потребностям лишь одного класса, то патриотизм рабочих устремлен к отечеству будущего: «У пролетариев пока еще нет отечества, но они хотят его себе завоевать и расширить его пределы», – писал К. Каутский, отмечая, что одна из задач пролетариата состоит в уничтожении «частной собственности на отечество»[86]. При этом немецкий социалист считал, что у каждого класса свой патриотизм, причем отличия между ними лежат в области этики. Французский теоретик марксизма П. Лафарг в 1906 году писал, что патриотизм буржуазии искусственный, называя его «отечеством капитала» и показывая на примере Франко-прусской войны 1870–1871 годов, что буржуазия готова предать национальные интересы ради своей выгоды, в то время как рабочие демонстрируют подлинный патриотизм[87].

Немецкий социолог-социалист Р. Михельс также не отказывался от использования этого термина, но находил иное наполнение понятия «отечество». Обращая внимание, что на практике патриотизм выливается в национализм и шовинизм и что «в истории человечества не совершено ни одного ужасного, жестокого и безнравственного деяния, которое бы ни прославлялось фанатическим усердием слугами государства и права как героическое деяние во имя и к большему возвеличиванию этой любви к отечеству», Михельс пересматривал понятие отечества с позиции нравственности. Он считал, что ни критерий национального или расового родства, ни место рождения не могут быть основой для идентификации отечества. Вместо них немецкий социолог, помимо чувства классовой идентификации, провозглашал культурную общность людей, полагая, что только национальный язык, культура являются основаниями для оправдания патриотизма – «культурного патриотизма». В вопросе о «культурном патриотизме» Михельс сближался одновременно с позицией В. Зомбарта и А. Бебеля. Бебель под интернационалистическим патриотизмом понимал «не насильственное слияние народов, а поддержание и развитие мирных культурных отношений между нациями»[88]. Зомбарт рассматривал интернационализм не как конкретное политическое движение, а как дух, ощущение общности классовых интересов, выходящих за государственные или национальные границы. Поэтому Зомбарт употреблял словосочетания «пролетарский интернационализм» и «буржуазный интернационализм», но, определяя первый, писал: «Пролетарский интернационализм есть вместе с тем антинационализм, и в этом состоит его другое резкое отличие от всякого буржуазного интернационализма»[89]. Зомбарт цитировал слова англичанина Р. Берта: «Выше патриотизма стоят гуманность и справедливость». Немецкий ученый не отрицал национальные особенности социальных движений, выделяя среди них три типа – английский, французский и германский, – однако обращал внимание, что культурный прогресс сглаживает национальные различия между людьми:

Каждый новый день все более стирает национальные особенности и является этапом на пути к полному исчезновению национальных различий, поскольку они являются особенностями нравов и обычаев… Этому содействует все более тесное соприкосновение различных народов друг с другом, развитие путешествий, возрастающая легкость сношений посредством слова, чтения и созерцания.

Вместе с тем Зомбарт отмечал, что патриотизм, как любовь к земле, в меньшей степени свойственен рабочему, чем крестьянину, зато рабочий стоит ближе к культурному патриотизму.

Михельс считал безнравственным принцип «right or wrong, my country», допуская, что

бывают моменты в исторической жизни народов, когда истинные патриоты должны желать не победы, а поражения, иногда даже временного уничтожения своего отечества. Это должно быть во всех случаях, когда патриотизм не совпадает с всеобщим культурным прогрессом[90].

В качестве практической рекомендации по выработке в себе чувства истинного, культурного патриотизма, Михельс называл отказ от поклонения мертвым и абстрактным понятиям и замену их тем живым, конкретным, что окружает людей:

Вместо гордой, но лишенной внутреннего содержания идеи отечества, – идея о людях, соотечественниках, любовь не к мертвой форме отечества, а к его живому содержанию, его плоти и крови.

Патриотизм как патернализм

Рубеж XIX–XX веков стал началом века толп, новой эпохи масс, о чем писали разные европейские ученые – Г. Лебон, Г. Тард, С. Сигеле, Х. Ортега-и-Гассет и др. Воздействие на широкие слои населения через средства массовой информации и искусство превращается в важную политическую технологию, провоцируя общественные дискуссии. Обер-прокурор Синода, автор «Манифеста о незыблемости самодержавия» К. П. Победоносцев назвал в 1897 году прессу (имея в виду оппозиционные издания) «одним из самых лживых учреждений нашего времени», которое потакает «инстинктам массы» (сам обер-прокурор предпочитал распространять свои идеи через Синодальную типографию). Вместе с тем одним из самых массовых инстинктов как раз и является патриотический инстинкт, который оказывается удобным инструментом манипулирования общественным мнением.

Будущий участник Первой мировой войны капитан В. С. Везенков писал в 1908 году в «Московских ведомостях», что истинный русский патриот должен быть славянофилом и находиться в умеренной оппозиции к власти, приводя слова И. С. Аксакова:

Что такое истинный… патриотизм?.. Истинный патриотизм для публициста заключается в том, чтобы мужественно, по крайнему разумению, высказывать правительству правду – как бы она горька и жестка ни была, а для правительства – в том, чтоб выслушивать даже и горькую, жесткую правду. По мнению же многих в так называемых высших сферах, наиистиннейший патриотизм – в подобострастном молчании…[91]

Однако такая позиция устраивала далеко не всех. В первую очередь она не подходила сторонникам самодержавной, неограниченной власти монарха, так как противоречила чувству патернализма. Патернализм, основанный на отождествлении главы государства с отцом большой патриархальной семьи, предполагает безграничное доверие и почитание подданными своего хозяина. Николай II, назвавшийся как-то «хозяином земли Русской», предполагал именно такое отношение народа к своей персоне, что, действительно, соответствовало мировоззрению значительной части необразованных крестьян, называвших императора «царем-батюшкой», а также определенным кругам дворянства.

Истоки патерналистской народной психологии разнообразны, но прежде всего она характерна для патриархальных обществ, в которых неразвиты гражданские институты, а чиновники на местах не пользуются доверием народа. Еще Н. М. Карамзин в «Записке о древней и новой России» писал, что «самодержавное правление есть правление отеческое и патриархальное». А. Энгельгардт, описывая в 1881 году отношение крестьян к помещикам, чиновникам и царю, отмечал настроения мужиков, которые считали, что все, кроме царя, действуют в корыстных целях, а потому милости, земли, ждать от них не приходится:

По понятиям мужика каждый человек думает за себя, о своей личной пользе, каждый человек эгоист, только мир да царь думают обо всех, только мир да царь не эгоисты. Царь хочет, чтобы всем было равно, потому что всех он одинаково любит, всех ему одинаково жалко[92].

В этом случае последние надежды рядовых подданных на решение частных проблем связываются с волевым решением главы государства. Как следствие – вера в «доброго царя» и развитие такого эпистолярного жанра, как «письма во власть» (предтечами которых можно считать старинные челобитные). Хотя сами чиновники Министерства императорского двора отмечали, что в ряде случаев психическое состояние авторов подобных эпистол вызывало подозрения, письма, стихотворные панегирики, поступавшие от простого народа, были распространенным явлением. В них нередко происходило отождествление отечества и государя. Один из панегиристов писал в своем стихотворении в адрес Александра III: «Отчизна наша там, где ты изволишь быть, / Россия – это ты, Державный повелитель! / Мы от тебя ее не можем отделить…»[93] Неспособность отделять верховную власть от отечества является признаком «зоологического патриотизма», в основе которого лежит идея о непогрешимости государя. В консервативных кругах разделение этих понятий вызывало тревогу по поводу чрезмерной самостоятельности гражданского общества и определенных издержек демократизации.

В свое время в некрологе И. С. Аксакову К. П. Победоносцев назвал его истинным русским патриотом. Однако отношение к власти Аксакова и Победоносцева различалось достаточно сильно. Победоносцев критиковал славянофилов за то, что они, в угоду либерализму, ценят общественное мнение. Обер-прокурор считал демократические институты порождением «века толп», полагая, что система выборов плодит демагогов и манипуляторов, демонстрируя при этом хорошее знание тезисов Г. Лебона, который сам считал депутатов парламента одним из видов толпы:

Толпа быстро увлекается общими местами, облеченными в громкие фразы… так образуется единодушие во мнениях, единодушие мнимое, призрачное… Это называется – глас народа;

Масса легко увлекается пустым вдохновением декламации и, под влиянием порыва, часто бессознательного, способна приходить к внезапным решениям, о коих приходится сожалеть при хладнокровном обсуждении дела[94].

Сам обер-прокурор исходил из того, что любая власть от бога – «Несть власть, аще не от Бога»[95], – но при этом считал, что данная богом власть накладывает на властителя нравственную ответственность.

Пугаясь новых понятий, распространенных в леволиберальных и социалистических кругах, Победоносцев писал о том, что «варварские термины „коллективности и солидарности“ заступили священное имя отечества», а место народа заняла людская толпа. Однако абстрактность понятий «народ», «нация» и сложности в определении их интересов заставляли консерваторов искать более прочную терминологическую опору, чему способствовало отождествление отечества с государственной властью. Так, профессор-богослов В. А. Никольский в статье «Христианство, патриотизм и война» отмечал, что патриотическое единение общества может происходить под символами нации, страны и власти, но именно последняя представляет наибольшие основания для патриотизма:

С возникновением и развитием государственной жизни в нации, является новый объект патриотической любви – государственная власть в лице ее высших представителей, как носителей государственной идеи и охранителей государственных целей[96].

О том же писал и Победоносцев, возлагая на себя роль учителя истории, отрицающего творческий потенциал народа:

История свидетельствует, что самые существенные, плодотворные для народа и прочные меры и преобразования исходили – от центральной воли государственных людей[97].

Государственная пропаганда патерналистского патриотизма – это не что иное, как попытка власти приватизировать, присвоить себе отечество, сделав и нацию, и народ, и гражданское общество лишь пассивными потребителями навязываемых сверху псевдопатриотических «традиционных ценностей».

Отождествление отечества с властью превращало патриотизм в верноподданничество, несовместимое с развитым гражданским обществом и его демократическими институтами, и, следовательно, таило в себе опасность будущих социально-политических конфликтов, революции. При этом патернализм обладал для определенных людей как минимум одним преимуществом: в известных случаях он позволяет человеку сначала отстраниться от политического участия, а затем перенести всю ответственность на конкретного представителя власти. С эмоционально-психологической точки зрения патерналистский патриотизм наиболее комфортен для обывателя ввиду порождаемой им гражданской безответственности.

Глава 1. Военно-патриотическая тревога кануна первой мировой войны: прогнозы, страхи, предчувствия

Фантастическая футурология

Большинство критиков буржуазно-национальной, консервативной концепции патриотизма справедливо обращали внимание на то, что патриотические эмоции рубежа XIX–XX веков нагнетали международную напряженность и усиливали чувство военной тревоги. Заложниками эмоций оказывались не только рядовые обыватели, но и сами власти. В конечном счете решение Николая II о начале всеобщей мобилизации, вынудившее Вильгельма II объявить войну России, принималось в определенной эмоциональной обстановке, на которую оказывали воздействие слухи.

Помимо международных кризисов на настроения современников влияла научно-техническая революция, менявшая повседневность. 1880-е годы открыли так называемую «эпоху нервозности», когда приметами времени стали массовые жалобы людей на нервную слабость, неврастению, приобретавшие характер модного имиджа. Сами современники считали, что причиной являются «суета и гонка» новой эпохи электричества, которая ускорила бег времени. Й. Радкау отметил, что нервозность характеризовала само состояние культуры эпохи модерна и определяла настроения разных наций[98]. В России нервозность городского социума была усилена последствиями Великих реформ: массовой миграцией крестьян в города, демографическим переформатированием общества, что превращало город в поле социальных и эмоциональных конфликтов. Индустриализация и модернизация, носившие безусловно прогрессивный по своей природе характер, своими ближайшими результатами имели рост общественной напряженности.

Тревожность воплощалась в навязчивых образах приближающейся катастрофы. Для кого-то эти страхи сливались с эсхатологическими пророчествами, для других становились предсказанием мировой войны. Они проникали в художественное пространство посредством изобразительных и литературных образов, влияющих на настроения своих потребителей – зрителей и читателей. В 1911 году П. Н. Милюков отмечал влияние беллетристики на общественное воображение, усматривая в этом сознательную «технологию» милитаризации сознания германской нации:

На воображение германского читателя старались и стараются действовать не только путем серьезных политических сочинений или, хотя бы, памфлетов. К его услугам существует еще целая литература романов. В повествовательной форме, обыкновенно сообщающей о том, что будет с Европой и со всем миром через 10, 20, через 50 лет, свободно досказывается и то, что остается недосказанным в произведениях сухой прозы. И именно эта цель патриотических мечтаний, апофеоз грядущей великой Германии, есть то, что больше всего привлекает и манит массу, что создает, сознательно или бессознательно, главные очертания национального идеала[99].

В действительности подобная литература появлялась во всех странах – участницах будущей Великой войны. Часть сочинений в самом деле несла на себе печать национально-патриотической пропаганды, другая являлась не более чем результатом полета фантазии ее автора. Однако в целом пространство художественных образов создавало определенную тревожную атмосферу у читающей публики разных стран.

Сами фантасты хоть и не признавали ответственность за провоцирование страстей, после начала Великой войны напомнили читателям о своих пророчествах. В ноябрьском номере журнала «Мир приключений» за 1914 год появилась статья Л. Исидорского (псевдоним Я. И. Перельмана) «Пророки мировой войны», в которой писатель-физик обращал внимание на способность «чутких умов» предсказывать глобальные катастрофы:

Случилось то, что еще недавно всеми считалось самым невероятным, самым невозможным – вспыхнул мировой военный пожар… И лишь немногие романисты делали фантастические экскурсии в эту область… Очевидно, мрачная тень надвигавшегося мирового бедствия тревожила наиболее чуткие умы, беспокоила встревоженное воображение. Можно насчитать около десятка фантастических романов, посвященных этой теме, и из них большая часть появилась в последние два года.

В 1887 году французский художник, писатель и издатель А. Робида опубликовал роман «Война в XX веке», в котором попытался представить новую технологичную войну, начавшуюся, по его прогнозу, в 1945 году. Война в определенной степени соответствовала битвам Первой мировой: воздушные сражения между аэропланами и дирижаблями, использование газового оружия, монструозных пушек и т. д. Страхи общества перед научными открытиями, в том числе экспериментами биологов, медиков, подсказали писателю сюжет о разработке бактериологического оружия, а также появлении отрядов боевых медиумов-экстрасенсов (слухи о которых ходили в российском обществе в годы Великой войны, возможно, проникнув туда из беллетристики).

Более обстоятельно война будущего изображена в романе другого французского писателя П. Жиффара «Адская война» (1908). Показательно, что война у Жиффара вспыхивает в последний день работы мирной конференции в Гааге, когда на торжественном прощальном ужине немецкий и английский дипломат не смогли договориться, кому первому подносить шербет. В результате английский король испытал чувство национального унижения и потребовал от германского императора извинений, а Германия в ответ послала на Англию дирижабли-бомбардировщики, которые по пути разбомбили Гаагу. Тем самым автор не только выразил скепсис относительно потенциала международных организаций, но и показал, какие ничтожные поводы могут разрушить привычный хрупкий мир.

Роман Жиффара интересен еще и другим: размышлениями о ходе войны и расстановке сил. Первоначально «адская война» вспыхнула между двумя военными блоками – Англией, Францией и Японией с одной стороны и Германией с США с другой. Однако в процессе вовлечения в конфликт новых стран вместо политических разногласий на первый план вышли расовые предрассудки, в результате чего война стран трансформировалась в войну рас. Фантазия писателя заканчивается тем, что армия китайцев верхом на верблюдах с установленными на них пулеметами захватывает Москву. Нашествие «желтой расы» Жиффар преподносит как месть «белой расе» за подавление Восстания боксеров в Китае. Французский автор описанием различных фантастических военных машин демонстрирует не только тревогу современников перед милитаризацией науки и промышленности, но и показывает распространение националистических и расовых предрассудков под знаменами патриотизма.

Взгляд на мировую политику как борьбу рас был в начале XX века не только у писателей-фантастов, но и у чиновников, политиков. Советник Германского имперского статистического комитета Р. Мартин в футурологической работе «Будущность России и Японии» предсказывал, что

за пятьдесят лет Россия потеряет в пользу желтой расы большую половину Сибири. В предстоящие столетия желтая раса будет сурово теснить Россию, и Россия сохранит свои владения даже в Европе, главным образом благодаря сочувствию и поддержке остальных народов белой расы[100].

Российский консервативный публицист М. О. Меньшиков также активно использовал расовую терминологию. Считая в конце 1903 года войну России с Японией неизбежной, он преподносил вооружение России как ответную меру на «желтую опасность», отдельно отмечая, что Россия стоит «на страже Запада» перед китайской угрозой. Доказывая, что «из всех стран на свете Россия самая мирная», Меньшиков призывал: «Брожение желтой расы – великая опасность миру, и она должна быть устранена»[101].

П. Н. Милюков, обвиняя именно немецких писателей в распространении милитаристского мышления, обратил внимание на другое футурологическое сочинение Мартина «Берлин – Багдад: Германская империя в эпоху дирижаблестроения, 1910–1931 гг.», которое вышло в 1907 году. В нем немецкий автор делился своей мечтой о создании уже в 1916 году Всемирной Германской империи от Берлина до Багдада и предсказывал вторую российскую революцию в 1913 году.

Нельзя не упомянуть английского писателя и футуролога Г. Уэллса, одним из первых предсказавшего появление танков (правда, ошибшегося в предсказании первого управляемого полета аэроплана почти на пятьдесят лет). В 1901 году Уэллс написал статью «Предвидения о воздействии прогресса механики и науки на человеческую жизнь и мысль», в которой отмечал, что патриотизм разжигает национальные конфликты и провоцирует войны. При этом он обращал внимание на популистский и демагогический характер патриотической риторики, которая в условиях демократии превращается не более чем в политическую технологию:

Национальная и патриотическая партия есть по существу партия анти-иноземная; алтарь новейшего божества, демократии, требует иноземных жертв. Не зложелательство, а попросту желание удержаться у власти побуждают правительство или партию раздувать опасности или национальную вражду, чтобы страхом привлекать избирателей к урнам, или стараться набросить тень подозрения в продажности внешнему врагу на зародыш новой партии, грозящей конкуренцией господствующей[102].

Отрицая расизм, Уэллс поддался популярному в его время евгеническому учению и полагал, что в будущем человеческое общество введет запрет на деторождение для психически больных людей, включая алкоголиков и наркоманов, нарушение которого будет служить оправданием для их физического истребления.

Любопытным свидетельством популярности фантастики является тот факт, что накануне Великой войны написанием художественно-футурологического сочинения увлекся последний посол Российской империи в Берлине С. Н. Свербеев.

Предчувствие мировой войны проявлялось на фоне усиливавшейся в Европе гонки вооружений, которая подпитывалась мессианскими расово-цивилизационными концепциями, характерными для разных стран, включая Германию и Россию. С точки зрения этих национал-патриотических теорий война могла быть развязана не только ради завоевания/отвоевания определенных территорий или защиты союзников от врагов, но и ради сохранения абстрактной «национальной чести». Герой романа немецкого писателя А. Нимана «Всемирная война» говорил Вильгельму II:

Никто не сомневается в том, Ваше Величество, что объявление войны было бы роковым шагом… Но существует высший закон, перед которым должны отступить на задний план все другие законы, – закон – поддерживать свою честь. И у целого народа есть также своя честь, как и у отдельного человека. В тех случаях, где дело коснется этой чести, войны избегать не следует, потому что от сохранения национальной чести зависит, собственно говоря, и сохранение всякого другого национального достояния[103].

Превращение вопроса о «национальной чести» в фактор международной политики означал ее иррационализацию и подчинение эмоциям, так как показателем оскорбленной чести становилось испытываемое чувство обиды. Российские консерваторы XIX века оправдывали войну России с Европой именно «неблагодарностью» последней, что воспринималось как нанесенное оскорбление, поругание национальной чести. Р. Мартин писал, что с середины 1870-х годов под влиянием панславизма в России разрасталась вражда к Германии, которая еще более усилилась из-за чувства обиды за итоги Берлинского конгресса 1878 года. В начале XX века благодаря развитию национальной характерологии, цивилизационной и расовой теории и других дисциплин, способствовавших распространению национальных предрассудков и становившихся основой национально-патриотической стратегии, понятие «национальной чести» получало псевдонаучные обоснования и, повышая эмоциональный градус в международной политике, толкало мир к глобальной войне. В действительности если и можно в политике говорить о нанесенных оскорблениях, то, как правило, не нациям, а отдельным политикам, которые в ответ переадресовывают личные комплексы и обиды всей нации и от лица последней совершают действия, нередко расходящиеся по своим итогам с подлинными национальными интересами отечества.

Однако футурология интересна не только тем, что она предсказывает, но и тем, о чем молчит: в произведениях европейских писателей-фантастов обнаруживается симптоматичное игнорирование ряда социальных процессов. Современники не замечали определенную внутреннюю трансформацию общества эпохи столкновения традиции и модерна, в результате футурологические прогнозы страдали определенными изъянами: либо чересчур оптимистично описывали будущее Европы, либо описывали апокалиптический ужас и гибель цивилизации. Практически неизменными оставались гендерные роли, хотя именно в годы Первой мировой войны начинало активно меняться положение женщины в обществе.

В отечественной художественной литературе эсхатологические настроения, связанные с новой грядущей войной, были представлены в произведении Л. Андреева «Красный смех», в котором по дневниковым записям прослеживалось, как герой сходил с ума – на фронте и в тылу. Написанный в годы Русско-японской войны, «Красный смех» на самом деле передавал картины Первой мировой. Словосочетание «красный смех», в котором прилагательное «красный» выступало синонимом «кровавый», а смех имел форму зловещей истерики, было эсхатологической метафорой наступавших «последних времен», проявившихся во всеобщем безумии. Картины коллективного схождения с ума от страха перед ночными бомбардировками рисовались в другом отечественном анонимном произведении «Война! Европа в огне». Вероятно, произведение было написано под впечатлением от книги Р. Мартина, так как в нем описывалась война между Россией и Германией, начавшаяся с бомбардировки немецким воздушным флотом Петербурга. В предисловии автор задавался вопросами:

В нынешний момент, момент кровавых столкновений и тяжелых предчувствий встают невольные вопросы: что за этим последует? Какие неожиданности свалятся на наши головы? Не увлечет ли и нас бурный вихрь войны? И во что тогда выльется цикл наших невзгод? И с какой стороны нагрянет к нам опасность? На законные вопросы нет ответа. Тема неизвестности в часы наибольшего напряжения зрительной способности человечества точно нарочно сгущается еще сильнее. От этого тучнее почва страхов, на которой рождаются самые разнообразные цветы фантазии.

Образы фантастической литературы, будоражившие воображение современников, оседали в подсознании и всплывали в годы Первой мировой войны в массовых фобических слухах о ночных бомбардировках городов с таинственных аэропланов, гигантских бесшумных пушках и пр., провоцируя общественную нервозность и различные психические отклонения. Показателен сон, приснившийся археологу В. А. Городцову, который он записал в своем дневнике 12 сентября 1914 года. В этом сне причудливо переплелись сюжеты научной фантастики (чувствуется влияние романа Ж. Верна «Пятьсот миллионов бегумы», в котором описывалось противостояние свободного города Франсевилля и милитаризированного Сталеграда), открытия в области естественных наук, современная международная ситуация и собственные подсознательные страхи автора. Во сне происходило решающее сражение между армией Вильгельма II и защитниками города Новомир. Главный герой, желая получше рассмотреть битву, поднялся со своим дедушкой в небо на аэроплане и увидел, как наступавшая неприятельская армия оказалась вдруг парализованной – солдаты корчились на одном месте, все машины остановились:

– Это – физическое и физиологическое влияние разных токов, пущенных из лаборатории Новомира, – объяснил мне дедушка. – Все эти люди, животные и машины, не сдвинутся с минированной токами полосы, пока не прекратят токов. Смотри, вон вышли из Новомира граждане, в сетках, защищающих их от действия притягательных лучей, для изучения силы действия их химических токов на органические и неорганические вещества[104].

Стыд и патриотическая тревога 1905–1907 годов

Период Русско-японской войны и первой российской революции стали для россиян очередным испытанием на патриотизм и эмоциональную устойчивость. В это время в общественном пространстве бурлил широкий спектр эмоций: великодержавно-шапкозакидательский шовинизм в отношении японцев, жалость к малоимущим слоям – рабочим и крестьянам, стыд за внешнюю и внутреннюю политику власти. Корреспондент французской газеты Le Matin Г. Леру, прибывший в Петербург в 1905 году, обращал внимание на то, как болезненно российская образованная общественность переживает происходящее в стране. При этом французский журналист особенно выделил чувство стыда, процитировав в качестве характерной приметы времени рассуждения персонажа из фельетона известного консервативного публициста М. О. Меньшикова:

Мы должны были стоять на страже народных нужд, а в действительности все проспали. Тебя удивляет, что я испытываю нестерпимый стыд, а вот мне иной раз кажется, что я сошел с ума. Таинственный строгий голос, идущий из народной толщи, кричит мне в ухо: «Предатель!» Вот почему-то мне и стыдно. Полагаю, что и вы все также испытываете стыд!..[105]

Вместе с тем сам Меньшиков демонстрировал типичную для многих консервативных патриотов черту: переживая за страждущий народ в мирное время, он легко разменивал интересы последнего на абстрактные национальные ценности, когда на горизонте начинала маячить война. В январе 1904 года в статье «Философия войны» публицист писал: «Мир есть состояние благословенное для тела народного, но для духа нации, для высшей индивидуальности масс мир гибелен… Отечество, государство – вот некое высшее существо, питавшееся войной».

Тем не менее начало войны не способствовало развитию чувства гордости за отечество. Поводом к пессимистическим настроениям становилась мобилизация, которая проводилась на редкость бестолково, сопровождалась разорением хозяйств, массовым пьянством мобилизованных. Писатель В. В. Вересаев, призванный на войну ординатором военного госпиталя в Мукдене, вспоминал, как забирали военнообязанных в Тульской губернии:

В конце апреля по нашей губернии была объявлена мобилизация. О ней глухо говорили, ее ждали уже недели три, но все хранилось в глубочайшем секрете. И вдруг, как ураган, она ударила по губернии. В деревнях людей брали прямо с поля, от сохи. В городе полиция глухою ночью звонилась в квартиры, вручала призываемым билеты и приказывала немедленно явиться в участок. У одного знакомого инженера взяли одновременно всю его прислугу: лакея, кучера и повара. Сам он в это время был в отлучке, – полиция взломала его стол, достала паспорты призванных и всех их увела. Было что-то равнодушно-свирепое в этой непонятной торопливости. Людей выхватывали из дела на полном его ходу, не давали времени ни устроить его, ни ликвидировать. Людей брали, а за ними оставались бессмысленно разоренные хозяйства и разрушенные благополучия… По всему городу стояли плач и стоны. Здесь и там вспыхивали короткие, быстрые драмы. У одного призванного заводского рабочего была жена с пороком сердца и пятеро ребят; когда пришла повестка о призыве, с женою от волнения и горя сделался паралич сердца, и она тут же умерла; муж поглядел на труп, на ребят, пошел в сарай и повесился. Другой призванный, вдовец с тремя детьми, плакал и кричал в присутствии: – А с ребятами что мне делать? Научите, покажите!.. Ведь они тут без меня с голоду передохнут!

Описанная Вересаевым картина мобилизации 1904 года соответствовала зарисовкам А. Энгельгардта 1877 года, когда точно так же по ночам разносили крестьянам предписания поутру явиться к военному начальству, невзирая на то, что у мобилизованных остаются семьи без средств к существованию. Государственнический патриотизм предписывает воинскую повинность воспринимать как благородную обязанность защищать отечество, вот только ее принудительный характер раскрывает насильственную, крепостническую природу мобилизации.

Революции никогда не происходят случайно в результате действий какой-то ограниченной группы лиц, им всегда предшествует процесс вызревания в сознании широких социальных слоев. Часть российского общества встретила 1905 год с чувством сильного разочарования как правительством, так и самим императором. Чувству стыда в ряде случаев сопутствовало раздражение в адрес властей, которых обвиняли в провоцировании ненужной народу войны. Некоторые представители интеллигенции, как и в годы Крымской войны, польских восстаний, Русско-турецкой войны, желали своему правительству поражения, видя в этом главное условие внутренних преобразований:

Кругом, в интеллигенции, было враждебное раздражение отнюдь не против японцев. Вопрос об исходе войны не волновал, вражды к японцам не было и следа, наши неуспехи не угнетали; напротив, рядом с болью за безумно-ненужные жертвы было почти злорадство. Многие прямо заявляли, что для России полезнее всего было бы поражение.

Постепенно усиливалось требование социально-политических реформ вследствие недовольства внутриполитической ситуацией и ходом Русско-японской войны. Еще 3–5 января 1904 года в Петербурге на частных квартирах прошел нелегальный первый съезд новой политической организации «Союз освобождения», выступавшей за конституционную монархию. По патриотическим соображениям, ввиду начавшейся Русско-японской войны, Союз первые месяцы воздерживался от политических действий.

В июле эсерами был убит реакционный министр внутренних дел В. К. Плеве (которому общественное мнение приписывало главную вину за провоцирование военного конфликта с Японией), и вновь представители образованного общества отнеслись к этому если не с восторгом, то с пониманием. Характерна запись в дневнике дочери Л. Н. Толстого: «15-го убили бомбой министра внутренних дел Плеве. Трудно этому не радоваться»[106]. Новым министром стал либерально настроенный князь П. Д. Святополк-Мирский, в связи с чем в обществе родилась надежда на скорые перемены. В начале ноября прошел первый легальный Земский съезд, а в конце месяца «Союз освобождения» организовал «банкетную кампанию», во время которой под видом банкетов проводились собрания, и их участники выносили резолюции с требованиями введения гражданских свобод и конституции. Консервативные круги усматривали в этом «смуту» и обвиняли императора в слабохарактерности. Патриот Л. А. Тихомиров – в прошлом революционер-народоволец, сотрудничавший в эмиграции с П. Л. Лавровым, затем раскаявшийся, попросивший помилования у Александра III и перешедший на религиозно-консервативные позиции, – с некоторым пренебрежением отзывался о Николае II и, демонстрируя ксенофобию, ругал отечественную либеральную интеллигенцию: «А Государь „молчит и плачет“… Жалко Его, а Россию еще жальче. Не умеет сделать, что нужно, и ведет себя и весь народ в полон жидовско-русско-польско-франко-немецкой интеллигенции»[107].

Шестого января 1905 года случилось происшествие, вызвавшее широкий резонанс в столичных кругах: во время водосвятия на Неве в присутствии императора стоявшие перед Биржей пушки производили салют, и одна из пушек дала залп картечью, которой был тяжело ранен городовой и поврежден фасад Зимнего дворца. В некоторых слухах это было интерпретировано как попытка покушения на царя, причем говорили, «будто бы это покушение идет из самого Царствующего Дома, который-де крайне недоволен и говорит, что Государь погубит всех их»[108].

Дневники обывателей зафиксировали динамику эмоциональных состояний россиян в 1905 году. Так, например, публицистка и сотрудница редакции либерального журнала «Освобождение» А. В. Тыркова, знавшая о намерении рабочих отнести царю петицию 9 января, находясь в эмиграции, писала накануне о чувстве «тяжелой виноватости» от того, что не может быть в этот день со своим народом. Когда же до нее дошли известия о расстреле безоружных рабочих, «виноватость» сменилась гневом и ненавистью:

Злоба, бессильная, безысходная злоба против правительственной шайки, сомкнувшейся кругом дрожащего самодержавного труса, против этих офицеров, стрелявших в толпу, в женщин, в маленьких детей… То чувство презрительной жалости, которую раньше вызывал к себе царь, исчезло. Убить его – убрать, чтобы не душил Россию окровавленными цепями, —

писала либералка и будущий член ЦК Партии народной свободы[109]. Редактор «Освобождения» П. Б. Струве в эти дни разделял коллективную ответственность за Кровавое воскресенье:

Мы все должны с горечью чувствовать свою вину. Где же наша работа, что мы делали, если в Петербурге не нашлось ни одного солдата, ни одного офицера, который перешел бы на сторону народа?[110]

Чувство коллективной вины, свидетельствующее о наличии эмпатии, готовности подчинять личные интересы групповым и разделять ответственность с прочими членами общества, вероятно, куда в большей степени, чем чувство национальной гордости, может считаться отличительным признаком патриота.

Показательно, что первая российская революция вспыхнула в результате патерналистско-патриотической акции – мирного шествия рабочих с царскими портретами и хоругвями к Зимнему дворцу 9 января 1905 года с целью рассказать императору о тяготах рабочего люда. В этих событиях проявилось столкновение двух патриотических концептов: с точки зрения консервативных патриотов-государственников попытка рабочих передать царю петицию являлась не патриотической акцией, которая должна была подчеркнуть единение народа и царя, а, наоборот, актом непослушания, нарушения государственного порядка, установленного самодержавной властью. Наивный патернализм, вера в «доброго царя», которого обманывают злые бояре, были развеяны выстрелами солдат по безоружному народу.

В царской коронационной молитве, произнесенной Николаем II в Успенском соборе Московского Кремля 14 мая 1896 года, были слова: «Буди сердце мое в руку Твоею, еже вся устроити к пользе врученных мне людей». Смысл царствования заключался в принесении пользы народу. Это признавал и К. П. Победоносцев. С этой точки зрения именно служение народу являлось высшим проявлением любви к отечеству, примером патриотического поведения. Пролитая 9 января кровь стала очередным свидетельством нарушения царем данного обета. По мере распространения революции Николай II принял решение пойти на уступки народу и даровать Манифест 17 октября, который провозгласил гражданские свободы и в тексте которого использовался оборот «великий обет царского служения повелевает нам».

Манифест 17 октября был дан неожиданно, без предварительного обсуждения с правительством, информирования общественности (хотя в либеральных и революционных кругах в октябре были распространены слухи о скором даровании конституции), что стало шоком для многих консерваторов. Психологическая атмосфера второй половины октября отличалась слухами и особенно сильными эмоциональными конфликтами, которые выливались в физическое насилие. Очередной раз вспыхнувшая «война патриотизмов» отразилась в визуальных и музыкальных символах, наполнивших улицы городов, – например, через соперничество двух флагов (революционно-патриотического красного и официально-патриотического триколора) и патриотических гимнов (гимна Французской революции, переделанного П. Л. Лавровым в «Рабочую Марсельезу», и гимна Российской империи «Боже, царя храни!»). Н. Н. Платонова записала в дневнике 20 октября 1905 года:

На улицах постоянные демонстрации, ходят толпы с красными флагами и с пением «Марсельезы» и иногда встречаются с толпой, несущей трехцветные флаги и поющей «Боже, царя храни»; тогда происходят жестокие драки[111].

Неприятие гражданских свобод, разрушавших, по мнению реакционеров, самодержавно-православные устои империи, породило ненависть к революционерам, в первую очередь к евреям, которых подозревали в тайном заговоре против России. Реакцией на манифест стала волна еврейских погромов, прокатившихся по ряду городов в Центральной России, Поволжье, Сибири. Особенно поразили современников события в Томске, где патриоты-консерваторы из черносотенного «Русского собрания» заживо сожгли патриотов-революционеров из числа студентов и рабочих. Двадцатого октября в городе начались митинги черносотенцев и революционеров, первые собрались на центральной Базарной площади и оттуда отправились громить лавки евреев, вторые направились в городской театр Королева, где организовали митинг. Когда погромщики попытались ворваться в театр, им был дан отпор, началась перестрелка, после чего здание было подожжено. «Несчастных, задыхающихся от дыма, погибавших в пламени, никто не спасал, т. к. пожарной команде работать не дозволяла толпа, продолжавшая убивать и грабить бросавшихся из окон, спускавшихся по трубам, спасавшихся на крыше», – писал 26 октября томский «Сибирский вестник». В тот день в здании заживо сгорели несколько десятков человек, более сотни получили ранения. Эти события обсуждали по всей стране, слухи увеличивали число жертв до шести сотен, хотя едва ли математика позволяет оценить степень трагичности события, когда речь изначально идет о массовых жертвах.

Революция 1905 года дала России гражданские свободы, Государственную думу и Основные государственные законы. П. Б. Струве писал, что революция создала русского гражданина. Однако, согласно тем же Основным законам, власть монарха оставалась самодержавной, что вступало в противоречие с существованием представительного законодательного органа власти. В российском обществе вплоть до 1917 года продолжался спор, является ли Государственная дума парламентом. Официально власти отрицали за Думой парламентский статус, отмечая, что по закону законодательная власть разделена между императором, Думой и Государственным советом. Кроме того, Государственные думы I и II созывов не доработали свой срок и были досрочно распущены по решению царя (роспуском 3 июня 1907 года II Думы избирательный закон был изменен в пользу высокого имущественного ценза, что лишило беднейшие слои населения избирательного права). Патриоты-монархисты, воспринявшие Манифест 17 октября чуть ли не как личное оскорбление, в конце концов стали относиться к Думе как некоему Земскому собору. Л. А. Тихомиров в законченной в 1905 году книге «Монархическая государственность» выступал против создания Думы на общегражданских началах, так как в этом случае она могла бы трансформироваться в парламент; он полагал, что это должен быть орган в первую очередь коронной нации – русских: «Единение царя и народа, которым созидалась Россия, имело место именно в среде русского народа, а не среди поляков, евреев, армян и т. д.».

Крушение надежд на освобождение России вынуждало часть общественности переживать чувство вины за незавершенную революцию. Свойственная интеллигенции саморефлексия еще со времен «кающегося дворянина» (чей образ был введен в литературу Н. К. Михайловским в 1870-е годы) вновь вызывала чувство коллективного стыда, что отразилось в вышедшем в 1909 году сборнике критических статей «Вехи». В предисловии к нему М. О. Гершензон оправдывался, что статьи написаны не с «высокомерным презрением» к прошлому российской интеллигенции, «а с болью за это прошлое и в жгучей тревоге за будущее родной страны». С. Н. Булгаков в статье «Героизм и подвижничество» в качестве психологической особенности русской интеллигенции называл «социальное покаяние» перед народом. Называя революцию духовным детищем интеллигенции и обвиняя последнюю в отходе от веры в угоду просветительскому «догмату человекобожества», Булгаков тем не менее считал, что именно на интеллигенции лежит миссия просвещения народа:

Вот почему для патриота, любящего свой народ и болеющего нуждами русской государственности, нет сейчас более захватывающей темы для размышлений, как о природе русской интеллигенции… получит ли Россия столь нужный ей образованный класс с русской душой, просвещенным разумом, твердой волею, ибо, в противном случае, интеллигенция в союзе с татарщиной, которой еще так много в нашей государственности и общественности, погубит Россию.

При этом Булгаков увидел в ценностных конфликтах, «битве патриотизмов» левой интеллигенции и консерваторов столкновение космополитического и националистического мышлений, сокрушаясь по поводу того, что «так легко эксплуатируется этот космополитизм представителями боевого, шовинистического национализма, у которых оказывается, благодаря этому, монополия патриотизма».

В 1911 году П. Б. Струве выпустил сборник своих статей за 1905–1910 годы под названием «Patriotica», в которых призывал общественность к выработке чувства «личной ответственности», а власти – к признанию верховенства права и отказу от абсолютизма. Струве писал о столкновении нескольких «психологий» в революции, мешавших разным политическим группам понять друг друга и найти общий язык. Власть он обвинял в том, что ее идеалом является полицейская монархия, опирающаяся на «фальсификацию несуществующих патриархальных чувств»[112]. В предисловии он отметил, что все статьи объединены общим чувством «патриотической тревоги», которая была вызвана усилившимся расколом власти и общества, что ставило под сомнение национальную идею Великой России. Струве обвинял радикально настроенную интеллигенцию в том, что она разрушает государство, путая его с властью, но высказывал мнение, что «можно ненавидеть государство, но нельзя ненавидеть свою нацию».

Писатель и философ Д. С. Мережковский обвинял Струве в том, что он оправдывает кровожадность государства и, мечтая о Великой России, преклоняется перед его силой. Сам Мережковский сравнил государство с китом, проглотившим Иону: «так именно государственность выбросила русскую интеллигенцию». Оправдывая радикализм интеллигенции от нападок Струве, Мережковский поднимал проблему взаимоотношения патриота с родиной:

Я люблю свободу больше, чем родину: ведь у рабов нет родины; и если быть русским значит быть рабом, то я не хочу быть русским; и если в такой любви к свободе вплоть до возможного отречения от родины состоит «банальный радикализм», – я хочу быть банальным[113].

Сборник «Вехи» вызвал общественную дискуссию. Журналист и брат премьер-министра А. А. Столыпин в статье с ироничным названием «Интеллигенты об интеллигентах» писал:

Появление такого сборника, как «Вехи», есть акт бунтовщический и дерзко-революционный в том своеобразном духовно-умственном царстве, которое именуется русской интеллигенцией… Во всяком случае, появление такой самокритики, как «Вехи», является одним из первых духовных плодов тех начатков свободы, которые понемногу прививаются в русской жизни[114].

Обстоятельным ответом веховцам стал вышедший в 1910 году сборник «Интеллигенция в России», в котором П. Н. Милюков, усмотрев у веховцев обвинение интеллигенции в антипатриотизме ввиду славянофильского понимания природы этого феномена, писал, что

национализм и патриотизм, вообще говоря, не есть простой, элементарный инстинкт любви к «своему», с которым они иногда отождествляются. Это есть более сложное чувство, сообща осознанное в процессе культурного развития нации и прикрепленное к чему-нибудь осязательному, что для всех является одинаково понимаемым символом. Сперва это – символ принадлежности к «своим», к своему «роду», а потом и символ стремления к общим целям, общим задачам.

По мнению лидера кадетов, именно интеллигенция наполняет нацию осознанием общей цели, в чем и состоит ее истинный патриотизм. Критикуя герценовский «эмигрантский патриотизм», определяемый формулой «чем хуже, тем лучше», Милюков обратил внимание на то, что данная позиция вновь получила распространение в российском обществе в годы Русско-японской войны. Война с Японией, понятая обществом как попытка затушевать внутренние проблемы империи с помощью патриотического единения в «маленькой победоносной войне», привела к очередному патриотическому расколу.

Историк И. М. Катаев в работе «Что такое патриотизм?» подводил промежуточные итоги периода Русско-японской войны и первой российской революции:

Теперь всякий знает, что эта война с ее бесчисленными жертвами была совсем не нужна для отечества, что ее затеяла кучка сильных людей, которые, прикрываясь благом отечества, преследовали лишь свои корыстные цели. К несчастию это знали и многие из погибших в бою. И вот сознание, что они умирают за счастье и славу своей родины, не могло служить им утешением в последние минуты жизни. Напротив, они умирали с проклятием на устах виновникам войны, которая привела Россию к невиданному доселе позору… Но, как и всякое тяжелое несчастие, война явилась поучительным уроком для многих русских людей. Они стали понимать, что можно злоупотреблять этим призывом «за веру, царя и отечество», можно обманывать им народ, толкать его на разорение и несчастие. Мало того, пользуясь этим призывом, можно толкнуть невежественных людей на преступление, зверский разбой и погром. Кто не знает про страшные «черные дни» в октябре месяце 1905 г., которые облетели Москву, Петербург и едва ли не все другие города России?.. Под прикрытием этого призыва темные силы в стране ополчились на всех, кто стремился к новым и справедливым порядкам в России. Таких людей травили, убивали, растерзывали на улице среди белого дня. И, что замечательно при этом, перед или во время зверской расправы с несчастными жертвами во многих случаях толпа кричала «ура», пела «Боже, царя храни», служила молебны. Если под видом защиты православия, самодержавия и отечества могут происходить вопиющие преступления и даже зверские убийства, то очевидно, что тут что-то не ладно… Мы призываем сплоченными силами добиваться нового, одинакового и справедливого для всех государственного порядка, стоять за народную власть, за свободное отечество, за свободную Россию. В этом должен заключаться истинный патриотизм для всякого русского человека[115].

Эйфория патриотических юбилеев: 100-летие Отечественной войны и 300-летие Романовых

Непосредственное преддверие Первой мировой войны оказалось богато на юбилеи, отразившие основные направления коммеморативной политики и патриотической пропаганды.

Русское военно-историческое общество под председательством генерала В. Г. Глазова задолго до непосредственного юбилея взяло на себя координацию подготовки празднования столетия Отечественной войны 1812 года, выпуская граммофонные пластинки с военно-патриотическими песнями на тему былых событий, брошюры. Печатались массовые лубочные картинки на военную тематику. Центральным событием юбилея была признана годовщина Бородинской битвы, при этом 25 августа запретили игру военных оркестров, а вместо этого служили заупокойную литургию и панихиду по Александру I и «всем павшим в Отечественную войну вождям и воинам»[116], а на следующий день в столице, в провинциальных городах, воинских частях проходили торжества, включавшие парады, молебны, возложения венков к памятникам, которые активно устанавливались к столетнему юбилею. Причем на Бородинском поле появилось такое количество памятных обелисков, что по распоряжению властей часть из них снесли. Кроме того, для нижних чинов устраивались просветительские мероприятия, офицеры выступали перед солдатами с историческими докладами, в результате которых нижние чины получали «немало пищи для ума и сердца». Воспевая успехи русского оружия, доблесть воинов и народный дух, патриотическая печать нередко представляла нападение Наполеона на Россию как «новый Крестовый поход на нее всей Европы», реанимируя свойственные консерватизму и панславизму XIX века комплексы и стереотипы[117].

Вместе с тем в некоторых городах местное самоуправление проигнорировало праздничные мероприятия. Консерваторы обращали внимание, что празднества получили минимальное освещение в либеральных журналах, обвиняя их в отсутствии патриотических чувств. Отчасти это так. Например, журнал «Вестник Европы» лишь одной публикацией за весь 1912 год коснулся темы столетнего юбилея. Однако тому есть простое объяснение: одной из главных тем либеральной печати было освещение голода, постигшего ряд губерний России. В то время как правая пресса избегала употреблять термин «голод», а официальные представители власти убеждали общественность, что держат ситуацию под контролем, либеральная печать делилась репортажами с мест, которые рисовали иную картину. Уже в январском номере «Вестника Европы» публиковались сообщения из разных поволжских губерний. «Голод нынешнего года – голод страшный. Если вы в 1907 г. видели у нас хлеб с желудями, то нынешний год не то: все чисто: ни хлеба, ни желудей, ни лебеды», – сообщали из Казани. «С приближением зимы население начинает испытывать острую нужду; есть много семей, которые питаются одним картофелем. Общественные работы прекратились», – писали из Оренбургской губернии. Панические сообщения поступали из Екатеринбурга: «Крестьяне распродают последний скот и имущество. Хлеба нет. Помощь необходима немедленно»[118]. При этом имеются свидетельства о том, что губернаторы запрещали устраивать вечера, сборы в помощь голодающим, опасаясь революционной пропаганды:

Нужно спешить, усиленно спешить со всякой помощью: казенной, земской, общественной, благотворительной, частной. А тут снова выдвигается наша странная, мрачная, запуганная и озлобленная «политика», которой всюду мерещится агитация и пропаганда.

В очередной раз в издательской политике проявилось расхождение эмоциональных стратегий патриотов-консерваторов и патриотов-либералов: если первые делали ставку на чувство гордости за военные подвиги в прошлом, игнорируя проблемы настоящего, вторые преимущественно писали о современности, сопереживая страдающим. Либеральным издателям и представителям выборной городской и земской власти казалось неуместным организовывать и освещать праздничные мероприятия в условиях, когда часть населения голодает. Получалось, что эмпатия мешала официально-патриотической пропаганде.

Однако даже в случае, когда либеральная и консервативная общественность обращались к теме юбилея, в их коммеморативных практиках обнаруживались определенные расхождения. Официальные власти создавали сусально-патриотический миф о войне, свидетельствовавший о полном единении власти и общества перед лицом французского нашествия; либеральные историки его опровергали. Одной из главных «неудобных» тем войны 1812 года, которую старалась обходить официальная историография, был пожар Москвы. Официальная точка зрения была озвучена еще самим графом Ф. В. Ростопчиным (который впоследствии в Париже даже написал об этом книгу, доказывая, что Кремль поджег Наполеон), но уже при его жизни москвичи обвиняли графа в том, что Белокаменную подожгли по его приказу. Использование русскими войсками тактики выжженной земли, к которой призывал и сам Ростопчин в своих «афишках», порождало сомнения относительно официальной версии о виновниках пожара.

В 1911–1912 годах Историческая комиссия Общества распространения технических знаний (ОРТЗ) выпустила семитомное, богато иллюстрированное энциклопедическое издание «Отечественная война и русское общество. 1812–1912» под редакцией А. К. Дживелегова, С. П. Мельгунова и В. И. Пичеты. В предисловии высказывалась мысль о том, что 1812 год на столетие определил внутреннюю и внешнюю политику России: война с Наполеоном как наследником революции предопределила сворачивание «дней Александровых прекрасное начало», а также заложила камень в фундамент того самого могущества «Пруссии и Австрии, в котором коренятся все наши политические беды». Авторы критиковали российскую аристократию за следование корыстным планам в ущерб интересам народным и несколько идеализировали роль крестьянства в войне:

Русский мужик был ее героем, крестьянин – мужественный, самоотверженный, забывший свои собственные крепостные цепи, когда дело шло о борьбе за родину, и вернувшийся под патриархальное помещичье иго, когда ни одного француза не осталось в России.

Однако главной целью этого издания было исследовать войну не как исключительно чередование битв, военных событий, а как эпохи в жизни общества: «Сквозь дым пожаров, сквозь кровавый туман, поднимающийся с бесчисленных полей битв, мы хотели сделать попытку разглядеть облик русского общества»[119].

Важно, что уже в предисловии было отмечено, что празднование годовщины провоцирует «битву патриотизмов» между авторами различных юбилейных изданий:

Нам известно, что в числе этих работ будут такие, которые постараются разбудить в читателе низменные шовинистические чувства. Мы не станем на этот путь. Наша цель – дать книгу, объективную в полном смысле этого слова, – такую, которая, воздавая должное русскому и русским, не делала бы из quasi-патриотического ликования издевательства над французами и их невольными союзниками по «великой армии». И те и другие слишком дорогой ценой заплатили за безумство Наполеона. Их мужество, их благородные страдания, их трагическая судьба в 1812 году – плохой предлог для шовинистических излияний.

В историографическом обзоре отмечалась предвзятость многих предшествующих трудов о войне, чьи авторы из-за ложно понимаемого патриотизма шли на «сознательное замалчивание ряда отрицательных явлений… не вяжущихся с националистической точкой зрения». Как раз одним из таких явлений и считался пожар Москвы. Авторы издания – И. М. Катаев, Д. А. Жаринов, С. П. Мельгунов – ответственность за пожар возлагали на Ростопчина. Жаринов обращал внимание, что уже в 1812 году возникли две версии случившегося: официальная, возлагавшая ответственность на Наполеона и тем самым представлявшая его варваром, и «красивая патриотическая легенда», объяснявшая пожар жертвенностью москвичей, которые добровольно сожгли свои дома, чтобы не впустить в них французов. Обе эти версии отводили обвинения от российских властей. При этом Мельгунов считал, что решение Ростопчина сжечь Москву не основывалось на каком-то заранее разработанном правительством плане, а было «простой местью человека, находившегося в крайне раздраженном состоянии», чем-то «скифским». Еще более неприглядный образ Ростопчина рисовал историк А. А. Кизеветтер, считавший московского градоначальника недалеким и жестоким интриганом[120].

Обвинив представителя власти в пожаре и взрывах в Москве, невольно способствовавших патриотическому единению, Мельгунов, Кизеветтер противопоставили жертвенный и патриотичный русский народ корыстным и хитрым властям, что противоречило официозной картине единения власти и общества. Однако легенда о «патриотической жертве» продолжала жить. В частности, ее пропагандировал в журнале «Родина» А. И. Красницкий: «Москву сжег сам народ, как пред тем сжигал свои села и деревни ради того, чтобы они не доставались врагу. Это была великая патриотическая жертва»[121].

М. М. Ковалевский поднимал другую «неудобную» для патриотов-консерваторов тему 1812 года – разорение местных жителей вследствие использовавшейся русскими войсками тактики выжженной земли. Историк упоминал о снесенных деревнях, население которых в одночасье стало нищим и просило милостыню у наступавших французов, о мародерстве отступавших русских полков. Крестьяне, спасаясь от русской и французской армий, бежали в лес, уводя туда и скот. Но тактика русской армии оправдывалась – французам не хватало хлеба. Вместе с тем работа Ковалевского полностью соответствовала патриотическому дискурсу: главным источником победы он назвал патриотизм русского народа, закончив свою работу призывом «стойко отстаивать национальные интересы» перед лицом внешних и внутренних врагов[122]. При этом тема внутреннего врага Ковалевским раскрыта не была, но в 1912 году в России это понятие могло ассоциироваться с радикалами справа (черносотенцами) и слева (революционерами).

С точки зрения государственной политики памяти 1913 год должен был пройти под звуки празднования 300-летнего юбилея династии, подготовка к которому началась за три года, когда был учрежден специальный «Комитет для устройства празднования трехсотлетия царствующего дома Романовых». К юбилейным торжествам публиковались парадные портреты российского самодержца и выходили иллюстрированные издания на историческую тематику; журнал «Нива» публиковал фотоотчет о торжествах, проходивших в различных городах империи, а «Русский паломник» выпустил бесплатный «Юбилейный альбом в память 300-летия дома Романовых», в котором появился парадный портрет Николая II со скипетром и державой.

Первым официальным днем торжеств стало 21 февраля – день избрания на царство Михаила Федоровича. Этот день был объявлен нерабочим, и в Петербурге начались праздничные мероприятия: салют в Петропавловской крепости, благодарственный молебен в Казанском соборе, приемы сановников в Зимнем дворце, праздничный концерт в Государственной думе. В городе проходили праздничные гуляния. Однако кое в чем власти перестарались: даже шеф жандармов В. Ф. Джунковский отмечал, что на улицах было слишком много полиции, из-за чего создавалось впечатление, что город «обращен в военный лагерь». В феврале в столице праздничные мероприятия продолжались несколько дней, а в мае императорская чета отправилась по Волге в Ипатьевский монастырь в Костроме. Сопровождавшие царя министры по-разному описывали настроения провинциальной публики в дни пребывания императора. Министр иностранных дел С. Д. Сазонов писал о глубоком и неподдельном «национальном настроении» всей России, за исключением «худосочных элементов интеллигенции», в то время как премьер-министр и министр финансов В. Н. Коковцов сообщал о «тусклом и слабом проявлении скорее любопытства, нежели истинного подъема».

Начальница Санкт-Петербургского Елизаветинского института благородных девиц М. Л. Казем-Бек (урожденная Толстая) демонстрировала в дневнике скептическое отношение к торжествам, отмечая, что у некоторых чиновников патриотическое настроение подогревалось надеждами на награды:

Об юбилее говорят много. Светское общество готовится к придворным торжествам; чиновники радовались, надеясь на денежные и другие награды, а теперь ворчат, узнав, что наград не будет; революционеры, говорят, задумывают какие-то беспорядки. А я, при всем своем монархизме и при всей своей преданности династии, Романовскому юбилею не сочувствую. Почему праздновать трехсотлетие? Ни столетия, ни двухсотлетия не праздновали, а тогда династия была сильнее и патриотизм крепче. В смутные времена – таковые мы теперь переживаем – нужно как можно меньше «шуметь». Овации вызывают контровации, и еще неизвестно, которые из них пересилят[123].

В печати также отражались разные настроения современников в связи с юбилеем. В периодике по понятным причинам преобладали патриотические восторги. Первый февральский номер иллюстрированного журнала литературы, политики и современной жизни «Нива» открывался большим портретом Николая II. В самом номере были напечатаны портреты всех правивших Романовых, а также аллегорическая картина А. Карелина в память воцарения династии. Помимо этого, в номерах журналов публиковались литературно-исторические очерки из истории династии, родословные таблицы. Одна из заметок подводила итог правления Романовых и рисовала радужные перспективы:

Читая историю, нельзя не верить в беспредельную нравственную мощь России и в ее сказочную жизнеспособность. Пройдя свой тернистый путь, она под руководством своих царей Дома Романовых вышла наконец на широкую дорогу к славному будущему, озаряемую, как лучами солнца, великой и светлой русской государственной идеей, в основе которой лежат непоколебимая народная вера в высшую справедливость и безусловный нравственный авторитет государственной власти[124].

Как это часто бывает в истории, патриотические восторги по поводу величия империи предшествуют ее скорому краху.

Иной вывод отражен в вышедшей в издательстве И. Д. Сытина шеститомной иллюстрированной истории романовской России «Три века. Россия от Смуты до нашего времени», в работе над которой приняли участие Ю. В. Готье, А. Е. Пресняков и другие историки. Несмотря на юбилейный характер издания, на протяжении всех томов авторы сохраняли известный критицизм в отношении российских правителей, а последний том заканчивался следующими словами: «Вести Россию по старому руслу нельзя, нужны новые кормчие: прежние лоцманы довели Россию до позора и унижения»[125].

Третьего марта 1913 года в столице открылся IX съезд уполномоченных дворянских обществ, который начался с молебна в честь императора и наследника и принятия адреса, в котором дворяне, в соответствии со своими историческими обязанностями, приносили «обет неизменно верной службы самодержцу всероссийскому и роду его». В отличие от консервативного дворянства, либеральная земская общественность предпочитала говорить о своей службе не самодержцу и его роду, а народу России.

Когда в июле 1914 года вспыхнула Великая война, некоторые монархисты, идеализировавшие патриотическое единение власти и общества, считали, что череда юбилеев воспитала и развила у россиян патриотическое чувство:

Никто не предполагал, какое значение имело то, так сказать, накопление патриотического чувства в русском народе, которое явилось результатом пережитых всем русским народом славных исторических юбилеев: освобождения от поляков Троицкой лавры, смерти патриарха Ермогена, потом его прославления, трехсотлетия освобождения России от поляков, избрания на царство Дома Романовых, юбилея Отечественной войны, юбилея освобождения крестьян… Постепенно возгреваемый патриотизм теперь проявил себя тем несказанным чувством единения, которое охватило всю Россию пред лицом германского врага, начавшего с нами неправедную брань[126].

На самом деле казенный патриотизм и чрезмерные усердия услужливых чиновников скорее ослабляют, чем усиливают патриотические эмоции.

Юбилейные торжества 1913 года на фоне продолжавшейся с 1912 года Балканской войны и роста числа рабочих забастовок в России представлялись в воображении части современников пиром во время чумы. Возможно, наиболее точной визуализацией этих настроений является законченная в 1913 году картина П. Филонова «Пир королей», на которой властители мира изображены живыми мертвецами, собравшимися на свое последнее пиршество. Современники сравнивали филоновский сюжет с другими известными пирами: пиром Ирода и пиром Валтасара. Характерно, что пир Валтасара упоминался в одной из главных революционных песен России – «Похоронном марше» («Вы жертвою пали…»):

А деспот пирует в роскошном дворце,

Тревогу вином заливая,

Но грозные буквы давно на стене

Уж чертит рука роковая!

Тем самым картина Филонова была полна эсхатологических предчувствий как приближающейся внешней Великой войны, так и внутренней революции. Незадолго до объявления Германией войны России другой российский художник, Н. К. Рерих, закончил картину «Град обреченный», изображавшую город, лежащий в плену у огромной огненной змеи. После начала войны М. Горький назвал эту картину пророческой, а самого художника – величайшим интуитивистом. Военная тревога и предчувствия мощных социальных взрывов были характерны и для западных художников. Например, немецкий экспрессионист Л. Мейднер пишет в 1912–1913 годах серию апокалиптических работ, на одной из которых, «Апокалиптический пейзаж», предсказывает будущие запечатленные с натуры О. Диксом образы Великой войны.

Не отставали от художников и поэты. Наверное, больше других в предсказаниях скорой войны преуспели итальянские футуристы. Правда, в отличие от художников-экспрессионистов, их лидер Ф. Т. Маринетти вдохновлялся образами катастрофы. В опубликованном им «Манифесте футуризма» провозглашался уже известный тезис об очистительной функции войны, а патриотизм преподносился как одно из ее условий: «Мы желаем прославить войну – единственную гигиену мира – милитаризм, патриотизм, разрушительный жест анархистов, прекрасные идеи, которые убивают, и презрение к женщине»[127]. После начала Первой мировой войны Маринетти назвал ее «самой прекрасной футуристической поэмой». Неудивительно, что «Манифест футуризма», опубликованный в Италии в 1909 году, был переиздан в Петербурге в 1914 году. Культ войны футуристов пересекался с героическим романтизмом российского акмеизма. Н. С. Гумилев еще в 1912 году осуждал устами св. Георгия пацифизм в стихотворении «Видение» («От битв отрекаясь, ты жаждал спасенья, / Но сильного слезы пред Богом неправы, / И Бог не слыхал твоего отреченья, / Ты встанешь заутра, и встанешь для славы»), а в годы Первой мировой войны уже открыто прославлял гром побед.

От «вооруженного мира» к новой военной тревоге

В конце XIX века в Европе формируется концепция «вооруженного мира», в которой накопление вооружений расценивается как гарантия сдерживания потенциального врага. Однако начавшаяся в соответствии с этой идеей гонка вооружений усиливает милитаристское мышление государственных и общественных деятелей разных стран и провоцирует страхи перед большой европейской войной. С. С. Ольденбург описывал настроения общества в 1890-е годы: «Долгая отсрочка военных столкновений только вела к небывалому накоплению военных сил и средств – и грядущая война должна была неизбежно принять невиданные, фантастические размеры».

П. Н. Милюков критиковал систему «вооруженного мира» в 1911 году, считая, что она была запрограммирована на большую войну:

Высоко развитая военная индустрия сама становится пружиной, автоматически действующей в сторону войны. Пугать войной, рисовать перспективы грядущих военных столкновений становится профессией обширного и влиятельного класса людей[128].

Ответом на европейский милитаризм стало формирование антивоенного движения.

Организационное объединение пацифистов началось еще с 1840-х годов, а в 1867 году в Швейцарии была создана международная Лига мира и свободы. С 1889 года начал ежегодно собираться международный Конгресс друзей мира. На этих встречах антимилитаристы выступали за запрет войн на международном уровне, за начало всеобщего разоружения и решение всех территориальных споров на третейских судах. Эту повестку подхватил и российский император Николай II, предложивший в 1897 году провести международную конференцию мира в Гааге, которая состоялась двумя годами позже. Современники, опасавшиеся большой войны, тем не менее отреагировали на конференцию с некоторым скепсисом:

Знаменательно то, что все державы собрались на эту конференцию для обсуждения вопросов о всеобщем мире. Многие газеты высказывали опасение, как бы эта мирная конференция не привела к вооружению. Действительно, это была бы горькая насмешка. Люди собрались обсуждать мир, а пришли к соглашению относительно войны[129].

Отчасти так и произошло: ни первая, ни вторая (1907) Гаагские конференции не привели к началу разоружения и не поколебали концепцию «вооруженного мира», а лишь регламентировали законы и обычаи войны. Вместе с тем на них были заложены основы международного гуманитарного права. Третья мирная конференция должна была состояться в 1915 году, но ей помешала война.

Ольденбург считал, что на антивоенные настроения в Петербурге и в целом в Европе повлияло вышедшее в 1898 году шеститомное сочинение российского ученого-экономиста И. С. Блиоха «Будущая война в техническом, экономическом и политическом отношениях» (не случайно Блиох в 1899 году представлял Россию в Гааге). В отличие от писателей-фантастов Блиох исходил из анализа уже существующих военно-технических изобретений, а для сбора информации он привлек офицеров разных европейских армий, благодаря чему сумел сделать достаточно точный прогноз будущих военных действий. Блиох критиковал систему «вооруженного мира», считая ее «самой уродливой, какой когда-либо держались государства». Его достаточно точное предсказание затяжного характера будущей войны приводило к выводу, что «при современных средствах и условиях, война должна оказаться гибельной не только для побежденных, но и победителей». Также Блиох предсказывал неизбежный рост революционных брожений в воюющих странах. Но с высоты позитивистских позиций ученый несколько наивно оценивал значение международных организаций, которые смогут вразумить неразумных политиков:

Если принимать в расчет какие-либо разумные поводы к войне, то она, действительно, представляется в настоящее время неправдоподобной. А что касается поводов неразумных, то следует принять все меры, чтобы война не могла быть вызвана ими[130].

В 1909 и 1911 году вышли книги английского публициста Н. Энджелла «Европейская оптическая иллюзия» и «Великое заблуждение», в которых автор доказывал, что война не выгодна ни одной из сторон ни с экономической, ни с политической или социальной точек зрения. Развивая идеи Энджелла, П. Н. Милюков в книге «Вооруженный мир и ограничение вооружений» (1911) писал, что «война вызывается не рациональными, а главным образом эмоциональными мотивами. Но эти мотивы – суть иррациональные инстинкты и пережитки старых времен»[131]. Признавая значение иррационально-эмоциональных факторов, Милюков тем не менее придерживался рационально-позитивистского подхода, рассуждая о том, что так как война не выгодна народам, стремиться к ней может только очень ограниченный класс людей. Исходя из этого Милюков делал ошибочный прогноз, согласно которому в современной Европе большая война невозможна:

Война наступательная, с целью территориальных приобретений, еще может сохранять свою привлекательность в области колоний. Но в самой Европе такая война решительно вышла из моды. Европейская война до такой степени противоречила бы современному состоянию взаимных европейских культурных связей и высокой сложности европейского народного хозяйства и международного обмена, что одна мысль о ней вызывает все более решительное осуждение общественного мнения передовых наций.

Однако не все разделяли подобный оптимизм. Летом 1912 года «Вестник Европы» делился своими тревожными предчувствиями, опасаясь определенных шагов «такого впечатлительного и безответственного деятеля, как Вильгельм II» и приходя к выводу, что «несмотря на безусловное миролюбие народов, основы внешнего мира представляются в высшей степени шаткими и ненадежными в настоящее время»[132]. Автор иностранного обозрения связывал опасность войны с вырабатывавшимся военными и заинтересованными промышленниками шовинизмом, «который толкает государства на путь кровавых приключений». Усиление тревожных предчувствий приводит к попыткам выработки своеобразной философской вакцины: теории о том, что войны идут во благо национальному духу. Подобные размышления встречались в творчестве Ф. М. Достоевского, были характерны для германской науки, в частности, для историко-этнографических трудов А. Швейгера-Лархенфельда. На основе концепции последнего в России в 1906–1907 годах под редакцией В. В. Битнера вышло трехтомное издание «История культуры. Расцвет и увядание в жизни народов». Во введении говорилось:

Война… является очищающей грозой, которая встряхивает погруженные в нездоровую спячку народы. Самые кровавые страницы истории показывают нам, что на войну следует иногда смотреть, как на вмешательство высшего мирового порядка, и что в этом случае более сильный народ есть тот «молот провидения», который разбивает негодный механизм, чтобы заменить его новым, более совершенным.

Но едва ли подобное утешение казалось достаточным обывателям, всерьез опасавшимся всеевропейской войны.

То, что антимилитаристы, чересчур полагавшиеся на значение международных организаций, заблуждались, показали локальные Балканские войны 1912–1913 годов, ставшие тревожным звонком перед надвигающимся глобальным конфликтом. Весной 1912 года сформировался Балканский союз в составе Болгарии, Сербии, Черногории и Греции, который в сентябре – октябре начал военные действия против Османской империи. Так как Турция не успела провести мобилизацию, уже к началу ноября две ее армии были разгромлены, что создавало опасность вступления в войну Австро-Венгрии на стороне Порты. Это могло привести к большой европейской войне, поэтому европейские державы вынудили Турцию пойти на заключение мирного договора, по которому империя лишалась ряда своих балканских владений. При этом вспыхнули с новой силой разногласия между Австро-Венгрией и Сербией. Первая Балканская война воодушевила российских национальных патриотов, которые вспомнили о «славянском мире» и потребовали от правительства поддержки балканских стран в войне с Турцией и защиты Сербии от нападок Австрии. М. Л. Казем-Бек предавалась панславистским мечтаниям в своем дневнике:

Чуется, что мы переживаем важный исторический момент!.. И представляется мне в моих мечтах: настоящий момент – наиболее благоприятный для осуществления славянского объединения. Представляется мне могучая Славянская Империя с общеславянской столицей Царьградом!.. Представляется наш Государь с титулом Царя Русского – Императора Славянского!.. Представляется крест на Святой Софии и расцвет Православно-Славянской культуры!.. Представляется общеславянский Патриарх, общеславянский флот со свободными проливами и колоссальная общеславянская армия для охраны Славянского мира!..

Однако правительство В. Н. Коковцова заняло нейтральную позицию, придерживаясь принципа «не давать вмешиваться другим и не вмешиваться самим», что должно было отвратить опасность всеевропейской войны. Правые националисты набросились на правительство и лично на министра иностранных дел С. Д. Сазонова, требуя «разгрома лоскутной империи». Националистически настроенные современники писали в дневниках:

Вчера взят Адрианополь!.. Все радуются и поздравляют друг друга. Русское общество, за исключением самых левых своих элементов, с горячим сочувствием относится к славянским успехам на Балканах. Но наша дипломатия и наш возмутительный военный министр ведут свою политику, вопреки национальным чувствам русского народа, смущают Государя и срамят Россию своими уступками Австрии… Я твердо верю в общеславянскую миссию России…[133]

Милитаристские призывы наполняли правую печать. В общественном пространстве возросла военная тревога. В феврале 1913 года корреспонденты отмечали, что нервозность добралась и до деревни, обращая внимание на разные мотивы военной тревоги политизированных патриотов и простых обывателей:

Бряцает оружием «Новое Время» и вслед за ним шумят в погоне за розницей вечерние газеты…. В уездном городе, и еще более в деревне, настойчиво спрашивают: будет война или нет? Но эти вопросы не имеют ничего общего с тем шумом, который пытаются поднять вокруг войны «общественные деятели»… Для деревни и для живущего деревней уездного города вопрос о войне – вопрос жгучий, больной. Но его жгучесть не в славянской идее, не в кознях Австрии, а в болезненном страхе: неужели ко всем давящим бедам прибавится еще новая?[134]

В марте 1913 года в столице произошел инцидент: во время пребывания в городе героя Первой балканской войны болгарского генерала Р. Д. Радко-Дмитриева у здания болгарского и сербского посольств прошли патриотические демонстрации, на которых националисты требовали от российского правительства решительных действий. Однако демонстранты были разогнаны конной полицией, применившей нагайки. Министр внутренних дел Н. А. Маклаков был вынужден заявить в Государственной думе, что, хотя уличные демонстрации недопустимы, нагайкам он не сочувствует. Возмущавшаяся фактом разгона патриотической демонстрации начальница Елизаветинского института благородных девиц, уделявшая особое внимание патриотическому воспитанию своих учениц, еще более возмутилась позиции министра:

И это говорил министр!.. претендующий, вероятно, на роль государственного человека! Что это? глупость? легкомыслие? лицемерие? Разгонять толпу «деликатно»?!.. Если манифестация сама по себе благонамеренна, то она допустима, и дело полиции лишь удерживать ее в границах благоразумия. Если же манифестация злонамеренна, то ее надо разгонять не только нагайками, но хотя бы пулями.

Жажда крови «злонамеренных манифестантов», т. е. внутренних врагов, отказ им в осуществлении прав на собрание являлись характерным симптомом военной тревоги – страха перед врагами внешними. Тем не менее холодным душем для эпигонов панславизма стала Вторая Балканская война, вспыхнувшая в июне 1913 года между не поделившими «турецкое наследство» Болгарией с одной стороны и Сербией, Черногорией, Грецией и Турцией – с другой. Балканские войны вызвали рост национальных настроений в Сербии, которая попыталась за счет территории Албании получить выход к морю, но после выдвинутого Австро-Венгрией ультиматума вывела введенные в Албанию войска. Успехи балканских стран разбередили отечественную травму Русско-японской войны. Воодушевившись победами «братьев-славян», российские публицисты жаждали реванша и переигрывали в своем воображении прошлые поражения: например, Б. А. Суворин заявлял в «Вечернем времени», что в случае поддержки европейской дипломатии в 1904 году удалось бы удержать Порт-Артур и победить в войне.

Осенью 1913 года публицист Л. З. Слонимский в статье «Пацифизм и война» приходил к неутешительным выводам о ближайших перспективах антивоенного движения:

В последние годы движение пацифизма несомненно вышло из области мечтательных планов и решительно вступило на реальную почву. По крайней мере так казалось всем искренним сторонникам мира в Европе… Балканские кровавые события неожиданно разрушили некоторые из важнейших иллюзий пацифистов… Если Сербия и Болгария могли безнаказанно нарушить условие о третейском суде, то в чем будет заключаться гарантия исполнения этого условия со стороны более крупных и независимых держав?[135]

Военная тревога сохранялась в 1914 году и была характерна не для одной России. В начале года австрийский писатель и историк К. фон Ланг писал: «Что-то надвигается, но, когда оно начнется, предсказать невозможно. Быть может, нас ждут еще несколько мирных лет, однако с такой же вероятностью гром может грянуть уже сегодня»[136]. Н. Ф. Денисюк в очерке «Вооруженный мир и война» демонстрировал определенный когнитивный диссонанс, эффект Шрёдингера, выражая одновременно уверенность в невозможности войны и в ее вероятности:

Итак, европейская война, по мнению многих, почти невозможна, и решиться на вызов своего противника в наше время не посмеет ни одна великая держава. Но тогда зачем же длить вооруженный мир, стоящий… не так уж и дешево, и при этом усиливать с головокружительной быстротой боевые силы?.. Такой мир, надо признаться, напоминает усиленное приготовление к войне… рассмотрев внимательно характер и лихорадочное нарастание новых трат, новых батальонов и судов, мы невольно станем тревожиться за будущее европейского мира и должны будем признаться, что живем на вулкане[137].

При этом главным милитаристом Европы автор небезосновательно считал Германию, начавшую борьбу за передел сфер влияния.

Не последнюю роль в нагнетании международной напряженности играли государственные великодержавные комплексы, отражавшиеся в газетных и журнальных публикациях и нервировавшие читательскую аудиторию. Ущемленные Русско-японской войной национальные чувства требовали реванша. В ответ на антироссийскую риторику берлинской прессы петербургские газеты весной 1914 года писали, что Россия «воскресла из пепла маньчжурского пожарища… и готова встретить лицом к лицу всякое нападение и с Востока, и с Запада». Автор политического обозрения «Нивы» наивно радовался, что как только отечественная пресса дала отпор немецкой печатной агрессии, «кровавый кошмар всеобщей войны, уже нависшей над изнемогающей под бременем непосильных вооружений Европы, рассеялся от одного твердого слова», и также при этом заявлял о слиянии власти и общества «в патриотическом сознании единства гражданского долга» перед необходимой самозащитой[138]. Создавалось впечатление, что постоянные заявления о невозможности большой войны в Европе делались от страха ее предчувствия, выполняли своеобразную психотерапевтическую функцию, то есть являлись самообманом. Однако эта риторика поднимала градус национал-шовинизма, которому еще суждено было сыграть свою роль уже летом 1914 года.

Общие настроения этого периода характеризовались тревогой и раздражением от чувства беспомощности, которое охватило не только публицистов, общественных деятелей, но и политиков высокого ранга. При этом растущая тревожность перед войной сама повышала вероятность ее начала, как будто способствуя самореализации предсказаний. Американский социолог Р. Мертон, один из авторов теории «самоосуществляющегося пророчества» (предсказание, воспринимаемое людьми как истинное, будет влиять на их поведение таким образом, что их поступки сами приведут к осуществлению этого пророчества, вне зависимости от того, направлены они на его предотвращение или нет), в качестве примера верности своей теории приводил ситуацию, когда предчувствие войны, вызывающее всеобщее вооружение и воинственную риторику, способствует ее реальному началу[139]. Это обнаруживается и в истории начала Первой мировой войны, когда печать способствовала формированию взаимных коллективных предрассудков, а национальные патриоты в очередной «битве патриотизмов» пытались выяснить, чье отечество более великое, бряцая оружием и взывая к высшей справедливости. Общая психологическая атмосфера военной тревоги, в которой все большую роль начинали играть настоянные на страхах слухи, охватывала разные сферы, включая и правительство. С. Д. Сазонов вспоминал, что война с определенного момента казалась некоторым европейским политикам предопределенной, неотвратимой, и они, «скрестив руки, пассивно смотрели на ее приближение»[140].

Конечно, не все пребывали во фрустрации, по мере возможности ряд бывших или нынешних государственных деятелей пытались предостеречь власть от ошибки провоцирования или развязывания войны. Одной из самых известных попыток, вероятно, является записка П. Н. Дурново – бывшего министра внутренних дел, члена Государственного совета, – которую он подал на имя императора в феврале 1914 года. В своей записке Дурново предостерегал Николая II от вступления в войну с Германией, считая, что в этом случае вся тяжесть военных испытаний ляжет на Россию, вследствие чего обострятся имеющиеся социально-экономические противоречия, а «в случае неудачи, возможность которой, при борьбе с таким противником, как Германия, нельзя не предвидеть, – социальная революция, в самых крайних ее проявлениях, у нас неизбежна». Дурново был далек от панславистских настроений, поэтому даже успех в войне и территориальные приобретения считал неблагоприятными по своим последствиям, так как они усилили бы национальные конфликты в Российской империи. В частности, он призывал не питать излишних иллюзий от получения контроля за Босфором и Дарданеллами (беспрепятственный выход в Мировой океан они не дадут, так как Эгейское море представляет собой сплошные территориальные воды, а возможное появление российских территорий на Балканах усилит напряженность с балканскими государствами) и так писал о гипотетическом присоединении Галиции:

Нам явно невыгодно, во имя идеи национального сентиментализма, присоединять к нашему отечеству область, потерявшую с ним всякую живую связь. Ведь на ничтожную горсть русских по духу галичан, сколько мы получим поляков, евреев, украинизированных униатов? Так называемое украинское или мазепинское движение сейчас у нас не страшно, но не следует давать ему разрастаться, увеличивая число беспокойных украинских элементов, так как в этом движении несомненный зародыш крайне опасного малороссийского сепаратизма, при благоприятных условиях могущего достигнуть совершенно неожиданных размеров.

Тем не менее, признавая наличие международной напряженности, многие верили, что до большой войны дело не дойдет. Посол Франции в России М. Палеолог, в июне 1914 года считавший большую европейскую войну неизбежной, зафиксировал в дневнике слова Николая II за две недели до начала мирового конфликта, в которых император продемонстрировал характерную ошибку рационалистического подхода в прогнозировании войны: «Несмотря на всю видимость, император Вильгельм слишком осторожен, чтобы ввергнуть свою страну в безумную авантюру… А император Франц Иосиф хочет одного – умереть спокойно»[141].

В действительности не нужно быть безумцем в клиническом смысле, чтобы ввязываться в безумные авантюры – достаточно находиться в определенном информационном пузыре, под влиянием ошибочных представлений о собственных могуществе и непогрешимости, сдобренных национал-патриотическими и имперско-миссионерскими идеями, предполагающими право на расширение своего политического влияния на соседние нации и страны. Такими идейными ориентирами внешней политики Германии и России были пангерманизм и панславизм и, соответственно, концепции «германского мира» и «русского мира», а накопленные вооружения прочих будущих участников Великой войны создавали утешительные иллюзии, что война если и начнется, то продлится не более трех-четырех месяцев.

Глава 2. Начало войны и парадоксы патриотического настроения 1914 года

Рабочий протест 1914 года: между революционностью и хулиганством

Один из парадоксов Первой мировой войны состоял в том, что ее одновременно и предчувствовали, и нет. Как известно, большое видится на расстоянии, и касается это не только ретроспективы, но и перспективы: наблюдая за научно-техническим прогрессом, связанной с ним гонкой вооружений, провалом мирных международных инициатив на фоне усиливавшейся напряженности в Европе, современники предполагали, что в далеком или недалеком будущем разразится большая война. Однако мало кто воспринимал опасность войны как реальность – сознание отказывалось признавать риски настоящего времени. Вероятно, подобное смещение тревог с настоящего в будущее, откладывание катастрофы, выступало своеобразной психотерапевтической практикой.

Другая ошибка восприятия первой половины 1914 года касалась рабочего движения, которое по-разному видели различные группы патриотов. Национал-патриоты считали рабочие беспорядки проявлением либо обычного хулиганства, либо козней внутренних и внешних врагов (эта точка зрения стала особенно распространенной после объявления мобилизации в России), в то время как социал-патриоты несколько преувеличивали сознательность движения и наделяли его революционным характером. Учитывая, что исторически идеология патриотизма в первую очередь связана с Великой французской революцией, а переделанный гимн революционной Франции стал главной песней российского пролетариата («Рабочая Марсельеза»), череда рабочих выступлений весны – лета 1914 года обретала в глазах части общественности патриотический характер. Но даже для тех, кто усматривал в рабочем движении прежде всего стихийно-хулиганскую природу, было очевидно наличие определенного «революционного настроения».

Еще в начале 1913 года В. И. Ленин, анализируя количество и численность рабочих стачек, несколько поспешно объявил о сложившейся в России «революционной ситуации». В декабре 1913 года журналист, член ЦК трудовиков И. В. Жилкин, имея в виду рост «крестьянского озорства», рабочего «хулиганства» и инициативы местного самоуправления, делал вывод о поднятии общественного настроения:

Оттого ли, что реакционный мрак, висящий над Россией, сделался почти для всех классов населения нестерпимым и всем захотелось поскорее увидеть хоть какие-то просветы… или, действительно, что-то стало перестраиваться в психике общества, подготовляя новые значительные и дружные требования, – но только нынешней осенью повсюду с большой охотой и с большими надеждами заговорили о подъеме «настроения»[142].

С мая 1914 года начинается очередной рост рабочих забастовок. Первая половина года дала в масштабе России большее количество стачек, чем весь 1905 год. В забастовках участвовало около полутора миллионов человек, причем в 80 % стачек выдвигались политические требования. Большевик А. Г. Шляпников, нелегально пробравшийся в Россию под видом иностранного рабочего, отмечал усилившуюся психологическую напряженность и нервозность в рабочей среде:

Атмосфера весною 1914 года в фабрично-заводских районах была напряжена до крайности. Все конфликты, от малого и до великого, независимо от их происхождения, вызывали стачки протеста, демонстративные окончания работ за час до конца работ и т. п. Политические митинги, схватки с полицией были явлениями обыденными. Рабочие начали заводить знакомства и связи с солдатами близлежащих казарм. Велась революционная пропаганда и в лагерях. Весьма активная роль в этой пропаганде выпадала на долю женщин-работниц, ткачих и других текстильщиц[143].

Ощущение надвигавшейся революционной бури достигло даже Сибири. Один из находившихся в окруженном болотами Нарыме политических ссыльных с горечью писал друзьям в июне 1914 года:

Дело в том, что меня страшно мучает мое вынужденное бездействие. Теперь везде, везде в России страшное оживление, и вот когда мы, не складывавшие руки в самые мрачные времена, должны сидеть здесь молчаливыми наблюдателями, – то это страшно угнетает.

В июле 1914 года в Петербурге количество забастовок возросло более чем в три раза по сравнению с предыдущим месяцем. Четвертого июля в столице была расстреляна демонстрация путиловских рабочих – 2 человека были убиты и около 50 ранены. Это вызвало широкий общественный резонанс, рабочие организации Москвы, Киева, Варшавы, Риги принимали резолюции и устраивали в поддержку путиловцев акции протеста. Применение столичными властями оружия развязало руки рабочим и направило ход стачечной борьбы в русло событий 1905 года: в Петербурге стали возводить баррикады, опрокидывая телеграфные столбы, переворачивая телеги и трамвайные вагоны, опутывая их проволокой, вступали в вооруженное противостояние с полицией и казаками. Седьмого июля баррикады из восьми опрокинутых вагонов конки возникли на Безбородкинском проспекте, а шестиэтажный дом по соседству превратился в своеобразную крепость, из которой рабочие вели прицельный обстрел полиции, срывая всяческие попытки штурма здания. Восьмого июля в городе прекратилось трамвайное движение, пошли массовые погромы магазинов, ресторанов, не прекращавшиеся даже по ночам[144]. Петербуржец так описывал происходившее в письме от 10 июля 1914 года своему московскому адресату:

Уведомляю тебя, что у нас на заводе началась забастовка. Сейчас у нас в Петербурге идет забастовка против расстрела Путиловских рабочих, трамвайное движение остановлено ввиду того, что рабочие разбили много вагонов, да и служащие боятся ехать, что теперь делается у нас в Петербурге близко к тому, что у вас было в Москве в 1905 году. Местами строятся баррикады и идет перестрелка с полицией и казаками. Есть убитые. Одно горе мало оружия. На Выборгской стороне рабочие нападают на полицию и избивают их ихним оружием. Одного околоточного его же шашкой изрубили, что будет дальше не знаем.

Днем казаки в рабочих кварталах еще пытались поддерживать видимость порядка, однако с наступлением сумерек они покидали рабочие районы. А. Г. Шляпников вспоминал, как при попытке пройти в свой район он был остановлен казаками, которые, увидев перед собой «иностранца», стали отговаривать его от этой затеи, но при этом сами не решились его сопроводить до дома: «С наступлением сумерек полиция и казаки не решались углубляться в рабочие кварталы, и до глубокой ночи там слышались революционные напевы»[145]. Москва не сильно отставала от Северной столицы: из-за начавшихся демонстраций в городе также почти прекратилось трамвайное движение. Протестное движение поддержали рабочие и студенты Киева, Варшавы, Риги, Баку и других крупных городов Российской империи.

Сравнение с революцией 1905 года часто встречается в перлюстрированных полицией письмах современников. «Революция стучится в дверь», – написал петербургский рабочий Иван, а варшавский обыватель, отмечая, что столичные события эхом откликнулись и в Польше, с нетерпением ждал будущего, полагая: «оно принесет нам кое-что…». Житель французского Гренобля делился с адресатом в Казанской губернии настроениями в Европе: «Говорят, в России готовятся к революции». Более осторожные в оценках свидетели тех дней предпочитали говорить если не о революции, то о переходе некоего Рубикона, после которого возврат к прошлому представлялся уже невозможным: «Это не революция, до революции еще далеко, но это грозный симптом. Alea jacta est (Жребий брошен. – В. А.)».

В будущем в советской историографии сложилась концепция «отложенной революции»: якобы только начавшаяся Первая мировая война, спровоцировавшая массовое распространение шовинизма, удержала рабочих от свержения монархии. В действительности «революционную ситуацию» нельзя измерить ни количественными показателями (количеством стачек и вовлеченных в них рабочих), ни степенью сознательности самого движения, так как в революциях всегда присутствует выраженное стихийное начало. Показательно, что часть общества в это время отказывала рабочему протесту в революционной природе на том основании, что в нем присутствовал явный безыдейно-хулиганский характер. Революционно настроенные современники с горечью констатировали, что местами рабочие беспорядки обретали форму банального пьяного дебоша. В этом взгляды некоторых социалистов и консерваторов на природу событий июльских дней совпадали.

В «Новом времени» вышла статья под заголовком «В тине революционного хулиганства», в которой обращалось внимание как на стихийную природу бунта, так и на организационную[146]. Если переворачивание трамваев для возведения баррикад можно было отнести на счет сознательной революционной активности, то начавшаяся волна погромов торговых заведений ей противоречила. Так, 7 июля толпа рабочих в количестве около 3 тысяч человек подошла к ресторану «Выборг» и перебила в нем стекла; ночью 10 июля были разбиты все фонари на Забалканском проспекте; та же толпа громила попадавшиеся на пути магазины, рестораны и пивные[147]. Одиннадцатого июля большая толпа рабочих разгромила трактир «Бережки». Разбив все оконные рамы, она перешла к расположенному поблизости трактиру «Яр», где также начался погром. Лишь подоспевшие казаки, пустив в ход нагайки, прекратили дальнейшее уничтожение трактиров и пивных лавок. Концентрация столкновений рабочих и полиции рядом с местами продажи алкогольной продукции не кажется случайной. В рамках борьбы с подобными формами протестной активности рабочих власти столицы пошли на закрытие всех питейных заведений в городе[148]. Петербуржцы писали в частных письмах накануне войны:

У нас в Петербурге разыгралась даже не забастовка, а прямо хулиганская оргия, которая окончательно вооружила против себя всех благоразумных людей;

В Петербурге – гнусные времена. На три четверти все манифестации хулиганские, а что еще хуже, так это заражение рабочей среды националистическим духом;

Тебя интересуют наши июльские дни. Разочаруйся, голубчик, они прошли до нельзя отвратительно. Вещи идейные нельзя переплетать с хулиганскими выходками, а это-то последнее в наших июльских днях и преобладало.

Многие современники по инерции отказывались признавать революционный характер событий на том основании, что ни участники беспорядков, ни сторонние наблюдатели не видели внятных политических лозунгов, целей протестов, логики действий. Тем не менее З. Н. Гиппиус, пораженная их иррациональностью, склонна была усматривать некую скрытую, мистическую силу, которой подчинялась толпа:

Меня, в предпоследние дни, поражали петербургские беспорядки. Я не была в городе, но к нам на дачу приезжали самые разнообразные люди и рассказывали, очень подробно, сочувственно… Однако я ровно ничего не понимала, и чувствовалось, что рассказывающий тоже ничего не понимает. И даже было ясно, что сами волнующиеся рабочие ничего не понимают, хотя разбивают вагоны трамвая, останавливают движение, идет стрельба, скачут казаки. Выступление без повода, без предлогов, без лозунгов, без смысла… Что за чепуха?[149]

В действительности именно с того момента, когда толпа выходит за границы рационального, и начинаются революции, в основе которых лежит мощный социальный взрыв, заставляющий рационально-организованное начало подчиняться стихийно-аффективному. Когда в феврале 1917 года революция будет разгораться с хлебных беспорядков, Гиппиус точно так же по привычке станет отрицать их революционный характер: «Так как (до сих пор) никакой картины организованного выступления не наблюдается, то очень похоже, что это обыкновенный голодный бунтик, какие случаются и в Германии» – запишет поэтесса в дневнике 23 февраля 1917 года.

Следует заметить, что английское слово «хулиган» и русское производное от него «хулиганство» вошло в российскую лексику в начале XX века, а в 1912–1913 годах это явление активно обсуждалось в стенах Государственной думы и прессе. Печать в целом соглашалась с тем, что в городах и деревнях растет хулиганство, но если консервативные авторы считали это следствием того, что крестьяне и рабочие спиваются, то либералы и социалисты полагали, что «озорство» является формой социального протеста. И. В. Жилкин рассматривал хулиганство как своеобразный барометр массовых настроений, проявление кризиса буржуазного общества:

Не в единичном, а в массовом озорстве, которое эпидемической волной разливается в населении, по большей части можно увидеть черты уродливого и бессознательного протеста слабой личности против условий жизни: против государства, против капитала, против «судьбы», давшей соседу талант, силу, выдержку, удачу или богатство, а меня обделившей. Вполне возможно, что неспокойные, мрачные годы, пережитые и переживаемые Россией, подняли теперь на довольно значительную высоту мутную волну озорства и буйства[150].

При этом автор расширял трактовку хулиганства, выделяя в нем левое и правое направления. Примером второго он считал черносотенство.

Впрочем, можно привести еще одно объяснение роста рабочего движения, не опровергающее, но дополняющее предыдущее: увеличение процента рабочей молодежи в городах. Это были не только наиболее люмпенизированные группы, но и отличавшиеся наибольшей эмоциональностью. В ряде случаев в конфликтах рабочих с полицией заводилами выступали подростки. По сообщениям начальников губернских жандармских управлений, очень часто инициаторы забастовок описывались в политически нейтральных характеристиках как «хулиганистые молодые люди». Довольно часто именно подростки проявляли повышенную инициативу и агрессию, «заводя» основную рабочую массу. Тем самым рабочий протест обнаруживает заряд пубертатного бунтарства.

Гнев, скорбь и патриотический пафос кануна войны

Пока обыватели крупных промышленных центров России были обеспокоены растущим рабочим движением, на международной арене разыгрывались события, ставшие прологом Великой войны: 15 (28) июня 1914 года в боснийском городе Сараево сербским студентом-террористом Г. Принципом был убит наследник австро-венгерского престола Франц Фердинанд. Власти Австро-Венгрии, заподозрив, что убийство организовано сербскими властями, выдвинули Сербии ультиматум, ущемлявший ее суверенитет. Мир оказался на пороге войны. При этом Германия предупреждала, что австро-сербский конфликт должен решаться исключительно Веной и Белградом, а вовлечение в него третьих сторон может спровоцировать большую войну. Эту же позицию невмешательства занимала и Россия во время Балканских войн, однако теперь было ясно, что Сербия собственными силами не выстоит в войне с Австро-Венгрией. К тому же в российских политических сферах существовала уверенность, что Германия руками Австро-Венгрии усиливала свое присутствие на Балканах, рассматривавшихся как зона традиционного влияния России. В европейских странах вновь вспыхнули национальные эмоции, правая общественность и политики заговорили о национальной чести и достоинстве. Так, министр иностранных дел С. Д. Сазонов сказал германскому послу в Петербурге Ф. фон Пурталесу, что ультиматум означает унижение Сербии, на что не может спокойно смотреть Россия. В качестве попытки оказать давление на Германию и Австро-Венгрию демонстрацией решительности и сплоченности Антанты, было организовано посещение России президентом Франции Р. Пуанкаре, который в составе французской военной эскадры прибыл 7 июля в Кронштадт, а на следующий день посетил столицу империи.

Петербург торжественно встречал гостей-союзников. Восьмого июля от Царской пристани на Английской набережной и до Зимнего дворца расположились группы патриотически настроенных и просто любопытствующих подданных. Из окон домов, фасады которых выходили на набережную, свисали национальные флаги. Играли оркестры. Накануне на улицах столицы продавали маленькие французские и русские флажки с надписями «Россия приветствует дорогих гостей» и «Добро пожаловать», которыми теперь махали обыватели.

Психологическое своеобразие дней французского визита заключалось в переплетении разных эмоциональных состояний, проявления которых можно было наблюдать в городе. «Вечернее время» описывало контрасты Петербурга 8 июля:

Центральные улицы столицы разукрашены флагами, гирляндами, затейливыми мачтами и транспарантами… А на окраинах другая картина. По откосу Обводного канала раскинулся настоящий бивак: какие-то убогие сундуки, обломки мебели, грязные постели, поломанная и побитая домашняя утварь свалены в одну кучу, и на этой куче буквально сотни детей, женщин и стариков. Это все погорельцы, лишившиеся крова на последнем страшном пожаре, бывшем пять дней назад. Их две тысячи человек.

Пуанкаре обратил на них внимание и сделал пожертвование в размере 1000 рублей.

Контраст погрязшего в горе Обводного канала и украшенной патриотическими флагами веселящейся набережной Невы усиливался тревожными звуками, доносившимися с Большой Невки. Там рабочая молодежь перебралась на баржи, разобрала мостки и начала распевать революционные песни. Полиция тщетно пыталась до них добраться, но рабочие отбивались от них шестами, и революционные мелодии продолжали разливаться по Невке. Неподалеку стояли два французских миноносца, и когда рабочие запевали «Марсельезу», было неясно, приветствуют ли они французских «товарищей» или выражают обычный протест действиям полиции. По воспоминаниям А. Г. Шляпникова, накануне прибытия в столицу президента Франции в рабочей среде появилась идея отправиться встречать Пуанкаре, чтобы демонстративно заявить: «У нас в доме непорядок, и нам не до гостей». Под звуки «Варшавянки» рабочие начали движение с Выборгской стороны, но были рассеяны казаками. В те дни в Петрограде распространялись слухи о некоем «происшествии на Литейном мосту»: рассказывали, что казаки, орудуя нагайками, жестоко разогнали толпу рабочих, запевших «Марсельезу». Однако по другой версии разогнаны были не русские рабочие, а по ошибке французские матросы, прибывшие с Пуанкаре и решившие исполнить на мосту свой национальный гимн[151].

Во всем многообразии эмоций – сочувствия погорельцам, гнева рабочих и восторга тех, кто встречал Пуанкаре, – современники обращали внимание на фальшивые нотки последней группы, отмечая, что патриотические манифестации носили организованный характер.

Власти были озабочены организацией встречи. Ко дню приезда Пуанкаре в самый Питер полиция мобилизовала для встречи в качестве фигурантов «русского народа» – дворников. Полицию и казаков также стянули туда, и на местах, соединяющих окраину с городом, были поставлены патрули, чтобы не пропускать рабочих-демонстрантов, —

писал А. Г. Шляпников[152]. Но если большевика можно заподозрить в желании дискредитировать патриотические настроения заказным характером манифестаций, то свидетельства французского посла, в целом отмечавшего подъем энтузиазма столичного общества, представляются беспристрастными. М. Палеолог, сопровождавший Пуанкаре во время его визита, 8 июля записал в дневнике: «На всем пути нас встречают восторженными приветствиями. Так приказала полиция. На каждом углу кучки бедняков оглашают улицы криками „ура“ под наблюдением полицейского»[153].

О показушности патриотических акций 8 июля писал корреспондент «Вечернего времени» в статье «Убогая роскошь». Автор возмущался тем, что власти города решили наспех украсить улицы по пути следования президента старыми выцветшими флагами, приходил к выводу, что подобная форма чествования выглядела халатностью, и, помимо этого, выказывал раздражение ролью полиции и дворников, задаваясь вопросом: «Неужели всегда и всюду необходима диктатура полиции и дворников? Неужели хоть раз нельзя было отрешиться от казенщины?» В конце статьи корреспондент иронизировал на эту же тему: «И если французы, быть может, не получили ясного представления о военной нашей мощи, то наверное преисполнились удивления перед полнотой полицейского могущества».

В эти дни, в условиях демонстрации военно-политического союза России и Франции на фоне австро-сербского кризиса, в качестве информационного противостояния внутренним революционным настроениям правая печать выдвигала версию, что рабочие беспорядки организованы немецкими агентами с целью оказать давление на российскую власть и продемонстрировать Франции, что Россия не является надежным союзником. «Вечернее время» наивно предполагало, что в прекрасный летний день рабочие по собственной воле не вышли бы на манифестации, приходя к выводу, что «эта забастовка выгодна только немцам»[154]. Черносотенная «Земщина» традиционно усматривала в рабочем движении происки «иудейских наемников»[155]. Даже французский посол со ссылкой на своего тайного осведомителя записал в дневнике, что «движение было вызвано немецкими агентами».

С 12 июля рабочее движение пошло на спад после того, как администрация заводов отказалась от угрозы локаутов, однако местами рабочие забастовки продолжались вплоть до 17 июля. Одновременно с ослаблением рабочего протеста активизировалась деятельность правых сил, небезуспешно организовывавших патриотические манифестации в различных городах России. Те, кто следил за международной обстановкой, предчувствовали приближение войны. Тринадцатого июля Австро-Венгрия объявила мобилизацию, и в этот же день в «Минской газете-копейке» появился раздел «Накануне войны», в котором, помимо взаимоотношений Австро-Венгрии с Сербией, говорилось о распространившихся в Петербурге слухах о неизбежной мобилизации. Эти же слухи отметил в столице Палеолог («пахнет мобилизацией») – и пришел к выводу, что «на этот раз это война». Слухи гнали людей на улицы. Четырнадцатого июля манифестация прошла в Москве на Тверской, раздавались лозунги «Долой Австрию и Германию», около полуночи толпа пыталась пройти к зданию германского консульства, но была рассеяна конными городовыми[156]. Последний инцидент показал, что поддержанные полицией патриотические акции под накалом патриотических эмоций быстро выходили из-под контроля, грозя перерасти в стихийный погром.

В условиях нараставшей международной напряженности правые и желтые газеты постоянно делали акцент на локальных «патриотических» манифестациях. «Многочисленные патриотические манифестации, происходившие за последние дни в столицах и других местах Империи, показывают, что твердая и спокойная политика правительства нашла сочувственный отклик в широких кругах населения», – писало «Вечернее время» 15 июля 1914 года, еще не зная о том, что Австрия объявила Сербии войну.

В половине первого ночи с 15 на 16 июля вышли «летучки» и «прибавления» к газетам с одним заголовком – «Война». Несмотря на поздний час их вмиг разобрали у газетчиков на Невском. В Москве на Тверской вокруг газетчиков собралась толпа, состоявшая преимущественно из публики, вышедшей из сада «Аквариум». На следующий день посетители увеселительного сада были представлены в газетах как главные патриоты города, следящие за международной обстановкой даже по ночам. Помимо сообщений об объявлении Австрией войны Сербии и отношении к войне в различных странах Европы газеты опубликовали правительственное сообщение, в котором говорилось:

Черпая силу в подъеме народного духа и призывая русских людей к сдержанности и спокойствию, Императорское правительство стоит на страже достоинства и интересов России[157].

«Подъем народного духа мы видели в эти дни, – писали правые корреспонденты в условиях, когда в различных частях Петербурга еще проходили столкновения рабочих с полицией и стояли баррикады. – Он проявился во всех слоях населения, проявился неудержимым потоком, проявился с тем спокойствием и с той внушительностью, какие умеет показать в серьезные исторические минуты русский народ»[158]. Основой сплочения должны были стать панславистские идеи: «Сербия, Россия, Славянство в опасности. Сплотимся все до единого для защиты достояния наших предков. С нами Бог», – писали газеты 15 июля 1914 года. Подобная риторика не могла вызвать сочувствие в широких социальных слоях, однако одной из целей пропаганды было заглушить эффект рабочих забастовок, представить их в качестве случайных событий, противоречащих стремлениям рабочего класса. Причинами рабочего протеста, в дополнение к «немецкой версии», назывались провокационные действия рабочей молодежи и хулиганов, якобы осуждаемые большей частью рабочих[159]. Пытаясь создать видимость общественного единения, правые силы искали тех, на кого можно переложить ответственность за беспорядки начала месяца. Не удивительно, что их выбор пал на рабочую молодежь – наиболее маргинализированную часть столичного пролетариата. Пятнадцатого июля газеты поспешили объявить о том, что рабочие прекратили забастовки и раскаялись в своих действиях, осудив провокаторов. Семнадцатого июля в «Земщине» вышла статья «Счастливый поворот», описывавшая избавление русских рабочих от влияния хулиганов и преступных агитаторов. Таким образом, можно утверждать, что 15 июля стало началом официального мифотворчества (не считая «пробы пера» в день посещения столицы французским президентом), создания видимости патриотического сплочения нации, тем более что значительная часть обывателей действительно была встревожена международными известиями, многие в ночь с 15 на 16 июля не могли заснуть, группы людей ходили по центральным улицам столицы и делились информацией, читали друг другу сообщения из последних газет.

Городские власти всячески содействовали массовым патриотическим шествиям, порой присоединяясь к толпе. Пятнадцатого июля в Москве помощник градоначальника В. Ф. Модль лично возглавил патриотическую манифестацию: он ехал на своем автомобиле и направлял движение масс. Шестнадцатого июля в Петербурге прошел молебен в Казанском соборе, митинг у памятника Александру III, возле сербского, английского и французского посольств.

Манифестации захватили весь город. Повсюду слышатся восторженные крики, всюду царит лихорадочное возбуждение. В 5 часов дня тысячная толпа с национальными флагами и с импровизированным белым знаменем, на котором резко выступает фраза «Да здравствует Сербия!» двинулась по Невскому к памятнику Александра III, —

писала газета «Вечернее время»[160].

Социалисты считали, что в эти дни суворинское «Вечернее время» чуть не стало печатным органом «союзников» (членов «Союза русского народа» и сочувствующих). Именно перед зданием редакции «Нового времени» и «Вечернего времени» собирались группы «патриотов».

Панславистские круги… принялись за «работу». Уличная и полулиберальная пресса подготовляла почву для патриотических манифестаций. Последние ждать себя не заставили и стали «стихийно» рождаться в центральных частях города и заканчивались в первые дни у сербского посольства. Ядром этих манифестаций были дворники, торговые служащие, интеллигенты, дамы „общества“ и ученики средних учебных заведений. «Стихийно» выносились заранее спрятанные флаги, плакаты, портреты царя, и под охраной усиленного наряда конной полиции совершали хождение по «союзникам». Снимание шапок являлось обязательным, и первые дни в центре города все были терроризованы этими хулиганствующими патриотами, —

вспоминали современники[161].

Кадет Н. И. Астров, описывая московские ночные манифестации 17 июля, также обращал внимание, что они проходят под контролем полиции: «По вечерам на улицах ходят толпы рваного народа с флагами, с пением гимна и криками „ура“. Это патриотические манифестации, покровительствуемые полицией. Толпы ведут себя пока чинно».

Некоторые убежденные монархисты не менее скептично воспринимали патриотизм тех дней. Доцент Юрьевского университета Б. В. Никольский записал в дневнике 18 июля: «Что касается манифестаций, то к ним я равнодушен. Это все бутафория»[162].

Российская пресса не случайно в предшествующие годы активно обсуждала проблему хулиганства. Начавшиеся после Великих реформ модернизационные процессы, затрагивавшие и экономическую, и социальную сферы, приводили к переформатированию российского общества по социальному, гендерно-возрастному признакам, что неизбежно сказывалось на общей напряженности. Одним из следствий этой напряженности становилось ухудшение криминогенной ситуации: рост преступности, мелкого хулиганства, воровства и т. д. Эти явления не могли не проявиться и во время патриотического подъема кануна войны, так как скученность людей и суета во время манифестаций создавали благоприятную атмосферу для карманников. В некоторых случаях именно они становились инициаторами излияния патриотических чувств. Так, бывший проездом в Москве молодой офицер В. М. Цейтлин оставил 17 июля в дневнике характерную запись: «Вечером наблюдал Москву. Действительно патриотический подъем, качали раз пять и в результате вытащили кошелек»[163].

Начало войны и уличный патриотизм: от скуки к возбуждению

Объявление 15 июля Австро-Венгрией войны Сербии заставило российские власти начать мобилизационные мероприятия. Не желая усугублять конфликт с Германией, Николай II первоначально подписывает указ о проведении частичной мобилизации четырех военных округов, однако против этого выступают некоторые генералы, опасающиеся, что частичная мобилизация может впоследствии навредить всеобщей, если в таковой возникнет необходимость в случае нападения Германии на Россию. Начальник Генерального штаба 46-летний Н. Н. Янушкевич, не имевший никакого боевого опыта, просидел с 16 по 17 июля у телефона в своем кабинете, собирая различные сведения о действиях Германии. Решающими для его настроения оказались два слуха, как впоследствии выяснилось, не соответствовавшие действительности: якобы о том, что Германия 17 июля тайно объявила всеобщую мобилизацию (этот слух распространялся и в самом Берлине, нервозность населения которого соответствовала атмосфере в российской столице), а также о том, что германский флот двинулся в сторону Финского залива и один из кораблей подорвался на мине. Эти слухи укрепили Янушкевича во мнении о необходимости всеобщей мобилизации. Восемнадцатого июля приказ о всеобщей мобилизации появился на улицах российских городов. Вильгельм II ожидаемо воспринял всеобщую мобилизацию в России как угрожающую безопасности Германии, выдвинул Николаю II ультиматум с требованием отменить мобилизацию, а после отказа это сделать 19 июля объявил России войну. Помимо объективных причин Первой мировой войны – борьбы за передел сфер влияния, гонки вооружений в Европе – на непосредственное развязывание военного конфликта повлияла психологическая атмосфера взаимного страха и недоверия в Европе при одновременной уверенности отдельных стран в собственном могуществе, раздутой предшествующей военно-патриотической пропагандой и сдобренной мессианскими идеями.

Накануне начала Великой войны историк, приват-доцент Московского университета и член Московской городской думы С. В. Бахрушин описывал царившие в московских либеральных кругах настроения, особенно отмечая чувствительность относительно «национального достоинства»: «Вихрь налетел внезапно… Москву я застал в унынии и страхе. Войны боялись, вместе с тем сознавали, что сохранение нейтральности Россией невозможно без ущерба для ее национального достоинства»[164].

Абстрактные категории в глазах патриотов имели больший вес, нежели судьбы тех, кому предстояло на полях сражений разменивать эти понятия на свои жизни.

Несмотря на то что периодическая печать рисовала картины национального единения россиян, дневники, частная корреспонденция обывателей свидетельствовали о наличии более широкого спектра эмоций, включая растерянность, страх и ненависть к представителям власти. Как минимум необходимо выделить две разные группы населения, настроения и поведение которых в дни мобилизации резко различались: это подлежавшие мобилизации и те «патриоты», которым не предстояло проливать свою кровь на войне благодаря имеющимся протекциям, по состоянию здоровья, возрасту и т. д. Именно вторые наиболее старательно демонстрировали свой патриотизм во время публичных акций в городах. Впрочем, среди манифестующих патриотических толп также наблюдалось известное разнообразие: одни проявляли искренний, порой доходивший до истеричных аффектов патриотизм, другие присоединялись к манифестациям из любопытства. Да и революционный энтузиазм рабочих не успел полностью выветриться к 19 июля.

Главной символическо-патриотической акцией этих дней стала манифестация на Дворцовой площади 20 июля – в день объявления Россией войны Германии. Периодическая печать сообщала, что на площади перед Зимним дворцом собралась двухсоттысячная толпа народа с патриотическими транспарантами, знаменами и национальными флагами, которая в момент, когда император появился на балконе, дружно опустилась на колени. В действительности народу было немногим больше двадцати-тридцати тысяч человек, причем патриотическая атрибутика имелась лишь у отдельно стоявшего от основной массы народа ряда «союзников», десяток человек которых и опустились на колени. Подавляющее большинство людей явно не выражали восторга по поводу начавшейся войны. Более того, в тот день на Невском проспекте звучали разные политические песни. Петроградский студент описал в письме товарищу «патриотическую» манифестацию, двигавшуюся от Лавры к Дворцовой площади:

Сегодня утром Миша отрывает меня от занятий и зовет на балкон посмотреть, какая надвигается со стороны Лавры большая толпа. Что же я увидел и услышал? Рабочие, запасные и провожающие их поют «Марсельезу» со словами «Царь вампир пьет народную кровь…», которые, ты знаешь, для царя нелестны. Не особенно приятны для него «Варшавянка» и «Похоронный марш», которые они пели. При пении «Похоронного марша» офицеры и городовые снимали фуражки. Естественно, я выбежал на улицу и присоединился к густой толпе.

Современники передавали, что кое-где между «патриотами-союзниками» и нелояльными подданными вспыхивали конфликты, переходившие в драки, которые тут же пресекались полицией и прочими участниками шествий.

Символично, что в тот же день состоялась другая «манифестация» в рабочем поселке Лысьва Пермской губернии. На Лысьвенском заводе с мая 1914 года тянулся конфликт рабочих с местной администрацией по поводу заработной платы. Двадцатого июля управляющий не смог договориться с толпой рабочих и выстрелил из револьвера, что привело рабочих в ярость. Они вынудили управляющего вместе с чинами полиции отступить в здание администрации и там забаррикадироваться. Пытаясь добраться до осажденных, рабочие подожгли заводское управление, а когда из окон горящего здания начали выпрыгивать люди, толпа их убивала. По воспоминаниям современников, к некоторым она проявляла особую жестокость: в раны умирающих представителей власти рабочие вставляли папиросы.

Историк, археолог В. А. Городцов отмечал диссонанс, порожденный видом «народных» (стихийных) и «союзнических» (организованных) манифестаций в Москве. Первые отличались тревожным настроением и сосредоточенностью; вторые – не только лучшей организованностью и оснащением (флагами, портретами, лозунгами), но и хулиганским поведением: мальчишки-оборванцы, подстрекаемые черносотенцами, во время пения гимна подбегали к прохожим и сбивали с них шапки. «Вообще все манифестанты-флажники производили на меня нехорошее впечатление и казались собранными черной сотней для проявления их гнусного патриотизма, приведшего Россию к настоящим дням», – записал ученый в своем дневнике 20 июля 1914 года.

Следует также учесть, что в рядах искренних патриотов оказались те оппозиционно настроенные россияне, которые приветствовали войну как начало конца самодержавной России, предчувствуя, что она породит революцию. М. Палеолог обращал внимание на то, как по-разному представители власти и общества объясняли природу патриотизма: в то время как министр внутренних дел Н. А. Маклаков радовался тому, что война положила конец рабочим забастовкам, другие объясняли это переходом протеста на новый уровень – в результате национального единения должна была расшириться социальная база противников самодержавного строя:

Один из моих осведомителей Б., который вращается в прогрессивных кругах, говорит мне:

– В этот момент нечего опасаться ни забастовки, ни беспорядков. Национальный порыв слишком силен… Да и руководители социалистических партий на всех заводах проповедовали покорность военному долгу; к тому же они убеждены, что эта война приведет к торжеству пролетариата.

– Торжество пролетариата… даже в случае победы?..

– Да, потому что война заставит слиться все социальные классы; она приблизит крестьянина к рабочему и студенту; она лишний раз выведет на свет нечестность нашей бюрократии, что заставит правительство считаться с общественным мнением; она введет, наконец, в дворянскую офицерскую касту свободомыслящий и даже демократический элемент, свойственный офицерам запаса. Этот элемент уже сыграл большую политическую роль во время войны в Маньчжурии… Без него военные мятежи 1905 года не были бы возможны.

Тем самым у революционно настроенной части населения энтузиазм в связи с начавшейся войной определялся позицией «чем хуже – тем лучше». Определенная часть манифестантов выходила на улицы из-за сильных чувств тревоги и страха. У кого-то они были усугублены эсхатологическими предчувствиями. Причем последние были связаны как с апокалиптическими страхами, так и эсхатологическими надеждами (так называемая «оптимистическая эсхатология», особенно проявлявшаяся у некоторых представителей интеллигенции). Ощущение единства в толпе, проникнутой позитивными эмоциями, временно выполняет психотерапевтическую функцию, заглушает испуг, отгоняет дурные мысли и формирует приподнятое настроение. Нельзя не учесть, что в маленьких провинциальных городах местные жители просто не могли проигнорировать организованные шествия, становившиеся частью повседневности. Для кого-то это было дуновением ветра перемен, возможностью побороть скуку и застой предшествующей провинциальной жизни. Не только в уездных, но и в губернских городах патриотическое поведение использовалось как средство борьбы со скукой и тишиной довоенного времени. «Минская газета-копейка» описывала произошедшие в городе перемены:

В последние дни наш тихий, скучный Минск в связи с разыгравшимися на мировой арене событиями засуетился… На улицах, в ресторанах, кофейнях только и слышны слова: «война, Сербия, Австрия». И все превратились в тонких знатоков политики, всякий уверенно и «авторитетно» высказывает свои дипломатические взгляды… Интерес к газетам необычайный.

Корреспонденты отмечали, что толпа от скуки и из любопытства выкрикивала те или иные лозунги. С этой стороны настроения лета 1914 года можно рассмотреть в русле перехода от затянувшейся меланхолии к возбуждению, гипертимии: определенные круги общества (в первую очередь горожане, так как именно город был рассадником меланхолии) проснулись от спячки и воодушевились открывавшимися перспективами. Впоследствии этот эмоциональный драйв был зафиксирован российскими психиатрами: первые месяцы войны характеризовались резким увеличением душевных заболеваний как на фронте, так и в тылу. О том же писали и рядовые обыватели. «Этот современный взрыв патриотических чувств я не могу назвать иначе, как психозом всеобщим, массовым», – сообщалось из Иркутска в августе 1914 года. Нужно заметить, что психиатрическая терминология использовалась современниками при описании общей атмосферы кануна и первых месяцев войны не случайно. «Обрушившаяся на Европу война замечательна тем, что в самом характере ее начальных действий чувствовались элементы политической неврастении или даже психопатии», – писал в августе 1914 года Б. Эйхенбаум[165]. Даже сотрудники Департамента полиции обращали внимание, что в среде ярых патриотов особенно много сумасшедших. В связи с этим уместно говорить о психопатологической форме патриотизма. В это время заметно меняется лексика и здоровых людей, в письменной речи которых появляются абсурдные, эмоционально окрашенные метафоры, гиперболы. Один из современников без тени иронии писал в сентябре 1914 года: «Деревня и город неузнаваемы… Бабы, дети, скотина повеселели, ожили, оделись и стали по-человечески говорить».

Две мобилизации: конфликт официальной и народной версий

В «патриотической» историографии формальные показатели мобилизации используются для доказательства патриотического энтузиазма новобранцев. Официальные лица, например военный министр В. А. Сухомлинов, писали, что «мобилизация прошла как по маслу!». Генерал Н. Н. Головин отмечал, что в России не было уклонений от воинской повинности, так как при явке в 96 % оставшиеся проценты приходятся на расхождение на 10 % между расчетным и фактическим числом подлежавших призыву[166]. При этом другие генералы, например А. И. Деникин, А. А. Брусилов, Ю. Н. Данилов, значительную явку мобилизованных, среди которых большой процент составляли крестьяне, объясняли высокой степенью покорности последних, привычкой исправно нести повинности. Милюков отрицал национально-патриотические чувства мобилизованных крестьян, обращая внимание на отсутствие у них национального самосознания и ограничения понятия отечества масштабами губернии. В 1914–1915 годах на эту тему ходил популярный анекдот, как в одну деревню приехал патриот-агитатор с целью разъяснить местным неграмотным крестьянам, с кем и почему Россия ведет войну. После долгого и обстоятельного рассказа о международных военных блоках и общей расстановке сил он спросил крестьян, есть ли у них вопросы. С места поднялся один мужик и спросил: «А пскопские-то за нас?»

Головин, не находя достаточных контраргументов, прибегал к известному демагогическому приему и вопрошал:

Может ли читателю… прийти сомнение в наличии патриотизма и готовности к жертвенному долгу среди нашей солдатской массы? Кровь миллионов и миллионов убитых и раненых, принесенная на алтарь Отечества, вопиет против такого обвинения[167].

Тем самым генерал-историк занимал позицию, согласно которой последствия события (миллионные жертвы) оправдывают его причины и не позволяют исследователю сомневаться в искренности и целесообразности принесенных жертв. Такая позиция приводит к складыванию патриотической концепции на шатких основаниях исторической мифологии и грозит обществу сильными разочарованиями, кризисом национального самосознания.

Уже в июле – августе 1914 года в российском обществе начали формироваться две противоречившие друг другу картины военной мобилизации. Первая являлась пропагандистской конструкцией, вторая, неофициальная, передавалась в частных письмах, разговорах. В какой-то момент эти две картины окончательно разошлись, дискредитировав средства официальной информации в глазах народа.

Патриотическая пресса описывала энтузиазм, который якобы охватил новобранцев сразу после публикации приказа о призыве. «Вечернее время» сообщало на второй день мобилизации:

Сегодня к шести часам утра вся столица приняла необычный вид. Со всех концов города тянулись группы направлявшихся в полицейские участки… Подъем духа среди призывников необычайный… Чем больше вглядываешься в толпу, тем спокойнее становится на душе. Серьезные, трезвые люди, собравшиеся истово исполнить свой долг, без шуму, без истерических выкриков. И кажется, что у всех глаза потемнели от внутренней мысли, от решимости[168].

Но глаза темнели, по всей видимости, от другого. Вологодский крестьянин И. Юров вспоминал, как его партия мобилизованных добиралась до Устюга на перекладных:

В пути, чтобы заглушить тоску, мы, хотя были все трезвы… горланили песни, неуклюже шутили, беспричинно хохотали, словом, вели себя как ненормальные… Смеяться мне, конечно, не очень хотелось, внутри точила, не давала покоя грусть, мысленно я был со своей любимой семьей… Так мы всю дорогу заглушали в себе то, о чем было тяжело говорить. Но про себя каждый думал тяжелую думу: придется ли вернуться домой и увидеть своих родных?[169]

Раненый солдат схожим образом описывал мобилизацию:

Эх, вначале, как погнали нас семнадцатеро из деревни, ничего не понятно, а больше плохо… Ух и заскучали мы… На каждой станции шум делали, матерно барышень ругали, пели чточасно, а весело не было…[170]

Порой раздавались политические куплеты. Генерал Н. А. Епанчин вспоминал, что когда во время войны производились частые призывы огромного числа запасных и новобранцев, они иногда не стеснялись, шляясь по городу, распевать: «За немецкую царицу взяли парня на позицу»[171].

Медсестра С. Федорченко, собиравшая характерные высказывания народа, фольклор Первой мировой, привела типичные слова крестьянина о начале войны:

Как громом меня та война сшибла. Только что с домом справился – пол настлал, крышу перекрыл, денег кой-как разжился. Вот, думаю, на ноги стану, не хуже людей. А тут пожалуйте! Сперва было пить задумал, а только сдержался, – на такую беду водка не лекарство[172].

Важным фактором крестьянского недовольства было то, что война началась в разгар сельхозработ. Непосредственно наблюдавшие за деревенской жизнью современники отмечали это в своих дневниках. Раздражение крестьян по поводу мобилизации отмечала семидесятилетняя вдова Л. Н. Толстого в Ясной Поляне: «Все в унынии; те, которых отрывают от земли и семьи, говорят о забастовке: „Не пойдем на войну!“» – и семнадцатилетняя гимназистка в городе Скопине: «Сколько слез, рыданий, горя! Остаются семьи без кормильцев, пора рабочая, хлеб не убран, у многих до сих пор стоит в поле. И все эти молодые, полные сил люди обречены на смерть»[173].

В то время как официальная печать в первые дни после начала мобилизации описывала высокую сознательность и подъем народного духа среди новобранцев, россияне в частной переписке рисовали совсем иные картины. Один из екатеринбуржцев так описывал настроение мобилизованных и населения в городе 5 августа 1914 года:

Начну с настроения русских доблестных войск или, вернее, мобилизованных рабочих и крестьян. Об энтузиазме речи быть, конечно, не может, даже прыткие корреспонденты и сотрудники «Русского слова» черпают свой энтузиазм скорее в редакционных комнатах, чем от общения с воспылавшей патриотическим гневом толпой. Какой уж там энтузиазм. За все время мобилизации, шатаясь по городу, могу сказать, что не видел не только энтузиазма, но даже не встречал просто веселой физиономии. Если бы была возможность опрашивать всю эту разношерстную публику, то, наверное, мы бы получили курьезнейшие ответы относительно причин войны; полная апатия по отношению к личности и намерениям внешнего врага и очень осмысленное и яро враждебное отношение к внутреннему врагу – в первую очередь к полиции. Полицию всюду встречали камнями и кошачьими концертами. Здесь полицейских сняли с многих постов, дабы не возбуждать запасных. В первый день мобилизации здесь было крупное столкновение со стражниками. Убито было 3 и ранено 3. Дней пять тому назад вышло распоряжение, запрещавшее запасным ездить бесплатно на трамваях. Для поддержания порядка поставили городовых на каждый трамвай. Запасные взяли штурмом вагоны, повыкидывали городовых и навели панику на полицию. Вызвали солдат и вооруженных стражников, приехал губернатор, который обещал на другой день пустить несколько вагонов специально для запасных.

Как видно из писем обывателей, раздражение выплескивалось не только на полицию: звучали оскорбления и в адрес верховной власти. В письме некой Кати от 30 июля сообщалось:

Здесь мужики с большим неудовольствием шли на призыв, даже бранили государя, говоря, что, вот, они идут на войну, а их семьи остаются без работников, голодные и «сирыя». Требовали водки, угрожая разгромить казенки.

Мобилизация крестьян не способствовала единению народа и власти, наоборот, становилась очередным источником политической опасности для существующего строя. Националистически настроенный житель Армавира, в условиях раздувавшегося печатью патриотического «психоза» не потерявший заряд скептицизма, обнаружил весьма любопытную причину разговоров о внезапно охватившем всех патриотизме. По его мнению, причина мнимого патриотического единения заключалась во временном «протрезвлении людей» ввиду закрытия на период мобилизации трактиров:

Наши либеральные газеты видят какой-то подъем духа в народных массах, которые призываются в войска. На мой взгляд, тут простая ошибка. Народ в дни мобилизации не пил, т. е. ему не давали пить, и это есть результат того спокойствия и серьезности, какие мы наблюдали в настоящую войну. Народного подъема не было – ходили с портретами и иконами небольшие кучки истинно русских людей и только.

Зырянов подмечал не спокойствие и серьезность мобилизованных крестьян, а с трудом сдерживаемое раздражение от того, что их оторвали от привычной жизни: «Мужику помешали жить, растревожили его, как медведя в берлоге. Он сердится, но пока еще сам толком не знает, на кого: на немцев, на царя, на бога, на Отечество»[174].

Проводы на войну всегда были тягостным психологическим испытанием, поэтому народная традиция предполагала компенсаторный ритуал, позволявший снизить градус напряжения. Он предусматривал употребление алкоголя как средства релаксации. Однако военные власти боялись пьяных беспорядков, которыми ознаменовалась мобилизация периода Русско-японской войны. Даже из тыловых районов винный след тянулся вплоть до театра боевых действий. Именно на это делал упор военный министр В. А. Сухомлинов, выступая за ограничение мест продажи питей в период мобилизации. Начало войны привело к ограничению продажи алкоголя на период и на время мобилизации (затем продленному вплоть до окончания войны), что вызвало яростный протест новобранцев и членов их семей. Уже 21 июля на имя министра финансов из Стерлитамака была направлена срочная телеграмма от городского головы, занявшая целых пять телеграфных бланков:

Стерлитамаке более десяти тысяч запасных начались беспорядки угрожающие разгрому всего города. Разгром уже начался с винного склада который растащен. Надзиратель и помощник ранены полицейской стражей. Начались выстрелы. Магазины и лавки закрыты. Ожидаются их разгром и имущества жителей…

Наиболее тревожные донесения в Главное управление неокладных сборов и казенной продажи питей поступили 22 июля из Томской губернии. За неполные пять дней в разных местах было разгромлено более двадцати винных лавок и складов. В Кузнецке склад был взят приступом и в течение нескольких дней находился в руках запасных. Опасаясь проникать внутрь, полиция снаружи наблюдала за происходящим, прислушивалась, сообщая о доносившихся изнутри глухих «ударах железа». В процессе разгрома склада в Барнауле начался пожар. Тревожным симптомом бунта стало то, что к запасным начали присоединяться и крестьяне. Управляющий акцизными сборами Томской губернии Лагунович прямо телеграфировал в Петербург: «Возмущение запасных Томской губернии принимает характер мятежа».

Во время пьяных погромов проявлялось социальное и политическое недовольство призывников: в разных губерниях громили помещичьи имения, мобилизованные врывались в полицейские управления, срывали и резали царские портреты, в некоторых случаях даже поднимали красные знамена. В. Ф. Джунковский вспоминал, что в Сабунчах запасные при посадке на поезд убили полицмейстера. Поводом стал поданный поезд, состоявший из теплушек. Запасные, увидев это, стали забрасывать машиниста камнями, крича: «Не поедем в телячьих вагонах, давай классные». Когда полицмейстер с несколькими казаками попытался усмирить толпу, его убили брошенным камнем. На следующий день Джунковский лично решил проводить запасных и увидел следующую картину:

Запасные сидели в вагонах, пьяных масса, градоначальник выкрикивал разные воодушевляющие патриотические слова, часть запасных кричали «ура», другие же с озлобленными лицами показывали градоначальнику кулаки, из вагонов сыпались ругательства. Картина была омерзительная[175].

Когда Джунковский выезжал на автомобиле со двора сборного пункта, кто-то из запасных бросил в его автомобиль камень.

Два разных патриотизма проявлялись на эмоциональном уровне, в тех чувствах, которые современники испытывали, глядя на мобилизованных. В одном случае рождалась гордость за бравых молодцов, в другом – печаль из-за того, что здоровые молодые люди обрекаются на смерть:

Все очень крепкие, рослые ребята. Страшно смотреть на это пушечное мясо и думать, что через несколько дней или недель кто-нибудь из этих молодцов, подшибленный немецкой пулей, ткнется лицом в грязь и так и останется там один умирать. И так будет не с одним, а с десятками, если не сотнями тысяч, —

писала Т. Л. Сухотина-Толстая 23 июля 1914 года.

Патриотические метаморфозы интеллектуалов

Военно-патриотическая тревога кануна Великой войны, свойственная всем ее участникам, вызывала эмоциональную «триаду враждебности» (страх, гнев и ненависть) к идеологическим оппонентам. Одним из резонансных психопатических проявлений этой нетерпимости стало убийство в Париже французского пацифиста, социалиста Ж. Жореса 18 (31) июля 1914 года местным национал-патриотом Р. Вилленом. Убийство не стало неожиданностью для знакомых Жореса, так как из-за своей антивоенной позиции в условиях растущей военно-патриотической истерии он стал часто получать письма с угрозами. Вероятно, в России, вследствие менее развитой прессы и низкой общей грамотности населения, накал страстей был меньше, однако и он спровоцировал патриотический раскол цензового общества на две неравные группы: противников и сторонников войны.

В предшествующие годы многие представители образованных слоев осознали, что грядущая война с ее новыми технологиями приведет к ужасным разрушениям и гибели миллионов людей. Становилось ясно, что эта война не обернется во благо ни одному из народов, а значит, обретет антинародный и антипатриотичный характер. Подобные рассуждения усиливали оппозиционные настроения части интеллигенции, в первую очередь тех, кто имел мужество противостоять шовинистическому принципу «right or wrong, my country». Второго августа 1914 года З. И. Гиппиус рассуждала в своем дневнике: «Что такое отечество? Народ или государство? Все вместе. Но если я ненавижу государство российское? Если оно – против моего народа на моей земле?»[176] На одном из собраний у М. А. Славинского поэтесса произнесла пацифистскую речь, доказывая, что любая война при любом исходе сеет зародыши новой войны.

Неприятие войны обусловливалось не только страхом перед бедами, которые она принесет своему народу, но и тем, что врагом стала Германия, с которой у России были тесные культурные связи. Теперь эти связи разрывались. Другая российская поэтесса, М. И. Цветаева, считавшая Германию второй интеллектуальной родиной, выразила свой протест распространявшейся германофобии в следующих строках:

Ты миру отдана на травлю,

И счета нет твоим врагам!

Ну, как же я тебя оставлю,

Ну, как же я тебя предам?

И где возьму благоразумье:

«За око – око, кровь – за кровь!» —

Германия – мое безумье!

Германия – моя любовь!

Позиция Цветаевой в военное время могла быть расценена как измена, национал-предательство, тем более что россияне, выражавшие антивоенные настроения, начали подвергаться административным и уголовным преследованиям. В августе 1914 года было отменено выступление П. Н. Милюкова о пацифизме, а осенью под следствием оказалась группа толстовцев, распространявших воззвания «Опомнитесь, люди-братья!» и «Милые братья и сестры!». Автором первого из них был бывший секретарь Л. Н. Толстого В. Ф. Булгаков, гостивший в Ясной Поляне у С. А. Толстой. Последняя вспоминала, что полиция ночью 26 октября ворвалась в дом и устроила Булгакову допрос, а спустя два дня арестовала толстовца вместе с 27 подписантами. В первом воззвании говорилось:

Совершается страшное дело. Сотни тысяч, миллионы людей, как звери, набросились друг на друга, натравленные своими руководителями… забыв свои подобие и образ Божий, колют, режут, стреляют, ранят и добивают своих братьев… Наши враги – не немцы… Общий враг для нас, к какой бы национальности мы ни принадлежали, – это зверь в нас самих…[177]

Но далеко не все имели мужество и психическую способность противостоять военно-патриотической пропаганде. Подсознательно понимая опасность войны, то, что она несет людям гибель, в том числе близким, современники пытались примирить военно-патриотическую эйфорию с собственными страхами перед смертью. Результатом становились безумные концепции, в которых «уменье умирать» провозглашалось «традиционной ценностью» славянского мира:

Западные народы с усмешкой говорили о нас, что мы умеем умирать, но не умеем жить. И вот теперь, когда Славянство даст миру свою культуру, мы докажем, что, только умирая, можно жить по-Божески; что западное «уменье жить» есть мертвящее начало, а наше «уменье умирать» – животворит!..[178]

В российских патриотических настроениях 1914 года оказались замешаны ингредиенты на любой вкус: реваншизм после Русско-японской войны, имперские мечты о средиземноморских проливах, теория о решающей битве двух цивилизаций – славянской и германской, торжество православия как единственно истинной веры и пр. В. В. Розанов писал, что после поражения в Русско-японской войне в российском народе отсутствовало воодушевление, и полагал, что новая война способна оживить и одухотворить нацию. Война естественным образом пробуждала националистические трактовки патриотизма, но некоторые либералы пытались развести эти понятия.

Второго августа 1914 года в «Русских ведомостях» была опубликована статья князя Е. Н. Трубецкого «Патриотизм против национализма», в которой он представил войну России с Германией как битву патриотизма с национализмом. Трубецкой подчеркивал, что патриотическое единение России происходит не на национальной, а на «сверхнародной» основе: «Никогда единство России не чувствовалось так сильно, как теперь, и – что всего замечательнее – нас объединила цель не узко национальная, а сверхнародная»[179].

На близких позициях стоял А. А. Мейер, обращавший внимание на несоответствие национализма христианским добродетелям:

Нет сомнения, что самоутверждение нации с точки зрения христианской религиозности является грехом. Проблема национальности может быть разрешаема в националистическом направлении лишь при условии отказа от истин, утверждаемых христианством. К христианству гораздо ближе те сторонники интернационализма, которые совсем игнорируют национальность, чем выдающие себя за христиан националисты[180].

Однако эта концепция не встречала полного понимания. П. Б. Струве окончательно перешел на имперские позиции и писал в декабре 1914 года:

Великая Россия есть государственная формула России как национального Государства-Империи. Россия есть государство национальное. Она создана развитием в единую нацию русских племен, сливших с собой, претворивших в себя множество иноплеменных элементов… Война 1914 г. призвана довести до конца внешнее расширение Российской Империи, осуществив ее имперские задачи и ее славянское призвание[181].

Не забывал Струве и о концепции «Святой Руси», содержавшейся в царском манифесте. В ней он видел духовное содержание Великой России как империи: «Если в Великой России для нас выражается факт и идея русской силы, то в Святой Руси мы выражаем факт и идею русской правды».

При этом Трубецкой предупреждал об опасности территориальных претензий России: «Обладая огромной территорией, Россия не заинтересована в ее увеличении: политика захватов может привлечь нам не пользу, а только вред: нам нужно сохранить, а не умножить наши владения»[182].

Вместе с тем историками разрабатывались и обосновывались геополитические стратегии. А. А. Кизеветтер, П. Н. Милюков доказывали, что истинные цели войны для России лежат на Балканах, приводя в доказательство многовековую историю противостояния России с Османской империей. Н. И. Кареев, наоборот, рассматривал историю международных отношений как динамическую систему, в которой появление новых элементов, интересов перестраивает ранее сложившиеся блоки и союзы, и доказывал, что Россия вступила в Антанту ради сохранения в Европе мира. На близкие позиции встал Р. Ю. Виппер, которого начавшаяся война заставила пересмотреть теорию прогресса и склониться к циклическому характеру истории[183]. При этом в значительной части либеральной интеллигенции, в том числе среди ученых, университетской профессуры, проступали «рецидивы имперского мышления», что особенно активно проповедовали лидеры кадетов, выступая за присоединение к России Галиции, Угорской Руси, всей Польши, Западной Армении, не говоря уже о проливах. Особенность «настроений 1914 года» заключалась в том, что великодержавно-шовинистическим психозом заражались представители разных политических взглядов. Однако при этом оттенки шовинистического патриотизма были разные.

Председатель Московского религиозно-философского общества памяти Вл. Соловьева Г. Рачинский переводил дискуссию из сферы материалистических концептов и прагматических вопросов о территориальных приобретениях в сферу философско-культурных построений, связывая их с теорией германского милитаризма как сущности германской культуры:

Переживаемая нами мировая война имеет одну многознаменательную особенность: это – не война государств и их правительств, а война национальностей и культур… Мы боремся и будем бороться до конца с тем звериным ликом, который неожиданно и грозно глянул на нас, когда скинута была Германией маска культурного идеализма, за которую пятьдесят лет прятался обнаглевший милитаризм и пошло-буржуазный эгоизм и вандализм[184].

Начало войны актуализировало вопрос о судьбе культурно-нравственных ценностей европейской и христианской цивилизаций. В связи с этим некоторые современники воспринимали ее в первую очередь как проверку духа, нравственного стержня народов. «Война есть великое нравственное испытание, в котором неисчислимо значение нравственного достоинства поставленной цели», – писал барон Б. Э. Нольде[185]. Н. А. Бердяев умудрялся великодержавно-шовинистические построения из международно-политической сферы перевести в сферу духовной жизни, предрекая в будущем начало духовно-идейной экспансии России:

Русское государство давно уже признано великой державой. Но духовная культура России… не занимает еще великодержавного положения… После великой войны творческий дух России займет, наконец, великодержавное положение в духовном мировом концерте[186].

При этом Бердяев критиковал за излишний мистицизм патриотические взгляды В. В. Розанова, также считавшего, что война укрепляет народный дух, «сжигает в нем нечистые частицы»[187].

Философ И. А. Ильин, ранее критиковавший войну с позиций нравственности, в 1915 году выпустил брошюру «Духовный смысл войны», в которой интерпретировал войну как призыв к духовному объединению русского народа перед лицом «духовного испытания» и «духовного суда», в чем обнаруживались личные эсхатологические переживания автора. Смерть на войне Ильин называл творческим актом духовной жизни, но при этом отличал войну оборонительную от наступательной, вкладывая в эти понятия свой смысл: «Мы же называем оборонительною ту войну, в которой опасность грозит духовному достоянию… Эта духовная оборона может даже при случае получить характер явного нападения».

Примером последнего Ильин приводил заграничную кампанию 1813–1815 годов, готовя общественное мнение к новым походам российской армии и присоединению к России всех славянских земель, а также не смущаясь тем фактом, что Вильгельму II война с Россией тоже казалась «духовной обороной». Тем не менее Ильин «проговорился», отметив, что война привнесла смысл в существование некоторых людей, ранее тяготившихся обыденностью, заменила повседневное героическим, «противопоставила нашему мелкому повседневному „здесь“ – некое великое „там“ и потрясла нас этим „там“ до корня». То есть для кого-то война стала способом преодоления личных внутренних комплексов, неудовлетворенностей. В 1914–1915 годах Ильин продемонстрировал определенный дрейф от почти толстовского пацифизма в сторону империалистического патриотизма. Эти характерные метаморфозы российских интеллектуалов показывали в первую очередь тот идейно-ценностный кризис, который они переживали. Поиски духовного смысла войны являлись терапией, объяснением и оправданием новой реальности, в которой они оказались.

Можно утверждать, что начало войны оказало травмирующее воздействие на психику современников, многие из которых временно утратили способность воспринимать события в рационально-аналитическом, сдержанном ключе. С. Н. Булгаков, который незадолго до Великой войны сокрушался, что в руках представителей шовинистического патриотизма оказалась монополия на отечество, теперь сам использовал шовинистическую лексику, рисовал идиллическую картину единения царя и народа в свадебной риторике. Восторженное описание передавало не то, что было в реальности, а то, что Булгаков желал увидеть в этом «брачном часе». Третьего августа он писал А. С. Глинке:

Живу, как все, как и Вы, потрясенный, умиленный, смущенный, возрадованный. Никогда Родина не переживала такого брачного часа, никогда еще народ не познавал так своего Царя, а Царь своего народа (как прекрасен, как смиренен и мужественен наш Государь, какие слова нашел он для выражения чувства всей России. Воистину, Господь с ним!). Какая молитвенность загорелась, как воссияла Мать Наша, Православная Церковь! Куда делась вся интеллигентская и партийная мерзость, распря, вражда! Совершилось воистину чудо, и радостно умереть при этом: «ныне отпущаеши…» Что бы ни было впереди, но мы увидели Русь, и она сама себя увидала! Это неотъемлемо и это бесценно![188]

Исключительная эмоциональность восприятия происходивших событий приводила современников к пограничному состоянию психики. Многие мужчины плакали при демонстрации патриотических чувств, но это были не слезы горя, а слезы «патриотического умиления», вызванные эмоциональным перевозбуждением. А. В. Тыркова записала в дневнике, что когда кадеты составляли свой манифест по поводу войны для оглашения 26 июля на внеочередном заседании Государственной думы, они не могли сдержать слез от переполнявших их чувств. Когда П. Н. Милюков зачитывал текст в Таврическом дворце, членам партии казалось, что вместе с ними плакал от умиления министр иностранных дел Сазонов[189]. Некоторые представители интеллигенции признавались, что плакали от умиления прямо на улицах, когда встречали мобилизованных. Подобные эмоциональные реакции не имели под собой идейных оснований, носили аффективную природу, в этом смысле более здоровую психическую реакцию демонстрировали деревенские бабы, когда плакали от горя, провожая мужей на фронт.

Помимо размышлений о миссии России патриотические дискуссии посвящались и Германии – врагу, через противопоставление с которым патриоты пытались обрести национальную идею. Германофобия становилась характерной чертой патриотической пропаганды, впрочем, этому способствовали и сами немецкие патриоты, также проникшиеся шовинистическим духом, сдобренным расовой теорией. Четвертого октября 1914 года немецкие газеты опубликовали так называемый Манифест 93-х, в котором немецкие интеллектуалы пытались перенести ответственность за развязывание войны на страны Антанты. В этом пропагандистском тексте характерно оправдание немецкого вторжения в Бельгию бездоказательным утверждением, что, если бы не вторглась Германия, это сделали бы Франция с Англией. Сложно сказать, насколько искренне заблуждались авторы «манифеста», вероятно, в значительной степени ими руководил бессознательный страх потери психологического комфорта после признания катастрофической ошибки своего правительства, в результате чего многие интеллектуалы впадали в самообман. Среди 93 подписантов были философ В. Виндельбанд, историк К. Лампрехт, лингвист К. Фосслер, физик М. Планк и др. В тексте говорилось:

Мы, представители немецкой науки и искусства, заявляем перед всем культурным миром протест против лжи и клеветы, которыми наши враги стараются загрязнить правое дело Германии в навязанной ей тяжкой борьбе за существование…

Неправда, что мы нагло нарушили нейтралитет Бельгии. Доказано, что Франция и Англия сговорились об этом нарушении. Доказано, что Бельгия на это согласилась. Было бы самоуничтожением не предупредить их в этом.

Неправда, что наши солдаты посягнули на жизнь хотя бы одного бельгийского гражданина и его имущество, если это не диктовалось самой крайней необходимостью. Ибо постоянно и беспрерывно, несмотря на всяческие призывы, население обстреливало их из засады, увечило раненых, убивало врачей при выполнении их человеколюбивого долга… Выступать защитниками европейской цивилизации меньше всего имеют право те, которые объединились с русскими и сербами и дают всему миру позорное зрелище натравливания монголов и негров на белую расу…

В конце манифеста его авторы заявляли, что германский милитаризм есть порождение великой немецкой культуры – наследницы Гёте, Бетховена, Канта. Это оказалось риторической ошибкой авторов манифеста, так как интеллектуалы стран-противников ухватились за это заявление, перенеся акценты своей критики с германской государственности на германскую культуру.

В. Зомбарт, который до войны критиковал националистический шовинизм и ратовал за культурный патриотизм, теперь писал об «ублюдочном государстве» Англии, которая со времен Шекспира не создала никаких культурных ценностей. Считая героизм характеристикой немецкого национального духа, Зомбарт оправдывал массовые жертвы во имя абстрактных высших целей:

Они говорят: война бесчеловечна, бессмысленна. Уничтожение лучших сынов народа – это зверство. Так и должно казаться торгашу, не знающему на этой Земле ничего выше отдельной, естественной человеческой жизни. Нам же известно, что существует и более высокая жизнь: жизнь народа, жизнь государства. И потому мы с тяжкой болью в сердце сознаем, что отдельная жизнь предназначена для того, чтобы пожертвовать ею во имя высшей жизни, когда ей будет угрожать опасность. Эта вера (и, конечно, только она) придает смысл и значение мучительной гибели тысяч людей. Героическое понимание жизни получает свое наивысшее освящение в героической смерти[190].

Впоследствии от этих идей отталкивался германский национал-социализм, развивая собственный героический культ.

«Утро России» освещало лекцию философа С. М. Соловьева, прочитанную в университете Шанявского, отмечая, что его основной задачей стало «показать антихристианский характер германской культуры». Анализируя творчество Канта и Гёте, Шопенгауэра и Ницше, Гарнака и Штейнера, Соловьев приходил к выводу о языческом характере германской культуры, противопоставляя ее русскому православию как «подлинному христианству». А. К. Дживелегов, призывавший в 1912 году бороться с шовинизмом, теперь сам стал проводником националистических идей, объявив варварство чертой немецкого национального характера в книге «Немецкая культура и война». Милитаризм Германии Дживелегов считал следствием германского патриотизма, нациостроительства, которое привило немцам гордость, наглость и высокомерие. При этом он выводил Канта из-под критики ряда патриотов:

Вильгельм II, конечно, – продукт немецкой культуры, но его психика создалась совсем под другими влияниями, чем Кант и Шиллер. Романтизма в душе его очень много. Но это – романтизм… идеологов реакции, ценивших в средневековье самые темные ее стороны[191].

Вероятно, самым резонансным стал доклад философа В. Ф. Эрна «От Канта к Круппу», который в концентрированной форме выразил наиболее шовинистические заблуждения современной интеллигенции. Эрн считал Канта выразителем истинного «германского духа».

Я убежден, во-первых, что бурное восстание германизма предрешено аналитикой Канта; я убежден, во-вторых, что орудия Круппа полны глубочайшей философичностью; я убежден, в-третьих, что внутренняя транскрипция германского духа в философии Канта закономерно и фатально сходится с внешней транскрипцией того же самого германского духа в орудиях Круппа, —

формулировал Эрн свои основные тезисы[192]. Феноменализм Канта он называл «железобетонным завоеванием германского духа», а самого немецкого классика – «палачом старого и живого Бога». В конце своего доклада Эрн наделял Первую мировую войну признаками последней войны, эсхатологической битвы:

Люциферианская энергия с крайним напряжением, особенно в последнем столетии, сгрудились в немецком народе – и вот, когда теперь нарыв прорывается, все человечество в согласном порыве ощущает всемирно-исторический катарсис.

Даже патриотически настроенные современники неоднозначно встретили этот доклад, отметив натянутый характер связи Канта и Круппа и обратив внимание, что Эрн сильно недооценил гуманистическое направление германской философии. Некоторые и вовсе оценили выступление Эрна как предательство памяти его учителя Вл. Соловьева, полагая, что последний не одобрил бы таких вульгарно-упрощенных теоретических построений. Современник писал из Тулы в Москву 18 октября 1914 года:

В последнее время я стал ужасно раздражаться всеми проявлениями «антинемецкого настроения». Я не говорю о немецких погромах. То – простое хулиганство. Я говорю о той дикости, которая проникает в интеллигенцию, в газеты, иногда попадает контрабандой даже в «Русские ведомости». Оплевывать Лютера, Канта, как делал Эрн, значит плевать на своих духовных предков. Если бы Соловьев был жив, он бы жестоко отделал Эрна.

С резкой критикой Эрна выступил Д. С. Мережковский. «Утверждение, будто бы Германия – страна малокультурная, легкомысленно и невежественно. Связь Канта с Круппом сомнительна»[193]. Мережковский справедливо обращал внимание, что мировая война порождена не одним только германским национализмом, а кризисом всей европейской цивилизации:

Настоящая война – продолжение «отечественных», «освободительных» войн с Наполеоном (1812–1815), – по внешности тоже освободительная, «народная» война с империализмом Германии, выразившимся будто бы исключительно в «прусской военщине». Но это именно только по внешности: в действительности существует неразрывная связь между империализмом и национализмом не в одной Германии, но и во всех ее «противниках»! У всех современных европейских народов под пеплом национализма тлеет огонь империализма, в большей или меньшей степени: тут количественная, а не качественная разница.

Восприятие войны как краха материалистических основ всей новоевропейской цивилизации было характерно для многих русских философов, определяя их понимание мировой войны как некоего рубежа между старой и новой эпохами.

Как и Трубецкой, Мережковский считал, что патриотизм несовместим с национализмом, причем обращал внимание, что по своей сути патриотизм лежит вне рамок понятия государства, писал о «внегосударственном патриотизме»:

В плоскости духовной, внутренней, понятие родины шире, чем понятие государства: самое живое, личное в быте народном не вмещается в бытии государственном. В плоскости материальной, внешней, понятие государства шире, чем понятие родины: в одном государстве может быть много народов, много родин. Это значит, что патриотизм может быть и внегосударственным.

Такой подход к патриотизму лишал его политического содержания, переориентировал от государства, власти как объектов поклонения, к народу, культуре, природе – тому, что составляет подлинное содержание понятия Родины в широком смысле.

Нельзя не обратить внимание на весьма характерную черту ряда антигерманских патриотических памфлетов: обличая культуру или государство Гогенцоллернов, отечественные патриоты-интеллектуалы часто как будто переадресовывали ему критику своей собственной власти. В некоторых случаях, вероятно, это было сознательным антипропагандистским приемом, реакцией на отечественную агрессивную военную пропаганду, но чаще происходило бессознательно, в первую очередь тогда, когда обращение к патриотической риторике являлось профилактикой собственных страхов и комплексов. В этих случаях потаенные фобии сами всплывали из подсознания. Так, например, слова Дживелегова о Германии и Гогенцоллернах могли быть адресованы и России с Романовыми:

В своих наиболее демократических реформах прусское государство все время больше думает о том, как бы не очень изобидеть старого друга, прусское дворянство, чем о том, чтобы действительно устроить сколько-нибудь рационально судьбу крестьян и вообще народных масс. Нечего и говорить, конечно, что всякий раз приступ к реформам обусловливался могущественным давлением на государственную власть со стороны заинтересованных классов, тех, которые не были избалованы лаской королей… Оно (государство Гогенцоллернов. – В. А.) ни в какой мере не существует для общества. Наоборот, оно требует, чтобы общество так же, как и отдельная личность, существовало для государства[194].

Дочь Л. Н. Толстого цитировала в дневнике статью В. Д. Поленова, в которой художник доказывал, что жестокость германцев является производной от их государственничества, в результате которого теряются индивидуальность, человечность и люди превращаются в винтики государственного механизма. В действительности подобная коллективистская психология, уходящая корнями в архаичную общинную традицию, является характерной чертой национально-государственного патриотизма; в 1914 году она была типична для всех стран – участниц войны, подогреваясь пропагандой. Показательно, что сама Т. Л. Сухотина-Толстая, несмотря на попытки обличения газетной пропаганды, поддавалась ее воздействию и использовала в дневниковых записях националистические штампы:

Я не могу чувствовать, что немцы такие же как и другие народы: мне кажется, что в них есть черты тупой жестокости, не свойственной другим народам, но я не стараюсь их ненавидеть.

В отличие от либеральной интеллигенции правомонархические деятели в критике немцев нередко прибегали к терминологии расовой теории. Так, член Союза русского народа и Союза Михаила Архангела С. А. Володимеров отозвался на начало войны статьей «Война рас», в которой противопоставил германскую расу славянской расе. Однако, в отличие от германского расизма, противопоставлявшего немцев-арийцев русским-монголам, Володимеров считал и немцев, и русских представителями одного арийского племени, населяющего Европу. Автор писал в черносотенной «Земщине»: «Восстала Святая Русь на брань. Пробил час исполинской борьбы народов… борьбы, от исхода которой будет зависеть направление исторических судеб арийских народов…»[195] Сдобренная религиозным мессианством, «война рас» у Володимерова превращалась в «грозный крестовый поход православного русского народа на защиту Единой, Святой, Соборной и Апостольской Церкви от издевательства и преследований воинствующих схизматиков».

Тем не менее с 1915 года ксенофобские эмоции начинают утихать, и все чаще раздаются более взвешенные, не отравленные шовинизмом и расовой концепцией оценки. Н. А. Бердяев с огорчением констатировал, что «истина легко может стать игралищем национально расовых страстей» и «все достижения германской мысли могут быть объявлены ложью только потому, что они германские». Отчасти это было связано с некоторой усталостью обывателей от задержавшихся негативных эмоций национальной враждебности, отчасти – с ошибками военно-патриотической пропаганды и перепроизводством определенных образов и смыслов.

Публицистическое пространство начального этапа Великой войны демонстрирует развитие на военно-патриотической почве агрессивного имперского мышления, предполагающего духовное превосходство «русского мира» над «германским миром» и как следствие – военную и культурную экспансии России в Европу. Национальный консервативный патриотизм стал удобной почвой для процветания самых архаичных инстинктов, замешенных на страхах перед «чужими», сливался с расизмом. Показательно, что общая психоэмоциональная ситуация способствовала развитию воинственно-имперской логики даже среди представителей либерального лагеря.

Глава 3. Военно-патриотическая пропаганда и общественные реакции

Пропаганда на фронте и в тылу: формы и содержание

Первая мировая война, ставшая отчасти результатом предшествующей интеллектуальной «войны рас», взаимных коллективных стереотипов и национальных комплексов, ожидаемо выплеснулась в медиапространство массой пропагандистских литературных, визуальных, кинематографических образов. В Великобритании для упорядочивания пропагандистского фронта войны в сентябре 1914 года было учреждено Бюро военной пропаганды. В отличие от западных держав в России в годы войны не было создано своего «министерства пропаганды». Впрочем, в самодержавной империи со сложившимися традициями политических репрессий, цензуры в этом и не было особой необходимости: современники сами понимали, что писать можно, а что нельзя, а когда затруднялись – им помогали военные власти и местные губернаторы своими обязательными постановлениями.

Собственно, уже в царском манифесте об объявлении войны Германии прозвучали главные слова, вокруг которых выстраивалась идеологическая концепция: «исторические заветы», «славянские народы», «честь и достоинство», «Святая Русь». Николай II начал манифест с подчеркивания исторической миссии России по защите славянских народов, не смущаясь тем, что такое присвоение себе мессианской роли несколько противоречило позиции Болгарии, собственной внутренней политике в отношении Польши и т. д. После унизительного поражения в Русско-японской войне требовалось выстроить идеологическую концепцию, которая бы подчеркивала исторически предопределенное величие России на мировой арене. Не случайно в этой связи прозвучали слова о задетой национальной чести – весьма популярной в интеллектуальных кругах теме в период обострения национальных комплексов в канун Великой войны. Концепт Святой Руси подчеркивал мессианский характер войны в духе противостояния правоверного русского мира с западным варварство-германизмом. Показательно, что в ряде публицистических текстов участие России в Великой войне сравнивалось с Крестовым походом. Тем самым хотя война была названа Второй Отечественной, пропаганда изначально ориентировала россиян на определенную цивилизационную экспансию – не только территориальные приобретения, но и расширение культурного влияния России в мире. Ряд культурных деятелей при этом не смущались проблематичностью насаждения культуры с помощью штыков. Впрочем, в древней истории хватает примеров успешности подобных действий, а обращение к «историческим заветам» как раз демонстрировало архаичность мышления российских властей, пытавшихся в начале XX века действовать в рамках логики давно минувших эпох.

Панславистские мессианские идеи экспортировались военными властями посредством листовок в армии воюющих с Россией держав. Так, в одной листовке, обращенной к славянским народам Австро-Венгрии, сообщалось, что «русская армия с радостью и восторгом несет Вам, Братья Славяне, Государев привет и завет богоносного Русского Народа», после чего предлагалось перейти на сторону России «для великого последнего боя… за братское соединение всех славянских племен в одно целое Славянство»[196]. В листовке «Карпато-Русского освободительного комитета» говорилось: «По велению Всевышнего славное и непобедимое воинство Православного Русского Царя вступило на Галицкую землю, щобы принести ее несчастному народу волю и счастье, щобы принять его в просторный и достатный дом одной, неразделимой русской Родины». В некоторых случаях российская военная пропаганда прибегала к антисемитской агитации: «Русские братья из Галичины, Буковины и Угорщины! Воюя на стороне Австрии и Германии, вы проливаете кровь за свою неволю, за панско-жидовское ярмо…» Но воздействие этих листовок на местное население было неоднозначным.

Российские власти рассчитывали если не на переход славянских воинов австро-венгерской армии на сторону России (что в ряде случаев действительно имело место), то как минимум на «лояльность взаимных отношений», о чем писал главнокомандующий великий князь Николай Николаевич. Однако мечты отличались от реальности. Уже в начале августа 1914 года главнокомандующий был удивлен участием в боевых действиях против России добровольных вооруженных формирований молодежи Галиции и Польши: галицко-польских сокольских организаций и украинских сечевых стрельцов, не разделявших идею единого славянского мира во главе с «богоносным русским народом». Николай Николаевич отреагировал на это достаточно жестко: повелел «не считать Сокольские и тому подобные организации воюющей стороной и со всеми участниками их, захваченными в плен, поступать со всей строгостью законов военного времени». Этот приказ выводил военнопленных из-под защиты Гаагской конвенции и позволял казнить без суда и следствия.

Внутри России военно-патриотическая пропаганда распространялась как напрямую через государственные печатные издания, так и через подцензурную частную прессу. Хотя предварительная цензура была отменена еще в годы первой революции и цензурные комитеты были переименованы в комитеты по делам печати, последние продолжали действовать в духе своих предшественников в рамках карательной цензуры. Согласно новому «Закону о печати» 1913 года все издатели газет, кроме правых, должны были за несколько часов до рассылки тиража предоставлять номер властям. Штрафами, конфискациями тиражей и арестами редакторов и издателей власти сохраняли контроль за периодикой. За 1910–1914 годы было наложено на газеты и журналы штрафов на сумму 400 тысяч рублей. С началом войны вступило в силу «Временное положение о военной цензуре», предусматривавшее предварительный просмотр всех произведений печати в местах военных действий и «частично» вне их, при этом цензурные обязанности возлагались на военные власти.

Накануне войны в России выходило несколько тысяч газет и журналов, при этом треть всех изданий приходилась на Петроград и Москву. Провинциальная пресса не отличалась разнообразием и, как правило, ориентировалась на такие официальные издания, как «Губернские ведомости» и «Епархиальные известия». В столицах государственная печать была представлена такими газетами, как «Правительственный вестник», «Сельский вестник», «Ведомости петроградского градоначальства и столичной полиции», «Ведомости московского градоначальства и столичной полиции», «Русский инвалид» и др. Среди наиболее популярных частных газет – «Новое время», «Биржевые ведомости», «Русские ведомости», «Русское слово», «Московские ведомости» и др., представлявшие различный политический спектр и общественные круги России. Например, суворинские газеты «Новое время» и «Вечернее время» были близки Ставке Верховного главнокомандующего, а «Биржевые ведомости» – октябристским кругам. Помимо этого, существовала партийная пресса: кадетская «Речь», прогрессистское «Утро России», черносотенное «Русское знамя» и пр. Популярностью у простого народа благодаря своей дешевизне пользовались бульварные (желтые) газеты: «Петроградский листок», «Московский листок», «Газета-копейка» и др. Но, несмотря на разнообразие периодической печати, легальная пресса, по крайней мере до лета 1915 года, рисовала в общем однотипные патриотические картины войны.

Частная пресса была сильно стеснена в публикации информации с театра военных действий. Как правило, все газеты перепечатывали официальные сообщения Петроградского телеграфного агентства. Когда ситуация на фронте была неблагополучной, газеты молчали или ограничивались общими словами. Читатели, понимая цену сведений подцензурных изданий, разрабатывали определенную технику чтения газет в военное время. Так, в сентябре 1914 года В. А. Городцов учил директора Исторического музея в Москве князя Н. С. Щербатова правильно читать газеты:

Читайте между строк. Если бы мы двигались вперед, мы занимали бы города, и об этих фактах сейчас сообщалось бы. Таких сообщений нет… Писали, что немцы перешли в наступление; о прекращении этого наступления ни разу не говорилось; значит, оно продолжается, а если это так, то, по моему расчету, немецкие передовые отряды должны быть уже недалеко от Варшавы[197].

Москвич Н. П. Окунев иронизировал в своем дневнике по поводу ура-патриотических публикаций прессы, рисовавших ситуацию на фронте в розовом свете:

Должен же я увековечить в своей летописи германского генерала Клука, сражающегося с французами и англичанами. О нем вот как с месяц пишут ежедневно: то он окружен, то разбит со своей армией, то он сдался, то он еще не сдался, но положение его критическое, то он бежит. Ну, одним словом, не было ни одного дня, когда бы этого бедного Клука не разбивали и не «пленяли», но он, как видится, жив и постреливает себе в своих неприятелей[198].

Военно-патриотическая пропаганда на фоне дефицита достоверной информации вызывала раздражение современников. Музыковед-историк Н. Ф. Финдейзен записал в дневнике 13 июня 1915 года, когда в обществе распространялись слухи о «великом отступлении»: «Начинается обычное лганье. Всякий неуспех выставляется в розовом свете. О главном замалчивают. Снова печать сведена на роли гимновоспевательницы. Скучно, тошно, больно»[199].

Хотя частная легальная пресса вынужденно поддерживала официальную пропаганду, общий тон ее мог заметно отличаться от государственных изданий. С осени 1915 года в либеральной печати усиливается критика правительства, в консервативной печати – критика общественных организаций. При этом те и другие занимаются поиском внутренних врагов, «темных сил», относя к ним придворную камарилью и революционеров – агентов Германии.

Историк и издатель С. П. Мельгунов, тесно сотрудничавший с газетой «Русские ведомости», во время выступления в Московском обществе деятелей периодической печати 28 февраля 1916 года говорил:

Наша печать за самым малым исключением повинна в тяжком грехе распространения тенденциозных сведений, нервирующих русское общество, культивирующих напряженную атмосферу шовинистической вражды, при которой теряется самообладание и способность критически относиться к окружающим явлениям[200].

Такие же настроения царили и в российском правительстве. Министры считали периодическую печать ответственной за социально-политический кризис, высказываясь за закрытие наиболее радикальных как правых, так и левых изданий. На секретном заседании Совета министров 16 августа 1915 года министр внутренних дел князь Н. Б. Щербатов и государственный контролер П. А. Харитонов признавали, что «„Земщина“ и „Русское Знамя“ вредят не меньше разных „Дней“, „Ранних Утр“ и т. п. органов»[201]. Министр иностранных дел С. Д. Сазонов крайне вредными считал суворинские «Новое время» и «Вечернее время», предлагая их «прихлопнуть», однако Харитонов сообщал, что эти две газеты «неприкасаемые», так как находятся под особым покровительством Ставки. Главноуправляющий землеустройством и земледелием А. В. Кривошеин предлагал нанести удар по желтой прессе: петроградской и московской «Газетам-копейкам». В августе 1915 года во время всеподданнейшего доклада А. В. Кривошеина император «выражал неудовольствие по поводу резкого тона газет и вмешательства их в неподлежащие сферы». Как следствие, министры обсуждали закрытие крайне правых и крайне левых газет с целью устрашения издателей, а также возможности по ужесточению цензуры, игнорируя тот факт, что именно последняя подстегивала фантазию газетчиков. Не желая допускать независимость «четвертой ветви власти», министры обвиняли всю прессу в «распространении слухов в заведомо агитационных целях».

Особенно надо обратить внимание на статьи, которыми в обществе возбуждаются неосновательные надежды и ожидания. Здесь вранье с расчетом – оповестить, а потом свалить на правительство или, еще хуже, на влияния, —

возмущался министр юстиции А. А. Хвостов.

Пропаганда посредством слова позволяла дать максимально четкие идеологические обоснования войны, но велась она и с помощью визуальных образов. Одним из немногих государственных печатных органов, целиком посвященных военно-патриотической пропаганде, был иллюстрированный журнал «Летопись войны». Помимо него патриотическая тематика присутствовала в таких частных иллюстрированных журналах, как «Нива», «Родина» и др. Помимо публикации рассказов, заметок на тему текущей войны, они воздействовали на зрителя посредством своего изобразительного ряда. Выходили и специализированные издания: например, «Великая война в образах и картинах». Кроме того, различные типографии издавали большое количество лубочных плакатов, иллюстрированных почтовых карточек. Современники особо подчеркивали информационно-пропагандистскую функцию массового лубка:

Лишь только раздались на границе первые боевые выстрелы, сейчас же звонким эхом отозвались они в лубке и тысячи, сотни тысяч ярко расцвеченных листков полетели с печатного станка в глубины России, обгоняя газеты и правительственные сообщения. Прежде чем деревня разобралась, как следует, «за что» и с кем «погнали народ воевать», она уже видела немца – в каске, в синей одежде[202].

На 1914 год пришелся основной выпуск патриотических кинолент в России. Однако однотипные, малооригинальные изображения довольно быстро надоедали зрителям, вызывая раздражение от навязчивых пропагандистских клише[203].

Борьба с немецким засильем: от Петербурга до Петрограда

Одной из первых наиболее резонансных пропагандистских акций стало переименование Санкт-Петербурга в Петроград. Отношения современников к этому различались. В «Петроградском листке» было опубликовано патриотическое стихотворение Сергея Копыткина, посвященное новому имени города:

Петроград!

С каким восторгом это слово

Русь приняла из царских рук!

И сброшен с детища Петрова

Немецкий выцветший сюртук…

Долой германскую отраву!

Долой германские слова!

Отныне Русскую Державу

Венчает Русская глава!

В ряде изданий, однако, обращали внимание на то, что город был наречен Петербургом своим основателем русским царем Петром Алексеевичем. Общество ревнителей истории передало в комиссию по переименованиям ходатайство о том, чтобы старое название вернули хотя бы Петербургской стороне, где жил сам Петр, который называл это место «Питербурх». Также Общество ревнителей истории выступило против планов переименования Кронштадта в Венцеград, аргументируя это тем, что название «Кронштадт» не немецкое, а голландское.

Зинаида Гиппиус, в отличие от Копыткина, резко отрицательно отреагировала на смену названия столицы стихотворением «Петроград», угрожая восстанием созданного революционной волей Петербурга:

Кто посягнул на детище Петрово?

Кто совершенное деянье рук

Смел оскорбить, отняв хотя бы слово,

Смел изменить хотя б единый звук?

Не мы, не мы… Растерянная челядь,

Что, властвуя, сама боится нас!

Все мечутся да чьи-то ризы делят,

И всё дрожат за свой последний час.

Изменникам измены не позорны.

Придет отмщению своя пора…

Но стыдно тем, кто, весело-покорны,

С предателями предали Петра.

Чему бездарное в вас сердце радо?

Славянщине убогой? Иль тому,

Что к «Петрограду» рифм гулящих стадо

Крикливо льнет, как будто к своему?

Но близок день – и возгремят перуны…

На помощь, Медный Вождь, скорей, скорей

Восстанет он, все тот же, бледный, юный,

Все тот же – в ризе девственных ночей,

Во влажном визге ветреных раздолий

И в белоперистости вешних пург, —

Созданье революционной воли —

Прекрасно-страшный Петербург!

В. Ф. Джунковский встретил известие о переименовании столицы «без большого сочувствия», отметив, что «оно не произвело вообще того впечатления, на которое рассчитывали те, по представлению коих это повеление последовало». Некоторой пикантности добавлял тот факт, что решение о переименовании столицы появилось тогда, когда стало известно о гибели командующего 2-й армии генерала А. В. Самсонова. Современники интерпретировали переименование Петербурга как месть немцам:

Зловещие слухи подтвердились, и сегодняшнее правительственное сообщение гласит о серьезных неудачах. Тем бестактнее высочайшее повеление, опубликованное сегодня, о переименовании Петербурга в Петроград. Не говоря о том, что это совершенно бессмысленное распоряжение, прежде всего, омрачает память о великом преобразователе России, но обнародование этого переименования «в отместку немцам» именно сегодня, в день нашего поражения, должно быть признано крайне неуместным. Кто подбил Государя на этот шаг – неизвестно. Но весь город глубоко возмущен и преисполнен негодования на эту бестактную выходку, —

записал в дневнике Н. Н. Врангель.

Впоследствии волна переименований населенных пунктов прокатилась по различным губерниям России, особенно в тех регионах, где жили немецкие колонисты. Пятнадцатого октября 1914 года министр внутренних дел Н. А. Маклаков направил губернаторам циркуляр с предписанием выявить подобные селения и подготовить предложения по их переименованию. Наибольший размах этот процесс приобрел в Томской губернии, где в годы массового переселения крестьян возникло немало немецких поселков, которым давались имена, повторявшие названия немецких колоний Европейской России. Так, в Орловской волости было выявлено 23, а в Новоромановской – 11 поселков с немецкими названиями. По предложению заведующего водворением переселенцев в 1-м Кулундинском подрайоне им были даны новые топонимы, которые являлись либо русским переводом с немецкого, либо соответствовали названию переселенческого участка.

Реакцию простых людей на волну переименований отражают слова мещанина города Стародуба Черниговской губернии: «Вот Вильгельм победит, потому что у него сыновья в армии и он сам в армии со своими солдатами, а где нашему дураку царю победить. Он сидит в Царском селе и переделывает немецкие города в русские».

Однако патриотическая пропаганда не ограничилась наступлением на топонимику. Рядом публикаций был объявлен крестовый поход на немецкую культуру: в печати начали появляться статьи, в которых проповедовалась идея о крайне низком уровне современного германского искусства. В статье, опубликованной в «Биржевых ведомостях» за подписями таких известных деятелей, как А. В. Маковский, Ю. Ю. Клевер, Н. К. Рерих, проводилось сравнение немецкого искусства с английским, французским и русским в пользу стран – союзниц по Антанте. Мариинский и Большой театры срочно меняли репертуар, из которого вычеркивались произведения Вагнера, Штрауса. Под запретом оказалась практически вся классическая музыка. В императорских театрах запрещено было исполнять даже английский гимн «God save the King»[204], вместо которого нужно было играть народную песню «Rule Britania»[205], так как английский гимн совпадал по мелодии с германским «Heil dir im Siegerkranz»[206]. В императорском Александринском театре из репертуара были исключены пьеса В. Майера-Фестера «Старый Гейдельберг», пьесы Ф. Шиллера «Коварство и любовь» и «Мария Стюарт». В «Биржевых ведомостях» появилась ироничная статья на злобу дня, повествовавшая о неудачах композитора И. Стравинского: сообщалось, что минувшим летом он начал писать балет на сюжет сказок братьев Гримм, но с началом войны вынужден был отказаться от немецких сказок и перешел на арабские сказки из «Тысячи и одной ночи», однако после вступления в войну Турции ему пришлось бросить и эту затею[207].

Пропаганда использовалась также для получения материальной выгоды, примером чему является кампания по борьбе с немецким экономическом засильем. Разговоры о немецком экономическом засилье стали актуальны еще в 1912 году, когда министр внутренних дел А. А. Макаров 14 декабря передал в Государственную думу так и не реализованный законопроект «О мерах к ограждению русского землевладения в губерниях Юго-Западного края и Бессарабской», направленный против немецких колонистов. Его преемник Н. А. Маклаков 10 октября 1914 года отправил в Совет министров докладную записку «О мерах к сокращению немецкого землевладения и землепользования», в котором утверждал, что увеличение немецкого землевладения способствует подготовке германского вторжения в Россию. В российских городах стали появляться всевозможные патриотические общества, ставившие себе задачу «освобождения русской духовной и общественной жизни, промышленности и торговли от всех видов немецкого засилья»[208]. Ряд периодических изданий публиковали статьи откровенно погромного характера, приводя адреса и списки фирм, якобы принадлежавших подданным Германии и Австрии. В итоге в Государственной думе была создана комиссия «О борьбе с немецким засильем во всех областях русской жизни». Процветанию этой кампании способствовало и то, что сам Николай II вынашивал идею наделить землей крестьян-фронтовиков за счет немецких колонистов. Эти же мысли встречались и в частных письмах рядовых подданных империи. В результате замораживания счетов ряда предприятий, в которых был обнаружен немецкий капитал, экономике России был нанесен удар, усугубивший трудности в снабжении городов продовольствием и промышленном производстве, что внесло свою лепту в революционизацию общества.

Пропаганда немецких зверств: дегуманизация врага

Пропаганда конструировала архетипические образы «своих» и «чужих», с помощью которых предполагалось укрепить подданных в восприятии войны как неизбежного цивилизационного столкновения славянства и германизма. Особенно преуспели в этом русские художники, которые с помощью лубка, плакатов, карикатур создавали простые и понятные малообразованным и необразованным подданным образы. В соответствии с укоренившимися стереотипами Австрия представала в образе «живого мертвеца», художники изображали безвольно-алчную Турцию, немцу доставался образ древнего варвара, а Болгарии – образ Иуды. При этом если на примере Австрии и Турции высмеивалась не представлявшая для России опасность низость врага, то в отношении Германии обнаруживались признаки страха, на германском примере велась пропаганда жестокости.

Демонизация противника является важным направлением пропаганды, так как позволяет снять внутренние психологические барьеры, мешающие солдатам стрелять друг в друга. Согласно американским исследованиям, проведенным среди призывников, участвовавших в военных конфликтах, значительная часть из них не вела прицельную стрельбу по противнику, стреляя в их сторону или в небо. И только 2 % солдат, обнаруживавших признаки психопатии, были способны на сознательное убийство людей-врагов. Пропаганда позволяет отчасти решить эту проблему за счет, во-первых, дегуманизации противника, изображения его человекоподобным существом, зверем, во-вторых, за счет разжигания в солдате сильнейшего чувства ненависти. Однако неизбежной оборотной стороной такой пропаганды является дегуманизация своих солдат, в сознании которых ломаются психологические барьеры перед человекоубийством.

С первых месяцев войны в российской печати стали появляться сообщения о «германских зверствах». Газеты заводят регулярные соответствующие колонки, появляются на эту тему лубочные картинки. Одним из самых известных примеров подобной пропаганды стала «Черная книга германских зверств», выпущенная в 1914 году под редакцией «доктора» М. В. Головинского – сотрудника охранного отделения, которому приписывают авторство известной фальшивки – «Протоколов сионских мудрецов». В обращении к русскому читателю Головинский писал:

Действительность иногда бывает неожиданнее всякой фантазии и ужаснее всякого кошмара. Нам не нужно ни сильных выражений, ни красочных сравнений для того, чтобы изобразить весь ужас передаваемых нами фактов, которые всякого беспристрастного историка заставят записать современных немцев в «черную книгу» варваров и дикарей. Бесконечный вопль страданий несчастной Туган-Барановской, у которой сдирают кожу с черепа, плач детей героя долга казначея Соколова, искалеченные жизни изнасилованных в Ченстохове, крики несчастных сошедших с ума во время ужасного обратного путешествия из Германии, все эти картины так живо стоят перед глазами каждого русского, что не нуждаются в особом художественном таланте для их изложения.

Истории о зверствах немцев подхватывались периодической печатью и быстро распространялись по России. В мае 1915 года в газете «Киев» появилась статья на «беспроигрышный» для пропаганды сюжет, как немцы-звери насиловали беззащитную русскую медсестру:

В главном управлении Красного креста получена телеграмма от особоуполномоченного Красного креста… Немцы отправили захваченную сестру в тыл и около двух недель держали в окопах. На ночь ее раздевали донага и привязывали за ногу к колу. Несчастную изнасиловало более ста человек. Когда упавшую в беспамятстве сестру милосердия оставили на произвол судьбы, местные крестьяне спрятали ее и привезли в расположение наших войск. В настоящее время у несчастной обнаружены признаки острого помешательства, воспаление брюшины и венерические болезни. Главное управление постановило затребовать все подробности этого ужасного факта, произвести расследование и принять меры к выражению самого резкого протеста против выходящих из всяких границ диких зверств немцев.

Для выяснения достоверности всех этих сведений в мае 1915 года начала работу Чрезвычайная следственная комиссия, которая за все время работы разобрала около 20 тысяч дел. Однако качество этого разбора вызывает сомнения, так как за одно заседание члены ЧСК умудрялись рассмотреть 100–300 случаев. Основным источником информации для комиссии стали рассказы раненых солдат, беженцев, военнопленных, сведения, полученные из иностранной печати.

И. Зырянов рассказал, как готовились соответствующие газетные разоблачения на основе показаний раненых воинов. Так как корреспондентов на фронт не пускали, лазареты прифронтовой полосы ежедневно осаждали журналисты, которые за те или иные подарки выпытывали у раненых нужную информацию. Последние, понимая, чего от них ждут, не скупились на «истории»: «Солдаты добродушно курят папиросы, уплетают за обе щеки шоколадные плитки и в знак признательности врут корреспондентам в три короба о своих подвигах, о немецких зверствах».

Однако не все свидетели шли на сознательное утрирование или искажение фактов. Многие беженцы, впервые попавшие под артиллерийский обстрел и во время паники потерявшие ориентацию в пространстве, искренне верили в то, что немцы стреляют по мирным жителям, а не по расположенной поблизости воинской части.

Одна из самых резонансных историй была связана с капитуляцией города Калиш 20 июля 1914 года. Пропаганда описывала, как немцы из мортир обстреливали мирный город и расстреливали из пулеметов женщин и детей. В реальности ситуация была несколько иной, хотя жертв среди мирного населения было много. После того как немцы без боя вошли в город и взяли управление в свои руки, солдаты устроили попойку, во время которой произошла стрельба. В начавшейся панике начали обстреливать из пулемета окна домов, так как солдатам показалось, что мирные граждане открыли стрельбу. Чтобы прекратить пьянство и разложение солдат, на следующий день было принято решение выйти из города, но на этом беды не закончились. Ревизор Калишско-Петроковского акцизного управления З. И. Оппман, чьи показания легли в основу обвинения немцев в зверствах, сообщал, что 25 июля паника среди немецких солдат повторилась:

От стрельбы из пушек, винтовок и пулеметов повреждены были многие телефонные столбы, и телефонные провода в большом количестве застилали улицы. Лошадь одного молодого офицера так запуталась в проволоку, что упала на передние ноги; офицер, не отдавая себе отчета о происшедшем, выстрелил из револьвера. Выстрел послужил поводом к всеобщей панике; опять началось обстреливание окон домов, некоторых открытых магазинов и расстрел людей, случайно проходивших по улицам. Стреляли из пулеметов по всему городу.

В ноябре 1915 года появился очередной «памфлет», обличающий немецкие зверства, авторства известной «исследовательницы» мирового масонского заговора (иудейско-английского происхождения) графини С. Д. Толь (урожденной Толстой) «Причины осатанения немцев: историческая справка». Теперь к англичанам и иудеям присоединялись немцы, а истоки немецкого масонства Толь обнаружила в Реформации. Идя дальше Головинского, писательница приводила самые жуткие истории о немцах, ходившие в обществе: как расстреляли семилетнего бельгийского мальчика за то, что он пригрозил немецким солдатам деревянным игрушечным ружьем, как у бельгийских мальчиков отрезали правую руку, чтобы они, когда вырастут, не могли держать ружье, как на глазах матерей подбрасывали на штыках грудных младенцев, как насиловали маленьких девочек и затем отрезали им обе руки и пр. По мнению Толь, растлевающее влияние масонства привело к развитию у немцев «сатанинской гордыни», а самого Вильгельма II оно сделало параноиком и неврастеником.

Примечательно, что в условиях всеобщего возбуждения газетным заметкам о «немецких зверствах» верили многие, включая русских немцев. Последним казалось естественным, что в условиях распространившегося массового психоза их сородичи вмиг сбросили с себя культурные одежды и отдались архаичным инстинктам. Показательно отношение к теме зверств молодого военного врача, этнического немца Фридриха Краузе. 23 августа 1914 года в письме своей невесте он осуждал произошедшие в обществе психологические изменения на почве отношения к немцам и призывал не поддаваться этому:

Люди стали говорить совсем другим языком. То, что казалось нерушимым, разлетается в два дня. Все культурные устои – насмарку, повсюду одичание и озверение. Где же наша хваленая европейская культура? Какое взаимное ожесточение! Какая ненависть друг к другу, к людям, которые тебе никакого зла не сделали, которые случайно принадлежат к другой национальности! Мы, Шурочка, с тобой не поддадимся! Мы найдем в себе достаточно твердые устои, верно?![209]

Однако под воздействием печатной пропаганды спустя три дня Краузе уже готов был поверить в жестокость немцев (толпы) и писал с возмущением будущей жене:

Читала официальные сообщения о жестокостях германского населения по отношению к русским? Целый ряд проверенных фактов! Как гнусна везде бывает толпа! Плевки в лицо, удары палками беззащитных людей! Какая гнусность!

При этом важно отметить, что пропаганда о немецких зверствах в большей мере влияла на тыловое население, запугивая его, нежели на солдат, которые на личном опыте сталкивались со «зверствами» обеих воюющих сторон. Один из раненых, читая очередную статью в газете, так ее прокомментировал: «Ну, это и у нас бывает, когда наши к ним в плен попадутся, они им говорят, что мы вас за то, что ваши казаки наших мучают, добивают, – это есть и у них, и у нас отдельные такие».

Помимо условно рациональной пропаганды немецкой жестокости применялось внушение через архетипические образы, посредством эсхатологических понятий. Вильгельм II в этом случае преподносился в качестве Антихриста, что соответствовало отношению к русской армии как святому воинству, а войне как решающей битве праведников с грешниками, добра и зла. Особенно это касалось визуальной пропаганды, рассчитанной в первую очередь на неграмотные и малограмотные слои населения. Осенью 1914 года была выпущена серия стилизованных картинок под лубок из собрания Д. Ровинского, на которых Вильгельм II изображался чернокнижником, а также волынкой, на которой играет дьявол. На другом лубке под названием «Черт няньчает своего сына из Берлина» Вильгельм представлялся в виде спеленатого младенца в руках черта. На плакате «Германский антихрист» немецкий император скакал на борове с саблей наголо, за его спиной сидел бес, а вокруг летали летучие мыши. Известен плакат Н. К. Рериха, выполненный в лубочной стилистике, под названием «Враг рода человеческого», на котором Вильгельм представал с хвостом и копытами, в руках он держал черепа, а по обе стороны от него располагались разрушенные города: французский Реймс и бельгийский Лувен.

Героическая мифология великой войны: К. Крючков и Р. Иванова

Другим направлением пропаганды, которое условно можно определить как «позитивное», было конструирование образов «своих» – воспевание героизма, доблести русских воинов, чему посвящались рассказы в газетах и журналах, лубочные плакаты и даже художественные кинофильмы. Журналисты не скупились на средства художественной выразительности: очень часто в своих историях прибегали к гиперболизации, что-то додумывали, создавая нужный фон и контекст. Одним из самых распропагандированных героев стал донской казак Кузьма Крючков – первый георгиевский кавалер Великой войны, – чья история обнаружила смесь правды и вымысла.

Свой подвиг Крючков совершил 30 июля, но подробно о нем начали писать с 20-х чисел августа. 23 августа 1914 года журнал «Нива» опубликовал относительно короткую заметку о подвиге казака:

Находясь вместе с четырьмя своими товарищами в разведке, он заметил немецкий разъезд в 22 всадника. Выждав время, донской казак Козьма Крючков с гиком бросился на неприятеля и, сидя на хорошем резвом коне, раньше всех врезался в сбившихся в кучу немецких кавалеристов. Ловко владея шашкой, вертясь волчком среди врагов, он первым ударом свалил офицера, начальника разъезда, а затем, несмотря на полученные раны, продолжал рубить направо и налево. Когда у него, уже слабеющего от ран, выбили из рук шашку, он вырвал у кого-то пику и, то защищаясь, то нанося ею удары, продолжал этот неравный бой. Подоспевшие товарищи с неменьшим натиском обрушились на многочисленных противников Козьмы Крючкова и после непродолжительного боя обратили немногих оставшихся в живых в бегство. Сильно израненного героя товарищи казаки без всякой помехи доставили на место стоянки своей сотни.

В вышедшем на следующий день журнале «Искры» количество врагов с 22 увеличилось до 27, а также появились точные цифры полученных ранений: сам Крючков получил 16 ранений шашками, пиками и одно пулевое, а его конь – 11 ранений. При этом Крючков лично убил 11 немцев, а его четверо товарищей – 12. Четверо немцев спаслись. По финальной версии, товарищей у Крючкова было трое (расхождение в цифрах объяснялось тем, что одного казака отправили с донесением, хотя встречается версия, что казаков изначально было шестеро и тогда уже двоих отправили с донесением в часть) и спаслись также трое немцев. Эти цифры стали «каноническими» и озвучивались позже самим Крючковым. Ходили и тиражировались лубком другие версии, причем количество немецких кавалеристов и количество полученных Крючковым ран увеличивалось. Например, по одной из версий немцев было 30 человек, а Крючкову нанесли 13 ранений:

Небольшой казачий разъезд в шесть человек, перейдя прусскую границу, неожиданно наткнулся на неприятельский кавалерийский отряд, состоявший из тридцати всадников. Два наших казака отправились с донесением по начальству… Четыре казака вскочили на коней и с гиканьем помчались прямо на немцев. Среди пруссаков произошло смятение, они закричали: «Кашланы! Кашланы!» (так немцы называют русских казаков) и все тридцать всадников в ужасе обратились в бегство. Кузьма Крючков на своей резвой лошади, обогнав товарищей и, далеко впереди, один врезался в неприятельский отряд. Он колол пикой, рубил шашкой и топтал конем немцев. Таким образом храбрый казак Кузьма Крючков один уложил на месте одиннадцать человек врагов, а остальные были поголовно добиты подоспевшими товарищами (в этой версии никто из врагов не спасся. – В. А.). Сам же Крючков получил тринадцать легких ран.

Выпущенный плакат «1-й герой» описывал подвиг Крючкова в поэтических строках и ради рифмы увеличивал число неприятелей: «Четыре русских казака, / А немцев было тридцать два». Были и менее героические варианты этой истории: вражеских кавалеристов был «всего» 21 человек, а Крючков убил «всего» 10 немцев.

В геройской арифметике бросается в глаза подозрительная парность: двадцать семь немцев, двадцать семь ранений (Крючкова и лошади), четверо или трое товарищей Крючкова, четверо или трое спасшихся немцев (также обнаруживается некоторая фонетическая связь тридцати немцев и тринадцати ран), что может свидетельствовать об ограниченной фантазии штабных офицеров или редакторов печатной продукции, придумывавших все эти цифры для конструирования патриотического мифа. Последующие пересказы подвига имели некоторые расхождения: в одном случае Крючков первым нападал на немцев, в другом русские казаки были застигнуты врасплох немцами и вынужденно приняли неравный бой, Крючков то стрелял из винтовки, то ее выбивали у него ударом сабли и пр. Удивление вызывало и то, как после удара саблей по кисти руки он успел выхватить свою шашку и продолжить бой, несмотря на то что был окружен одиннадцатью вражескими всадниками (по другой версии, получив ранение пальцев рук, он бился не шашкой, а отобранной у немцев пикой). Едва ли в реальных боевых условиях попавшему в окружение воину удалось бы выстоять против такого количества врагов. Наименее пафосная, но более вероятная версия передавала, что Крючков определенно убил лишь одного врага, но им был немецкий унтер-офицер. Оставшись без командира, немецкий отряд кавалеристов ускакал почти в полном составе. Все эти нестыковки, разночтения, числовые повторы вызывали подозрение у современников и по мере распространения скептического отношения к официальной военно-патриотической пропаганде усиливали сомнения в подлинности истории.

Даже среди казаков начали появляться альтернативные версии «подвига», того, как было на самом деле. Некоторые казаки считали, что превращение Крючкова в героя – чистое недоразумение, тогда как в действительности он не стремился сразиться с немцами, а пытался от них ускакать, но старая лошадь не позволила ему скрыться. И. Зырянов приводил рассказ одного штабного ординарца:

Прогремел на всю Россию байстрюк. На папиросных коробках его портреты печатают… А последний казачишко был из нестроевых и подвигов никаких во сне не видывал. Вот ведь подфартило человеку.

– Как же так?

– Очень просто. Ездили наши казаки в разъезд, напоролись на немецкую кавалерию и айда назад. Немцы взялись преследовать. У Кузьмы Крючкова лошаденка была нестроевая, хуже всех, он и поотстал. Немцы догонят его, ткнут слегка кончиком пики, он от того укола гикнет, как сумасшедший, пришпорит лошаденку и оставит немцев на некоторое время позади… Лошади-то у немцев заморенные были. Так вот немцы и гнали наш разъезд верст пять. Кузьку все время ковыряли пиками в задницу, ну и наковыряли ему ран пятнадцать. А все из-за лошади…

– Ну а как же писали, что он убил больше двадцати человек немцев.

Казак звонко хохочет. Дородное тело его раскачивается в маленьком желтом седле.

– Да кто их видел? Байки бабьи. Вранье! Все казаки об этом знают. И офицеры знают, да молчат. Свои соображения имеют. Тут политика хитрая. Всем выгода от этого.

Наверное, не было ни одного периодического издания, которое бы не упомянуло подвиг Крючкова; его портрет печатался на коробках папирос, спичек, конфет, что в конечном счете стало раздражать современников. Мифотворчеству способствовал кинематограф. В январе 1915 года вышла лента «Донской казак Козьма Крючков» в двух действиях. Первое действие называлось «За царя и родину», второе – «Один против двадцати семи». Показательно, что в журналах, где шла реклама фильма о Крючкове, параллельно рекламировался другой фильм о разбойнике XIX века Ваське Чуркине, который из-за несчастной любви собрал банду и залил кровью несколько губерний. Между образами Крючкова и Чуркина было много общего – они были представлены как народные богатыри-романтики. Сопоставление двух персонажей приводило к инверсии образов героя и разбойника, что соответствовало формировавшимся представлениям обывателей о ситуации в прифронтовых областях.

Перегибы патриотической пропаганды снижали доверие к официальным источникам информации и настраивали обывателей против властей. Коммерциализация образа Крючкова приводила к тому, что в народе стали поговаривать о корыстных мотивах боевого подвига героя. Так, поселянин Самарской губернии в Царицыне в конце 1914 года в разговоре с рабочими, обсуждая газетное сообщение о подвиге Крючкова и пожалованных ему шашке и часах, сказал: «Вот так герой, у нас все за деньги». Скептическая версия корыстных мотивов раскрутки истории Крючкова отразилась в шолоховском «Тихом Доне»:

Из этого после сделали подвиг. Крючков, любимец командира сотни, по его реляции получил Георгия. Товарищи его остались в тени. Героя отослали в штаб дивизии, где он слонялся до конца войны, получив остальные три креста за то, что из Петрограда и Москвы на него приезжали смотреть влиятельные дамы и господа офицеры. Дамы ахали, дамы угощали донского казака дорогими папиросами и сладостями, а он вначале порол их тысячным матом, а после, под благотворным влиянием штабных подхалимов в офицерских погонах, сделал из этого доходную профессию: рассказывал о «подвиге», сгущая краски до черноты, врал без зазрения совести, и дамы восторгались, с восхищением смотрели на рябоватое разбойницкое лицо казака-героя. Всем было хорошо и приятно.

Современные историки реконструировали реальную историю схватки 30 июля 1914 года у деревни Любово[210]. Прежде всего нужно отметить, что первым взвод немецких конных егерей в количестве 20 человек, двигавшихся по русской территории, встретил огнем 3-й батальон 105-го пехотного Оренбургского полка, нанеся потери и заставив врага отступить в болото у деревни Любово, где с ними столкнулся казачий разъезд из 4 человек во главе с В. Астаховым. Казаки бросились на увязших в болоте оставшихся 15 немцев, причем потери противника в том бою составили всего 2 человека убитыми: В. Астахов убил офицера, а К. Крючков – конного егеря (еще двое остались в болоте). Остальные смогли уйти. Главной причиной, по которой казакам удалось выстоять против втрое превосходившего числом противника, стала своевременная помощь пехоты под командованием поручика Штейна, обстрелявшей немцев и заставившей их бросить казаков и отступить. При этом лишь двое казаков, Астахов и Иванков, сумели самостоятельно вернуться в часть – раненых Крючкова и Щеголькова пришлось доставлять в телеге. Казаков посетил в лазарете командующий 1-й армией генерал П. К. фон Ренненкампф, ошибочно посчитавший Крючкова командиром разъезда и наградивший его первой Георгиевской медалью (медалью скорее следовало наградить Астахова, однако даже ему она не полагалась, так как п. 7 параграфа 67 Статута Георгиевского креста, упомянутый в приказе, предусматривал награждение командира взвода, отбившего противника силою не менее роты). Ошибка генерала была раздута пропагандистской машиной в миф, ставший источником скепсиса для многих свидетелей той истории.

Следует заметить, что генералы, посещавшие лазареты, нередко допускали подобные ошибки, жалуя «с барского плеча» награды случайным раненым, вызывая недовольство тех, кто имел бо́льшие основания для орденов и медалей. Можно привести случай, как в сентябре 1914 года в виленском госпитале Николай II наградил легкораненого солдата Георгиевской медалью лишь за то, что он был однофамильцем командира отдельного корпуса жандармов В. Ф. Джунковского, желая тем самым показать свое расположение жандармскому генералу (к которому в итоге быстро охладел, когда Джунковский осмелился высказаться против Распутина).

Помимо солдат-героев пропаганда превозносила героизм сестер милосердия. Женские образы были особенно важны в контексте пропаганды, делавшей ставку на фемининные образы Родины-матери. Как правило, Родина-мать, или Москва-матушка, представала в них в форме сестры милосердия. Одной из первых медийных героинь стала медсестра Евгения Коркина, которая в марте 1915 года под обрушившимся на лазарет неприятельским огнем самостоятельно эвакуировала в безопасную зону остававшихся раненых. Ее подвигу были посвящены журнальные статьи, лубочные картинки. Еще активнее воспевался подвиг другой сестры – Риммы Ивановой, – которая 9 сентября 1915 года, вынося раненых с поля боя и обнаружив, что все старшие чины погибли, сама попыталась повести оставшихся солдат в наступление, но была убита. Практически все газеты России написали о подвиге 21-летней девушки, прозванной «ставропольской девой» на манер Орлеанской девы – Жанны д’Арк. Началась повсеместная визуализация героической смерти санитарки, и очень скоро из обычной медсестры она превратилась в очередной символ. Даже британский журнал War Illustrated в октябрьском выпуске поместил на обложку номера картину, изображавшую подвиг Ивановой.

Однако здесь пропагандистская машина дала сбой. Художники дали волю своим фантазиям, и на свет стали появляться фантастические образы сестры-воительницы. С. В. Животовский изобразил Р. Иванову с поднятой над головой саблей в самой гуще рукопашной схватки. Редакторы «Русского инвалида», «Огонька» изменили ее имя с Риммы на Мирру – неуклюже попытавшись обыграть мысль о том, что русские медсестры ведут солдат в атаку ради скорейшего окончания войны. Кинематографисты, почувствовав прибыльность подобных сюжетов, в кратчайшие сроки по заказу военного ведомства сняли фильм «Героический подвиг сестры милосердия Риммы Михайловны Ивановой», в котором актриса, игравшая Иванову, со зверским выражением лица и саблей наголо на высоких каблуках бежала в атаку, стараясь при этом не растрепать модную прическу. Фильм вызвал возмущение родителей Ивановой и ее сослуживцев. Девятого декабря 1915 года в газетах появилось письмо отца Риммы, коллежского асессора М. П. Иванова, в котором он назвал киноленту грубым фарсом и отметил, что образ, созданный в картине, не имел ничего общего с его дочерью:

Под именем моей дочери на экране появилось совершенно другое, мне неизвестное лицо, да и сама картина не соответствует действительности: в ней изображена «артистка» довольно высокого роста, в узкой модной юбке, модных лакированных туфлях на высоких каблуках при белом апостольнике и переднике и, в довершение всего этого, с саблею наголо. Между тем, покойная моя дочь была небольшого роста, воинственного вида не имела, с саблею не выступала и была убита на передовых позициях при исключительных обстоятельствах, как о том гласили первые телеграммы о ее беспримерном подвиге. Никакой ходульности и показного героизма в трагической смерти моей дочери не было. Слившись душой с серыми воинами, покойная была проста, подвиг свой совершила в серой шинели, и она пошла не с винтовкой или саблей в руках, а с крестом на груди – символом милосердия и чистой любви, не покидая при этом своей кожаной сумочки с перевязочными средствами и медикаментами, с которой она никогда не расставалась, носивши ее на простом ремне через плечо.

Под давлением общественности особым циркуляром товарища министра внутренних дел в феврале 1916 года фильм был снят с проката по всей территории России. Однако определенный удар по образу сестры милосердия уже был нанесен, и когда до малограмотных крестьян доходили известия о награждениях сестер милосердия медалями, они делали вывод, что получили их женщины совсем за другие заслуги. Например, крестьяне Енисейской губернии в ноябре 1915 года в поселке Жуковском Ачинского уезда, комментируя известие из газеты о том, что Николай II наградил сестер милосердия Георгиевскими медалями, объяснили это просто: он спал с ними. Добавив, что сестрам стоило кресты повесить на другое место.

Помимо казаков и сестер милосердия пресса, лубок воспевали героизм пехотинцев, артиллеристов, авиаторов, моряков, военного духовенства. Тем не менее активная фаза позитивно-пропагандистской кампании завершилась уже к декабрю 1914 года. Отчасти это объясняется перепроизводством в первые месяцы войны патриотических образов, с другой стороны – изменением массовых настроений, когда на смену патриотической эйфории весной – летом 1915 года пришла патриотическая тревога.

Религиозная пропаганда и вера в окопах

Российская синодальная церковь, оказавшаяся с петровских времен своеобразным придатком государственного аппарата, играла важную роль в официальной пропаганде. На фронте патриотизм солдат призвана была поддерживать пятитысячная армия военного и морского духовенства, возглавлявшаяся протопресвитером Г. И. Шавельским. В 1913 году Шавельский издал брошюру «Служение священника на войне», в которой представлял свой план духовной работы священника на поле брани (если ранее она ограничивалась отпусканием грехов умирающим и отпеванием, то теперь предлагалось проводить более активную пропаганду с целью поднятия боевого духа), а 1–11 июля 1914 года по его инициативе прошел первый в истории Съезд военного и морского духовенства. Петербуржцы ранее не видели такого наплыва военных священников и потому делали неутешительные выводы: «Быть войне: вишь, попов сколько собралось».

Подобная ирония в адрес священников не была случайностью. В России с 1905 года усилился процесс расцерковления прихожан, параллельно которому росло количество сектантов. Официальная церковная печать признавала, что проигрывает борьбу за прихожан. В этом отношении начавшаяся война, усилившая религиозность общества, давала шанс синодальной церкви отвоевать свою паству.

С объявлением Германией войны России в церковной периодике и проповедях духовенства утвердилось два основных подхода к определению природы этого конфликта. Первый, традиционный, рассматривал войну как божью кару за грехи россиян, главным из которых назывался отход от православной соборности в сторону чуждой европейской культуры. Второй подход рассматривал войну как возможность искупления этого греха и разрешение якобы имевшего место в мировой истории противостояния славянства и германизма. Германия в связи с этим называлась источником тех культурных веяний, которые представляют для православной соборности смертельную опасность[211]. Протоиерей-монархист И. Восторгов 18 июля, накануне объявления Германией войны России, выступая перед своей паствой на Красной площади, утверждал, что Германия «тайно приготовилась уже давно к войне с Россией». После начала войны он обращался к историческому прошлому, акцентируя внимание на давних обидах и ранах, нанесенных германизмом России:

Горят наши старые раны мучительным огнем. Болят нестерпимо удары и язвы, нанесенные славянству и России за тысячу лет от немцев. Вопиют к небу реки предательски пролитой немцами славянской крови. Поднимаются неудержимо в памяти и сердце вековые, незабываемые обиды славянству. Встают грозно все вековые счеты[212].

Антигерманские пассажи, естественные для периода войн, приводили к развитию ксенофобии и отступлению от христианской этики. В частности, богословы пытались снять противоречие между христианским смирением и долгом защищать родину, убивая врага. Так, в «Московских церковных ведомостях» в ноябре 1914 года появилась статья профессора-богослова Московской духовной академии С. Глаголева «Патриотизм и христианство», в которой автор выступил против тезиса, что все люди братья, оправдывая утверждение, что русского нужно любить сильнее, чем немца[213]. Подверженная германофобии церковная печать неоднозначно отреагировала на немецкий погром в Москве в мае 1915 года: осудив хулиганскую акцию москвичей, «Московские церковные ведомости» тем не менее выразили сочувствие политике выселения немцев из Первопрестольной.

Хотя проповеди духовенства находили понимание среди определенных кругов общества, включая русское офицерство, с некоторого времени слова о том, что война стала наказанием русского народа за грех богоотступничества, начали вызывать раздражение, рассматривались, как попытки снять с себя ответственность за расцерковление россиян. Генерал В. И. Селивачев записал в дневнике 25 декабря 1914 года:

Сегодня за обедней священник сказал слово, где на войну эту указал как на наказание за отступление народа от веры правильной, от начал государственности. Да, это верно, но не придется ли сказать им – «врачу исцелися сам». Кто же не сумел согреть этой веры? Кто, как не они сами свели ее с высоты в преисподнюю мелкого торгашества и обрядности?[214]

Современники отмечали, что в первые месяцы войны участились посещения простым народом церквей, однако этот подъем религиозности был следствием распространения мистических и фаталистических представлений, говорить о росте именно православной религиозности вряд ли оправданно. Один из солдат писал с фронта: «А нам здесь слезы: налево пойдешь – огонь, направо – вода, вперед пойдешь – пули и снаряды рвутся, а сзади зарежут шашкой. Некуда деваться. Так таки приходится нам погибать во славу русского оружия»[215].

На фронте формировался феномен «окопной религиозности» – перед лицом смерти даже не веривший в бога человек проникался мистическими настроениями, искал потаенный смысл в знамениях и пр. Однако это далеко не всегда сближало солдат с полковыми священниками. Некий солдат Кузнецов писал знакомому священнику в феврале 1915 года, обвиняя духовенство в том, что оно не научилось общаться с народом[216].

Солдаты в письмах с фронта жаловались на то, что священники большую часть времени проводят с офицерами, а рядовым недоступны, что служат, когда хотят, поднимают цены на свечи, недогоревшие собирают и повторно перепродают солдатам по нескольку раз и т. д. Традиционно доставалось военному духовенству от церковнослужителей. Один псаломщик писал домой в октябре 1916 года:

Поп мой такое золото, что лучше бы он и на свете не родился… Все священники, сколько я знаю их здесь, все поголовно играют в карты и при случае выпивахом. А тут же рядом с ними за спиной мучается и умирает без исповеди и причастия раненый, серый герой, который теперь становится уже никому и не нужным. А дома остаются сироты.

«Поп хотя и есть в полку, но лентяй, и сидит при обозе и никакие силы небесные не заставят его поехать в штаб полка на позицию», – сообщал солдат 8-го Сибирского стрелкового полка. В 1916 году среди солдат ходила история, как накануне Пасхи немцы совершили дерзкую вылазку и застали врасплох штаб полка, в котором шла попойка с участием местного священника. Захватили пленных, однако на следующий день попа вернули, написав сзади на его рясе «нам чертей не нужно».

Конечно, далеко не все полковые священники были презираемы солдатами. В части корреспонденции описывались примеры героизма военного духовенства, когда священники поднимали солдат в атаку или под градом вражеских пуль причащали умирающих на поле воинов. Ходили рассказы о том, как прочитанная в безысходной ситуации молитва приводила к неожиданному перелому в сражении. Однако помимо образа священника-героя, читающего молитву во время битвы, существовал и образ священника-труса, вздрагивающего во время молебна в тылу от любого громкого звука. Примечательно, что в дискурсе о полковых священниках существовали две почти одинаковые истории, но с разными концами: священник неподалеку от линии фронта проводил молебен, как внезапно появились вражеские аэропланы, сбросившие бомбы. В одном случае бомба разнесла часть церкви, но священник даже не вздрогнул, в то время как молившиеся солдаты все попадали на землю, в другом случае от прогремевшего вдалеке взрыва священник сбежал, бросив молившихся солдат, или упал в обморок. Вторая версия этой истории была приведена в мемуарах А. А. Брусилова; правда, в его рассказе молебен был все же доведен до конца после некоторой заминки. Как правило, в этих историях воин противопоставлялся попу: первый героически исполнял свой долг, а второй трусил, был «чужим» на фронте. Некоторые солдаты под впечатлением от поведения священников становились атеистами и начинали заниматься антирелигиозной пропагандой. Крестьянин Аврам Макаров вспоминал, как однажды в их часть приехал полковой священник. Он проводил молебен и произносил патриотические речи, звал солдат в бой. Когда с немецкой стороны посыпались снаряды, поп бросился бежать. Эта картина подействовала на Макарова, после чего он начал «саботаж на бога», за что был отдан под суд[217].

Рано или поздно солдаты начинали обращать внимание на противоречия церковной военно-патриотической риторики христианской этике. С новобранцами, пока их не отправляли на фронт, в лагерях проводили занятия, учили воинский устав, а также интерпретировали Катехизис Филарета, в частности шестую заповедь, таким образом, что выяснялось, что убивать можно не только врага, но что офицер имеет право убить ослушавшегося его солдата и такое убийство не противоречит христианству. Новая этика проникала и в визуально-символическое пространство военного времени. В журнале «Нива» в 1915 году появилась весьма двусмысленная иллюстрация под названием «Волхвы XX века», на которой цари подносили младенцу Иисусу в дар снаряды и оружие. Очевидно, что восприятие ее зрителем было неоднозначным. Солдат, ежедневно сталкивавшийся со смертью, видевший, как рушатся прежние гуманистические ценности, тоньше ощущал крушение всей христианской цивилизации, ему начинало казаться, что мир погружается в языческие времена с их жертвоприношениями кровожадным богам. Малограмотные солдаты из крестьян рассуждали проще, но в том же духе: «Я уже проклял эту войну это разве от Бога дано что я убивал и также меня это не от Бога, Бог дал нам жизнь чтобы мы жили друг друга не убивали чтобы помнили шестую заповедь»[218].

Логика солдата была крайне проста: коль скоро война противоречит заповедям, то она не от бога, но тогда и духовенство, призывающее идти и убивать, также не от бога.

Оппозиционные политические акции на фронте оборачивались уголовными преступлениями, при этом критика верховной власти, как правило, подразумевала антицерковную позицию. Депутату IV Государственной думы от крестьян И. Т. Евсееву в августе 1915 года было отправлено коллективное письмо раненых солдат, в котором вслед за критикой правительства, не желавшего покончить с войной, сразу следовали жесткие обвинения в адрес церкви, попы назывались «мерзейшими», вмешивающимися в политику и уклоняющимися от христианских обязанностей.

Отторжение официальной религиозности требовало заполнения образовывавшихся лакун религиозного сознания, что порождало альтернативные формы культа, близкие сектантству. Так, среди солдат большую популярность получили «заговорные письма»-молитвы, которые нужно было переписывать и отправлять далее по окопной почте, а текст выучить и регулярно повторять. Распространены были письма – сны Богородицы. И. Юров вспоминал, что популярность этих писем носила территориальный характер: крестьяне северных губерний, в частности его вологодские земляки, более скептически были настроены в адрес этих «снов», нежели крестьяне южных губерний.

Борьба с сектантством в годы войны затронула солдат, попавших под влияние «окопной религиозности» и придававших большое значение всевозможным знамениям, которые интерпретировались в мистическом ключе. Военная цензура изымала подобные письма, содержавшие неканонические описания Христа, Богородицы. При этом церковь сама пыталась приватизировать пространство народных религиозных поверий и распространяла истории о чудесных знамениях. Так, «Волынские епархиальные ведомости» сообщили в 1916 году, что Богородица в виде женщины в белом одеянии пугает немцев огненными глазами. Главным инициатором этого был протопресвитер Шавельский, делившийся на страницах печати своими предчувствиями, снами, видениями.

Одно из самых известных массовых видений якобы случилось в ночь с 7 на 8 сентября 1914 года накануне битвы под Августовом – на небе появилась Божия Матерь с младенцем Иисусом на руках, одной рукой она указала на Запад, затем видение преобразилось в большой крест и исчезло. Слух об этом быстро распространился по армии, «Биржевые ведомости» напечатали заметку, в том же году был выпущен соответствующий патриотический плакат «Знамение Августовской победы», народные художники стали писать иконы Августовской Богоматери. В 1915 году издательство Марфо-Мариинской обители выпустило почтовую карточку «Видение на небе», включавшее перепечатку текста сообщения «Московских ведомостей» о видении.

Синод завел дело «О расследовании чудесного события явления Божией Матери», 31 марта 1916 года официально признал явление Богородицы и принял решение благословить чествование в храмах Августовской иконы. Примечательно, что в первоначальном, народном варианте Августовской Богоматери она была одета в неканонические белые одежды, что соответствовало изначальной этимологии западноевропейского слуха о «белой даме».

Помимо явления под Августовом, признанного церковью, существовало множество частных историй солдат о явлениях Богородицы. В ноябре 1914 года «Вестник военного и морского духовенства» описал явление Божией Матери на небе близ города Мариамполя Сувалкской губернии. Видения Богоматери продолжались на протяжении всей войны. Солдат писал в Москву из действующей армии 29 января 1915 года о том, что над русскими позициями регулярно появляется Богоматерь со Спасителем на руках. Также солдаты передавали рассказы военнопленных: они видели, как над русскими позициями появляется «белая женщина», что сулит поражение немцам и австрийцам. В ряде случаев рассказчики были контуженными, находились в полуобморочном состоянии. В условиях войны среди солдат распространялся травматический психоз, сопровождавшийся бредом, обманом зрения и слуха, поэтому видения и слуховые галлюцинации вследствие контузий становились неотъемлемыми спутниками военной повседневности. Так, переживший шок рядовой, чудом выбравшийся из-под вражеского артобстрела и добравшийся до госпиталя, находясь в состоянии аффекта, поведал историю, как выжил один из своей роты, а когда ночью вылез из окопа, увидел Богородицу, которая спустилась к мертвым его товарищам и каждому на голову надела по венцу, затем подошла к солдату и, указывая на север, сказала: «Иди туда, к своим. Не бойся! Смело иди по этому пути. Никто тебя не заденет». Несмотря на то, что бой продолжался и кругом летали пули, солдат невредимым дошел до госпиталя, где и рассказал все первой попавшейся медсестре[219]. В. М. Бехтерев в статье «Война и психозы» рассмотрел явление «Августовской Богоматери» в качестве типичной коллективной галлюцинации, испытанной группой лиц, находившихся в состоянии аффекта. Психиатры отмечали, что подобные массовые видения были неотъемлемым явлением всех затяжных войн, приводивших к крайним формам нервного переутомления и истощения людей. Еще в 1904 году в «Вестнике психологии» М. П. Никитин в статье «О массовых галлюцинациях и иллюзиях» писал, что в условиях переживаемого группой людей сильного возбуждения, когда люди связаны общей верой, общей идеей, у них формируется однородное настроение. В соответствии с концепцией В. Х. Кандинского, эта общность настроения способствует душевной контагиозности: как только один член этой общности начинает галлюцинировать и рассказывать о своих видениях, тут же прочие члены группы начинают «видеть» эти знамения.

Глава 4. Патриотические девиации

Война, пропаганда, умопомешательство: от патриотической идеи к idée fixe

В октябре 1914 года газета «Петроградский телефон» статьей «Поголовное сумасшествие немцев» со ссылкой на французского ученого-психиатра д-ра Тулуза информировала читателей, что весь германский народ с кайзером во главе заболел ужасной душевной болезнью – особой формой массового психоза. Психиатрическая терминология довольно часто использовалась не только в пропагандистских текстах, но в письмах, дневниках современников, так как тому способствовало экстремальное время мировой войны, повышавшее общую нервозность.

Врач Московской городской психиатрической больницы им. Н. А. Алексеева А. А. Бутенко, называя войну «психиатрическим экспериментом», писал:

Если на передовых позициях наряду с психической травмой главную роль в этом эксперименте играют физические травмы всякого рода, поранения, контузии и т. д., то в глубоком тылу, несомненно, дело идет во многих случаях исключительно о психической травме, о тяжелых психических переживаниях, связанных с войной.

Военная пропаганда, описывавшая немецкие зверства и прочие ужасы войны, оказывалась одним из травмирующих психику повседневных явлений. При этом сама повседневность военного времени предоставляла современникам достаточно поводов для переживаний. Например, регулярно прибывавшие в города поезда с ранеными вызывали у некоторых чувствительных горожан депрессию. Пророческий рассказ Леонида Андреева «Красный смех», как представляется, точно описывает стресс, который переживает молодой человек, встречающий вагон с ранеными. В годы Первой мировой войны встреча поездов с фронта вошла в практику патриотического поведения. Писатель представил впечатление, которое могло возникнуть при встрече «психиатрического вагона»:

Опять я был на вокзале – теперь я каждое утро хожу туда – и видел целый вагон с нашими сумасшедшими. Его не стали открывать и перевели на какой-то другой путь, но в окна я успел рассмотреть несколько лиц. Они ужасны. Особенно одно. Чрезмерно вытянутое, желтое как лимон, с открытым черным ртом и неподвижными глазами, оно до того походило на маску ужаса, что я не мог оторваться от него. А оно смотрело на меня, все целиком смотрело, и было неподвижно, – и так и уплыло вместе с двинувшимся вагоном, не дрогнув, не переводя взора. Вот если бы оно представилось мне сейчас в тех темных дверях, я, пожалуй, и не выдержал бы. Я спрашивал: двадцать два человека привезли. Зараза растет. Газеты что-то замалчивают, но, кажется, и у нас в городе не совсем хорошо. Появились какие-то черные, наглухо закрытые кареты – в один день, сегодня, я насчитал их шесть в разных концах города. В одной из таких, вероятно, поеду и я.

Начало Первой мировой войны практически сразу вызвало серьезную обеспокоенность врачей, причем обращалось внимание на распространенность психических болезней не только на фронте, но и в тылу среди мирного населения, не выдерживавшего эмоционального напряжения. Уже в сентябре 1914 года В. М. Бехтерев, описывая линию фронта как гигантский сумасшедший дом, предложил начать срочную эвакуацию душевнобольных для лечения в городских больницах в тылу[220]. В дневнике М. Л. Казем-Бек имеется любопытное наблюдение о том, как в ноябре 1914 года во время благотворительного патриотического концерта М. И. Долиной-Горленко зрители решили поприветствовать аплодисментами нескольких раненых воинов, которые пришли в сопровождении санитарок. Пока зрители устраивали им овацию, кричали «ура», а оркестр играл «Славу», солдаты отрешенно стояли, «на лицах их не выражалось ни гордости, ни радости, ни смущения». Автор дневника объяснила это состояние природной скромностью раненых, однако в контексте общей психиатрической ситуации более уместным является предположение о приобретенном ими посттравматическом синдроме.

В декабре 1914 года Бехтерев попытался подвести итоги психической динамики российского общества в статье «Психические заболевания и война». В ней автор связал рост душевных расстройств как с травмами головы, полученными солдатами на фронте, так и с нервно-эмоциональным перенапряжением в прифронтовой зоне[221]. Такие же неутешительные картины рисовал профессор П. Я. Розенбах, отмечая, что если до войны всевозможные формы истерии были характерны преимущественно для женского пола, то в период войны они начали захватывать и мужчин[222]. В действительности доставалось не только мужчинам-солдатам, но и женщинам-санитаркам: «Чистые, молодые, жизнерадостные уезжали девушки из дому, а через год это были бледные, нервные женщины», – вспоминала сестра милосердия Х. Д. Семина. От регулярных приступов и перепадов настроений страдали молодые женщины-врачи в тыловых клиниках. А. А. Бутенко обратил внимание, что с февраля 1915 года усилился приток душевнобольных женщин. В некоторые месяцы увеличение поступлений достигало 25 % в сравнении с довоенным периодом. Бутенко усматривал прямые связи между войной и начавшимися женскими неврозами и психозами: тяжелые переживания войны, крушение надежд в связи с расстройством личной жизни, быта становились фактором психической травмы. При этом в группе риска оказывались не только беженцы, но и женщины, постоянно проживавшие в Москве.

Бутенко приводил подробные описания течения болезни своих пациентов. Так, он описывал больную Марию Яковлевну К-ву, 70 лет, поступившую в больницу из богадельни 29 октября 1914 года, тотчас после отъезда сына на войну. У нее появился наплыв бредовых идей преследования и всевозможных обманов чувств, главным образом слуховых и общего чувства. Больная совсем почти не спала. Все время слышала «голоса», которые то угрожали ей, то звали к себе, соблазняли, подробно рассказывая о тех мучениях, которым подвергается ее сын, находящийся на передовых позициях. Голоса раздавались со всех сторон, иногда на очень близком расстоянии, но чаще слышались сверху над потолком или внизу под полом, как бы в подвале. Иногда больная отчетливо воспринимала стоны и жалобы сына, которого истязали, резали где-то под полом. Ей казалось, что ей жгут живот и грудь, дуют в уши. «Супостаты» наседают ей на голову, садятся на спину и везде пускают ветер; кругом все гудит как саранча. Все мучения, которые испытывала больная, она приписывала то нечистой силе, то своей соседке по богадельне «Борисовне».

У другой больной – Евдокии Исааковны И-вой, 50-летней девы, – психическое расстройство обнаружилось в связи с ожиданием, что на войну возьмут ее любимого брата. Она всем высказывала свои опасения. Ей стало казаться, что за ней следят, преследуют, над ней смеются. Слышала, как говорили о варшавских колоколах, которые везут в Москву, о том, что из Польши понаедет много народа, что варшавские торговцы захватят всю торговлю на русской земле и русским крестьянам нечем будет жить.

Врачи отмечали, что психиатрические заболевания развивались не только у тех женщин, кто имел предрасположенность к подобным заболеваниям, кто уже находился под наблюдением ранее или у кого в семье были случаи душевного расстройства, но и у совершенно здоровых в прошлом людей. Так, 14 апреля 1915 года в Алексеевскую больницу поступила 22-летняя крестьянка Екатерина Петровна Р-на, в семье которой душевнобольных не было. Сама Екатерина росла здоровым ребенком, нормально развивалась и хорошо училась в начальной школе. В 1914 году вышла замуж. В январе 1915 года муж больной был призван на военную службу. Больная была сильно потрясена разлукой с мужем, часто плакала, тосковала. Постоянно с тревогой ждала писем с передовых позиций. Когда письма запаздывали, она высказывала опасения, что ее мужа, может быть, уже нет в живых. С апреля 1915 года состояние Екатерины ухудшилось: она непрерывно плакала, возбужденно, сквозь слезы, говорила, что не может больше терпеть и должна сейчас же ехать к мужу на войну, перестала спать. Пришедшему врачу стала рассказывать, что вокруг нее все постоянно пляшут и поют песни, сбивают ее, подсыпают в еду какой-то порошок, в результате чего она начала отказываться от пищи. Оказавшись в больнице, Екатерина во всем начала винить свою свекровь, при этом постоянно рыдала, демонстрируя сильный испуг, умоляла поскорее отпустить ее, так как ей срочно нужно ехать на фронт. Она собиралась переодеться в солдатскую шинель и отправиться на передовые позиции на правый берег Вислы, где якобы находился ее муж. В июне 1915 года Екатерина поправилась и была выписана из больницы. Приводились также случаи нервно-психических расстройств у беженок, переживших тяжелые мытарства по пути следования в Москву.

Некоторые психиатры пытались даже использовать термин «военный психоз», выделяя его по форме из психических заболеваний мирного времени. В. М. Бехтерев предпочитал термин «военный психоз» заменять «травматическим нерво-психозом» или «невро-психозом», полагая, что он имеет одинаковые проявления во время кризисных периодов, приводящих к перенапряжению психических сил человека[223].

Анализ отдельных случаев умопомешательства позволяет выявить их особенности, связанные с внутриполитической ситуацией в стране. На психическое состояние общества воздействовали не только события на фронтах Первой мировой, но и пропагандистская кампания, проводившаяся властями. Самым распространенным симптомом психозов являлась навязчивая идея о шпионах. Шпиономания достигла размеров настоящей эпидемии. В особый отдел Департамента полиции от бдительных граждан приходили сотни писем, в которых рассказывалось о деятельности «темных сил», но в большинстве случаев после опроса заявителя выяснялось, что он невменяем. Тем не менее полиция обязана была реагировать и устанавливать наружное наблюдение за подозрительными лицами. Известны случаи, когда участвовавшие в слежке за «шпионами» полицейские сами приобретали манию преследования и увольнялись со службы, уезжали в другие города, а потом начинали жаловаться на якобы установленное за ними наблюдение. На развивавшиеся мании преследования у официальных лиц обращали внимание многие современники: «Жаль беднягу. Он очень порядочный, честный человек, и вот, – свихнулся!» – писал военный врач о знакомом следователе, у которого появилась idée fixe, что его хотят повесить за шпионаж[224]. Знакомая Л. А. Тихомирова набросилась с кухонным ножом на своего кота, решив, что он немецкий агент, посланный ее убить.

Правда, патриотическая пропаганда приводила и к случаям «позитивного умопомешательства»: активное тиражирование визуальной продукции с портретами молодых княжон в образах сестер милосердия в специфических условиях военного времени провоцировало нездоровый интерес к ним со стороны мужского населения, часто оборачивавшийся перверсиями. Одним из невинных примеров стала история 39-летнего врача Никанора Руткевича, который заочно влюбился в Ольгу Николаевну, вообразил, что его любовь взаимна, и на протяжении января – февраля 1915 года забрасывал княжну любовными телеграммами непристойного содержания, иногда по нескольку в день. Руткевичу казалось, что великая княжна ему отвечает письмами или какими-то тайными знаками, поэтому по тексту телеграмм можно представить себе воображаемое Руткевичем развитие их отношений. В одной из телеграмм он грозил самоубийством, в другом раскаивался в этом и признавался, что женат и имеет ребенка:

Царское село ее императорскому высочеству великой княжне ольге николаевне опять вам непонятно как вам объяснить что я живу совсем один и хоть неразведен но нет жены у меня семь лет и мы не знаем друг друга надеюсь ясно вам теперь живу я как холостой был случай грешный и сын трех лет результат сего а теперь я совершенно одинок вот я и заговорил про стрихнин и потому если бы нужно было то получу развод и было бы только лицо которое я бы хотел кажется ясно хотя в письмах вам все я описал кстати не сердитесь за злобное письмо на нем номер стоит 12 руткевич.

Поздравительные телеграммы, отправлявшиеся по поводу тех или иных праздников, носили романтический характер. Очевидно, адресант был эмоционален и легко поддавался общим настроениям. Так, поздравляя Ольгу Николаевну с Масленицей, он писал:

Позвольте выразить Вам все лучшие пожелания к наступившей маслянице: покушайте блинков, покатайтесь на тройке, а вот вывалить в снежок лишь я бы вас сумел, но так чтобы потом все долго любовались беленьким лицом; так ежедневно Вы просто лишь беляночка, тогда же вы были изящная снежиночка. Руткевич.

В другой раз отправлял любовное признание: «Люблю, люблю Вас как Матерь Пресвятую, как сияние звезд, как Божеское Око, как искупителя моих грехов…» Но затем настроение менялось, и в телеграмме звучала угроза предать их «отношения» огласке: «Итак, вы писем моих не читаете, тем лучше: пусть будет так и для других их почитать еще полезней: вы в них прочтете лишь любовь, другие пользу извлекут». Несмотря на то что его дважды вызывали в охранное отделение и уговаривали не беспокоить Ольгу Николаевну, Руткевич не унимался и в результате по распоряжению градоначальника был выдворен из Петрограда.

По всей видимости, душевное здоровье молодого врача подорвали два обстоятельства. Первое – это его увольнение с должности главного доктора Николаевского морского госпиталя в Кронштадте, когда стало известно о его уклонении от следствия по обвинению в производстве аборта и допущенных врачебных ошибках. Второе – знакомство с образом Ольги Николаевны в роли медсестры. Возможно, Руткевич влюбился в фотографию (изображения императрицы и ее дочерей в форме медицинских сестер широко тиражировались в журналах, издавались в виде иллюстрированных почтовых карточек), не исключено, что ему и лично довелось встретиться с великой княжной, когда она посетила лазарет, в котором он работал. Так или иначе, врач внушил себе мысль, что его дальнейшая судьба связана с Ольгой Николаевной, поэтому, переехав из Кронштадта в Петроград, Руткевич попытался устроиться в Царскосельский госпиталь, а затем принялся посылать княжне телеграммы. Вероятно, на поведение Руткевича также повлияли слухи о романтических отношениях великих княжон с ранеными и персоналом Царскосельского лазарета, которые породили в нем определенные надежды.

Тема сумасшествий в конечном счете отразилась в народных слухах о помешательстве министров и членов императорской семьи, о чем особенно активно заговорили осенью 1916 года. Монархист Б. В. Никольский называл Николая II неврастеником, М. Палеолог в начале ноября 1916 года также упоминал, что император «часто страдал от приступов нервного заболевания, которое проявлялось в состоянии нездорового возбуждения, беспокойства, в потере аппетита, в депрессии и бессоннице», но роль главной безумицы досталась императрице. Французский посол считал психическое заболевание Александры Федоровны наследственным, которое усугубилось в условиях русской жизни, располагавшей к меланхолии, тоске и постоянным перепадам настроения. В правительстве главным сумасшедшим был объявлен министр внутренних дел А. Д. Протопопов (который действительно осенью 1914 года лечился в санатории от нервного расстройства, сопровождавшегося внезапными приступами страха). 29 октября 1916 года З. Н. Гиппиус делилась своими ощущениями от психологической атмосферы, царившей в обществе:

Россия – очень большой сумасшедший дом. Если сразу войти в залу желтого дома, на какой-нибудь вечер безумцев, – вы, не зная, не поймете этого. Как будто и ничего. А они все безумцы. Есть трагически помешанные, несчастные. Есть и тихие идиоты, со счастливым смехом на отвисших устах собирающие щепочки и, не торопясь, хохоча, поджигающие их серниками. Протопопов из этих «тихих».

Картина массового умопомешательства россиян резонировала с апокалиптическими образами рассказа Л. Андреева «Красный смех», и соответствующая лексика входила в повседневный словарный запас обывателей. Бывший министр юстиции И. Г. Щегловитов образно охарактеризовал политический кризис в империи в 1916 году: «Паралитики власти слабо, нерешительно, как-то нехотя, борются с эпилептиками революции».

Донос как следствие «ярого патриотизма»

Атмосфера нервозности, настоянная на слухах, шпиономании способствовала массовому доносительству. Сам по себе феномен доноса в «вышестоящие инстанции» имеет сложную природу. В одном случае он укладывается в патриотическое русло как проявление активной гражданской позиции, в другом является сведением личных счетов из чувства мести, корыстных интересов, в третьем выступает формой психического расстройства. Но в чистом виде формы доноса редко встречаются на практике. Как правило, в доносительстве смешиваются разные факторы, и в период социально-психологического кризиса 1914–1916 годов особенно заметными были псевдопатриотические мотивы на почве нервных расстройств обывателей.

По сюжетам доносы можно классифицировать по следующим группам: доносы о революционерах-террористах, шпионах, оскорбителях царя, призывниках-уклонистах, а также об интеллигентах-вредителях (врачах и учителях) с немецкими и еврейскими фамилиями. При этом обвиняемые могли быть соседями, родственниками, знакомыми или неизвестными, выдуманными персонажами. Как правило, доносы поступали в виде писем, реже – телеграмм. Иногда доносчики пользовались телефоном. Четвертого октября 1914 года начальнику петроградской сыскной полиции позвонила неназвавшаяся женщина и заявила, что проживавшая в доме 17 по Спасской улице Мария Михайловна Яковлева за то, что ее мужа отправили на войну, задумала убить императора, для чего она 5 октября поедет в Царское Село и, притворившись сумасшедшей, совершит преступление. Из дальнейшего разговора начальник сыскной полиции пришел к выводу, что звонившая ему женщина ненормальная, однако вынужден был установить за Яковлевой негласное наблюдение, из которого выяснилось, что женщина пребывала в депрессии из-за отправки мужа на фронт, но никаких преступных намерений не имела.

В декабре было назначено психиатрическое освидетельствование писавшей доносы мещанки из города Ярославля А. Ф. Кеккель. Врач отметил, что ее речь логична, она последовательно излагает свою мысль, но когда заходит разговор на определенные темы, например, о якобы готовящемся покушении на жизнь государя, возбуждается и рассказывает, что слышит голоса злоумышленников, которые обсуждают план убийства. Начальник Бессарабского губернского жандармского управления, ввиду поступавших на имя Верховного главнокомандующего доносов, провел расследование и выяснил, что писавший их 30-летний дворянин «не вполне нормальный, причем ненормальность его выражается в яром патриотизме и ненависти к евреям и немцам». Психическое заболевание по всей видимости было наследственным, так как его отец, член отдела Союза русского народа в Кишиневе, был уволен со службы из-за психического расстройства и помещен в психиатрическую больницу. Следует заметить, что среди сумасшедших доносителей было довольно много членов и сочувствующих правомонархическим партиям, чей «ярый патриотизм» национал-шовинистического толка нередко оказывался симптомом душевного расстройства.

Во многих случаях в поступавших в Департамент полиции доносах обнаруживаются мотивы терроризировавших население массовых слухов о шпионах. Как правило, они несли в себе архетипические образы, которые, несмотря на свой мифологический характер, не смущали растревоженных обывателей. Так, например, в июле 1914 года в Петербурге распространился слух, что когда немецкий посол Пурталес уезжал из столицы, его сопровождали две таинственные дамы в черном. Однако на вокзале одна из них исчезла. Впоследствии образ «дамы в черном» (иногда использовался более драматичный образ «черной вдовы») регулярно возникал в шпионских слухах столичного общества. Пятнадцатого июля 1915 года на имя великой княжны Ольги Николаевны пришло анонимное письмо, в котором рассказывалось о появлении в Новом Петергофе таинственной дамы, выдающей себя за француженку по фамилии Эмбло, которая под видом уроков французского языка втирается в доверие к высокопоставленным лицам, имеющим доступ к военным тайнам. Адресанта настораживало то, что Эмбло постоянно возила с собой какой-то матрац, на основании чего автор заключал:

Существует предположение и довольно основательное, что г-жа Эмбло мужчина и немец, и что не есть ли она одна из тех двух дам «в черном», которые сопровождали германского посла Пурталеса на Финляндский вокзал в день его отъезда и исчезли неизвестно куда.

Ходили толки, что одной из таинственных дам была завербованная немцами сотрудница Петербургского телеграфного агентства. 22 июля «Земщина» распространила слух об аресте некой телеграфистки Н., которая регулярно посещала германское посольство.

Растревоженные слухами о шпионах петроградцы сами начинали шпионить за своими соседями. С особенным подозрением относились к обладателям нерусских фамилий. Некоторые вели учет: когда, кто и в каком часу к ним приходил, после чего нередко писали доносы военному начальству или в полицию. Так, в июне 1915 года С. Л. Облеухова, член Главной палаты «Русского народного союза Михаила Архангела» (РНСМА), а также активная деятельница «Союза русских женщин в помощь самобытным кустарным промыслам», не определившись с тем, куда донести на организованное по соседству с ней «гнездо» немецких шпионов, жаловалась лидеру РНСМА В. М. Пуришкевичу:

Сейчас сижу и думаю: кому бы сказать о сборищах немцев, которые происходят рядом с нами в квартире д-ра Шредера, русского подданного? Глубоко убеждена, что тут гнездо шпионов. Сходятся, запираются и говорят по-немецки до глубокой ночи. Ездят какие-то барышни, военные и пр.

Другой обыватель из Екатеринодара за подписью «сосед» писал в августе 1915 года донос директору Департамента полиции на живущего рядом с ним австрийца Франца Кауда, который на своей квартире устраивал «ночные оргии с употреблением немецкого языка».

Отчасти под воздействием фантастической беллетристики, отчасти – не менее фантастических слухов на фольклорной основе обыватели начинали подозревать своих соседей в рытье подземных ходов, использовании таинственных шпионских механизмов, изобретений. В апреле 1915 года в Департамент полиции поступил донос в адрес «русскоподданного» Германа Эйлерса, от чьего садоводства, расположенного на Безбородкинском проспекте, к артиллерийскому складу и Охтенским пороховым заводам были якобы прорыты подземные ходы. Полиция обыскала садоводство, но не нашла никаких признаков тайных подкопов. Находились свидетели, которые не только видели подземные туннели, но и своими ушами слышали удары, регулярно доносившиеся из-под земли. В частности, говорили, что в подвале часового магазина Бейлина по ночам ведутся какие-то подземные работы.

Так как атрибутами шпионов считались фотокамеры и бинокли с подзорными трубами, использование этих девайсов могло повлечь подозрение в неблагонадежности. Так, разведывательное отделение штаба 6-й армии провело негласное расследование относительно вдовы поручика гвардейской пехоты княгини М. Ф. Лобановой-Ростовской, поселившейся вместе с сыном на Беляевской улице в Петрограде. Согласно анонимному доносу, княгиня с сыном с балкона регулярно высматривала что-то в бинокль и подзорную трубу, а так как поблизости располагался пороховой завод, «бдительный гражданин» заподозрил их в подготовке диверсии. В результате расследования факты рассматривания окрестностей в бинокль и подзорную трубу Лобановыми-Ростовскими подтвердились, однако был сделан вывод, что «едва ли это может иметь угрожающее значение для пороховых заводов, так как дом, в котором они живут, отстоит от означенных заводов на расстоянии более версты».

Повышение тревожности и подозрительности горожан приводило к тому, что обыватели начинали пугаться предметов, которые давно уже стали частью окружающего ландшафта, но лишь сейчас попадали в поле их зрения. В мае 1915 года в Департамент полиции поступило сообщение, что в Петрограде на крыше дома по Каменноостровскому проспекту появились антенны шпионской радиотелеграфной станции, с помощью которой немецкие агенты связываются с Берлином. Произведенное расследование установило, что эти «антенны» располагались на крыше уже более двадцати лет и предназначались для крепления электрических проводов.

Радиотелефонослухи относились к одним из самых тревожных и распространенных. В них нередко выражались характерные для эпохи научно-технической революции технофобии современников. В 1915 году Департамент полиции проводил расследование серии анонимных доносов, в которых сообщалось, что проживавшее на Васильевском острове в доме 25 по Кадетской линии семейство пастора Г. Пенгу является немецкими шпионами, а его сын Герберт – изобретателем аппарата, с помощью которого

можно видеть сквозь стены на далекое расстояние. Посредством своего аппарата он похитил много изобретений, а настоящих изобретателей тайком умертвил на расстоянии. При помощи новых изобретений можно гипнотизировать на расстоянии, распространять болезни, умертвить кого угодно.

В одном случае аппарат назывался электрическим дальномером, в другом сообщалось, что в основе его действия рентгеновский луч. Полиция проводила обыски по указанным адресам, но ничего не находила. В конце концов автор анонимок, распространявший вздорные слухи про аппарат, был обнаружен, им оказался отставной коллежский секретарь Р. М. Сальман. На допросе он во всем сознался и добавил, что сыновья Пенгу сами по ошибке связались с ним по своему аппарату, «причем когда он хотел зафиксировать это событие на бумагу, то из под пола его квартиры при колокольном звоне поднимались газы, во избежание взрыва которых ему пришлось работу прекратить».

Сальман оказался душевнобольным, его заболевание было усугублено распространившейся в годы войны шпиономанией.

Другая категория доносов относится к тем обывателям, которые пытались распространившуюся в обществе шпиономанию и «ярый патриотизм» использовать в корыстных целях. Так, в январе 1915 года на имя министра внутренних дел Н. А. Маклакова был составлен следующий донос (сохранена орфография оригинала):

Простите ваше высокопревосходительство, что я асмеливаюсь писмено доложить вам, так что я невсилах перенести такой обиды по адресу своево высокопоставленного начальства перед праздником пришлость лично мне быть по своим делам у Августа Швабе проживающий в доме Кимель по столбовой улицы в гор. Риги и кансулься разговор о войне России с Германией и внутренним порядком приетом разговори Август Швабе позволил себе оскорбить ваше высокопревосходительство вмоем присутствии и сказал сукин сын мерзавец и много другим нецензурными словами но я в свою очередь сказал замолчи Балван немецкая народа…

Письмо было подписано: «Любящий свою родину чисто русский крестьянин Николай Андреевич Кутузов. Проживаю в гор. Риге». Расследование установило, что «чисто русский Кутузов» работал мастером у этнического немца Швабе, но присвоил себе 30 рублей. Швабе стал требовать вернуть деньги, угрожая судом, но Кутузов не растерялся и в ответ написал на своего работодателя донос.

Этнические немцы, как стигматизируемая категория граждан, довольно часто становились обвиняемыми. В мае 1915 года уволенная за дурное поведение горничная Анна Лукс написала донос на свою хозяйку, мещанку города Ревеля Гульду Шель. Шель была заведующей школой-садом при приюте Эстляндского немецкого общества. Школа-сад была закрыта по распоряжению властей, и из кабинета школы дворник принес в квартиру Шель картину, изображавшую царскую семью. Однако Шель не захотела повесить картину в квартире и приказала дворнику унести ее. Уволенная Лукс донесла об этой истории властям, заявив, что Шель бросила царский портрет под стол со словами «такого хлама я не потерплю в своей комнате». На дознании Шель заявила, что картина была плоха по исполнению и не подходила к обстановке ее квартиры. Полиция согласилась с тем, что горничная оклеветала хозяйку, и министр юстиции прекратил расследование.

Подозревали русских немцев, не сменивших фамилий, а также евреев в прямом вредительстве. В частности, появлялись слухи о врачах-вредителях, которые якобы ампутируют без надобности конечности легкораненых русских воинов. В июле 1915 года крестьянин Московской губернии Андрей Гончаров написал донос на женщину-врача Нехорошевской земской лечебницы А. Г. Гамбургер, которая якобы вела пропаганду против всего русского, хвалила немецкую армию и ругала русскую. Пристав Связавский и урядник Орлов провели негласное расследование, опросили больных и сослуживцев Гамбургер, крестьян близлежащих сел, которые охарактеризовали ее с положительной стороны, не подтвердив ходивших о ней слухов.

В других случаях русские крестьяне писали друг на друга доносы из чувства мести, обиды, под воздействием нахлынувших эмоций. Крестьянами довольно часто использовалась статья 103 Уголовного уложения, предусматривавшая наказание за заочное оскорбление императора или других Романовых. Нередко таким образом сводили между собой счеты церковно- и священнослужители. Подобным образом проявился конфликт между псаломщиком церкви села Перевесья Пензенской губернии потомственным почетным гражданином Алексеем Феликсовым и священником этой же церкви Николаем Тиховым. Священник Тихов донес на Феликсова, что, когда 26 июля 1915 года он зашел в квартиру последнего узнать, готовы ли метрические выписки на подлежащих призыву на военную службу, псаломщик ответил:

На кой они черт нужны, все равно и этих людей переколотят. Варшаву и Ивангород немцы взяли и наших перекрошили. Наставил жопников, например, Фредерикса, вот они и работают. Раз к ним народ относится враждебно, то начерта их держать.

Феликсов заявил, что Тихов возвел на него ложное обвинение, так как давно старается выжить его из прихода, при этом сообщил, что Тихов в мае 1915 года при свидетелях, обвиняя правительство в бездеятельности, сказал: «А наш государь окружил себя министрами-немцами ослами, да и сам-то выходит осел». Вероятнее всего, в данном случае оба персонажа, и священник, и псаломщик, позволяли себе ругательства в адрес верховной власти. Часто обвинители вкладывали в уста обвиняемых те выражения, которые сами употребляли в адрес верховных особ.

В годы войны доносительство стало результатом как общей невротизации общества, так и усугубившихся социальных и политических противоречий. В этом феномене проявилась «война патриотизмов», так как авторы большинства доносов подчеркивали свои верноподданнически-патриотические мотивы. Тем не менее сотрудники Департамента полиции относились к доносчикам с раздражением, так как им приходилось впустую тратить свое время, проводя обязательные расследования по каждому делу.

Поиск внутренних врагов: слухи и погромы как проявления патриотического страха и гнева

В массовых настроениях 1914 года хорошо ощущался страх перед неизвестным, справиться с которым современники пытались с помощью патриотического энтузиазма. Тем не менее социальное поведение отражало истинную природу публичных патриотических изливаний. Характерной приметой времени стала паника, развившаяся в пограничных с Германией и Австрией регионах. Особенно перепугались дачники, которые, штурмуя поезда, бросая вещи на перронах, битком набивались в вагоны. В. В. Шульгин вспоминал, как на одной из станций в его купе, когда он направлялся из Киева в Петербург, ворвались возбужденные женщины и вынудили его отдать им свое место. Пытаясь по возможности охватить разные стороны общественных настроений, не выходя при этом за границы патриотической пропаганды, газеты нередко впадали в противоречия. Так, «Вечернее время» умудрилось на одной полосе совместить заметку «Напрасная паника», в которой шла речь о панике среди русского населения Финляндии, с описанием общественных настроений на соседней колонке: «Решимость и воодушевление, ни тени подавленности или угнетения. И что главное – никакой паники».

Возвращавшаяся 18 июля из Германии М. Л. Казем-Бек с восторгом описывала толпы народа на станции Вержболов Виленской губернии, подчеркивая общность патриотического настроения:

Чувствовалась общность между всеми, чувствовалось, что надвигающаяся война будет желанной, популярной войной, чувствовалось, что мы дожили до великого исторического момента, до выполнения нашей исконной миссии… такого национального подъема, такой патриотической солидарности я не видела никогда[225].

Когда же путешественница благодаря протекции железнодорожного полковника получила место в вагоне следовавшего в Петербург поезда, в который тщетно пытались попасть находившиеся на перроне люди, настроения толпы ей увиделись в ином свете:

Через минуту наш вагон стали осаждать с обеих сторон… Становилось очень жутко… Невольно думалось, что если дверь не выдержит натиска или если начнут вышибать окна и толпа ворвется – наше положение будет ужасное… Эти страхи, очевидно, особенно приходили на ум единственному мужчине (не считая детей), ехавшему в нашем вагоне. Он струсил до крайности и хотел отпереть входную дверь, говоря, что иначе нас убьют. Мне пришлось принять самый авторитетный тон, почти прикрикнуть на него и сказать, что я запрещаю отворять дверь и всю ответственность за это беру на себя.

Казем-Бек, мечтавшая о Великой Всеславянской империи, была вынуждена признать массовую панику среди «населения всей приграничной полосы», но при этом искренне не могла понять, откуда она взялась, если пробил час исполнения панславистских грез.

В столичных «патриотических» толпах происходило брожение ксенофобских настроений, которое, повышая градус напряженности, ненависти, готово было вылиться в немецкие погромы. Одним из первых и самых масштабных стал погром 22 июля в Петербурге. В этот день на Невском проспекте состоялся очередной патриотический митинг «союзников». Как всегда, несли национальные флаги и портреты императора. Толпа разрасталась за счет присоединявшихся к ней зевак. Прозвучало предложение двинуться к германскому посольству. В Москве, Тифлисе и других городах толпы «патриотов» уже предпринимали попытки прорваться к консульствам враждебных держав, однако тогда их сдерживала полиция; в этот раз власти предпочли не вмешиваться, к тому же им было известно, что сотрудники посольства к тому времени успели покинуть здание (как позже выяснилось, не все). Перед тем как добраться до посольства, толпа «разогрелась» на редакции газеты «Цейтунг», забросав окна камнями. На улице Гоголя с ресторана «Вена» манифестанты сорвали флаги. Подойдя к посольству, толпа выломала ворота, высадила двери и ворвалась в здание. Как писала пресса, в первую очередь погромщики устремились на крышу, где располагалась массивная скульптура Диоскуров. Статуи обнаженных «отроков Зевса» скульптора Э. Энке были установлены в 1913 году и вызвали неоднозначную реакцию общества: консервативные обыватели с возмущением заявляли, что языческие персонажи по соседству с Исаакиевским собором оскорбляют их религиозные чувства. Также критиковали и само здание, спроектированное архитектором П. Беренсом в неоклассическом стиле, которое выбивалось из архитектурного облика площади. Подобные замечания высказывали А. Н. Бенуа, Н. Н. Врангель, Г. К. Лукомский и др. Вполне определенно высказался о здании М. Палеолог, как бы оправдывая действия черни, которую обвинил в акте вандализма: «Отвратительное как произведение искусства, строение это очень символично: оно утверждает с грубой и явной выразительностью желание Германии преобладать над Россией»[226].

Теперь же обывателям представилась возможность одновременно «удовлетворить» свои художественные и политические амбиции. Свидетели сообщали, что толпа первым делом устремилась на крышу, сорвала немецкий флаг и подняла на флагштоке российский, сбросила с крыши немецкий герб. Погромщики устроили символический самосуд над государственным символом Германии – утопили герб в Мойке. Также пытались сбросить и Диоскуров, но смогли одолеть только одну фигуру возницы, вторая повисла на выступе крыши. Во время погрома во внутренних помещениях обнаружили спрятавшегося германского подданного переводчика Альфреда Катнера. Его приняли за шпиона и убили на месте, нанеся «глубокие кинжальные раны». Впоследствии говорили, что его застали якобы за сожжением секретных бумаг, которые покидавшие в спешном порядке столицу работники посольства забыли захватить с собой (по другой версии, он прятался от громил на чердаке за ящиками, по третьей – был убит, спасая от вандалов статуи Диоскуров на крыше). Также бытовала версия, что Катнера убили сами немцы за то, что он «слишком много знал». Черносотенная «Земщина» выдвинула предположение, что именно Катнер был организатором рабочих протестов в июле.

Полиция тщетно пыталась прекратить погром, пожарные поливали из шлангов разбушевавшихся «патриотов», однако, когда бесчинствующая толпа, разбив мебель и хрусталь, добралась до винного погреба, стало ясно, что погром быстро не остановить. К тому же погромщики не собирались сдаваться полиции: попытки штурма здания отражались градом камней и прочих предметов, попадавшихся под руку. Одному из жандармов разбили голову. Погром продолжался до семи часов утра 23 июля. Разгромив немецкое посольство, толпа отправилась к австрийскому, однако полиции удалось не допустить погромщиков к зданию[227].

Периодическая печать сочувственно отнеслась к подобному выражению народного гнева, частично оправдывая действия толпы возмущением, вызванным оскорбительными действиями немцев по отношению к вдовствующей императрице Марии Федоровне, чей поезд, направлявшийся из Дании в Россию, был задержан в Берлине и отправлен обратно в Копенгаген. Кроме того, газеты упоминали об аналогичных эксцессах, произошедших с русским посольством в Берлине: после отъезда посла С. Н. Свербеева немецкая толпа ворвалась в посольство и разгромила его и находящуюся на территории посольства православную церковь[228]. При этом газеты переносили груз ответственности на представителей низших слоев общества, хулиганов, которые якобы были единственными инициаторами и участниками погрома. Газета «Вечернее время» сообщала, что первоначально стихийный митинг был организован представителями интеллигенции, которые, пропев гимн перед Исаакиевским собором, с криком «бей немцев!» разворотили мостовую и закидали булыжниками окна здания, после чего отошли в сторону, но

в этот момент появились обычные спутники манифестаций – подростки и хулиганы. Раздались крики: «Надо громить! Идем внутрь»… Толпа хулиганов и подростков через ворота миссии ворвалась внутрь и забралась на крышу. Интеллигентная масса, участвовавшая в манифестации [и забрасывании посольства камнями. – В. А.], начала поспешно отходить назад[229].

Другие современники признавали разношерстность публики, участвовавшей в разгроме, отмечали даже роль великосветских дам. Генерал-майор отдельного корпуса жандармов А. И. Спиридович, наблюдавший погром, обратил внимание, что среди погромщиков, выбрасывавших вещи из окон посольства, особенно выделялась суетливостью «какая-то барышня в шляпке».

Впоследствии «патриотическая» общественность пыталась забыть этот погром как постыдный эпизод в процессе консолидации общества, однако многие усматривали прямую связь между «патриотическими» манифестациями 17–20 июля, разжигавшими национальную ненависть, пробуждавшими хулиганские инстинкты толпы, в которой новоявленные «патриоты» чувствовали свою безнаказанность, и погромом 22 июля. «Это последствие допускавшихся все эти дни патриотических манифестаций, принявших несомненно хулиганский вид», – записал 23 июля в своем дневнике городской голова И. И. Толстой о минувших событиях[230].

Показательно, что в один день с петербургским произошел погром в Барнауле, в процессе которого начался пожар, чуть не спаливший деревянный город. Вначале был разгромлен винный склад, а затем магазины иностранных фирм. Причем пьяная толпа по ошибке вместо немецких разгромила шесть датских торговых фирм.

Десятого октября в Москве также случился немецкий погром, в котором участвовали как студенты, «союзники», так и уличная шпана. В этот день на улицах Москвы встретились потоки представителей разных социальных групп, вдохновленных известиями о победах на фронте и решивших подкрепить успех войск успехами внутренней борьбы с немецким засильем. В газетах сообщалось, что главными инициаторами разгрома немецких магазинов были рабочие. Первой пострадала немецкая фирма «Эйнем» в Верхних торговых рядах. Уже в полдень рабочие сорвали с нее вывеску и потребовали закрытия магазина. Нарядом полиции толпа была рассеяна, но к трем часам пополудни собралась вновь, более многочисленная. Невзирая на слабые попытки полиции не допустить погрома, толпа разбила окна, ворвалась внутрь магазина и уничтожила весь товар – варенье, конфеты, шоколад, пирожные и пр. Кроме того, пострадали магазины «Дрезден» на Мясницкой улице, «Мандль» на Софийке и в Неглинном проезде, «Гаррах», «Циммерман» и «Фирман» на Кузнецком Мосту, «Братья Боген» в Неглинном проезде[231]. Из-за погромов в отдельных частях города было прекращено трамвайное движение. Свидетель погрома В. Мошков писал из Москвы 14 октября 1914 года:

Ужасно обидно, что Москва осрамилась: горсть каких-то мерзавцев разгромила магазины «немецких подданных» – не забыв, конечно, и свои карманы. В числе «немецких» магазинов попали и Кутюрье, Сий и Лоок, Кузнецов, Бландов, Сущевский завод и др., не говоря о множестве немцев – русскоподданных.

Другому свидетелю погромов они напомнили революционные беспорядки 1905 года. Он счел их не патриотическим порывом, а прежде всего проявлением хулиганских инстинктов:

Последние дни самое мрачное настроение вследствие ужасных погромов немецких фирм: буквально вся Москва разгромлена и магазины заколочены досками. Хулиганы буйствовали два дня и жутко было смотреть на попустительство начальства. Это так живо напомнило погромы 1905 г., и так больно задело за живое.

Менее масштабные погромы немецких фирм повторились в Москве 24 ноября, вновь не без участия студентов, которые 10-го отмечали «толстовский день», а 23 ноября вышли на улицы с акцией протеста против ареста депутатов из социал-демократической фракции Думы.

Вероятно, самым известным немецким погромом за годы войны стал московский, имевший место в конце мая 1915 года. Его началу предшествовала череда слухов о немецких шпионах. Петербуржцы отмечали, что уже в первые дни войны «как-то странно сильно» стали говорить о шпионах. У всех на устах была фамилия графини Клейнмихель, «у которой, будто бы, был политический салон, где немцы почерпали много нужных сведений»[232]. Рассказывали, что ее арестовали, а также и бывшего градоначальника Д. В. Драчевского (вероятно, поводом к слухам послужила его отставка в июле 1914 года из-за растраты денежных средств), которого якобы тут же расстреляли. Находились очевидцы расстрела. Поэт и писатель М. Кузмин с некоторым пренебрежением встретил начало войны и игнорировал на страницах своего дневника военные и политические сюжеты, но после того, как 14 августа 1914 года его знакомый показал ему немецкие политические карикатуры, записал в дневнике: «Не шпион ли? Слухи самые плохие»[233]. Развитие германофобии и шпиономании привело к тому, что измену стали искать во дворце. Под подозрения попали императрица Александра Федоровна и ее сестра Елизавета – этнические немки. В московском погроме как раз сыграли свою роль слухи о Елизавете Федоровне. Еще в августе 1914 года пошла молва, что занимавшаяся благотворительностью Елизавета якобы все собранные деньги переправляет своим родственникам в Германию, а теплые вещи раздает немецким и австрийским пленным.

26 мая 1915 года полторы тысячи рабочих московской ситценабивной мануфактуры Гюбнера объявили забастовку, выдвинули требование увольнения с мануфактуры всех служащих-эльзасцев и с национальными флагами, портретами царя под выкрики «Долой немцев» попытались прорваться на территорию оружейного завода Прохорова, где недавно произошел взрыв, приписанный молвой немецким шпионам. Одновременно с ними на Тверской улице собралась толпа женщин-солдаток в количестве ста человек, которые рассчитывали получить от Комитета великой княгини Елизаветы Федоровны свою еженедельную работу – шитье для армии. Но им было объявлено, что нет пошивочного материала. Женщины стали возмущаться. Кто-то крикнул, что работы нет потому, что «немка» великая княгиня отдала все заказы немецкой фабрике «Мандль».

Помимо этого, стимулами погрома стал слух о том, что служащие на военных заводах этнические немцы являются шпионами, устраивают взрывы на складах с боеприпасами, заминировали несколько мостов через Москву-реку, распространяют холеру, отравляя артезианские колодцы (накануне газеты писали о массовом отравлении рабочих Прохоровской мануфактуры), а в кондитерских магазинах, принадлежащих немцам, продаются отравленные сладости (по этой причине во время погрома толпа не разворовывала кондитерские изделия в магазинах «Эйнем» у Ильинских ворот и «Динга»)[234].

Погром начался с массового шествия рабочих с патриотическими знаменами и лозунгом «Долой немцев». Когда толпа громила мануфактуру Э. Цинделя, в ней уже насчитывалось не менее 10 тысяч человек. Во время погрома она схватила управляющего Карлсена, шведа; сначала его жестоко избили, а потом бросили в реку. Воспоминания современника позволяют реконструировать эмоциональное состояние участников беспорядков, в которых явно проявлялось аффективное начало. Проводивший официальное правительственное расследование антинемецких беспорядков действительный статский советник Н. П. Харламов писал впоследствии в мемуарах:

На берегу стояла огромная толпа народа, кричащая: «бей немца, добить его», и бросала в Карлсена камни. Двум городовым удалось достать ветхую лодку без весел и втащить в нее барахтавшегося в воде Карлсена. Озлобленная толпа с криками: «зачем спасаете?» стала бросать камни в лодку. На берег в это время прибежала дочь Карлсена – сестра милосердия, которая, увидев происходившее, упала перед рабочими на колени, умоляя пощадить ее отца. С теми же просьбами обращался к толпе полицмейстер Миткевич, который, указывая на дочь Карлсена, говорил: «какие же они немцы, раз его дочь наша сестра». Но озверевшая толпа с криком «и ее забить надо» продолжала кидать камни. Лодка быстро наполнилась водою, Карлсен упал в воду и пошел ко дну. Было это в шестом часу дня…[235]

Вечером 27 мая была разгромлена фабрика Р. Шредера. Толпа, состоявшая преимущественно из рабочих, ворвалась сначала в квартиру уже выселенного из нее директора-распорядителя этой фабрики, германского подданного Германа Янсена, а затем в соседнюю квартиру русской подданной, потомственной дворянки Бетти Энгельс, два сына которой состояли прапорщиками русской армии. В квартире Энгельс прятались жена Янсена Эмилия, его сестра Конкордия Янсен – голландская подданная, и теща Эмилия Штолле – германская подданная. Все четыре женщины были схвачены, причем двух из них – Бетти Энгельс и Конкордию Янсен – утопили в водоотводном канале, а двух остальных избили так сильно, что Эмилия Янсен умерла на месте избиения, а 70-летняя Эмилия Штолле скончалась в больнице, куда была доставлена отбившей ее полицией.

28 мая толпа действовала более разборчиво: появились списки с адресами немцев (накануне их публиковали газеты). Свидетели отмечали, что, когда жильцы доказывали принадлежность квартиры подданным Российской империи, предъявляя паспорта хозяев и демонстрируя православные иконы, погромщики уходили. В противном случае ломали всю мебель, уничтожали личные вещи, выкидывая их на улицу. Хотя среди погромщиков было много мародеров, которые стремились похитить вещи для последующего сбыта, в некоторых случаях громилы не допускали грабежей, отбирали украденные вещи и тут же, на месте, уничтожали их. И. Жилкин описывал, с каким остервенением толпа набрасывалась на товары: «С жестоким увлечением уничтожала толпа предметы. Разрывали руками, распарывали ножами… Улица была усеяна лоскутами шелка, сукна, атласа, драпа. В озорстве толпа навешивала эти клочья на экипажи, автомобили, которые продирались сквозь толпу»[236].

Патриотические чувства погромщиков подкреплялись присутствием градоначальника генерал-майора А. А. Адрианова, который пытался не допустить разгрома торговых заведений, но на деле фактически оказался во главе восстания, выражая молчаливое сочувствие громилам. Он встал во главе толпы, шедшей с портретами царя из центра города к Красным воротам и громившей по пути магазины с иностранными вывесками. Помимо Андрианова современники одним из организаторов погрома считали главноначальствующего над Москвой князя Ф. Ф. Юсупова (старшего). Эта позиция отразилась в стихотворении известного поэта-современника В. П. Мятлева, в котором были следующие посвященные князю строки:

Пока у Мандля стекла били,

Он, разодет как на парад,

Стоял в своем автомобиле

И делал жесты наугад.

И до сих пор еще не ясно,

Что означал красивый жест:

«Валяйте, братцы! Так прекрасно!»

Или высказывал протест…

Об истинном лице патриотов-погромщиков мы узнаем из письма одного из активных участников беспорядков, которое он написал своему товарищу Матвею Егорову в действующую армию:

Дорогой товарищ Мотя, живем мы слава Богу; обижаться не на что – одеты и сыты, а лишние деньжонки пропиваем на одеколоне. Мы так к нему привыкли, что и не вспоминаем о водке, а достанется – и той попьем… 28 мая здесь был разгром немецких магазинов. Вот когда обогатилась и оделась нищета. Тут тащили все и кто как успел. Многие возили прямо на извозчиках. Мы с Петушком пошли на Ильинку к Вильборну; напились в лоскутки; много принесли домой, а также продали рублей на 25. Мы большей частью пили и тащили коньячек. Пришли с ним домой в семь часов утра вдрызг; костюмы порвали и оба без шапок. Немного отдохнули, похмелились и пошли к Роберту Кенцу; тут мы натаскали много вещей, но у нас все отобрали, так как после семи часов утра вышел приказ задерживать и арестовывать, кто тащит награбленное. Арестованных очень много, много также раненых и мертвых, прямо напивались до смерти, а некоторые просто захлебнулись в бочке, потому что пили прямо из бочек. Вот когда было пьянство, как никогда, была пьяна почти вся Москва.

Однако майские события несли в себе опасность не только для немцев и различных иностранных торговцев. Как вспоминал генерал Ю. Н. Данилов, протест толпы приобретал политическую направленность: звучали оскорбления в адрес «немки» императрицы Александры Федоровны, от которой требовали ухода в монастырь по примеру ее сестры, вдовы великого князя Сергея Александровича, а также раздавалась брань по отношению к Гришке Распутину[237]. О том же в своем дневнике писал М. Палеолог, отмечая антидинастическую направленность беспорядков:

Московские волнения носили чрезвычайно серьезный характер, недостаточно освещенный отчетами печати. На знаменитой Красной площади, видевшей столько исторических событий, толпа бранила царских особ, требуя пострижения императрицы в монахини, отречения императора, передачи престола великому князю Николаю Николаевичу, повешения Распутина и проч. Шумные манифестации направились также к Марфо-Мариинскому монастырю, где игуменьей состоит великая княгиня Елизавета Федоровна, сестра императрицы и вдова великого князя Сергея Александровича. Эта прекрасная женщина, изнуряющая себя в делах покаяния и молитвах, была осыпана оскорблениями: простой народ в Москве давно убежден, что она немецкая шпионка и даже что она скрывает у себя в монастыре своего брата, великого герцога Гессенского[238].

В рабочих слоях говорили, что майский погром – это репетиция более грандиозных событий в Петрограде.

Абсурдные массовые слухи наполняли стихийные погромы характерными смыслами времени. При этом ксенофобия как способ мышления не делает принципиальных различий между инородцами, поэтому одновременно с ненавистью к немцам распространялась ненависть к представителям других национальностей. Тульский обыватель еще в октябре 1914 года сделал в письме такое замечание: «Антигерманизм, антисемитизм, антиукраинство – это все ягоды одного поля, растущие на одном корне и друг друга питающие. Чем полнее расцветет антигерманизм, тем ярче распустится юдофобство».

Бытовая ксенофобия становилась фактором невротизации российского общества. Причем страдали не только те, чьи права ущемлялись, но и сочувствующие им современники, чей уровень эмпатии не позволял участвовать в развязанной травле. Нередко конфликты вспыхивали среди родственников, по-разному понимавших природу патриотизма. А. Н. Бенуа описал скандал, разгоревшийся 11 декабря 1916 года за обедом у его брата. К десерту подошли две кузины, которых в семье прозвали «гамбургскими», так как они родились в Германии. А. Н. Бенуа в шутку обратился к ним с приветствием на немецком языке, и тогда его брат Л. Н. Бенуа громко, с крайним раздражением воскликнул: «Я запрещаю говорить в моем присутствии на этом поганом языке!» Дочь А. Н. Бенуа это возмутило:

Она вскочила, подошла к дяденьке и стала в истерике на него кричать ужасные слова. «Кровопийцы, мерзавцы, убийцы!.. – так и посыпались!.. – Мало вам пролитой крови? Бог вас накажет!!!» Несчастный Леонтий от такой неожиданности совсем оторопел… Насилу Атечку оттащили и увели в другую комнату, где с ней сделался форменный припадок. А вообще все менее выносима семейная атмосфера[239].

Война и пропаганда разливали в обществе ненависть, создавая почву для будущих социальных, этнических и политических конфликтов. Патриотическая пропаганда и действия военных властей, в основе которых лежала эксплуатация образов внешнего и внутреннего врага, способствовали распространению массовых фобий, не дававших воспринимать действительность рационально и порождавших абсурдные слухи, которые по мере ухудшения внутриполитической ситуации в стране стали переносить на представителей дома Романовых. Общая социально-экономическая ситуация обостряла застарелые этнические конфликты и превращала национальный вопрос в революционизирующий фактор.

«Русские гунны»: мародерство и насилие русской армии

Во все времена воины жестоко обращались с мирным населением, что можно рассматривать как побочный результат войны, экстремальной повседневности, делающей насилие нормой. Официальная пропаганда жестокости немцев становилась оправданием собственных эксцессов. При этом пропаганда плела запутанный клубок причинно-следственных связей, распутать который порой пытались сами солдаты в лазаретах или в плену. Случалось, что пленные спорили со своими конвоирами, кто первым начал проявлять необязательную жестокость. Немцам припоминали Калиш, Лувен, те в ответ вспоминали разгром германского посольства в Петербурге, русские солдаты отвечали, что разгром посольства стал ответной акцией на расправы немцев над русскими туристами в Германии, немецкие и австрийские пленные убеждали, что эти расправы начались в качестве ответных действий на разгром посольства. Следует признать, что патриотическая пропаганда по обе стороны фронта справилась со своей задачей – смогла запутать своих адресатов, внушив им мысль о вражеской жестокости и вместе с ней эмоцию ненависти к врагу. Тем самым проявленная на фронте жестокость русской армией к мирному населению может рассматриваться как патриотическая девиация и следствие военно-патриотической пропаганды.

В то время как официальная пропаганда создавала образ жестокого немца-варвара, по неофициальным информационным каналам в тыловые губернии проникали известия об ужасах, творившихся своими солдатами как на вражеских, так и на российских территориях. Солдаты приводили примеры мародерства русской армии, жестокого обращения с мирными жителями, в том числе с российскими подданными, что выходило за рамки норм поведения психически здорового человека мирного времени. Один из комбатантов писал в августе 1914 года в Москву:

Стали мы похожи на зверей: немытые, обросшие, грязные и жестокие, жестокие без конца: все грабится, сжигается. Мирные жители (преимущественно евреи) в ужасе покидают свои дома, оставляя все грабежу. Вчера казаки даже торы не пощадили и рвали ее на части. Безумие!

Большинство таких писем задерживалось военными цензорами, но какая-то часть передавалась через раненых, демобилизованных. Последние и сами рассказывали правду о том, что творится на фронте. Раненые офицеры в поездах говорили, что зверство к противнику – обычное дело на войне, одинаково характерное для русских и немцев[240]. В итоге довольно скоро сложилось две картины войны – официальная и «народная», – которые вступали в противоречие друг с другом и дискредитировали власть в глазах обывателей. При этом дискредитации подвергался и создаваемый пропагандой образ русского воина. Происходившее на фронте имело мало общего с патриотическими картинами, которые описывались в газетах, восхвалявших русское воинство как бодрое, полное желания идти в атаку.

Несоответствие газетных сообщений действительности часто фигурировало в частных письмах. Сын сельского священника писал из Петрограда отцу в Тверскую губернию, передавая столичные разговоры в ноябре 1914 года: «Пишут, что немцы грабят; наши же офицеры рассказывают, как приходится стрелять в своих же мародеров». Несмотря на запреты, мародерство было массовым явлением, офицеры часто закрывали на него глаза, а то и сами проводили «реквизиции». Тому было вполне понятное оправдание: «Не мы, так немцы возьмут. На то и война, чтобы брать». Психология фронтовой повседневности разрушала те нравственные барьеры, социальные нормы, которые существовали в мирной жизни. Если уж комбатант находил моральное оправдание тому, что солдаты ежедневно убивали себе подобных, то грабеж воспринимался вполне легитимным и даже необходимым в условиях военного времени явлением. «Сегодня убиваем мы, завтра убивают нас. В этом нет и не может быть ни принципов, ни морали, ни цели, ни границ… Мы – солдаты. Технические исполнители», – вспоминал монологи своих сослуживцев И. Зырянов. О подобных признаниях русских солдат писала в своем дневнике в июле 1915 года семнадцатилетняя гимназистка Н. Миротворская, замечая: «Сколько смут могут посеять в народе такие разговоры»[241].

Любопытны свидетельства медсестры и жены врача Х. Д. Семиной, вспоминавшей, что они, когда отступали из Сарыкамыша, надеясь вернуться, прятали под пол продукты не от турок, а от своих: «Свои-то уж, наверное, разграбят дочиста»[242]. Когда позднее возвращалась на поезде в город, где недавно шли бои, она из вагона наблюдала горы трупов, с вывернутыми карманами, расстегнутыми штанами, босых и без верхней одежды. Семина предположила, что это дело рук турок, на что сидевший рядом чиновник возразил: «Ну, я это не думаю!.. Вернее всего, это дело рук наших солдат и казаков! Это наши занимались мародерством». В одном из писем с войны рассказывалось:

Я видел одного русского солдата, который занимался тем, что после битвы добивал раненых своих и австрийских и отбирал у них деньги и ценности… Когда его застал за этим делом другой солдат, он бросился на него, чтобы уничтожить единственного свидетеля[243].

Мотивы такого поведения были различны: это и бедственное положение солдат, корыстный интерес «нажиться на войне», и, вероятно, психические сдвиги, которые случались с людьми, попавшими в экстремальные условия. Рост психических заболеваний фиксировали и военные врачи, и сами солдаты. Даже если человек и не сходил с ума в буквальном смысле, его психологическое состояние было близко умопомешательству: «Дорогая Мама. Я если не сойду с ума так повешусь я не могу жить хуже как в тюрьме…» – писал домой в Херсон солдат 40-го пехотного запасного полка. «Кажется нам всем здесь, что мы уже мертвые души и ходим как угорелые от напряжения ума и сил. Частенько стало появляться душевно больных, да и не мудрено сойти с ума от такой жизни», – писал другой солдат домой в Самару[244].

Сами солдаты пытались объяснить мародерство голодом в частях: «Голод. Пайки урезали. Кашу дают почти без масла. Мародерство принимает угрожающий характер»[245]. Однако это была далеко не единственная причина, в ряде случаев мародерство объяснялось желанием получить военный трофей. В 1916 году офицеры писали о нравственной деградации как рядового, так и офицерского состава. Генерал А. Е. Снесарев так описывал в своем дневнике ситуацию в захваченном галицийском городе Коломыя 18 июня 1916 года:

Хотя был специальный приказ не грабить, много разграблено. С дикой жадностью ищется спиртное и люди напиваются до одури… Сегодня был случай смертельного ранения одного интеллигентного русского, который вздумал остановить грабеж в соседнем доме. Убийцы – рядовой Скривского и унтер-офицер 76-го Кубанского полка – оба пьяные, выстрелили из винтовки в живот. Осталась жена и 7 детей… Офицерство если и не грабит, то жадно раскупает вина, не заботясь о плате… Казаков боятся, – боятся грабежа, насилования и т. п.[246]

Чаще всего в мародерстве обвиняли казаков. Молодой военный врач Ф. Краузе, остановившийся на ночлег в частном доме во время отступления, утром обнаружил, что, пока он спал, в дом пробрались казаки и все там перевернули. Краузе даже с некоторым восхищением описал то, как «профессионально» они сработали[247]. Офицеры вспоминали, что если случайно на передовой попасть в расположение казачьей сотни, то можно всегда поесть мяса, «реквизированного» у местных[248]. Мародерство казаков было направлено не только на провиант, но в ряде случаев имело форму обычного вандализма. Офицер-артиллерист И. С. Ильин вспоминал, как в одном из домов в Галиции, разоренной наступавшей русской армией, он наткнулся на прекрасный рояль, который был весь изрублен шашками. У него не было сомнений в том, что это сделали именно казаки[249]. Хотя чаще всего жестокость оправдывалась военным временем и преподносилась в качестве мести врагу, разгрому подвергались как свои деревни и местечки при отступлении, так и чужие при наступлении.

Пятого сентября 1915 года на имя главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта поступило письмо крестьян-беженцев из села Киверцы Луцкого уезда Волынской губернии:

Ваше Высокопревосходительство! Мы, крестьяне села Киверцы Луцкого уезда, беженцы, имеем честь настоящим донести Вашему Высокопревосходительству на бесчинства и грабежи казаков, кои они проявляют над мирным населением в местах, где грозит нашествие неприятеля. Доносим Вам, что казаки в тысячу раз хуже грабят и издеваются над мирным населением.

Генерал А. А. Брусилов, получив письмо, отметил, что это далеко не первая жалоба, доходящая до него в адрес казаков, и поручил командирам корпусов сформировать сотни казаков-жандармов для пресечения мародерства.

Бесчинства военных властей при насильственной эвакуации местного населения, согласно воспоминаниям А. Н. Яхонтова, обсуждались 16 августа 1915 года на секретном заседании Совета министров:

С общегосударственной точки зрения недопустимо поголовное выселение населения с уничтожением имущества и всеобщим разорением. К тому же производится грубо и с насилиями, вплоть до убийства карательными отрядами землевладельцев, отказывающихся покинуть усадьбу. Сжигание построек и урожая крайне раздражает, и крестьяне даже вооружаются, чтобы охранять свое имущество от уничтожения. Разрушаются фабрики и заводы с запасами сырья и продуктов, к вывозу которых мер никаких не принимается[250].

Министр внутренних дел князь Н. Б. Щербатов, ссылаясь на поступавшие к нему донесения, обвинял казаков в нравственном растлении (пьянстве, грабеже и разврате), указывал на практику совращения женщин-беженок, которых удерживали при себе во время походов для приятного времяпрепровождения. Главноуправляющий землеустройством и земледелием А. В. Кривошеин характеризовал ситуацию в прифронтовой полосе как «массовый психоз». Председатель Совета министров И. Л. Горемыкин соглашался с тем, что «на фронте совсем теряют голову».

Особенно «отличились» казаки в захваченной Галиции. Некоторые казаки открывали торговлю разворованным добром, продавали консервы, маринад, кетовую икру. Прапорщик Ф. А. Степун, оказавшийся в Галиции, описывал те же картины. Он также бо́льшую часть ответственности за мародерство возлагал на казаков, считая их «профессиональными мародерами», но отмечал некоторую разницу между казаками и мобилизованными солдатами, полагая, что последние все же испытывали некоторые угрызения совести. Другой анонимный автор рисовал все те же сцены казачьих зверств на Западной Украине: «Побывал в Черновицах, Снятыне и Коломые. В последней был свидетелем грабежа квартир, магазинов и вообще ужасных сцен вплоть до убивания мирных жителей нашими казаками»[251].

Весьма показательно, что, хотя патриотическая пропаганда использовала термины «варвар», «гунн» в отношении немцев, современники практически с самого начала войны начали их переадресовывать казакам. В одном из писем с фронта в сентябре 1914 года солдат возмущался поведением последних, называя их гуннами: «Эти господа – стыд русской армии… Это какие-то гунны»[252]. Правда, солдаты и к самим себе были критично настроены, признавая, что озверение коснулось всех родов войск, что также вызывало в воображении ориенталистские штампы: «Мы все здесь превратились в каких-то скифов»[253].

На фронте во время вечерних совместных посиделок представителей разных частей и родов войск казаки, случалось, начинали оправдываться. Один есаул, обеляя казаков, настаивал в августе 1916 года, что приписываемые им зверства либо были выдуманы завистниками, либо их могла учинить пехота из крестьян:

Казаки живут богато. И такой зависимости, какую терпит русский мужичок-крестьянин, он никогда не знал. Его не гнут в три погибели, а потому и мести, кровожадности этой у него никогда не может быть. А ведь я сам слышал, что казаки, дескать, маленьким ребяткам в Галиции головы расколачивали об стену… Тому, кто говорит такие слова, голову бы надо расколотить[254].

Далее шли рассуждения о том, что чувство гражданской гордости не дает казаку сдаваться в плен, в то время как пехота «батальонами, полками в руки [немцев] идет; у ней только и помыслу, чтобы мир поскорее». Распалившись, есаул признавался:

Нас упрекают в жестокости, говорят, что казак словно зверь… А я сам видел казаков с выколотыми глазами, с руками, отсеченными по локтю… Так как же буду я по головке, что ли, гладить немца, когда он такие шутки проделывает? При случае, конечно, и жестоко получается[255].

Другие казаки, наоборот, не стеснялись бахвалиться собственным мародерством и наводимым на гражданское население страхом. И. Зырянов приводил слова одного казака-ординарца с лихо зачесанным чубом, хваставшего особым положением казаков: «Мы, казаки, где пройдем походом, там никакой живности не останется – все разворуем и поедим. Мы, казаки – народ вольный. Нас даже куры боятся»[256]. Справедливости ради нужно отметить, что тяга казаков к разбою была связана с тем, что, не являясь частью армии, при призыве они все снаряжение приобретали за свой счет. Поэтому неудивительно, что бедные казаки на войне пытались компенсировать свои траты на войну. Помимо имущественного расслоения казачества следует учитывать и традиционные отличия разных войск. Некоторые современники отмечали, что лучше всего служат уральские казаки-старообрядцы, а хуже всех – оренбуржцы: «Хуже остальных – оренбургские казаки… На грабеж они тоже мастера и их невозможно убедить, что этого делать нельзя»[257]. Некоторые современники объясняли склонность казаков к чрезмерной жестокости и вообще разного рода правонарушениям своеобразной психологической компенсацией за состояние повышенного стресса, так как на их долю приходились наиболее рискованные операции. Находясь в постоянно возбужденном состоянии, они оказывались в итоге первыми во всем: в бою и мародерстве. Солдаты обращали внимание на особую роль казаков в зоне боевых действий:

Видишь ли казаки в настоящую войну играют совершенно другую роль. Кто первый едет после пехотного боя для преследования неприятеля? Казаки. Кто грабит мирных жителей? Казаки. Кто насилует, убивает мирных жителей? Казаки и т. д.[258]

Мародерство лишь отчасти носило рациональный характер и было связано с жаждой наживы, в целом оно относилось на счет проснувшихся архаичных инстинктов человека в условиях десоциализации личности. Поэтому рука об руку с воровством шли убийства и насилие над мирными жителями. В последнем также отличались казаки: «Опять жалобы на казаков. Говорят, что они не только грабили, но и насиловали всех женщин и девушек. Были случаи, что евреек выбрасывали из окон второго и третьего этажей… Это же слышал и от многих офицеров», – описывали в своих дневниках события в Галиции современники[259].

Особенную жестокость казаков современники отмечали в отношении еврейского населения: в этом плане казачество выступало симптомом имперских болезней России – великодержавного шовинизма, помноженного на спровоцированное войной всеобщее озлобление. Недостаток культуры казачьих масс являлся одним из катализирующих факторов. Один из офицеров писал в тыл в ноябре 1916 года, с одной стороны, явно осуждая действия казака, с другой – демонстрируя риторикой собственную ксенофобию:

Зашли в еврейскую хату, где еврейку прошлую ночь казак было чуть не зарезал, отрубил ей нос, порезал руки, как она хваталась за кинжал, и в грудь, раны слабые – просил денег – отказала и он и стал ее резать, но на крик прибегли жиды – казак удрал, нас приняли ласково и было совестно за казака[260].

Раненые солдаты в госпиталях не только бахвалились своими подвигами, но, бывало, признавались сестрам милосердия в минуты слабости:

Что я детей порченых здесь перевидел. Жиденка одного – так забыть не могу. Почитай, в час один его солдатня кругом осиротила. И матку забили, отца повесили, сестру замучили, надругались. И остался этот, не больше как восьми годков, и с им братишка грудной. Я его было поласковее, хлеба даю и по головенке норовлю погладить. А он взвизгнул, ровно упырь какой, и с тем голосом драла, бежать через что попало. Уж и с глаз сгинул, а долго еще слыхать было, как верезжал по-зверьи, с горя да сиротства…[261]

Незавидным было положение австрийских женщин. Военнослужащий В. Тихомиров из 1-й батареи Заамурского конногорного дивизиона в составе Терской казачьей дивизии писал в Москву 1 августа 1915 года:

Австрийские женщины роют нам окопы, днем нельзя, а роют ночью со слезами, идет страшное насилье среди солдат, что солдаты делают с этими женщинами, стыдно писать, на все это насилье жалко смотреть, кругом все воруют, женщин и девиц насилуют и это все наши солдаты, нисколько не лучше немцев. Странно, неужели начальство не видит, прямо не понимаю[262].

В письме солдата домой в ноябре 1914 года передавалось, что есть «масса рассказов», как на австрийской территории русские солдаты убивали мирных жителей. В одном случае убили мальчика 8–10 лет, который не мог сказать, где пасется скот, другой раз изнасиловали, а потом свернули шею девочке[263].

Конечно, насиловали женщин не одни казаки и не в одной Галиции. Доставалось и русским девушкам прифронтовой полосы. Один батальонный каптенармус рассуждал:

Грабят не каких-нибудь там косоглазых китайцев, о которых я имею самые смутные представления, а наших родных, русских мужиков, насилуют девок и баб, и, представьте себе, мне никого и ничего не жалко. Черт с ними со всеми! Война как война! Лес рубят – щепки летят![264]

И. Зырянов приводил историю, как во время отступления в одном местечке была изнасилована несовершеннолетняя девочка. Ее истерзанная мать вся в слезах прибежала к ротному со своим горем. Но ротный ответил, что она сама виновата: надо было в тыл выезжать[265]. Фронтовая повседневность коверкала психику комбатантов, поднимала порог морально дозволенного. Насилие, становившееся рутиной, обыденностью, заставляло солдат примиряться с ним: «Привычка – великое дело. Я теперь хорошо привык: ни своего, ни чужого страху больше не чую. Вот еще только детей не убивал. Однако, думаю, что и к тому привыкнуть можно», – откровенничали рядовые[266].

Массовые изнасилования «своих» и «чужих» женщин нельзя объяснить исключительно затянувшейся половой воздержанностью здоровых мужчин, тягой к сексу. В этих перверсивных практиках было больше тяги к насилию, удовлетворению не столько плоти, сколько извращенного, исковерканного войной духа. Вильгельм Райх полагал, что в патриархальном обществе традиции авторитарной семьи используют секс как инструмент властвования[267]. В нем удовольствие затмевается инстинктами оплодотворения и самореализации в качестве самца. На отдельных участках фронта изнасилования женщин, усиленные национальными стереотипами, восприятием иностранных подданных как представителей «низшей расы», приобретали характер массовой демонстрации своего этнического превосходства. Особенно тревожные известия приходили с Кавказа[268]. Издевательства над женщинами превращали военное противостояние на участках Кавказского фронта в настоящую войну за этническое выживание местных народов. Впрочем, турки поступали не лучше в отношении армянских женщин и детей, вырезая их целыми семьями. Когда под Сарыкамышем в русский плен попали около четырехсот турецких солдат и офицеров, конвоировавшие их армяне перебили всех, мстя за резню в Ардагане[269].

Хотя информация о зверствах русских солдат начала появляться в частной корреспонденции с первых же месяцев войны, ситуация усугубилась после того, как в 1916 году начали призывать в войска уголовников-каторжан. Один из солдат писал в 1916 году:

Пишут о немецких зверствах, грабежах, насилиях. Я сейчас больше, чем уверен, что мы, если и не превзошли их, то не уступаем им. У немцев зверство, говорят, в систему проведено. У нас оно бестолковое, как и все, но чисто азиатское… Волосы дыбом встают… А рожи у православных воинов – арестантские. Глядишь и не знаешь, кто раньше тебя штыком пырнет, свой брат или австриец[270].

К слову сказать, вспыхивавшие в частях конфликты иногда заканчивались убийствами: обидчиков находили с простреленными головами, спинами, из чего можно было сделать вывод, будто их убила шальная пуля, однако возникали подозрения, что с ними расправлялись свои же. Некоторые солдаты в письмах просили бога, чтобы тот послал смерть их командирам.

Самозванчество как патриотическая перверсия

Первая мировая война окончательно подорвала и без того шаткие основания национальной доктрины, которую власти и правые силы пытались выстроить вокруг трех китов уваровской теории – православия, самодержавия, народности. Отношения церкви, власти и общества находились в глубоком кризисе, частным проявлением которого стал феномен самозванчества. В этом можно усмотреть определенную историческую цикличность: самозванчество было признаком Смуты XVII века, символическим окончанием которой стало воцарение Романовых; самозванчество также проявилось накануне 1917 года, став признаком заката династии. В качестве примера рассмотрим две очень разные, но в то же время объединенные общим нервом истории.

В ходе Первой мировой войны в крестьянской среде распространялись слухи о том, что Николая II давно уже нет: по одной версии, он уезжал по подземному ходу на автомобиле прямиком в Германию, по другой был арестован за измену великим князем Николаем Николаевичем, по третьей был убит и т. д. Так, в апреле 1915 года крестьянин Тверской губернии Никита Брюнгин заявил, что «государя императора у нас нет уж четыре года и за него у нас кто-то там правит». Слухи о подмененном, похищенном или сбежавшем царе во все времена были распространены в крестьянской среде, а Первая мировая война и практика посещения царем линии фронта дала новый толчок к развитию этой темы. Неудивительно, что находились люди, которые были готовы примерить на себя корону Российской империи.

Накануне Февральской революции 1917 года Департамент полиции разбирал один из случаев самопровозглашенного лжецаря. 28 декабря 1916 года и затем повторно 3 января 1917 года на имя главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта А. А. Брусилова пришло письмо за подписью царя Иоанна (орфография и пунктуация оригинала сохраняются):

Высочайший манифест

Божиею Милостию Мы Иоанн Первый и Родитиль Мой Александр Сын Императора Александра II Цари Российские.

Объявляем армии нашей и флоту: что всемогущему благоугодно возвести Иоанна на престол Царей Российских и восстановить патриархальный порядок. Я Иоанн согласно Воле Всемогущего: объявляю себя законным Царем Российским, и восшествие мое на престол Царей российских узаконил в двадцать шестой день месяца декабря тысяча девять сот шестнадцатого года от Рождества Христова. А по сему и объявляю Армии Моей и Флоту «Мир!»

И что не достигнуто Армией и Флотом – войной, то с помощью Божией будет достигнуто Миром – а дальше продолжать войну невозможно потому что она приняла затяжной характер, что было раз завоевано русскими войсками, то перешло опять в руки немцев, и наоборот; такая война может продолжатся несколько лет – подобно Троянской войне, а люди должны гибнуть как мухи, и голодать на все возможные лады. «Довольно крови и страданий!» А по сему поручаем Генералу Брусилову заключить с Германией и с Австрией бесконечный мир.

Не заботясь о территориальных приобретениях а главное: только устранить с нашей стороны уплату контрибуции.

– И Россия опять выйдет из тупика, и с Божией помощью будет трудиться всесторонне с небывалым единодушием, и отстранит партийные распри, и прекратит религиозные ереси – и Сектанства, и весь как один совершенный человек обратятся с совершенною молитвою к Отцу Небесному, да ниспошлет он нам Милосердное Покровительство, и неисчислимые щедроты свои: «Мир! Мир! Мир!»

– А русско-турецкая война прекратится при объявлении мира Русско-Германско-Австрийского независимо от союзников: Англии, и Франции, если они не пожелают прекратить войну, то истребят сами себя.

– При том же призываю Родителя моего Александра Александровича сына Императора Александра II. И поручаю Ему занять должность «Государственного Канцлера, и образовать новый кабинет ответственных министров, из народных представителей членов Гос. Думы». А Гос. думу созвать не позже указанного числа: «12 января 1917 года, и предоставить членам Государственной Думы – полное право провести в реформу страны все данные Нами Манифесты на Имя председателя Гос. Думы». И поручаю генералу Брусилову передать копию сего в редакцию Армейского вестника для напечатания, и распространения всей моей Аримии и Флоту.

«Перепечатка позволяется только Вестникам Сельскому и Церковному». Настоящий Манифест дан в тысячу девять сот шестнадцатом году от Рождества Христова, в тридцать восьмой год Коронации нашей, а Царствования Нашего в год Первый. Иоанн. г. Вязники. 27 декабря.

По всей видимости, автором письма был провинциальный священник из города Вязники Владимирской губернии или церковнослужитель, который в целом верно выразил общие настроения низов: прекращение войны без аннексий и контрибуций. Примечательно, что автор считал Брусилова главнокомандующим всей армии и флота. В низах такие слухи распространились в период активного пропагандирования успехов русской армии во время Брусиловского наступления и чуть позже, когда появился слух, что Николай II передает Брусилову свои полномочия главнокомандующего. Также обращает на себя внимание доверие, которое «царь Иоанн» выражает Государственной думе и ее председателю, а вот из всей прессы автор письма доверяет лишь официальным изданиям – «Сельскому» и «Церковному вестникам». В 1916 году в типографии «Сельского вестника» вышла пропагандистская брошюра «Деревня и война», которая в упрощенной форме объясняла причины дороговизны. Проводилась простая мысль, что дороговизна вызвана тем, что множество людей, ранее задействованных в хозяйственной жизни, теперь оказались на войне. Авторы тем самым хотели отвратить читателей от конспирологических версий, однако эффект получался иной: народ решил, что, раз причины всех бед в мобилизации людей, их нужно вернуть, а войну закончить.

Данный манифест, написанный, по всей видимости, человеком, имевшим нервное или психическое расстройство, явился бескорыстной патриотической акцией. При этом в годы Первой мировой войны известны случаи, когда мошенники, выдавая себя за членов венценосной семьи, пытались собрать деньги на благотворительность, чтобы затем присвоить их себе либо получить иную выгоду. В 1915 году в печати освещалась история шестнадцатилетней девушки Елены с «обязывающей» к самозванству фамилией Романова. Представляясь великой княжной Татьяной Николаевной, она ездила по пригородам и посещала лазареты, добиваясь для себя соответствующих почестей. При этом самозванка действовала дерзко: заблаговременно сообщала о своем приезде начальникам станций, чтобы ее устроили в вагоне первого класса, знакомилась с генералами и требовала, чтобы они ее сопровождали во время посещения госпиталей. Мистификация была столь смелой и абсурдной, что складывается впечатление, будто Елена Романова в какие-то моменты сама искренне верила в то, что она дочь императора. Тем более что явной материальной выгоды ее похождения не приносили. В действительности она была дочерью крестьянина, владельца мелочной лавки в Петрограде Федора Романова. Позднее отец рассказал, что его дочь в детстве сильно ушиблась головой, в результате чего росла болезненной, страдала головокружениями и нервно-психическими расстройствами. Когда началась война, Елена порывалась бежать на фронт и даже раздобыла форму сестры милосердия. Несколько раз убегала из дома, но сумела добраться лишь до Варшавы. В форме сестры милосердия Романова работала на вокзальных перевязочных пунктах, там же и ночуя, но, не имея денег, в конце концов связалась с мошенницами, промышлявшими кражами. Тем не менее Романова оставила своих сомнительных знакомых и вернулась в Петроград, поселившись в гостинице, где предъявила документ на имя медсестры Варшавского госпиталя А. Д. Смирновой.

25 февраля на железнодорожную станцию Александровская на извозчике прибыла молодая девушка и прямиком направилась в кабинет начальника вокзала Дятлова. Его на месте не было, и она расположилась ожидать в его кабинете. Когда Дятлов вернулся, весьма самоуверенная молодая особа высказала возмущение, что ее не узнали, и, назвавшись великой княжной, в приказной форме потребовала обеспечить ее проезд в Гатчину. Дятлов выразил удивление, что великая княжна путешествует одна, однако Романова заявила, что времена изменились, теперь им с мамой можно ездить одним – в отличие от папы, которого всегда должна сопровождать свита. Позже Дятлов признался, что нашел это объяснение правдоподобным, так как ему «часто приходилось слышать, что великие княжны носят форму сестер милосердия и запросто посещают местные лазареты». Тем не менее Дятлов все еще сомневался, когда, выйдя из вокзала, столкнулся с извозчиком, который утверждал, что привез сюда великую княжну. Это почему-то рассеяло сомнения начальника станции. Вместе с агентом дворцовой охраны и жандармским офицером Дятлов посадил Романову в поезд, и только после этого агент охраны выразил сомнение в том, что это была настоящая княжна, поскольку Татьяна Николаевна выше ростом. Дятлов по телефону связался с Александровским дворцом и выяснил у дежурного чиновника, что великая княжна Татьяна Николаевна находится во дворце вместе со всей царской семьей. Дятлов сообщил в Гатчину о самозванке, но местным жандармам удалось задержать ее уже в госпитале, куда она отправились в сопровождении генерала, с которым она познакомилась в поезде. Установив ее личность, девушку отдали на поруки отцу, однако уже через несколько дней она отправилась на Финляндский вокзал приветствовать раненых:

Как раз в этот день была привезена первая партия раненых, и на вокзал прибыло все петроградское начальство. Появление молодой сестрицы с георгиевской лентой на груди произвело сенсацию. Молодую девушку обступили, начали подробно расспрашивать, где и в каких боях она участвовала… Лишь на другой день, когда в сыскную полицию поступило заявление о побеге из дому Романовой, многие из лиц столичной администрации поняли, с какой «сестрицей» они вели беседу, —

сообщало «Вечернее время».

История Елены Романовой показательна в том отношении, что оказалась на пересечении трех актуальных для ее времени дискурсов: криминального (печать представила ее воровкой-авантюристкой в духе историй о том, как форма медсестры помогала мошенницам под видом благотворительности обирать наивное население), психиатрического (в ее душевном здоровье усомнились врачи, чины полиции, а отец частично подтвердил их опасения), патриотического (Елена делала упор на том, что стремилась ухаживать за ранеными и предполагала поехать на фронт), каждый из которых был характерным явлением эпохи Первой мировой войны и свидетельствовал о дискредитации народного образа сестры милосердия.

Глава 5. Гражданский патриотизм и революционизация общества

Благотворительность

Патриотизм, как любое социальное явление, имеет свои нормы и аномалии, которые могут меняться местами в зависимости от времени. Наличие патриотических девиаций, конечно, не отрицает существование здорового, искреннего желания в трудные годы помочь своему народу. В 1914–1916 годах значительная часть россиян откликнулась на благотворительные инициативы, которые исходили от частных лиц и общественных организаций. Начало войны способствовало консолидации общества под знаменами неофициозного гражданского патриотизма. Однако «война патриотизмов» захватила и сферу благотворительности.

Уже в первые недели войны сословные организации (дворянские, купеческие, мещанские), учреждения местного самоуправления (земские и городские управы), профессиональные союзы (сельские и городские кооператоры, частные фирмы и т. д.), религиозные организации (православные, баптистские, менонитские, мусульманские, иудейские и др.), учебные заведения (духовные и светские училища, гимназии), а также частные лица начали благотворительную работу. Основными направлениями стали сбор пожертвований (денег, вещей для фронта, табака, чая и пр.), самостоятельный пошив одежды, организация лазаретов для раненых. Кроме того, проводились благотворительные аукционы, лотереи, концерты, выставки и т. д.

Наиболее популярные формы пожертвований частных граждан – кружечные сборы и подписные листы. Во время кружечных сборов продавались сувениры (например, флажки союзных держав), и покупатели клали деньги в опечатанную металлическую кружку. 21–22 августа 1914 года в Москве и Петрограде одновременно проходил кружечный сбор, который в Первопрестольной дал 325 000 рублей, а в столице – 172 000. В Петрограде в ноябре 1914 года прошла Неделя белья, за время которой было собрано 28 234 предмета одежды. Многие современники отмечали, что в деле общественной благотворительности Москва обходила Петроград, но и другие губернские города выглядели достойно. За годы войны появлялись губернские комитеты по снабжению армии, комитеты по закупке хлеба для армии, комитеты помощи беженцам и пр. В некоторых провинциальных городах жители брали шефство над каким-нибудь полком, участвующим в боевых действиях. По религиозным праздникам солдатам полка доставлялись подарки, связь с полком, как правило, была двусторонняя, и офицеры сами сообщали в город, какие подарки для солдат наиболее востребованы.

Рост гражданского патриотизма был отмечен правительством утверждением нового национального флага. Он представлял собой бело-сине-красный триколор, совмещенный с императорским штандартом (черный орел на желтом фоне в прямоугольнике). Эта композиция должна была подчеркивать единение царя и народа, но вместе с тем флаг не получил официального статуса государственного символа. Тем не менее подобные флажки охотно раскупались обывателями, так как казалось, что они символизируют начало новой эпохи.

«Петербургский листок», воспевая общественный патриотизм и пропагандируя помощь фронту, освещал участие в благотворительности городских слоев: «Почти нет ни одной богатой семьи, где бы молодежь не занялась широкой деятельностью на пользу воинам… В одном месте великосветские барышни усердно шьют на машинках белье для солдатиков, в других семьях готовят бинты и весь перевязочный материал, который потом передается в склады Красного Креста». Русское женское взаимно-благотворительное общество организовывало желающих поработать на нужды армии. Характерной особенностью провинциальной благотворительности стала помощь крестьянским семьям, лишившимся мужчин. В некоторых местностях земства организовывали трудовые дружины для помощи в сборе урожая, часто на эту работу откликались воспитанники различных училищ и сами педагоги. Помимо городских слоев в благотворительности активно участвовали крестьяне, шившие одежду для фронта, кисеты и пр.

Особенно важной была помощь раненым. После первых боев на центральные железнодорожные узлы начинают прибывать поезда с ранеными и одновременно обнаруживаются логистические трудности – раненых оказывается негде размещать. Московский обыватель Н. П. Окунев писал в дневнике в конце августа 1914 года:

В Москву везут ежедневно тысячи раненых. Общественная помощь кипит. Собраны миллионы рублей, десятки тысяч людей врачуют раненых и ухаживают за ними… Город и земство, а также всякие другие организации буквально завалены ранеными и уже вопиют к гражданам: берите кто может раненых братьев к себе по домам, и многие так и делают.

Предводитель тверского дворянства П. П. Менделеев, сам активно вовлеченный в организацию благотворительности, вспоминал, что параллельно ему не менее активную работу начала его жена, которая уже в конце августа 1914 года создала в Твери Общество повсеместной помощи пострадавшим на войне военным чинам. Так как членские взносы были незначительны, вся надежда в финансировании ложилась на жертвователей. По словам Менделеева,

пожертвования все два с половиной года притекали обильно и безостановочно из всех, даже самых глухих, местностей Тверской губернии… Крестьяне много жертвовали и деньгами, и вещами, главным образом полотном… Крупные пожертвования поступали от купечества: полушубки, ситец, сапоги, валенки, готовое белье и платье, бязь, фланель, даже сукно, платки, табак, конфеты, чай, сахар, кисеты, трубки и т. д.… Горячее участие в сборе приняли и сельские учителя… Словом, жертвовала вся губерния[271].

Работа общества кипела прямо в доме Менделеевых:

Поглощенный делами, я сравнительно редко поднимался наверх. Там было царство жены. Самая главная, серьезная работа шла утром с 9 до 12 часов дня. В эти часы уже мало болтали, все усердно трудились; все швейные машины были заняты; дежурная принимала приносимые и привозные вещи, запаковывала отправляемое, подводила счета… Собирались груды вещей. Их периодически посылали на фронт в те воинские части, которые обращались в Общество за помощью.

Конечно, нельзя не заметить, что три часа работы в день за швейной машинкой не сравнятся с трудом швей из народа, и для дам из высшего света это был хоть и непривычный, но не особенно обременительный труд, тешащий их самолюбие и не связанный с сильным утомлением от работы. Для кого-то из них участие в благотворительности становилось данью современной моде, тем более что подобные общества становились центром светской жизни в городе. В Твери успехи И. И. Менделеевой в сфере помощи раненым вызвали зависть и недовольство губернаторши С. М. Бюнтинг, которая занималась той же работой, но в рамках Российского общества Красного Креста, которое считалось более аристократическим и пользовалось правительственной поддержкой. Тверские дамы неохотно шли работать в губернаторский дом, предпочитая бывать у Менделеевых.

Для демократически настроенной молодежи, шедшей сестрами милосердия и медбратьями на фронт, Красный Крест был «классово чуждой» организацией, порождал социальные стереотипы, вследствие чего предпочтение отдавалось земским и городским медицинским учреждениям. Работавший медбратом от Земгора Д. Фурманов характеризовал Красный Крест как «гнездо бюрократизма, пустую аристократическую шайку», отмечая, что «там встречались графини, княжны, особы высокого полета, а наш демократический состав уже по одному этому косо смотрел на Красный крест»[272]. Современники замечали, что между дворянскими, земскими благотворительными организациями и Красным Крестом существовала не совсем здоровая конкуренция, за которой могла скрываться ревность и зависть возглавлявших эти организации лиц. Тем самым, несмотря на определенное единение общества в деле помощи фронту, раненым, беженцам, социально-политические противоречия полностью преодолены не были, и система благотворительности демонстрировала общественный раскол.

Чем дольше затягивалась война, ухудшалась экономическая ситуация в империи, тем больше снижался энтузиазм россиян и меньшими становились частные пожертвования армии. За годы войны изменилась структура пожертвований: если в первый год основная часть предназначалась для фронта, то с 1915 года значительная часть идет на организацию сиротских приютов, военных госпиталей, домов инвалидов, на помощь беженцам. В ряде регионов беженство оборачивалось настоящей гуманитарной катастрофой, справиться с которой усилиями одних общественных, частных организаций было невозможно.

Необходимо отметить, что мотивы благотворительности были разнообразны, и далеко не все они соответствовали патриотическому поведению. Кто-то занимался благотворительностью из филантропических побуждений, из-за искреннего сострадания, для кого-то, прежде всего высокосветских особ, благотворительность превращалась в своеобразную дань моде. Императорская семья пропагандировала благотворительность (сестрами милосердия работали императрица Александра Федоровна и ее старшие дочери, императорская семья жертвовала деньги и собирала вещи для фронта), в результате чего некоторые верноподданные под воздействием монаршего примера также посвящали часть своего времени этой работе. Мода на благотворительность как новую форму светского времяпрепровождения была высмеяна художником Н. Ремизовым (Ре-Ми), нарисовавшим карикатуру «Свежее зрелище», на которой были изображены дама с господином в кабриолете. Дама обращалась к своему спутнику: «Ах, Серж! У вас золотая голова: сегодня все театры закрыты, а вы так удачно придумали – ехать смотреть беженцев!»[273]

Некоторые предприниматели вынужденно отдавали свои помещения под благотворительность из-за давления властей. В ряде городов главноначальствующие предлагали клубам и прочим организациям предоставлять помещения для раненых, угрожая закрытием. Нередко лицам с немецкими или еврейскими фамилиями, которых в условиях массовой шпиономании начинали подозревать в неблагонадежности, приходилось таким образом откупаться от общественных подозрений. Например, в условиях усиливавшейся критики кинопредприятий, обвинявшихся в разлагающем влиянии на население (некоторые губернаторы и архиереи призывали к запрету кинематографа), ряд электротеатров под угрозой закрытия был вынужден устраивать в своих помещениях благотворительные вечера, жертвовать часть своих доходов соответствующим организациям.

Другим мотивом благотворительности была корысть, жажда наживы на чужом горе. Некоторые молодые люди шли в санитары, чтобы расхищать продукты, предназначенные для раненых, а также спирт, резко поднявшийся в цене после введения сухого закона. Молодой врач Ф. О. Краузе писал в августе 1914 года из действующей армии: «Что для многих коллег война – это только способ всякими путями урвать от казны лишний кусок, это верно»[274]. Генерал Н. А. Епанчин расследовал в Киевском военном округе дело чиновника А. Мошина, который под видом организации благотворительных аукционов выпрашивал у известных художников картины, этюды. Письма художникам под видом сестры милосердия писала его сожительница. Уполномоченный Красного Креста присяжный поверенный Я. М. Рагинский приобрел крупную партию полушубков по цене 8 рублей 50 копеек – 8 рублей 95 копеек за штуку, а сдал на склад по цене 10 рублей 50 копеек, заработав на этом несколько десятков тысяч рублей.

М. М. Пришвин в «Дневниках» записал в начале 1916 года случай, как один генерал организовал продажу звезд в пользу некоего петроградского благотворительного учреждения. Звезды стоили по 25 рублей за штуку, их охотно приобретали купцы:

Диплом на право ношения звезды на груди генерал обещался дослать. Многие покупали звезды, одни по тщеславию, другие, чтобы отвязаться, у третьих было заведено, как покажется благотворитель-генерал – давать без прекословия, не раздумывая. Звезд купцы понакупили очень много, и генерал увез многие тысячи. И вскоре уже тому-другому приходят дипломы на право ношения звезды, как вдруг всех звездоносцев пригласили к судебному следователю, отобрали показания о благотворительном генерале и звезды стали отбирать назад.

Оказалось, что деньги так и не дошли до благотворительного учреждения. «Звездоносцы» были этим очень расстроены и отказывались снимать звезды, настаивая на том, что они за них честно заплатили.

На общей волне помощи фронту форма медсестры помогала собирать пожертвования, поэтому в разных уголках империи появлялись женщины-мошенницы, наживавшиеся на благотворительности. Однако наиболее «отважные» дамы шли еще дальше и помимо образа медсестры присваивали себе имена великих княжон. В форме медсестры сойти за Ольгу Николаевну или Татьяну Николаевну было куда легче. «Саратовский листок» приводил резонансную историю похождений крестьянки Елизаветы Базарновой, которая выдавала себя за великую княжну Ольгу Николаевну и в одежде сестры милосердия собирала пожертвования на военные нужды. Базарнова предпочитала «работать» в небольших деревнях, заранее отправляла в сельские управы телеграммы о «высочайшем визите», но в конце концов в мае 1915 года была арестована в колонии немецких переселенцев Голом Карамыше. Первые подозрения в адрес самозванки возникли, когда она приехала в колонию не на автомобиле, а в таратайке на земских лошадях. Встречавшие «княжну» голокарамышинцы решили, что это фрейлина из свиты, и не последовали за Базарновой. Авантюристка же поднялась в управление, представилась, после чего ее отвели обедать. За обедом она даже не сняла пыльное пальто, а после обеда решила поговорить с народом, продемонстрировав свое косноязычие. Позже выяснилось, что она и писать не умеет[275]. Поволжские немцы разоблачили самозванку и выдали властям.

Добровольчество: вольноопределяющиеся и охотники, мужчины и женщины

Несмотря на то что мобилизационный план по набору новобранцев был выполнен, с первых недель войны обнаружились явления, противоречившие официальным заявлениям о патриотическом настрое мобилизованных. Отправленные в действующую армию после присяги новобранцы, случалось, убегали целыми вагонами. Начальник штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта М. В. Алексеев отмечал, что побеги нижних чинов с поездов в 1914 году составляли 20 %. Часто побеги носили коллективный характер. Иногда в дезертиры подавались 500–600 человек – более половины ехавших в железнодорожном составе[276]. Некий прапорщик Соколов, отправлявший маршевую роту из Калуги, радовался, что из 250 солдат убежали лишь 30[277]. По мере затягивания войны дезертирство только усиливалось, что вынудило военные власти с ноября 1915 года формировать конные летучие отряды для поиска дезертиров. Другой формой уклонения от участия в боевых действиях было саморанение, также носившее массовый характер. Среди наиболее распространенных случаев членовредительства были: самострельство, отрубание пальцев, впрыскивание под кожу раствора карболовой или азотной кислоты. В некоторых партиях призывников, прибывавших на медицинское обследование от уездных воинских начальников, насчитывалось до 12 % симулянтов[278]. И это не считая тех, кто смог нелегально купить себе «белый билет», стоивший около 500 рублей (при среднем годовом заработке рабочего чуть более 300 рублей).

Подобное антипатриотическое поведение россиян отчасти компенсировалось добровольчеством, искренним желанием защитить свою родину. О том, что многие подданные, не дожидаясь призыва, сами отправлялись к воинскому начальству, регулярно сообщали газеты. Хотя общей статистики добровольцев не велось, движение носило массовый характер. В соответствии с законодательством добровольчество в России существовало в двух формах: вольноопределяющиеся и охотники. В вольноопределяющиеся записывались те, кто, имея определенный образовательный ценз, подлежали призыву, но отправлялись служить, не дожидаясь жеребьевки. Охотниками шли те, кто не подлежали призыву или подлежали, но не проходили по уровню образования в вольноопределяющиеся. Как правило, среди вольноопределяющихся преобладали студенты. Несмотря на то, что те и другие считались добровольцами, между ними была определенная статусная разница: вольноопределяющиеся могли самостоятельно выбирать себе для службы род войск и через год получали право сдачи экзамена на чин прапорщика. Более высокий статус вольноопределяющегося подчеркивался нашитым вокруг погон трехцветным кантом, что выделяло его из всей массы рядовых солдат.

Однако если общество с восторгом относилось к добровольцам-вольноопределяющимся, а офицеры в частях обращались к ним на «вы» и избегали рукоприкладства, со стороны рядовых солдат отношение к ним было настороженное. Оказавшиеся не по своей воле на фронте крестьяне, вынужденно бросившие своих жен и детей, часто не понимали мотивов добровольцев, считая их карьеристами. Видя в вольноопределяющихся будущих офицеров, солдаты из беднейших слоев вели себя настороженно, избегая откровенных разговоров. Для адаптации в солдатском коллективе некоторые вольноопределяющиеся вынужденно снимали канты со своих погон, скрывая собственный статус от основной массы сослуживцев. Для производства в унтер-офицеры вольноопределяющиеся и прочие желающие после года службы должны были пройти обучение в учебных командах. Солдат учебных команд, впрочем, как и унтер-офицеров, также недолюбливали, считали карьеристами, называли «дядьками», которые в казармах избивают новобранцев[279].

Сестра милосердия Х. Д. Семина, работавшая на Кавказском фронте, отмечала психологические особенности добровольцев: некоторые из них после первых боев срывались, не выдерживая стрессовой ситуации, и просились домой, считая, что раз они добровольно пришли, то могут передумать и так же добровольно вернуться домой. Вероятно, Семина имела в виду охотников, которые изначально не подлежали призыву. Призванные на войну крестьяне в этом смысле отличались тем, что фаталистично относились к своей судьбе, не считая себя ее хозяевами и демонстрируя тем самым бо́льшую покорность. Конечно, были примеры и обратного, особого рвения, геройства, о чем регулярно сообщала пропаганда. Случались на почве чрезвычайного рвения и курьезы, приводившие к инверсиям статусов доброволец – дезертир. Так, например, в мае 1915 года «Саратовский листок» опубликовал заметку о незадачливом добровольце: отправившись по патриотическим мотивам на войну, он, просидев несколько месяцев в своей части в тылу, самовольно оставил ее и бежал на фронт, где был пойман в качестве дезертира и помещен под арест. Но подобные случаи были редкостью.

Патриотизм отдельных добровольцев в ряде случаев обнаруживает лишь рассудочные основания при явных проблемах с эмпатией. Желание бить немцев в них сочеталось с отсутствием сострадания к соотечественникам-беженцам или оставшимся без кормильцев солдаткам. Вот как И. Зырянов описывал своего знакомого студента юридического факультета, пошедшего вольноопределяющимся:

Патриот. Крепко и убежденно ругает немцев. Пламенно любит французов. Читает в оригинале Бодлера, Мюссе, Гюго. Считает себя западником, передовым человеком… Показывая пальцем на всхлипывающих у воинского присутствия баб, он с жаром заговорил: – Какое жалкое создание эта русская баба!.. Я вот смотрю на них из окна каждый день и думаю: не ошибка ли природы? Зачем, для чего они живут на свете? Ходят по городу и канючат вместе с ребятами. Кого это трогает? Плачущая баба «заслуживает не больше внимания, чем босой гусь»[280].

Как и в случае с благотворительностью, мотивы добровольчества были разные. В вольноопределяющиеся могли пойти из-за желания выбрать более безопасный или, наоборот, престижный род войск. Для кого-то армия представлялась социальным лифтом или возможностью существования за казенный счет. Случалось, что некоторые добровольцы, кому во время службы не удавалось подняться по карьерной лестнице, подделывали документы офицеров и по ним устраивались в городах, получая офицерское довольствие. Так, например, крестьянин Радомской губернии Александр Вядерный, отправившийся в армию охотником, после увольнения присвоил себе звание прапорщика, а заодно и титул князя. Весьма колоритную парочку заметил 1 марта 1915 года в Петрограде прапорщик 347-й пешей Новгородской дружины Холодковский. Он обратил внимание на неизвестного нижнего чина в какой-то странной форме с двумя Георгиевскими крестами и в сопровождении весьма подозрительной сестры милосердия. На требование офицера предъявить удостоверение на право ношения Георгиевских крестов нижний чин сказал, что он из комендантского управления, а когда офицер пригласил его следовать за ним в комендантское, сорвал с себя кресты и бросил в снег. Задержанный оказался добровольцем Гаврилом Матвеевым, а бывшая с ним «сестра милосердия» – женщиной легкого поведения. Проститутки в форме сестер милосердия ревностно охраняли свои территории. В декабре 1915 года в Москве на Тверской проститутка Козельская набросилась на женщину-доброволицу Белобородову, которая в шинели и с Георгиевской медалью прогуливалась вместе с вольноопределяющимся. Козельская, по всей видимости, приняла ее за конкурентку[281].

В этом отношении выгодно отличалось добровольчество студентов, в котором сильны были идеалистические основания, свойственные юности. Тридцатого сентября 1914 года вышло положение Совета министров, отменявшее студенческие отсрочки от призыва в армию, что было встречено студентами с энтузиазмом: 8 октября студенты Университета вместе с ректором пропели национальный гимн и «Спаси, Господи», после чего вышли из здания и с пением песен и национальными флагами в руках направились по Дворцовому мосту через Сенатскую площадь к Зимнему дворцу. К ним присоединились студенты Политехнического института, Лесного, курсистки петроградских женских курсов. На Дворцовой площади толпа студентов при пении «Спаси, Господи, люди твоя» «как один человек пала на колени»[282]. При этом некоторые студенты в своих письмах объясняли родным причины своего патриотического поведения. Так, петроградский студент рассказывал о прошедшей манифестации:

Говорилось много на тему «мы умрем», но когда кто-нибудь произносил слово «государь», – раздавались свистки и громкие голоса протеста. На тему «умрем» один студент произнес речь, в которой сказал, что «мы идем на войну, повинуясь силе, но будем умирать не за настоящую Россию, а за Россию будущую».

В 1914 году на фронте оказались примерно 8 % студентов от общего числа обучавшихся, включая тех, кто пошел вольноопределяющимися. По понятным причинам вольноопределяющихся было значительно меньше, чем тех, кто отправлялся на фронт по жеребьевке (в ряде университетов – менее 10 % от всех призванных студентов). При этом студентов-добровольцев по решению попечительского совета университета могли освободить от платы за учебу, и во все время службы им выплачивалась стипендия.

Часть студенчества, которой по жеребьевке не пришлось идти в армию, стремилась попасть на фронт по идейным соображениям: увлеченные социалистическими идеями, они желали быть поближе к народу, особенно к «человеку с ружьем», чтобы изучить настроения масс. Хотя отмена отсрочек была встречена российским студенчеством в целом с пониманием, она содержала в себе положение, которое провоцировало новый виток конфликта между студенчеством и властью: в то время как русских православных студентов, а также католиков, лютеран и мусульман принимали в военные училища, где они могли получить офицерский чин, студенты-евреи, даже православного вероисповедания, вынуждены были идти на фронт обычными рядовыми. Еврейский вопрос остро стоял среди образованной части российского общества, оставаясь принципиальным в его взаимоотношениях с властью.

Однако патриотический энтузиазм студентов продержался недолго, иссякнув к весне 1916 года. В Московском университете в марте 1916 года пришлось проводить жеребьевку для отправки на фронт лишенных отсрочек студентов, так как на весь вуз нашлись только 17 добровольцев. Тринадцатого апреля в Харькове произошла массовая манифестация студентов первого и второго курсов, призванных для отбывания воинской повинности. Толпа студентов двинулась по главным улицам города с пением «Рабочей Марсельезы» и плакатами «Долой полицию!», «Долой жандармов!», «Требуем для товарищей-евреев прав поступать прапорщиками в ряды армии!». Ненависть к полицейским и жандармам подкреплялась предоставлявшимся им освобождением от призыва, в результате чего к полиции относились не только как к «фараонам»-карателям, но и как к предателям-уклонистам. Конные городовые пытались нагайками разогнать студентов, но манифестации продолжались до позднего вечера. Перемены настроений касались всего общества. Осенью 1916 года некий поручик Новиков писал из действующей армии своей знакомой в Орловскую губернию:

Тяжелая картина русского разлада, краха власти больно отзывается на душе. Я не из «квасных» патриотов, многое меня не удовлетворяло ни раньше, ни теперь. Сам я от родины имел больше горького, чем сладкого. И все-таки я пошел добровольцем на войну. Теперь этот патриотизм, жизнь на пользу родины стали обманчивы. Чаще и чаще всего выходит так, что тебя заставляют по-рабски служить лицам, а не делу.

Особое место в истории Первой мировой войны занимает женское добровольчество. Формально женщины не могли воевать в русской армии, но по высочайшему соизволению делались исключения. Уже в первые месяцы войны некоторые женщины, распропагандированные патриотическими лозунгами, выступили с инициативой разрешить женщинам отправляться на фронт не только врачами, медсестрами и санитарками, но и солдатами. С инициативой создания отряда амазонок выступила слушательница Бестужевских курсов Петрограда С. П. Юрьева, которая через газеты обратилась с письмом-призывом:

В эпоху, которую мы переживаем, эпоху великой европейской войны, все стремятся принести на алтарь отечества свои силы, все стараются дать хоть что-нибудь своей родине. Мы, женщины, тоже не хотим оставаться праздными зрителями великих событий – многие из нас идут в ряды войск сестрами милосердия, чтобы облегчать, по мере сил своих, страдания раненых героев. Я тоже горю желанием быть полезной дорогой родине, но я не чувствую призвания быть сестрой милосердия – я хочу идти добровольцем в действующую армию и прошу богатых людей откликнуться на мой призыв и дать мне необходимые средства на исполнение моей заветной мечты – образование отряда амазонок, воинов-женщин… Я хочу пролить кровь за отечество, отдать свою жизнь родине![283]

Если Юрьевой не суждено было попасть на фронт в качестве амазонки, то мечты увлекавшейся авиацией княгини Е. М. Шаховской, как первоначально казалось, были готовы осуществиться. Княгиня была известна как первая в мире женщина, исполнившая петлю Нестерова, причем диплом летчицы она получила в немецкой летной школе, но с началом войны заразилась германофобией. В августе 1914 года она рассуждала в частном письме:

Пока он (тевтон. – В. А.) будет в Европе, снова и снова будет возникать война за войной. Нельзя ли отправить всех их в Африку. Пусть они цивилизуют там негритян, если только германская цивилизация окажется выше негритянской, в чем позволительно усомниться.

Шаховская подала ходатайство об отправке в действующую армию в качестве летчицы на высочайшее имя, и в декабре 1914 года она была определена в Ковенский авиационный отряд, где получила звание прапорщика. Однако вскоре по злой иронии судьбы Шаховскую обвинили в шпионаже в пользу Германии и приговорили к высшей мере наказания. Правда, личным распоряжением императора княгиня была помилована, тем не менее с авиацией ей пришлось расстаться.

Те женщины, которые не рассчитывали получить высочайшее разрешение, иногда переодевались в мужское платье и тайно проникали в действующую армию. Такие истории широко освещались российской прессой. В ряде случаев авторы публикаций явно увлекались полетом собственной фантазии. Так, «Русское слово» со ссылкой на «Киев» опубликовало заметку о доброволице Тычининой, которая получила отказ на сборном пункте и, срезав косу и переодевшись в солдатскую амуницию, уехала с вокзала вместе с запасными. Тычинина участвовала в боях у Островца, Опатово и Сандомира, получив якобы шесть пулеметных ран в грудь (sic!). И лишь после того, как она попала в лазарет «Утоли моя печали» в Москве, была раскрыта ее личность[284].

Мотивы у женщин, стремившихся на фронт, были разные. Если слушательниц высших женских курсов можно заподозрить в искреннем патриотизме, то в других случаях определяющим был личный интерес – желание вырваться из опостылевшей действительности. В качестве примера можно привести известный случай Марии Бочкаревой, ушедшей добровольцем на фронт осенью 1914 года. Война застала ее в Иркутской губернии, куда она отправилась в добровольную ссылку за своим гражданским мужем Яковом Буком. Однако тот стал пить, избивать жену, несколько раз чуть не убил, в результате у нее возникло желание бежать от него (как она бежала от официального мужа). Начало войны дало повод. Бочкарева вспоминала впоследствии:

Покинуть Яшу ради собственного блага казалось мне почти немыслимым. Но оставить его и пойти на фронт во имя бескорыстного самопожертвования – нечто совершенно иное. Идея отправиться на войну все сильнее и сильнее овладевала всем моим существом, не давая покоя[285].

Бочкаревой казалось, что начавшаяся война откроет для нее двери к новой жизни, в том числе поможет искупить некоторые грехи юности (соучастие в грабежах, прелюбодеяние и проституцию, покушения на убийство). У Марии «возникло неясное предчувствие того, что к жизни пробуждается новый мир, очистившийся от скверны, более счастливый и близкий к Богу». Очевидно, что эмансипированной столичной курсисткой Юрьевой и оказавшейся в сибирской ссылке крестьянкой Бочкаревой двигали разные мотивы. При этом общим оказывалось восприятие начавшейся войны как начала эпохи, открывавшей новые горизонты. Тем самым война способствовала распространению милленаристских ощущений, для одних связанных с чувством страха перед приближающимся концом, для других – с восторгом в предчувствии начала новой жизни. Эти ощущения получили более осознанное, идейное оформление чуть позже – в годы революции и Гражданской войны. Однако, говоря о женском добровольчестве, нужно учитывать, что в ряде случаев оно было вызвано проблемами в личной жизни, бытовой неустроенностью и порой являлось бегством, способом ухода от тяжелой жизненной ситуации.

Земгор и военно-промышленные комитеты в помощи фронту и тылу: от патриотической мобилизации к патриотической тревоге

В конце июля – в начале августа 1914 года по инициативе органов местного самоуправления (съезда уполномоченных губернских земств и московской городской думы) возникают две общественные организации, призванные помочь стране в военное время, – Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам (ВЗС) и Всероссийский союз городов помощи больным и раненым воинам (ВСГ). Оба они были основаны в Москве, что символически превращало ее в столицу общественной жизни и противопоставляло чиновничьему Петрограду.

Тем не менее ВЗС и ВСГ действовали в тесном контакте с правительством. Оба союза довольно быстро были легализованы высочайшим решением (хотя законодательно до конца так и не были оформлены), их члены вошли в состав Верховного совета по призрению семей лиц, призванных на войну, под председательством императрицы Александры Федоровны, а также в состав Красного Креста. Показательно, что, несмотря на всеобщее патриотическое воодушевление членов ВЗС и ВСГ, уже в августе 1914 года обнаружились признаки будущих политических конфликтов: члены курского земства, где доминировали соратники Н. Е. Маркова 2-го – черносотенца, радикального представителя национал-патриотических сил, – отказались вступать в ВЗС, во главе которого оказался близкий к кадетским либерально-патриотическим кругам князь Г. Е. Львов. Однако Николай II во время посещения Москвы принял Г. Е. Львова в Кремле и в ответ на заверения последнего в преданности передал благодарность и пожелание успеха всем деятелям ВЗС. Учредительный съезд ВСГ начался с заслушивания стоя текста верноподданнической телеграммы, которую намеревались отправить императору. Входившие в состав союзов представители оппозиционных партий временно отказались от политической борьбы и под лозунгами «Всё для фронта! Всё для победы!» сконцентрировались на решении насущных вопросов.

Первоначально деятельность союзов была ограничена помощью раненым воинам (хотя изначально в планы их создателей входил широкий круг вопросов, включавший борьбу с дороговизной, снабжение продовольствием, топливом, строительными материалами), но по мере затягивания войны и выявления сложностей в разрешении возникающих проблем государственными структурами компетенция союзов расширялась. Общественные организации начали формирование питательных пунктов, госпиталей, санитарных поездов, заготавливали белье и теплые вещи для фронта. Важно, что ВСГ и ВЗС действовали в тесном контакте с военными властями: в ряде случаев союзы выполняли прямые просьбы Генерального штаба и командующих армий по открытию полевых госпиталей на определенных участках прифронтовой полосы, созданию врачебно-питательных отрядов, поставках передвижных бань для солдат и пр. Большое внимание организации отводили подготовке медперсонала. С начала 1916 года ВСГ и ВЗС организовали в Москве при университете им. А. Л. Шанявского курсы общей и ортопедической хирургии. Бюрократизированный государственный аппарат был не способен своевременно решить многие из насущных вопросов, ставившихся затяжным характером войны, с которыми справлялись ВСГ и ВЗС. При этом, несмотря на частные пожертвования, основное финансирование деятельности союзов шло из государственного казначейства.

Несмотря на успехи деятельности союза, правительство ограничивало их компетенцию, игнорируя ряд исходящих предложений по мобилизации промышленности, созданию более эффективной системы здравоохранения. Активная работа союзов повышала не только их общественную роль, но и со временем наделяла определенным политическим потенциалом; ходили разговоры о том, что союзы могут сформировать свое правительство. Министр внутренних дел Н. А. Маклаков выступал за ликвидацию союзов, так как считал их государством в государстве. Ставка Верховного главнокомандующего, наоборот, защищала союзы, видя реальные плоды их работы. Весной – летом 1915 года после начавшегося отступления русской армии, раздутой военными властями шпиономании (самым громким процессом которой стадо дело полковника С. Н. Мясоедова), увольнения военного министра В. А. Сухомлинова в обществе растет патриотическая тревога. Результатом стала дальнейшая консолидация общественно-патриотических сил страны, однако теперь направленная на получение определенных прерогатив от власти. В июле 1915 года ВЗС и ВСГ, решив централизовать свою работу по помощи фронту, сформировали Главный по снабжению армии комитет Всероссийских земского и городского союзов (Земгор). В июле 1915 года во время проходившего IX съезда промышленности и торговли родилась идея создания военно-промышленных комитетов (ВПК), главной задачей которых объявлялась ликвидация снарядного голода армии. Председателем Центрального военно-промышленного комитета стал А. И. Гучков. Помимо решения задач по обеспечению выполнения оборонных заказов, ВПК, как и Земгор, оказались вовлечены и в политические процессы: их лидеры участвовали в создании думского Прогрессивного блока, отстаивали идею формирования «правительства доверия», то есть требовали расширения политического участия выборных представителей российского общества. Отчасти признавая, что требования общественников соответствовали требованиям времени, власти включили их представителей в созданное в августе 1915 года под председательством военного министра Особое совещание по обороне – высший надзорный орган за деятельностью всех оборонных предприятий, обеспечивавший содействие созданию новых и переустройству существовавших оборонных заводов, контролировавший распределение и выполнение военных заказов.

Особое совещание и Совет министров настаивали на объединении общественных организаций, действующих на фронте, с целью облегчения контроля за ними, однако Ставка выступала против, понимая, что подобная бюрократизация деятельности лишит общественные организации определенной гибкости и снизит их эффективность. Благодаря работе ВПК к весне 1916 года удалось преодолеть «снарядный голод» и обеспечить проведение наступательной операции Юго-Западного фронта – Брусиловского прорыва.

Тем не менее параллельно деятельности Земгора и ВПК со стороны правых не умолкала критика, в которой, помимо политических обвинений (нелояльности их лидеров самодержавной власти), предъявлялись претензии в расхищении выделенных из казначейства средств и коррумпированности организаций, которые, зачисляя подлежащих призыву молодых людей в штат, позволяют им уклоняться от воинского долга. «Антикоррупционная кампания» против финансировавшихся из казначейства общественных организаций началась в качестве борьбы с их финансовой независимостью. При этом многие лидеры союзов действительно считали, что во время войны нужно заниматься делом, а не писать отчеты, игнорируя поступавшие запросы на оформление отчетов. Тем не менее сами организации осуществляли внутренний контроль за расходованием средств, их собственные расследования показывали, что речь, как правило, шла не о хищениях и коррупции, а о нецелевом расходовании средств, когда деньги, отпущенные на одни цели, шли на другие. Однако в условиях военной ситуации, когда времени для бюрократической отчетности не было, подобные «нецелевые расходы» оказывались вынужденными и оправданными экстремальной ситуацией. Объективные показатели, как, собственно, и отзывы военных властей, показывают важную роль общественных организаций в деле помощи фронту. Например, общественные и частные госпитали составляли во время войны 91 % от всех госпиталей в стране, из них ВСГ и ВСЗ содержали 64,4 %[286]. Один лишь ВСГ расселил и устроил во внутренних губерниях России более 30 % от общего числа беженцев. ВСГ, ВЗС и ВПК взаимодействовали с научно-техническими обществами, крупнейшими университетами, лабораториями, открывали собственные технические и изобретательские отделы, проводили химические опыты «в целях военного характера». В мастерских московского ВПК был налажен серийный выпуск противогазов. Помимо этого, общественные организации осуществляли издательско-просветительскую деятельность, выпуская брошюры и памятки, например, по гигиене в окопах.

В начале сентября в России разразился очередной политический кризис, вызванный прерыванием сессии Государственной думы; 7–9 сентября 1915 года в Москве прошли съезды Всероссийского союза земств и Всероссийского союза городов, на которых главным вопросом значились задачи политического момента. Некоторые члены правительства считали, что Николай II должен дать аудиенцию представителям съездов, но царь в телеграмме Горемыкину назвал тех «самозванцами». По мере усиления влияния общественных организаций власть испытывала к ним все большее недоверие. Совет министров в сентябре 1915 года склонен был демонизировать общественные организации, в частности, на заседаниях министры Щербатов, Сазонов и Кривошеин воспроизводили слухи (и частично верили в них), что Земский союз создает свою собственную армию с 300 бронированными автомобилями. В военно-промышленных комитетах создавались рабочие группы, задача которых состояла в разрешении всех возникающих между рабочими и заводской администрацией конфликтов с целью недопущения стачек в военное время. Однако МВД считало, что через рабочие группы ВПК занимаются революционной агитацией на военных предприятиях, указывая в качестве аргумента то, что в состав многих рабочих групп вошли рабочие-меньшевики. Власть и общественность оказывались в плену искаженных слухами взаимных образов.

Отношения власти и общественных организаций ухудшались по мере усиливавшегося в стране политического кризиса и революционизации социума. Осенью – зимой 1916 года ВЗС и ВСГ уже не стесняясь делали политические заявления, поддержав антиправительственные речи депутатов Государственной думы. Так, Московское охранное отделение сообщало о разогнанном полицией 9 декабря 1916 года собрании уполномоченных губернских земств, которое успело единогласно принять политическую резолюцию. В ее тексте содержались не менее резкие высказывания о правительстве, чем звучали в Государственной думе:

С небывалым одушевлением произнесла Россия свой приговор над теми людьми, которые плотным кольцом сомкнули верховную власть, внесли яд растления в недра народной совести и неустанно продолжают своей работой подтачивать корни нашей государственной крепости и мощи. Весь народ окончательно осудил всю систему управления, которая остается неизменной, несмотря на постоянную смену лиц, при которой возможно лишь правительство бессильное и бездарное, лишенное всякого единства, поглощенное заботами о своем самосохранении и окруженное всеобщим полным недоверием. Государственная Дума и Государственный Совет, земства, города, сословия объединились в чувстве великой тревоги за Россию, историческая власть которой стала у края бездны… Правительство, ставшее орудием в руках темных сил, ведет Россию по пути гибели и колеблет царский трон. Должно быть создано правительство достойное великого народа… Пусть Государственная Дума в начатой ею решительной борьбе, памятуя о своей великой ответственности, оправдает те ожидания, с которыми к ней обращается вся страна.

Съезд Союза городов, состоявшийся в тот же день, принял схожую резолюцию:

Государственная Дума раздвинула завесу, скрывавшую от глаз страны постыдные тайны, которые охраняются режимом, губящим и позорящим Россию… Выход из настоящего положения, ведущего Россию к несомненной катастрофе, один – реорганизация власти, создание ответственного министерства. Государственная Дума должна с неослабевающей энергией и силой довести до конца борьбу с постыдным режимом. В этой борьбе вся Россия с нею.

Несмотря на то что ВСГ и ВЗС изначально отказались от какой бы то ни было политической борьбы ради задач государственной обороны и помощи раненым воинам, сталкиваясь с недоверием со стороны власти и препятствиями в работе, в условиях ухудшающейся социально-политической ситуации в стране, эти общественные организации вынужденно политизировались и начинали критиковать правительство. Эмоциональный дрейф патриотических настроений общественных союзов 1914–1917 годов прошел путь от патриотической эйфории через патриотическую тревогу к патриотической революционности.

Государственная Дума как символ перемен

Созданная первой революцией Государственная дума, в составе которой были оппозиционные партии, включая и революционные, даже для тех, кто не считал ее парламентом, являлась символом гражданского общества, несовместимого с самодержавием. Мыслящий себя «хозяином земли русской» Николай II видел в ней свое поражение, вынужденную уступку революционерам. Двенадцатого июля, накануне начала Великой войны, царь на заседании Совета министров предложил лишить Государственную думу законодательного статуса, сделав ее законосовещательным органом, но министры сумели отговорить императора от этой затеи, предвидя общественное возмущение.

Двадцатого июля, в день объявления войны Германии, Николай II подписал указ о возобновлении занятий Государственной думы. Учитывая, что в царском манифесте были слова «да будут забыты внутренние распри, да укрепится еще теснее единение царя с его народом», общество расценило решение в столь ответственный час созвать Думу как знак примирения, за которым должны последовать шаги, направленные как минимум на усиление роли представительного законодательного органа власти в стране (а в идеале – подтверждение ее парламентского статуса, объявление политической амнистии и проч.). М. Палеолог замечал, что созыв Думы 26 июля 1914 года, «который показался бы вполне естественным и необходимым в какой угодно другой стране, был истолкован здесь как обнаружение „конституционализма“. В либеральных кругах за это благодарны, особенно императору»[287]. Накануне открытия сессии появился слух, что «Москва намерена просить настоящей конституции, и тогда она обещает положить все средства и силы для выигрыша начатой войны»[288].

День 26 июля действительно давал общественности надежды на то, что на фоне грозных событий, желая укрепить свой союз с обществом и разрешить назревшие противоречия, власть пойдет на определенные уступки. Символическим жестом стало рукопожатие недавних ярых противников – лидера правых В. М. Пуришкевича и лидера либералов П. Н. Милюкова. Черносотенная «Земщина» посвятила этому жесту заметку под заголовком «Между членами Гос. Думы забыта рознь», добавив, что Милюков также пожал руку и черносотенцу-радикалу Н. Е. Маркову 2-му. Возникала надежда, что начавшаяся Вторая Отечественная война закончит «войну патриотизмов» и приведет к патриотической консолидации общества и власти.

При этом сам император в Думу не поехал, но утром пригласил во дворец председателей Государственного совета и Государственной думы. Характерно, что, приветствуя их, Николай II говорил не о единении власти и общества, а о национальном единении славянства – очевидно, панславистские имперские планы царя были для него важнее внутреннего сплочения. В Государственной думе перед депутатами выступали члены правительства. Премьер-министр И. Л. Горемыкин давал повод предположить, что заседания в Таврическом дворце будут проходить чаще и степень участия Думы в государственных делах возрастет:

Законодательные учреждения должны знать, что и впредь они будут досрочно созываемы, если по чрезвычайным обстоятельствам это будет признано необходимым. На вашу долю, господа, выпала великая и ответственная задача быть выразителями народных дум и народного чувства[289].

Депутаты, очевидно, были польщены речами министров правительства. О полном доверии к Думе говорил министр иностранных дел Сазонов.

Соответственно, и народные избранники в порыве патриотических чувств выражали доверие правительству.

Все понимали, что борьба с правительством должна быть приостановлена на время войны и должна смениться полным ему содействием со стороны общественности. Несмотря на отрицательное отношение к власти, мы надеялись, что и она в этих трудных обстоятельствах будет искать опоры и содействия в обществе и народе, —

вспоминал первые месяцы войны князь В. А. Оболенский[290]. Вместе с тем некоторым рефреном звучали и прошлые критические замечания, хотя они и были заметно приглушены новой патриотической риторикой. Первым 26 июля 1914 года выступал А. Ф. Керенский, который от имени фракции трудовиков выразил уверенность, что «великая стихия российской демократии вместе со всеми другими силами дадут решительный отпор нападающему врагу», хотя при этом вставил в свои слова туманную фразу об освобождении в итоге страны «от страшных внутренних пут». Керенский выразил и претензию, что «власть наша даже в этот страшный час не хочет забыть внутренней распри: не дает она амнистии боровшимся за свободу и счастье страны, не хочет примириться с нерусскими народностями»[291]. Вслед за Керенским от лица социал-демократов В. И. Хаустов также обвинил правительства всех воюющих стран в развязывании войны, но при этом выразил уверенность, что «пролетариат, постоянный защитник свободы и интересов народа, во всякий момент будет защищать культурные блага народа от всяких посягательств»[292]. П. Н. Милюков солидаризировался с двумя первыми ораторами, заявив, что «никакие внешние обстоятельства не могут изменить» позиции партии, но выразил уверенность, что «каково бы ни было наше отношение к внутренней политике правительства, наш первый долг – сохранить нашу страну единой и неделимой… Отложим же внутренние споры, не дадим врагу ни малейшего повода надеяться на разделяющие нас разногласия»[293]. Тем самым даже оппозиционно настроенные депутаты озвучили готовность на время забыть о своих претензиях и таким образом выдали правительству и верховной власти кредит доверия. Однако власть распорядилась им весьма своеобразно. Вопреки обещаниям постоянного сотрудничества на практике оказалось, что Дума была не «досрочно созываема», а «досрочно распускаема», что провоцировало внутренние распри и не позволяло ей выполнять свою миссию.

Заседание Думы 26 июля было однодневным, на нем были рассмотрены и приняты предложенные Министерством финансов законопроекты о мерах денежного обращения и усиления казны в военное время, после чего Дума опять отправилась на каникулы. Но надежды общества на либерализацию правительственного курса не исчезли. В августе распространились слухи, перепечатанные газетами, что вскоре будет опубликован указ, касающийся целого ряда льгот в правовом положении инородцев в России. Со ссылкой на главноуправляющего землеустройством А. В. Кривошеина сообщалось, что «этот указ будет представлять собой нечто схожее с манифестом 17-го октября»[294].

Постепенно общественность осознавала, что царский призыв к единению власти и общества мыслился не на основе компромисса, взаимных уступок, а исключительно под знаменами верноподданнического национально-консервативного патриотизма. В кругах столичной интеллигенции появились идеи подтолкнуть императора к правильному решению, составив на его имя всеподданнейший адрес. Начальник Московского охранного отделения А. П. Мартынов передавал, что в адресе будет указано на безотлагательную необходимость созыва Государственной думы и привлечение общественности к обсуждению важных вопросов, на пагубность реакционной политики. Обсуждалось, что адрес будет передан императору либо лично председателем Думы М. В. Родзянко, либо объединенной делегацией представителей Всероссийского земского союза и Всероссийского союза городов. Однако эта идея реализована не была. Общество продолжало надеяться, что сама верховная власть проявит в этом вопросе инициативу, тем более что в ноябре появились слухи о намерении царя опубликовать 6 декабря «особый высочайший акт, в котором выражена будет благодарность народу за патриотические воодушевления и жертвы и вместе с тем будут даны некоторые обещания или даже конкретные указания о новом курсе внутренней политики».

Пока депутаты ждали от царя очередной милости, власти продолжили политику репрессий. В августе находившийся за границей публицист и издатель В. Л. Бурцев, получивший известность благодаря разоблачениям тайных агентов-провокаторов Департамента полиции (Е. Ф. Азефа, Р. В. Малиновского и др.), объявил о поддержке российского правительства в войне с Германией и о намерении вернуться в Россию. Однако, поддавшись патриотическим эмоциям и неверно оценив готовность властей «забыть прежние обиды», он сильно переоценил свою безопасность, в результате чего в сентябре при переходе границы был арестован, а в январе 1915 года приговорен к ссылке (но был амнистирован по ходатайству французского правительства и включился в патриотически-публицистическую работу). Второго ноября в Озерках были арестованы, несмотря на депутатскую неприкосновенность, пять представителей большевистской фракции в Государственной думе, высказавшиеся против войны и выдвинувшие лозунг превращения империалистической войны в гражданскую.

Нарушение принципа неприкосновенности депутатов воспринималось актом агрессии власти в отношении Думы, поэтому в определенных кругах общества с тревогой ожидали последствий этого конфликта. Издатель и редактор журнала «Новый экономист» П. П. Мигулин 12 декабря 1914 года так описывал общественные настроения:

Положение теперь таковое: Государственную думу очень боятся. Хотели бы ее созвать самое большее на три дня, а еще лучше на один день. Есть серьезное течение отложить созыв даже до февраля. Боятся запросов, обструкции со стороны социал-демократов.

Власти опасались ответных шагов депутатов, однако даже кадеты предпочитали не обострять отношений с правительством. В январе 1915 года, накануне открытия третьей сессии Государственной думы, кадеты на совещании членов центрального и петроградского комитетов партии в Петрограде обсуждали целесообразность оппозиционных выступлений от имени партии в Думе и, в частности, постановки вопроса о неприкосновенности депутатов в связи с арестом пятерых социал-демократов и В. Л. Бурцева. Однако было решено «ни в коем случае не делать от имени партии оппозиционных выступлений, так как это, по общему мнению, произвело бы в широких кругах неблагоприятное впечатление и скомпрометировало бы партию»[295]. При этом отмечалось, что запросы на эти темы могут быть предъявлены трудовиками, и кадеты тогда должны будут к ним присоединиться.

Третья сессия Думы открылась 27 января 1915 года и, приняв государственный бюджет, закрылась спустя два дня. Полноценные заседания начались только на четвертой сессии, начавшейся 19 июля и распущенной императором 3 сентября. Несмотря на уже подпорченные ожидания единения власти и общества городские слои надеялись, что открытие Думы вдохнет новую жизнь в дело внутренней и внешней обороны. Наивные ожидания граждан выразил художник Ре-Ми в карикатуре «Палка о двух концах», на которой М. В. Родзянко раздал П. Н. Милюкову, Н. С. Чхеидзе, Н. Е. Маркову 2-му прутики с партийными флагами, после чего, сложив все прутики вместе, прогнал подошедшего к Таврическому дворцу немца.

На период четвертой сессии пришлось наиболее резонансное и непосредственно связанное с Думой событие: создание Прогрессивного блока. Четвертая сессия интересна сближением Государственной думы и правительства. С началом войны Совет министров оказывается в двойственном положении: с одной стороны, он принимает множество постановлений в перерывах между думскими сессиями, с другой – эти постановления касаются мелких вопросов, «законодательной вермишели», так как реальная власть смещается в Царское Село и Ставку. В результате в мае 1915 года главноуправляющий землеустройством и земледелием А. В. Кривошеин предлагает обновить состав правительства, включив в него пользующихся доверием общественности депутатов. В августе 1915 года с этой идеей выступили депутаты Прогрессивного блока, предложившие создать «кабинет доверия» (при этом рассматривалась и более радикальная инициатива создания ответственного перед Думой правительства).

Часть министров поддержала идею «кабинета доверия». Например, министр внутренних дел князь Н. Б. Щербатов был готов идти на диалог с представительным учреждением, но лишь для того, чтобы «снять с одного правительства всю ответственность… и разделить ее с Государственною Думою»[296]. 27 августа 1915 года государственный контролер П. А. Харитонов провел частную встречу министров с представителями Прогрессивного блока, на которой обсуждалась программа депутатов относительно правительства. Министры отметили, что блок не настроен революционно и готов к компромиссам, хотя и признали наличие взаимного недоверия. По итогам встречи некоторые министры – Харитонов, Кривошеин, Сазонов, Игнатьев – не отказываясь от решения скорейшей отправки Думы на каникулы, заявили на заседании Совета министров о готовности поддержать идею формирования нового правительства «общественного доверия», при условии, что инициатива будет исходить от императора. Однако последнее было маловероятным, поэтому общие настроения оставались пессимистичными. В Петрограде распространялись слухи о грядущем роспуске Думы, и бастовавшие рабочие требовали объявления о неприкосновенности парламента.

Третьего сентября 1915 года Николай II прерывает сессию Государственной думы, а затем из правительства выводятся министры, делавшие ставку на союз с общественностью. Надежды на преодоление политического кризиса и объединение власти и общества в очередной раз оказались иллюзорными. В обществе известия об отправке депутатов на каникулы были встречены болезненно. Московские обыватели в частных письмах отмечали, что роспуск Думы вызвал «угнетенные и подавленные настроения». «Ко всем мерзостям присоединилась еще одна – это роспуск Государственной Думы. Есть афоризм: „когда господь захочет наказать, так отнимет разум“. Ведь это какая-то свистопляска на вулкане. Этому негодяю Горемыкину, наверно, это так не пройдет», – писал офицер из Петрограда 7 сентября 1915 года. О том же рассуждали в Тифлисе, дополняя общую картину слухами о готовящихся верхами провокациях с целью заключения сепаратного мира:

Смена командования армиями, роспуск Государственной думы – признаки весьма зловещие, особенно последнее событие. Для того, чтобы распустить Гос. Думу в такое время, нужно абсолютное отсутствие ума, любви к родине.

Роспуск Думы мыслился как антипатриотический акт, противоположный заявлениям царского манифеста от 20 июля 1914 года, и это укрепляло общество в уверенности о существовании «темных сил», предателей во властных кругах или даже самой императорской семье.

Реакционная пресса, наоборот, не скрывала своего торжества. На протяжении июля – августа «Земщина», используя антисемитскую риторику, нападала на Прогрессивный блок, обвиняя его в том, что он пользуется трудным внутренним положением ради собственных корыстных интересов. После прерывания сессии Думы член «Русского собрания» и «Союза русского народа» С. К. Глинка-Янчевский опубликовал статью «Неотложные меры», в которой выразил характерное для реакционных кругов «понимание» разногласий «государственников» («русских людей») и «общественников» («жидов») по проекту «правительства общественного доверия»:

Так русские люди и жиды признают, что война требует сильной власти, пользующейся доверием. Но русские люди желают, чтобы сильной была власть, оставленная Царем, т. е. та власть, которой Он доверяет. Жиды-же признают, что только та власть может быть сильной, которая ими будет поставлена и которой они доверяют… Напомню тот исторический факт, что все государственные перевороты совершались при безволии правительства и при содействии свихнувшихся царедворцев (намек на «группу Кривошеина». – В. А.)[297].

В январе 1916 года министры (Хвостов, Трепов, Барк) признавали, что внутриполитическая ситуация ухудшилась и необходимо идти на более тесный контакт с Думой. Причем в случае готовности Думы к компромиссам допускался созыв бессрочной сессии[298]. Однако в итоге сессию решили все же ограничить. В глазах широких слоев авторитет Думы рос обратно пропорционально падению престижа высшей власти. В сентябре – октябре 1916 года в столице усиливается рабочее движение, растет недовольство населения продовольственной ситуацией. Начальник Петроградского губернского жандармского управления в октябре 1916 года, незадолго до открытия той сессии Государственной думы, которая была прозвана «штурмовым сигналом революции», признавал, что «грозный кризис уже назрел и неизбежно должен разрешиться в ту или иную сторону», проводил параллели с 1905 годом[299]. Таким образом, революционные настроения сложились в широких слоях общества в межсессионный период, Дума не имела прямого отношения к революционизации общества, созревавшей в условиях распространявшейся хозяйственной разрухи, на фоне «министерской чехарды», однако, справедливо считая себя выразителем народных дум, нижняя палата российского парламента считала своим долгом озвучивать царившие в массах настроения. Это было особенно важно, если учесть цензурную политику властей, при которой периодическая печать лишалась возможности критиковать власть. В результате депутаты брали на себя функции средств массовой информации, и общество жадно следило по газетам за речами, произносимыми в стенах Таврического дворца. При этом большинство депутатов, за исключением представителей социалистических фракций, негативно относились к перспективе революции.

В сентябре – октябре 1916 года в донесениях, сводках Петроградского и Московского охранных отделений отмечались ожидания кадетов, которые предполагали, что в условиях надвигающейся революции власти будут вынуждены ради собственного спасения пойти на союз с Думой. Оппозиционная риторика кадетов не означала, что они жаждут революции, наоборот, в некотором роде это было предостережение, адресованное властям в надежде на более тесное сотрудничество. Не случайно Палеолог сказал, что Милюков – не оппозиция его величеству, а оппозиция его величества. Вместе с тем в Петроградском жандармском управлении отмечалось, что среди кадетов есть и пессимисты, выражавшие «сомнения в том, чтобы правительство могло согласиться на кадетских министров и полную ломку давнишнего направления внутренней политики» и критиковавших своих товарищей за то, что «кадеты надеются на свои силы и на свое влияние в стране более, чем следует». При этом Шингарев, Александров и другие полагали, что до «революции осталось всего лишь несколько месяцев, если только таковая не вспыхнет стихийным порядком гораздо раньше». Многие современники утратили надежды на достижение компромисса между Думой и правительством. Депутат от Томской губернии кадет А. А. Дутов писал домой в октябре 1916 года:

Трудно сейчас сказать, что нас ожидает. Дума с правительством, которое сейчас у власти, работать не может. Поэтому она или добьется смены многих министров, или же ее распустят. Во всяком случае, время сейчас тревожное и что-то будет впереди – мы не знаем – но, должно быть, что-то серьезное.

Открывшаяся 1 ноября 1916 года пятая сессия в целом оправдала тревожные ожидания современников – речи депутатов звучали резче обычного, и кадеты, призывавшие в начале 1915 года не делать оппозиционных заявлений от лица партии, теперь оказались чуть ли не главными возмутителями спокойствия. Речь П. Н. Милюкова оказалась наиболее резонансной, вызвавшей в обществе различные толки и подделки в течение того времени, что власти опасались ее публиковать. Милюков в своем выступлении признавался, что обвинения, которые он вслед за иностранной и русской прессой повторил в адрес Штюрмера и Ко, основаны не на подтвержденных объективных фактах, а на «инстинктивном голосе всей страны и ее субъективной уверенности». В этом заключался пропагандистский замысел – открыто перейти на язык уличных эмоций, впустить «улицу» в стены Таврического дворца и тем самым подчеркнуть единство Думы и определенных слоев общества, показав властям, что далее игнорировать общественное мнение нельзя. При этом важно подчеркнуть, что приводившиеся Милюковым слухи об измене в верхах не передавали и десятой доли того, о чем говорили в стране; по сравнению с народным пространством политических слухов выступление Милюкова было довольно «беззубым», но не типичным для стен Таврического дворца. Пока выступление лидера кадетов не было опубликовано, помимо нападок на Штюрмера и правительство в целом слухи приписывали ему оскорбительные выпады в адрес императрицы. Повторявшийся рефреном вопрос: «Что это, глупость или измена?», распространенный в обывательской среде в предшествующий период, зазвучал с новой силой, будучи поставленным с думской кафедры.

Второго ноября газеты вышли с белыми полосами вместо обзоров первого дня заседания Думы. Колонка «Вечернего времени» «В Таврическом дворце» была заполнена лишь на треть, причем содержала располагающую к домысливанию фразу «выступления А. Ф. Керенского и П. Н. Милюкова сделали думский день ярким и значительным», после чего следовала очередная белая полоса. На следующий день белых полос стало еще больше. Третьего ноября М. Палеолог записал в дневнике:

Позавчера цензура запретила прессе публиковать или комментировать нападки Милюкова на Штюрмера. Но текст речи Милюкова пересказывался в общественных кругах, и эффект от речи оказался еще большим, поскольку каждый вносил свою лепту в преувеличении фразеологии выступления Милюкова и в добавлении к нему собственных разоблачений.

29 ноября власти все-таки позволили опубликовать оригинальный текст речи, и среди современников она вызвала некоторое разочарование своей относительной «невинностью»: «Сегодня в „Русском слове“ напечатана речь Милюкова… При всей резкости речи Милюкова нельзя, однако, найти в ней (она все-таки с пропусками) такого места, где он мог бы упоминать об императрице – о чем кричат все», – писал Л. А. Тихомиров. Слушательница московских женских курсов писала в Читу 11 ноября 1916 года:

Мне удалось прочесть речи Милюкова, Шульгина и Керенского. Право, я не нашла в них ничего такого, что давало бы повод их не выпускать. Там говорилась лишь та правда, что мы, смертные, не редко высказывали в четырех стенах.

Сложно переоценить общественное значение открытия пятой сессии. В докладе Петроградского охранного отделения говорилось, что

Дума в своем нынешнем составе еще недавно считалась левой прессой и демократическими кругами «черносотенной», «буржуазной», «собранием прихвостней Горемыкина» и пр. Заседание 1 ноября 1916 г. заставило широкие массы более доверчиво отнестись к Думе, в которой вдруг сразу увидели «лучших избранников народа», «представителей Всея Руси» и пр.

В тех кругах российского общества, где обсуждались стратегии преодоления внутреннего кризиса путем политического устранения императора, Думе должна была принадлежать значимая символическая роль. Так, 23 декабря 1916 года на обеде у крупного промышленника Богданова, на котором присутствовали члены императорской фамилии, князь Гавриил Константинович, член Государственного совета Озеров и промышленник Путилов говорили, что

единственное средство спасти царствующую династию и монархический режим – это собрать всех членов императорской фамилии, лидеров партий Государственного совета и Думы, а также представителей дворянства и армии и торжественно объявить императора ослабевшим, не справляющимся со своей задачей, неспособным дольше царствовать и возвестить воцарение наследника под регентством одного из великих князей.

Тот вечер закончился тостом «за царя, умного, сознающего свой долг и достойного своего народа»[300]. Дума как представительное учреждение, некий аналог Земского собора, должна была легитимировать государственный переворот в воображении разочарованных в верховной власти современников.

При этом сами депутаты опасались революции не меньше, чем министры. Как правило, революционный фактор использовали в качестве предлога давления на власть, но для представителей Прогрессивного большинства Думы революция представлялась нежелательной крайней мерой. В этом отношении показательно выступление лидера кадетов П. Н. Милюкова на конференции партии, проходившей в Петрограде 22–24 октября 1916 года. Он предостерегал соратников от того, чтобы не заиграться в революцию:

Нравственный кредит правительства равен нулю; в последний момент, охваченное ужасом, оно, конечно, ухватится за нас, и тогда нашей задачей будет не добивать правительство, что значило бы поддерживать анархию, а влить в него совершенно новое содержание, т. е. прочно обосновать правовой конституционный строй. Вот почему в борьбе с правительством, несмотря на все, необходимо чувство меры.

Следует заметить, что на этом этапе ни Государственная дума, ни общественные организации не требовали ограничения монархии – речь шла о контроле над правительством ради спасения «исторической власти», о создании «ответственного министерства». Произошедшее немногим позднее свержение монархии, таким образом, стало следствием ошибочных действий власти, отказавшейся идти на уступки в условиях ею же спровоцированного кризиса тогда, когда еще сохранялась вероятность избежать революции.

Динамика общественных настроений: от патриотической тревоги к революционным страхам

За июль 1914-го – февраль 1917 года можно выделить несколько хронологических отрезков, когда заметно менялись массовые настроения городских обывателей: период мобилизации и первых боев в Галиции и Восточной Пруссии (июль – сентябрь 1914 года), во время которого в прессе доминировали оптимистические слухи о военных победах русской армии, надежды на скорую победу (при сохранении тем не менее значимой доли пессимистических слухов, вытекавших из неприятия войны народом); октябрь 1914-го – лето 1915 года – период распространения пессимистических настроений, массовой шпиономании, осознание затяжного характера войны; осень 1915-го – весна 1916 года – время усиления предчувствий внутриполитической катастрофы; лето 1916 года – короткий промежуток надежд, связанных с Брусиловским наступлением; осень 1916-го – зима 1917 года – предчувствие надвигающейся революции. В целом вектор массовых настроений был обращен в сторону постепенной иррационализации. Вместе с тем на каждом отрезке обнаруживается целый букет иногда взаимоисключающих эмоций и представлений, динамику массовых настроений нельзя описать однолинейной кривой, хотя на каждом из этапов можно выделить доминирующую эмоцию, настроение. При этом значимым рубежом в динамике политических настроений общества стало лето 1915 года.

К тому времени в российском обществе произошел своеобразный кризис перепроизводства патриотически-пропагандистских литературных и визуальных образов. Так, хотя в 1914–1916 годах в России росло производство игровых развлекательных кинофильмов, количество военно-патриотических лент существенно снизилось. Если в августе – декабре 1914 года было произведено 43 патриотических фильма, то за весь 1915 год – 17, а в 1916 году – 6. То же характерно и для театральных пьес: в 1914 году к патриотическому жанру относится 16 %, а в 1915 году их число снижается до 6 %. Еще показательнее динамика выпуска патриотического лубка, более 90 % которого приходится на 1914 год. Кроме того, назревание внутреннего социально-политического кризиса выражается в том, что в визуальной пропаганде на смену внешнему врагу начинает приходить враг внутренний, которого обнаруживают и среди представителей власти. Например, в 1915 году в журнальных карикатурах доля внешнего врага составляла 48,8 %, а в 1916 году она снизилась до 22,5 %. Сдвиг настроений пришелся на лето 1915 года, что связано с образованием Прогрессивного блока и требованием создания «кабинета доверия», принятием Николаем II обязанностей Верховного главнокомандующего, последующим роспуском Думы.

Эмоции патриотической тревоги выразил депутат – кадет и брат экс-министра внутренних дел В. А. Маклаков в статье «Трагическое положение», опубликованной в «Русских ведомостях», в которой он сравнил Россию с машиной, ведомой в пропасть неумелым шофером: «Вы несетесь на автомобиле по крутой и узкой дороге, один неверный шаг, – и вы безвозвратно погибли. В автомобиле – близкие люди, родная мать ваша. И вдруг вы видите, что ваш шофер править не может; потому ли, что он вообще не владеет машиной на спусках, или он устал и уже не понимает, что делает, но он ведет к гибели и вас, и себя, и если продолжать ехать, как он, перед вами – неизбежная гибель». Маклаков поднимал вопрос, стоит ли вырывать руль у этого шофера, рискуя сорваться в пропасть, или необходимо дождаться момента, когда автомобиль минует опасный участок дороги. И хотя Маклаков предлагал второе решение, сама постановка вопроса, общий тон статьи выглядели почти революционно. В зависимости от настроений и степени собственной оппозиционности читатели в образе «безумного шофера» узнавали премьер-министра И. Л. Горемыкина или даже самого Николая II.

Созданный Маклаковым образ запомнился соотечественникам. В частности, к нему спустя более года вернулся коллега Маклакова по Государственной думе, депутат от Терской области М. А. Караулов. Третьего ноября 1916 года он слегка перефразировал Маклакова, вспомнив «аргумент о преступном шофере, управляющем мотором, где сидит наша родина-мать, направляющем его в пропасть». Примечательно, что в карауловской редакции образ автомобиля обретает несколько иное значение: если у Маклакова это государство, управляемое неумелым правительством, ведущим к гибели подданных империи, то у Караулова пассажиром выступает сама Россия, а автомобиль, в котором она находится, оказывается неким злым роком.

Образ, созданный Маклаковым, оказался настолько ярким, что был визуализирован в иллюстрированных изданиях. Вскоре после выхода упомянутой статьи в журнале «Будильник» появляется карикатура под названием «Сумасшедший шофер», изображавшая несущийся по узкой горной дороге прямиком в пропасть черный автомобиль, в котором помимо шофера находится царица. В августе 1917 года художник одесского журнала «Театр» повторил эту композицию, причем на автомобиле теперь красовалась надпись «Россия», а в роли шофера был изображен А. Ф. Керенский. В третий раз эта композиция возникла в журнале «Барабан» в октябре 1917 года – на передних сиденьях несущегося в пропасть автомобиля (на этот раз он был желтого цвета) дрались двое, напоминавшие Керенского и Троцкого.

Лето и осень 1915 года стали периодом некоей иррационализации общественных настроений, психиатры отмечали распространение в обществе меланхолии. В. М. Бехтерев попытался объяснить это цикличностью эмоциональных состояний, когда за подъемом неизбежно следует спад, и наоборот. В итоге психиатр приходил к оптимистическому выводу, что Россию в ближайшее время ждет очередной подъем патриотических настроений и чувства национальной гордости[301]. Но он ошибался. Осень 1915 года только усилила меланхолию городских обывателей.

Признаком иррационализации общественных настроений в этот период стало проникновение и активное обсуждение в городской среде абсурдных деревенских слухов. Л. А. Тихомиров передавал услышанный спор с торговкой-крестьянкой:

Правительство не слышит народного голоса, властям никто не сказал того, что в народе толкуют промеж себя. Вот, например, толкуют бабы, крестьянки, привезшие на продажу всякие продукты. Она громко говорит, что везде во власти изменники. На возражение, что не нужно верить этому вздору, – она говорит: «Какой там вздор, царица чуть не каждый день посылает в Германию поезда с припасами; немцы и кормятся на наш счет, и побеждают нас». Напрасны возражения, что это нелепость, и что физически невозможно посылать поезда… баба отвечает: «Ну уж там они найдут, как посылать»… Ей говорят, неужто она, дура, не понимает, что Государь ничего подобного не допустит? Она отвечает: «Что говорить о Царе, его уже давно нет в России». – «Да куда же он девался?» – «Известно, в Германию уехал». – «Да, глупая баба, разве Царь может отдать свое царство немцам?» – Она с апломбом отвечает: «Да ведь он уехал на время – только переждать войну». Кто распространяет такие чудовищные бессмыслицы? Это вопрос неважный. Могут распространять не только наши революционеры, но даже сами немцы. Но дело не в том, что распространяют, а в том, что верят.

Осень 1915 года запомнилась современникам не только политическим кризисом, связанным с роспуском Государственной думы, но и важным событием на мировой арене – вступлением в войну Болгарии на стороне Центральных держав. Этот вполне ожидаемый шаг нанес сокрушительный удар по тем патриотам-имперцам, у которых еще теплились панславистские иллюзии. Другим травмирующим известием стало падение Черногории в январе 1916 года и бегство из страны короля Николы I. Все это в совокупности приводило к утрате мессианского смысла Великой войны для России, оставался лишь фактор отечественной войны, освобождения занятых германцами российских территорий. Переживавший патриотический кризис монархист Б. В. Никольский в дневнике отказывался от патриотических «бредней» о славянстве как расе и в духе Тютчева противопоставлял славянам русских как носителей истинной православной веры:

Старые бредни о славянах и славянстве сданы в архив и не воскреснут. Раса не есть какая-либо абсолютная величина… Славянство без православия – ничто. В этом смысле ни поляки, ни чехи, ни хорваты не славяне; даже болгары не славяне, ибо раскольники… Славянство это просто лозунг для приживальцев России, это «слово», которое надо «знать», чтобы жить на русский счет[302].

В сентябре 1916 года усилились ощущения надвигавшейся катастрофы. Примечателен спор, случившийся в ресторане у Донона между бывшим председателем Совета министров В. Н. Коковцовым и промышленником А. И. Путиловым: первый утверждал, что «мы идем к революции», второй возражал, что к анархии[303]. Палеолог описывал атмосферу на устроенном великим князем Павлом Александровичем обеде в честь своего тезоименитства: «Все лица как бы покрыты вуалью меланхолии. Действительно, надо быть слепым, чтобы не видеть зловещих предзнаменований, скопившихся на горизонте»[304].

В октябре 1916 года сводка начальника Петроградского губернского жандармского управления рисовала картину нарастания «грозного кризиса» в общественных настроениях:

К началу сентября месяца сего года среди самых широких и различных слоев столичных обывателей резко отметилось исключительное повышение оппозиционности и озлобленности настроений. Все чаще и чаще начали раздаваться жалобы на администрацию, высказываться резкие и беспощадные осуждения правительственной политике. К концу означенного месяца эта оппозиционность настроений, по данным весьма осведомленных источников, достигла таких исключительных размеров, каких она, во всяком случае, не имела в широких массах даже в период 1905–1906 гг. Открыто и без стеснения начали раздаваться сетования на «продажность администрации», неимоверные тяготы войны, невыносимые условия повседневного существования; выкрики радикальствующих и левых элементов о необходимости «раньше всего уничтожить внутреннего немца и потом уже приниматься за заграничного» – начали встречать по отношению к себе все более и более сочувственное отношение.

В сводке отмечались распространявшиеся слухи о том, что Петроград стоит на пороге вооруженного восстания. Эти слухи относились на счет пропаганды тайных немецких агентов, вместе с тем обращалось внимание, что хотя «слухи подобного рода значительно преувеличены в сравнении с истинным положением вещей, но все же положение настолько серьезное, что на него должно и необходимо обратить внимание незамедлительно». Обоснованность опасений жандармского управления подтвердили прошедшие 17–20 и 26–31 октября рабочие забастовки и стачки в Петрограде, начавшиеся со стихийного разгрома продовольственных лавок и магазинов и приобретшие в процессе политическую направленность. Особенную тревогу властей вызвало пассивное поведение солдат петроградского гарнизона, которые отказались участвовать в разгоне демонстраций и частично выразили сочувствие рабочим. Приставы сообщали, что солдаты подначивали рабочих против городовых криками «Бей их, сволочей, фараонов».

Внутриполитический кризис приводил к росту недоверия к союзникам по Антанте. Среди консервативных патриотов республиканская Франция и английская конституционная монархия воспринимались как политически враждебные режимы, от которых исходила потенциальная опасность распространения революционных идей. Косвенно этому способствовала французская и английская антигерманская пропаганда, рисовавшая войну как борьбу с немецкой деспотией. Л. Андреев 4 октября 1914 года иронизировал, что, будь российские власти умнее, «они дрались бы с Вильгельмом против Франции и Англии». После Великого отступления русской армии весной – летом 1915 года в обществе усиливаются антисоюзнические настроения, современники начинают рассуждать о принесенных Россией слишком больших жертвах.

Забастовки рабочих в октябре 1916 года неожиданно для союзников окрасились в цвета франкофобии. Рабочие открыто выступили против продолжения войны, и теперь к агрессии против внутренних немцев добавилась агрессия к англичанам и французам. В конце октября французские промышленники Сико и Бопье, представители автомобильной фабрики «Рено», директора завода на Выборгской стороне, жаловались французскому послу на поведение русских рабочих соседних предприятий:

Вы знаете, господин посол, что мы никогда не имели повода быть недовольными нашими рабочими, потому что и они, со своей стороны, никогда не имели повода быть нами недовольными. Они и на этот раз отказались принять участие во всеобщей стачке… Сегодня днем, в то время как работа шла полным ходом, толпа стачечников, пришедших с заводов Барановского, окружила нашу фабрику, крича: «Долой французов! Довольно воевать!» Наши инженеры и директора хотели поговорить с пришедшими. Им ответили градом камней и револьверными выстрелами. Один инженер и три директора-француза были тяжело ранены. Подоспевшая в это время полиция скоро убедилась в своем бессилии. Тогда взвод жандармов кое-как пробрался через толпу и отправился за двумя пехотными полками, расквартированными в близлежащих казармах. Оба полка прибыли через несколько минут, но вместо того, чтобы выручать завод, они стали стрелять по полицейским[305].

Недоверие к союзникам было характерно не только для рабочих. В семье профессора Московского университета И. Т. Тарасова говорили, что на смену немецкого засилья может прийти засилье английское:

Говорят, после 19 ноября будут опять какие-то перемены. Во всех этих переменах играет огромную роль английский посол Бьюкенен, у которого шпионство над всеми до такой степени развито, что ему положительно все известно. За это наша придворная камарилья потребовала его удаления, но было отвечено, что другого подходящего лица нет… Тогда струсили и оставили его в покое. Теперь он стал еще более нахально совать нос, куда следует и не следует. Значит начало английского засилья вместо немецкого. Насколько оно будет лучше – не знаю.

Но все же главным олицетворением «темных сил» образованные слои общества считали не Бьюкенена, а Г. Распутина. Патриоты мыслили своим долгом отстранить этого человека от царской семьи, связывая с этим спасение и династии, и России. В декабре 1916 года славу патриотки снискала княгиня С. Н. Васильчикова, урожденная княжна Мещерская, на клочке бумаги написавшая императрице письмо, в котором советовала убрать Распутина и перестать вмешиваться в политику государства. Письмо являлось оскорбительным как по форме, так и по содержанию, в результате княгиня была выслана из столицы в свое имение в Новгородской губернии, а ее муж, в знак солидарности с супругой, вышел из Государственного совета и добровольно отправился в провинциальную ссылку. В письмах обывателей Васильчикова стала упоминаться как мученица. В дворянских кругах обсуждалась инициатива придворных дам написать императрице коллективное письмо в поддержку Васильчиковой, однако инициатива так и не была реализована. Почетный член Российской академии наук Н. С. Мальцов считал поступок Васильчиковой необдуманным и полагал, что он может привести к дурным последствиям: «Когда в политику вмешиваются дамы и вносят в нее отличающую их страстность, необдуманность и непрактичность, то это верный признак, что нас ожидает какая-нибудь катастрофа». При этом Мальцов отмечал, что в поддержку княгини собрано 200 подписей. «Много говорят о письме кн. Васильчиковой и все ее хвалят за гражданское мужество. Но все эти протесты мало влияют там, где следует, и не думаю, чтобы обыкновенными приемами можно было бы чего-нибудь добиться», – считал автор за подписью Лев в письме к княгине Л. В. Голицыной в Москву.

Очень скоро вслед за «обыкновенным приемом» последовал и прием «необыкновенный» – убийство Распутина 16 декабря 1916 года. Характерно, что, как будто в соответствии с теорией «самоосуществляющегося пророчества», слухи об убийстве Распутина предшествовали самому акту, они распространялись по Петрограду в начале декабря (правда, тогда предсказывали также убийство А. Вырубовой и императрицы). Многие обыватели склонны были рассматривать «казнь» Распутина как некий патриотический акт – выход из тупика и начало нового, здорового витка истории. Так, статс-дама Е. А. Нарышкина писала 23 декабря в Тамбов:

Совершившееся событие показывает нам, что мы не забыты Господом. Святое провидение в нашу жизнь входит с властной силой и пониманием того, что требует в данный момент родина. Мой чудный Царь, высокой, чистой души, не будет оставлен Господом.

«Должно сказать, что вообще убийство Распутина возбуждало решительно всеобщую радость. Я не видал еще никогда, чтобы убийство, во всяком случае, дело трагическое, возбуждало такую радость и – прямо сказать – сочувствие», – писал в дневнике Л. А. Тихомиров. Так же считала и дочь историка А. Сиверса Т. А. Аксакова-Сиверс, которая отмечала «революционный» характер предприятия и называла убийство «дворцовым переворотом» во имя спасения династии: «Многие расценивали убийство на Мойке, как первый революционный шаг – попытку вывести Россию – вернее царствующую династию – из тупика путем дворцового переворота»[306].

Впрочем, другие современники на это событие отреагировали скептически, предполагая, что «свято место пусто не бывает» и не один Распутин виновник того социально-политического и экономического кризиса, который разрастался в империи в 1916 году. Автор за подписью А. П. писал из Калуги бывшему министру внутренних дел А. Г. Булыгину 29 декабря 1916 года:

Конечно, хорошо, что одной темной личностью меньше, но ужасно, что не нашлось другого способа от нее избавиться. Весь ужас в том, что, очевидно, существует благоприятная почва, на которой все дурное может достичь такого пышного расцвета.

Дочь Толстого называла организаторов убийства «новыми декабристами», пожертвовавшими собой ради Родины, но при этом грустила из-за того, что «совершенное преступление никакой пользы не принесет нашему несчастному отечеству, а ляжет на совести свершивших это дело кровавым, несмываемым пятном».

Непосредственные участники убийства – Ф. Ф. Юсупов – младший, великий князь Дмитрий Павлович, В. М. Пуришкевич – обрели в глазах общественности статус патриотов-героев. Официальный журнал «Летопись войны» опубликовал портрет В. М. Пуришкевича с подписью «герой», а в журнале «Столица и усадьбы» появилась фотография дворца Юсуповых с подписью, что в нем живет очень меткий стрелок. Николай II, несмотря на гнев супруги, не решился строго наказать убийц, которые отделались высылкой из столицы и отправкой на фронт.

Воображение требовало развития истории с Распутиным, и на ум современникам приходили аналогии с событиями марта 1801 года. В. Н. Коковцов в декабре 1916 года прямо сравнивал судьбу двух императоров – Павла I и Николая II. Слухи рисовали дворцовый заговор с участием великого князя Дмитрия Павловича. В высших сферах говорили, что дети великой княгини Марии Павловны Мекленбург-Шверинской (которую средние слои подозревали в шпионаже в пользу Германии ввиду ее немецкого происхождения) Кирилл, Борис и Андрей Владимировичи разработали план по спасению монархии путем дворцового переворота, выполнить который должен Дмитрий Павлович, чье участие в убийстве Распутина сделало его популярным в войсках. Якобы по задумке великих князей, с помощью четырех гвардейских полков заговорщики должны были двинуться ночью на Царское Село, захватить царя и царицу, доказать императору необходимость отречься от престола, заточить императрицу в монастырь и объявить царем наследника Алексея под регентством великого князя Николая Николаевича[307].

Осенью – зимой 1916 года многие были охвачены революционными предчувствиями, которые облекались в апокалиптическую форму земной катастрофы. Еще в октябре З. Н. Гиппиус описывала свое состояние как оцепенение перед грозой, используя характерную метеосимволику:

Мое странное состояние (не пишется о фактах и слухах и все ничтожно) не мое только состояние: общее. Атмосферное. В атмосфере глубокий и зловещий ШТИЛЬ. Низкие-низкие тучи – и тишина. Никто не сомневается, что будет революция. Никто не знает, какая и когда она будет, и – не ужасно ли? – никто не думает об этом. Оцепенели[308].

Схожие предчувствия и метеометафоры рождались в голове у Тихомирова:

В народе назревают самые бесшабашные бунтовские инстинкты, и грозят реками крови. Мы находимся в положении рыбачьей лодки, попавшей в водоворот Мальштрома: медленное опускание к горлу страшной воронки, которая должна нас поглотить. Интересно знать: видит ли это положение государь и на что он надеется? Или ни на что, и просто пассивно идет к роковому исходу?.. Кажется, общенародный психоз может разрешиться только в кровавом безумии. А впрочем, на все Воля Божья…[309]

П. Эрн использовал образ грозы:

С каждым месяцем становится все труднее и труднее жить. Тучи закрывают уж весь горизонт. По-видимому, надвигается небывалая гроза. То, что надвигается на Россию – стихийно.

В декабре 1916 года З. Н. Гиппиус уже не сомневалась в крушении монархии, вопрос для нее заключался в том, будет ли в России сознательная и не лишенная организованного начала революция или стихийный бунт, грозящий анархией:

Да каким голосом, какой рупор нужен, чтобы кричать: война ВСЕ РАВНО так в России не кончится! Все равно – будет крах! Будет! Революция или безумный бунт: тем безумнее и страшнее, чем упрямее отвертываются от бессомненного те, что ОДНИ могли бы, приняв на руки вот это идущее, сделать из него «революцию». Сделать, чтоб это была ОНА, а не всесметающее Оно[310].

* * *

Официозная патриотическая пропаганда, предусматривавшая политическое цензурирование прессы, привела общество к своеобразному психолого-информационному кризису. Его суть заключалась не только в сильном падении доверия к власти и официальным сообщениям, но и в целом к печатному слову. В результате распространение получали альтернативные каналы связи и формы информации, наиболее популярными из которых становились слухи. 27 декабря 1916 года один обыватель писал в Москву из Екатеринослава: «Если бы газеты сообщали правду, т. е. если бы они знали правду, быть может и не было бы такой массы всякого рода иногда самых невероятных слухов». Массовые слухи основывались на распространенных общественных фобиях, главной из которых был страх перед вражескими агентами, таинственными «темными силами». Цензурная политика приводила к формированию информационных пузырей, в которых находились разные группы населения, в результате чего у власти и общества формировались искаженные образы друг друга как врагов родины, национальных предателей, несмотря на то что те и другие действовали исходя из собственного понимания сути патриотизма. Так, изначально маргинальный слух о том, что императрица является германской шпионкой, циркулировавший в августе 1914 года в узких слоях населения, несмотря на свою абсурдность, к концу 1916 года приобрел широкое распространение. О формировании немецкой партии вокруг Александры Федоровны говорили даже с трибуны Государственной думы. Депутаты считали, что быть голосом народа, предупреждать власть об опасности революции – значит проявлять свою гражданско-патриотическую позицию. Но правительство было иного мнения, считая, что депутаты лишь дискредитируют власти в корыстно-революционных целях.

Власть в своей внутренней политике также ориентировалась на искаженные слухами образы оппозиции. Агенты охранного отделения собирали слухи и на основе непроверенной информации писали донесения, по которым составлялись отчеты, где чины охранки и департамента полиции создавали конспирологические конструкции[311]. Товарищ министра внутренних дел В. Ф. Джунковский еще в начале 1915 года признавал, что даже Совет министров зачастую действовал, основываясь на непроверенных слухах. По мере приближения к 1917 году ситуация лишь ухудшалась. Начальник Петроградского охранного отделения К. И. Глобачев сообщал начальнику петроградского военного округа генералу С. С. Хабалову, ссылаясь на слухи:

Передают, как слух, о том, что накануне минувших Рождественских праздников или в первые дни таковых состоялись якобы какие-то законспирированные совещания представителей левого крыла Государственного Совета и Государственной Думы.

Слухи о секретных совещаниях депутатов, вместе с информацией о деятельности рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета, приводят к версии об их тесной связи. Накануне ареста рабочей группы 26 января 1917 года Глобачев передает информацию, полученную от агентов, что рабочей группой ЦВПК управляют Родзянко и Милюков (sic!), которые с ее помощью пытаются организовать 14 февраля, в день открытия Думы, шествие к Таврическому дворцу, во время которого народ должен потребовать от Думы создать Временное правительство, или «правительство спасения». Эта ошибочная информация приводит к ошибочным действиям властей, которые лишь приближают трагическую развязку: ликвидация рабочей группы, созданной для разрешения конфликтов рабочих с заводской администрацией, делает невозможным мирный исход забастовки на военном Путиловском заводе, результатом чего стал локаут 22 февраля, выбросивший на улицу 36 тысяч человек, которые на следующий день присоединились к забастовке женщин-работниц, требовавших хлеба. Происходит эффект самоосуществления пророчества: напуганные недостоверными слухами о подготовке революции легальной оппозицией, власти разрабатывают контрмеры, которые лишь приближают революцию.

Вопреки распространявшимся в среде консерваторов-патриотов слухам о рукотворном, технологическом характере революции (якобы ее сделали либералы – депутаты Государственной думы, которых методичками снабжал лорд Бьюкенен), она явилась вполне исторически закономерным и объективным явлением, чьи предпосылки уходили корнями в социально-политические противоречия конца XIX века, которые не были разрешены первой российской революцией 1905–1907 годов и оказались усугублены Первой мировой войной. Если же и начинать поиск виновных, то придется признать, что главная ответственность лежит на императоре и его ближайшем окружении, которое отказывалось замечать и признавать вызовы современности, продолжая мыслить в категориях прошлого века. Великий князь Андрей Владимирович, размышляя 10 марта 1917 года в дневнике о причинах революции, обвинял правительство и самого императора в допущении критических ошибок во взаимоотношениях с дворянством, армией и Государственной думой, отмечая, что власть не поспевала за меняющейся современностью: «Необходимо признать факт, что жизнь идет вперед и надо идти впереди событий»[312].

Упорно продолжая считать себя самодержцем в условиях пробуждения гражданского патриотизма и роста политической активности широких слоев общества, мечтая о завоевании Константинополя, когда в Петрограде распространялась паника ввиду возможного его захвата немцами, Николай II производил на некоторых современников впечатление человека, далекого от реальности. М. Палеолог описал в дневнике совместную с Дж. Бьюкененом встречу с императором в конце декабря 1916 года, во время которой английский посол, выражая преданность Николаю II, предостерег его от «ужасной катастрофы» и посоветовал сделать шаг навстречу народу. На что император ответил: «Вы мне говорите, господин посол, что я должен заслужить доверие моего народа. Не следует ли скорее народу заслужить мое доверие?» Палеолог, заключив, что российский царь придерживался «чистой теории самодержавия», задавался вопросом, «сколько времени он в силу этой теории еще останется на троне»[313]. Упрямое стремление царя удержать в своих руках максимальную полноту власти, распространенное в широких слоях имперское мышление, замешенное на панславистских идеях и концепции православного «русского мира», в 1914–1916 годах привело общество к тяжелейшему социально-политическому и психологическому кризису, сделавшему неизбежной революцию.

Эпилог. 1917 год как патриотическая революция

Февраль как патриотическая эмоция,

или Пасхальные поцелуи в «медовый месяц»

Революция 1917 года стала завершением своеобразного эмоционально-патриотического цикла. Начавшийся летом 1914 года с патриотических восторгов в связи с ожиданиями национального сплочения, единения власти и общества, реализации панславистско-цивилизационных мечтаний, этот цикл через патриотическую тревогу и разочарования 1915–1916 годов пришел к новой патриотической эйфории февраля 1917 года.

Несмотря на предопределенность революции и ожидания ее многими современниками уже с осени 1916 года, ее начало 23 февраля 1917 года и дальнейшее течение во многом определялось стихией. Собственно, сам женский хлебный бунт 23 февраля был спровоцирован абсурдными слухами о том, что власти (в первую очередь министр внутренних дел А. Д. Протопопов) сознательно ограничивают подвоз хлеба в столицу, чтобы спровоцировать беспорядки и затем жестоко их подавить, для чего на крышах домов заблаговременно расставлены пулеметы (на некоторых крышах зданий действительно находились противоаэропланные зенитные батареи). Несмотря на абсурдность этого слуха, подобный мотив заговора силовых структур уже неоднократно всплывал в российском обществе. Так, во время рабочих беспорядков июня – июля 1914 года в Петербурге вину за их разгар горожане возлагали на товарища министра внутренних дел В. Ф. Джунковского[314]; весной 1915 года, когда начался кризис снабжения городов, выросла социальная напряженность, виновным уже назначили министра внутренних дел Н. А. Маклакова: «Шингарев выразил убеждение, что Маклаков занимается провокацией, стараясь вызвать недовольства и беспорядки, чтобы построить свою карьеру на подавлении их. Я сам почти уверен, что это так», – писал в своем дневнике петроградский городской голова И. И. Толстой. В феврале 1917 года соединилось несколько факторов: недоверие к правительству, усталость от войны, страх перед голодом. Именно последний привел к паническим закупкам хлеба про запас, в результате чего его перестало хватать в рабочих районах. Тем не менее когда на улицах начались манифестации женщин-работниц, современники, ранее предчувствовавшие революцию, не увидели в них ничего серьезного, посчитав, что это «очередной голодный бунтик». Н. Ф. Финдейзен назвал шествия рабочих и работниц полицейской провокацией, о чем и написал 24 февраля: «Вчера началась протопоповщина». А. Н. Бенуа даже 26 февраля сомневался, что протест выльется во что-то серьезное: «Никто не питает иллюзий насчет успеха революционного движения. Представляется более вероятным, что полиция и штыки подавят мятеж». В революцию не верили не только те, кто выглядывал из окон, но и те, кто сооружал на улицах баррикады:

В ту минуту, в тот день, ни я, ни те рабочие, которые строили баррикаду, не верили, что это революция. Они требовали хлеба, я – прав. Их и меня били. И была между нами невысказанная общность, мы слились[315].

Когда с петроградских улиц исчезли городовые, а их место заняли вооружившиеся студенты и рабочие с нарукавными нашивками «Г. М.» («городская милиция»), обыватели поверили в революцию. Ошарашенные свершившимся переворотом современники в мартовские дни вспоминали, что эти события были предсказаны слухами, которым не верили, над которыми смеялись, однако оказалось, что они реализовали функцию самоосуществляющегося пророчества. А. Е. Снесарев вспоминал письмо своей жены начала февраля: «Так много насмешек над „слухами“… А они, как теперь ясно, были предвестниками…»[316]

Показательно, что не все осознали народно-стихийный характер Февраля, продолжая по инерции подозревать в организации революции депутатов Государственной думы (которая в действительности подключилась к революционным событиям лишь 26 февраля, после того как власти сами ее подтолкнули, издав указ о досрочном прерывании сессии). Хотя даже 26 февраля некоторые обыватели, не видя реальных действий и поддержки со стороны Думы, кричали на улице: «Долой Думу!.. Долой трусов!.. Долой ставленников правительства!..»[317] Тем не менее когда в начале марта 1917 года стали выходить первые плакаты и открытки, посвященные Временному правительству, на одном из них во главе Временного правительства оказался председатель Государственной думы М. В. Родзянко (в действительности даже не вошедший в его состав). Т. Л. Сухотина-Толстая записала в дневнике со слов брата Сергея: «Объявлено Временное правительство с Родзянко и ген. Маниковским во главе»[318]. При этом сам Родзянко был противником революции и 26–27 февраля посылал императору телеграммы, в которых просил спасти страну от революции:

Государь, спасите Россию, ей грозит унижение и позор… Государь, безотлагательно призовите лицо, которому может верить вся страна, и поручите ему составить правительство, которому будет доверять все население. За таким правительством пойдет вся Россия, одушевившись вновь верой в себя и своих руководителей. В этот небывалый по ужасающим последствиям и страшный час иного выхода нет и медлить невозможно;

Государь, не медлите. Если движение перебросится в армию, восторжествует немец, и крушение России, а с ней и династии, неминуемо.

Николай II, пребывавший в так называемом информационном пузыре и неадекватно оценивавший ситуацию, вместо того чтобы прислушаться к Родзянко, послал войска под командованием генерала Н. И. Иванова в столицу для подавления беспорядков, но до Петрограда Иванов не доехал. В условиях революционного кризиса самый важный патриотический шаг, на который может пойти глава государства ради недопущения революции и скатывания страны в гражданскую войну, – уйти со своего поста. Николай II осознал это слишком поздно, изначально предпочитая действовать так же, как и в январе 1905 года. Но на этот раз время работало против него. Лишь поздно вечером 1 марта царь решился подписать указ о создании ответственного перед Государственной думой правительства, на чем настаивали депутаты еще в ноябре 1916 года, но теперь на повестке дня стоял вопрос об отречении от престола.

Воззвания Временного комитета Государственной думы и Петроградского совета рабочих депутатов, а затем и Временного правительства использовали патриотическую риторику, акцентируя внимание на гражданском долге всех россиян сплотиться и помочь родине. Если для императора россияне были его подданными, то для новых органов власти – гражданами. Первого марта воззвание выпустил Временный комитет ГД:

Граждане! Свершилось великое дело. Старая власть, сгубившая Россию, распалась… Граждане России, земледельцы, землевладельцы, торговые служащие, железнодорожные рабочие – помогите Родине! Нужно кормить армию и население, ведь враг еще не сломлен. Все, как один человек, протяните руку помощи в эти великие грозные дни. Пусть никто не уклонится от исполнения своего гражданского долга. Пусть совесть каждого подскажет его дело[319].

Свержение самодержавного правления Николая II и намерение доверить будущее страны Всероссийскому Учредительном собранию, в котором многие усматривали аналог Земского собора 1613 года, вызывало патриотическую эйфорию современников. Вернувшийся 2 марта 1917 года в столицу депутат-монархист и участник убийства Распутина В. М. Пуришкевич в интервью газете «Утро России» так охарактеризовал произошедшую революцию: «Настоящее движение, по моему мнению, глубоко патриотическое и национальное». Знаком поддержки революции стал красный бант, который прикрепляли к одежде. С этим бантом видели и членов императорской семьи, в частности великого князя Кирилла Владимировича, который привел в распоряжение Временного комитета Государственной думы состоявший под его командой Гвардейский экипаж. «Русская воля» передавала слова великого князя, сказанные перед членами Государственной думы:

Мы все русские люди. Мы все заодно. Нам всем надо заботиться о том, чтобы не было излишнего беспорядка и кровопролития. Мы все желаем образования настоящего русского правительства.

Председатель упразднившегося «Русского монархического союза» и московского отдела «Союза русского народа» С. А. Кельцев направил 4 марта телеграмму московским городским властям, в которой признавал и благословлял новую власть:

Да благословит Господь новое правительство, да поможет излечить ему внутреннюю разруху государства, созданную прежним правительством, единодушно осужденным в преддверии настоящих великих народных дней в заключительных февральских беседах Русского монархического союза, силой вещей прозревшего вместе со всей страной, отдавшего в последние годы большинство членов действующей армии и Союзам Общегородскому и Общеземскому и ныне обратившему остаток своего состава для честного и не за страх, а за совесть служения благу родины и новому правительству, разрушившему темные силы и темноту России[320].

Московский столичный совет благочинных под председательством протоиерея И. Восторгова 7 марта также выразил поддержку Временному правительству «во имя пастырского и патриотического долга». Восторгов считал, что Февральская революция (он ее именовал государственным переворотом) произошла во имя «жизни безмерно более блистательной, исполненной большей мощи духовной и государственной, чем это было при старом, теперь падшем строе»[321].

Эмоции восторга побуждали обывателей использовать в своих речах превосходные степени и воспринимать события как грандиозно-исторические. Уже в первых числах марта современники говорят о Великой Российской революции, подчеркивая эпохальность свершившегося. Так, 4 марта 1917 года солдатам Павловского полка, первым отказавшимся стрелять по безоружному народу 26 февраля, была отправлена поздравительная телеграмма, в которой были следующие слова:

Вы первые из солдат в благородном порыве негодования подняли славное знамя Великой Российской революции… Вы – лучшие сыны своей родины, вывели на свободу из мрачной темницы самодержавного рабства измученный, исстрадавшийся и доведенный царским правительством до полного отчаяния Русский народ.

Отказ выполнить приказ расстрелять демонстрантов стал одним из первых примеров сознательного революционно-патриотического поведения февральских дней.

Седьмого марта было опубликовано обращение Временного правительства «К гражданам России», в котором революция была названа проявлением патриотического духа:

Граждане Российского государства! Свершилось великое. Могучим порывом русского народа низвергнут старый порядок. Родилась новая свободная Россия… Правительство верит, что дух высокого патриотизма, проявившийся в борьбе народа со старой властью, окрылит и доблестных солдат наших на поле брани[322].

Революционный патриотизм сближался с военным патриотизмом своей готовностью пожертвовать жизнью ради высшей цели. В этом сказывался опыт Великой войны. Я. Окунев, сражавшийся на фронте, а в феврале строивший баррикады в столице, проводил прямые параллели с войной:

Я бился год тому назад на войне. Рядом с ярославцами, с пензенцами, с курянами, с серыми мужиками в шинелях, – рядом с ними я шел на смерть. И не было того страха, потому что не было меня, отдельной личности, а было огромное тело из тысяч людей – полк, дивизия, армия. И когда враг осыпал нас свинцом, мы шли под градом пуль, сильные слитностью, грозные единством. И тут начиналось то же единство. Народ – и я частица его. И когда все кричат, кричу я, и я вместе с ними валю мешки, ящик на ящик, камень к камню.

Выход на улицы в февральские дни означал подлинную патриотическую мобилизацию, проходящую не по воле властей, как в 1914 году, а по велению совести. Ю. Волин описывал сценку на улице 26 февраля: из дверей дома вышел молодой офицер, а следом выбежала женщина с криками «Ника! Милый! Родной! Вернись! Тебя убьют!». Он ей отвечал: «Пусть, Вера! Но я умру честным… если меня будут вызывать из полка, ты скажи правду, Вера… Скажи, прапорщик Васильев был всегда социал-демократом… он честно пошел на вашу мобилизацию, и не может дезертировать, когда сзывается на бой рабочая армия…»

В публичном пространстве мартовских дней доминировали позитивные чувства, нередко демонстрировавшие попытку современников выдать желаемое за действительное. Так, несмотря на известные эксцессы Февраля (убийства офицеров, городовых, погром продовольственных, ювелирных магазинов, аптек), некоторые восторженные современники отрицали факты насилия со стороны революционных толп. Член ЦК кадетов А. В. Тыркова в своем дневнике пыталась представить февральские беспорядки в Петрограде в виде всеобщего восторга, безобидного праздника, отметив, что «толпа ни разу не была оскорбительна»[323]. Схожие эмоционально-восторженные оценки, отрицавшие значительную роль насилия, сохранили записи Е. Зозули, Н. Морозова, И. Даинского, Я. Окунева, Н. Окунева и других очевидцев. Даже статс-дама Е. А. Нарышкина записала 28 февраля не без определенного удовлетворения свершившимся переворотом: «На улицах полный порядок, нигде ни малейшего насилия. Стреляют только в зачинщиков; тех, кто сдал оружие, оставляют в покое… Полная революция произведена спокойно»[324]. Другие, не осуждая действий революционного народа, признавали их амбивалентный характер. «Ах – толпа… Подлые и благородные порывы ей одинаково доступны и приходят мгновенно друг другу на смену», – записал монархист-прогрессист В. В. Шульгин 3 марта[325].

Радостно принявшие революцию современники назвали первые ее недели «медовым месяцем», развивая тем самым аллегорию России-невесты, обвенчавшейся со свободой. Другие окрестили февральские дни «великой бескровной революцией». Обыватели наделяли выглянувшее солнце символическим содержанием, считая его признаком политической оттепели. «Ярко светило солнце. Смеялось, ласкало, возбуждало», «Был теплый, солнечный, почти весенний день», – описывали 26 и 27 февраля спустя несколько недель Ю. Волин и П. Перевалов[326]. В действительности никакой оттепели не было, в указанные числа дневная температура составляла минус 7 и минус 10,7 градуса соответственно, солнце если и выглядывало, то на непродолжительное время, так как атмосферное давление оставалось низким, однако эмоциональное состояние обывателей искажало восприятие реальности и сохраняло в памяти субъективные ощущения. Даже консервативно настроенному Б. В. Никольскому, не испытывавшему от революции никакого восторга, 28 февраля передалось приподнятое настроение горожан: «День чудесный, солнечный, – с виду сущий праздник»[327]. Более точен был Морозов, описавший революцию в Москве: «Солнечный веселый день… но довольно изрядный мороз».

Дальнейшие эмоциональные переживания революции были связаны с процессом ее сакрализации, так как она вызвала сильные религиозные переживания у части современников. Революционно настроенные обыватели не только молились и крестились на улицах, но и целовались, вкладывая в поцелуй сакральный смысл. Е. Зозуля, как и многие до определенного времени не веривший в революцию, уверовал в нее вместе с услышанной на улице молитвой:

Не помню, в какой день я поверил в революцию. Помню только, что это было около двенадцати часов ночи. На Невском проспекте, перед Знаменской церковью, стояла огромная толпа – вся, как один человек, на коленях – и пела «Отче наш». Над центром толпы возвышалось широкое и большое красное знамя на двух шестах[328].

Я. Окунев так описал свои эмоции, мысли и поступки в февральские дни:

Я – гражданин, все граждане, солдаты – бойцы за свободу! Россия, Россия – какой сегодня большой день! В одном дне – века! Ум не охватывает, мысли пьянеют. И не зная, что делать со своей радостью, кидаюсь на шею солдату. Он застенчиво улыбается, вытирает рукавом губы и целуется со мной.

Поэт В. Горянский (В. И. Иванов) в стихотворении «26-е февраля» также запечатлел поцелуй как символ революции:

…За полком полк,

Оркестры музыки,

Барабаны, трубы,

За полком полк,

Все наших стая…

Гражданин!

Поцелуемся в губы:

Серый волк

Задрал горностая!..

Революционный поцелуй сближался с практикой христосования и становился символом сакрально-патриотического единения людей, воскрешения свободной России и перехода из состояния подданства в статус граждан. Первого марта историк А. В. Орешников описывал настроения масс в Москве: «Народу всюду масса, настроение как в пасхальную ночь, радостное»[329]. Ф. О. Краузе 8 марта 1917 года записал в своем дневнике:

Свершилось! Сподобил Господь! Наша родина без цепей! Когда я третьего дня… узнал эту новость и читал первые известия и манифесты, у меня голос дрожал, а в глазах стояли слезы. А потом как-то невольно начал креститься, первый раз в жизни, ища внешнего выражения для охватившего меня глубокого чувства[330].

Пятнадцатого апреля была Пасха, и революция как акт освобождения окончательно трансформировалась в акт воскрешения. В пасхальном выпуске «Маленькой газеты» поэт А. Солнечный публикует следующие строки:

Заря пробужденной Свободы

Все ярче в лазури небес!

О, верьте, о верьте, народы:

Отныне сын Божий – воскрес!

Центральным атрибутом революционной Пасхи становится красное яйцо, сияющее подобно солнцу свободы. Но художник В. Лебедев нашел более оригинальное развитие этой темы в карикатуре под названием «История Русской Революции». Революция представлялась в виде состязания царя и рабочего: первый высиживал черное яйцо, а второй – красное. В итоге из царского вылупился черный двуглавый орел, из рабочего – красный петух, который убил орла и гордо запел над его трупом.

Главным лозунгом Февраля стал патриотический лозунг «Да здравствует Свободная Россия!». Его выкрикивали студенты на улицах, им прерывали выступление А. Ф. Керенского 2 марта 1917 года солдаты и рабочие в Петросовете. Его поддержали большинство современников, при этом единого понимания свободы в обществе не было: монархисты видели в свободе всего лишь избавление от «темных сил», якобы группировавшихся вокруг императрицы Александры Федоровны, другие считали, что начинается новая, республиканская страница отечественной истории. Тем не менее идея Свободы становилась универсальным позитивным символом революции, которая чаще всего выражалась посредством демократических ценностей, лозунгов межклассовой солидарности. В восторженном сознании обывателей всеобщее воодушевление должно было породить новый народ – свободных граждан демократической России, свободных от прежних предрассудков, включая классовые. Художники часто изображали представителей разных социальных групп – рабочих, солдат (как рядовых, так и офицеров), крестьян, интеллигенцию, студентов – дружно приветствующих «солнце свободы», пожимающих друг другу руки и целующихся.

Идиллия всеобщей солидарности готова была распространиться даже на врагов нового строя. Философия всепрощения, соответствовавшая эмоциональной эйфории революции и этическим принципам христианской Пасхи, предполагала возможность открытия дверей тюрем перед томящимися там служителями царизма. Накануне Пасхи в «Маленькой газете» было напечатано обращение к свободному народу:

Наступает первое свободное Христово Воскресенье. Враг повержен – Он страдает! 4000 бывших слуг бывшего правительства томятся по тюрьмам. Все заправилы, все главари, все главные инициаторы всех мерзостей и подлостей против народа большею частью освобождены. И лишь мелкие сошки, служившие старому кумиру из-за куска хлеба, остались за решеткой: добровольно явившиеся городовые, околоточные, агенты сыскной и охранной полиции, писцы, чиновники, швейцары и прислуги… Условия заключения более чем тяжелые: отвратительная пища, сырое нетопленное помещение, огня нет, люди сидят в темноте, свидания через две решетки, письма не доходят вовсе. Свободный народ! Завтра Пасха! «Прости, пожалей, не мсти, ибо не ведали они что творили». Были у нас романовские каменные мешки. Не дай Бог, чтобы были республиканские. Пусть первая великая свободная Пасха не будет омрачена слезами томящихся в тюрьмах. Свободный народ! Прости – освободи их[331].

Писатель и публицист Н. Я. Абрамович выпустил в 1917 году брошюру «Патриотизм и революционная Россия», которую начал с рассуждения о подмене патриотизма верноподданничеством при старом режиме:

Не было на Руси слова более «подмоченного», более опоганенного, чем слово «патриотизм». Этим именем прикрывались при царском режиме прихлебатели, лакеи самодержавия, которые за деньги служили царю.

Автор критиковал как буржуазный национальный патриотизм, так и социалистический интернационал, считая истинным проявлением патриотизма гражданский труд

во имя законности, порядка и свободы в родной стране, чтобы дать возможность народу в новых условиях народоправства и свободы развернуть свои богатые духовные возможности и приблизить в конечном счете тот самый идеал вселенского единения и братства народов.

Подобные рассуждения о современных задачах патриотизма демонстрировали известную наивность авторов. Учитывая доставшееся новому строю наследство загнивавшей империи, немедленный переход к спокойному созидательному труду на благо родины был крайне затруднителен, так как сохранялась сильная инерция социально-политических конфликтов.

Патриотические тревоги революции: свободные граждане или взбунтовавшиеся рабы?

Хотя «медовый месяц» и отличался преимущественно положительными эмоциями, в обществе наблюдался известный эмоционально-патриотический перегрев. Не обошлось без психических последствий: в марте 1917 года в столице произошел двукратный рост душевных заболеваний по сравнению с аналогичными периодами за все годы войны. «Ярый патриотизм», будь он националистического, государственнического или гражданственного разливов, в одинаковой степени в разные времена свидетельствует об определенных перверсиях.

В революции с самого начала были заложены противоречия, которые затрудняли реализацию благополучного сценария. Был ли у нее шанс на успех, шанс избежать гражданской войны? С высоты знаний XXI века существует соблазн разыграть историю революции как шахматную партию, найдя правильные и неправильные ходы политиков. В действительности история – это не шахматы, а если и игра, то такая, чьи правила могут меняться по ходу ввиду значимого стихийного фактора, а также того, что людьми очень часто движут не идеи и рациональные стратегии, а эмоции. Весной 1917 года М. Горький обратил внимание на то, что политика в России все больше подчинялась эмоциям, которые вели к искривлениям психики и вносили в политику темные инстинкты масс[332]. При этом не стоит переоценивать роль личности в истории. Социолог К. Манхейм сделал важное наблюдение, что в период революции, когда обостряются конфликты между различными «силами масс», «группы лидеров, полагающие, что они используют эти силы, все более подпадают под действие закона, в соответствии с которым они, думая, что подталкивают их, в действительности подталкиваются ими»[333]. Следует также признать, что история всегда развивается по наиболее вероятному сценарию, а имеющие место случайности впоследствии выпрямляются общим ее ходом. Но это не значит, что отрицательный опыт Февральской революции не имеет ценности и обессмысливает любые разговоры об альтернативах. История российской революции демонстрирует как ее творческо-патриотический потенциал, так и опасные подводные рифы и течения, изучение которых помогает лучше понять настоящее.

Одна из опасностей революции – социальная ненависть и насилие – проявилась уже в февральские дни. Было наивно ожидать, что общество, социальные противоречия которого усугублялись на протяжении 1914–1917 годов, выражаясь в том числе в общей невротизации, повышавшей опасность насилия, вдруг успокоится, забудет взаимные обиды и займется мирным созидательным трудом. Слишком долго различные политические группы убеждали друг друга в существовании внутренних врагов, а потому последствия этого внушения неизбежно проявились в 1917 году. Февраль стал периодом истребления, в том числе физического, таких «темных сил». Обыватели, напуганные слухами о планах Протопопова расстреливать демонстрантов с крыш зданий, принялись искать на крышах, чердаках, верхних этажах зданий пулеметы. Среди горожан ходили рассказы о зверствах толп. Начальник Петроградского охранного отделения К. И. Глобачев нарисовал страшную своими подробностями картину поведения революционных масс:

Городовых, прятавшихся по подвалам и чердакам, буквально раздирали на части: некоторых распинали у стен, некоторых разрывали на две части, привязав за ноги к двум автомобилям, некоторых разрубали шашками[334].

Если начальника столичной охранки можно заподозрить в крайнем субъективизме в отношении тех, кого ему по долгу службы приходилось преследовать в предшествующую эпоху, то воспоминания барона Н. Е. Врангеля, крупного промышленника, должны отличаться меньшей предвзятостью. Тем не менее его свидетельства схожи с тем, что писал Глобачев:

Ряженого городового ищут везде. На улицах, в парках, в домах, сараях, погребах, а особенно на чердаках и крышах… Во дворе нашего дома жил околоточный; его толпа дома не нашла, только жену; ее убили, да кстати и двух ее ребят. Меньшего грудного – ударом каблука в темя[335].

Рассказ об убийстве младенца – известный пропагандистский прием, призванный демонизировать врага и уже применявшийся в отношении немцев в предшествующие годы войны, еще раньше – в отношении евреев. Глобачев и Врангель сгущали краски, описывая торжество охлоса, однако многие современники отмечали, что в феврале – марте обыватели устраивали настоящие облавы на бывших служителей порядка. Я. Окунев признавался, что, когда он видел, как убивали городовых, он не чувствовал к ним жалости, а просто отворачивался, объясняя это очерствением чувств за годы войны:

Мы – люди боевой эпохи. Нам нельзя жалеть и не за что жалеть. Мы ожесточились в ненависти и борьбе… Сегодня принципы гуманности – пустой звук. Надо быть воином на войне, потому что с той, вражеской стороны не знают жалости[336].

Социальная ненависть вспыхивала не только к городовым, но и к офицерам со стороны солдат. Особенно жестокие расправы происходили на Балтийском флоте. Лишь за 1–4 марта 1917 года в Гельсингфорсе, Кронштадте и Ревеле были убиты более сотни офицеров. Февральское насилие становилось базисом для последующей классовой ненависти по мере углубления революции.

В наследство Февральской революции достались серьезные социально-экономические и политические проблемы. Но главной была война и усталость от нее солдатских масс. Когда П. Н. Милюков в ноябре 1916 года с трибуны Государственной думы ругал правительство, депутат от социал-демократической фракции Н. С. Чхеидзе выступал против войны:

Мы требуем, господа, ликвидации этой ужасной войны, мы требуем, господа, мира. Но какого мира, господа? Мира заключенного дипломатами безответственными? Никогда. Мира заключенного вот может быть г. Штюрмером с Кайзером. Мы никогда на такой мир не согласимся… Господа, мы требуем мира, который был бы выражением воли всех воюющих народов, мы требуем, господа, мира, который получился бы в результате координации сил всей демократии, мы требуем, господа, мира без насильственной аннексии, без насильственного присоединения. Только такой мир, господа, может создать условия для свободного самоопределения национальностей.

В феврале – марте 1917 года лозунг «Долой войну!» также можно было услышать на улице и прочитать на листовках, хотя среди городских обывателей он не был столь популярен, как среди солдат. Но если вопрос о власти в целом был решен, то вопрос о войне казался неразрешимым. Война стала главным фактором дестабилизации внутренней жизни, и для победы революции, успешной демократизации страны ее нужно было прекратить. Но для прекращения войны победой не хватало сил и ресурсов, а прекращение через сепаратный мир с Германией означало совершение антипатриотического акта, потерю территорий, предательство памяти всех принесенных жертв. Да и в сознании значительной части российского общества продолжали мерцать Босфор с Дарданеллами. Был третий вариант – в нарушение союзнических обязательств отказаться от рискованного летнего наступления и перейти к обороне, однако это бы не остановило процесс внутреннего разложения армии, усилившегося дезертирства. Поэтому большинство социалистов занимали позицию «революционного оборончества». Н. С. Чхеидзе во время апрельского кризиса, получив от председателя Временного правительства князя Г. Е. Львова предложение стать министром, объяснял в Петросовете свой отказ:

Когда мы защищаем от нападок не наше, а буржуазное правительство, говоря, что ни одно правительство не способно мгновенно восстановить мир и осуществить коренные реформы, то массы слушают нас с доверием и делают вывод, что в этих условиях социалистам идти в правительство не следует. Но если мы войдем в правительство, мы пробудим в массах надежду на нечто существенно новое, чего на самом деле мы сделать не сможем[337].

Иную позицию заняли большевики – одна из самых малочисленных партий, представленных в Петросовете. Желая всеми средствами привлечь к себе максимально широкие слои солдат, рабочих, крестьян, большевики не стеснялись озвучивать популистские, заведомо неосуществимые в конкретных исторических условиях лозунги, в том числе «Долой войну!» Одновременно с этим В. И. Ленин с самого своего приезда в Петроград в начале апреля пропагандирует классовую ненависть и недоверие к Временному правительству. Выступая 4 апреля на собрании большевиков и меньшевиков, Ленин сформулировал «апрельские тезисы», в которых обрушился не только на Временное правительство, но и на Петросовет. В характерной для него манере он назвал присутствующих меньшевиков, а также всех прочих представителей Совета, кроме большевиков, «смердящими трупами», «мелкобуржуазными оппортунистическими элементами» и «социал-шовинистами»[338]. Даже его старейший соратник по партии Ю. Каменев (Л. Б. Розенфельд), которого Февральская революция застала в ссылке в Туруханском крае, в газете «Правда» выразил несогласие с ленинским тезисом о том, что буржуазно-демократическая революция завершена и потому необходимо переходить к следующей стадии борьбы[339]. Апрельские тезисы обернулись скандалом и превратили большевиков в маргинальных аутсайдеров политической борьбы, при этом сам Ленин получил недостававшую ему широкую известность.

Под впечатлением от выступления Ленина Г. В. Плеханов заявил, что своей «бредовой речью» лидер большевиков «водрузил знамя гражданской войны в среде революционной демократии»[340]. Соглашаясь с тем, что позиция большевиков сеет зародыш гражданской войны, А. Н. Потресов обвинял Ленина в том, что тот играет на низменных инстинктах несознательных масс:

Неистовая идеология Ленина есть лишь концентрированное и, может быть, утрированное выражение тех мыслей и чувств, которые частично бродят в головах значительной части демократии и находят благодарную почву в элементарном классовом инстинкте, еще не доросшем до дисциплинированного опытом классового сознания[341].

В отличие от большевиков меньшевики и эсеры признавали необходимость «единения всех революционных сил страны» и поддержку Временного правительства, в том числе в деле организации наступления на фронте. Рабочий-марксист, в недавнем прошлом член рабочей группы ЦВПК Е. Маевский в брошюре «Уроки 1905 года и революция 1917 года» так сформулировал патриотическую доктрину российской революции:

Революция, происходящая во время войны, которая истощила и дезорганизовала страну, окружена со всех сторон великими опасностями. Больше, чем когда-либо, необходимо напряжение всех сил в стране – всех тех сил – и пролетарских и буржуазных, – которые не желают возврата к царизму… При тех обстоятельствах, в которых оказалась теперь Россия, когда политическая власть находится не у царского правительства, а у ответственного за судьбу своей страны революционного народа, всякое массовое движение внутри страны должно быть в высокой степени организованным, до конца продуманным и строго подчиненным интересам целого, т. е. интересам всего народа.

О преодолении межпартийных разногласий во имя патриотического долга перед родиной говорили кадеты. На прошедшем 25–28 марта съезде Партии народной свободы был выдвинут лозунг «сверхпартийности» – отказа от частных партийных установок во имя всеобщей консолидации. Князь Е. Н. Трубецкой выражал патриотическую тревогу, обращая внимание на «сладкие речи демагогов» и предупреждая о «большевистском дурмане»: «От этого ужаса может нас спасти только подъем сознательного и деятельного патриотизма»[342].

Главным камнем преткновения между социалистами и либералами в вопросе о войне были аннексии и контрибуции, на которых настаивали кадеты, но после ухода П. Н. Милюкова в отставку в результате апрельского кризиса созданное коалиционное правительство вновь вселяло в общество надежды на преодоление разногласий.

27 апреля в Таврическом дворце на заседании депутатов всех четырех Государственных дум прозвучало выражение патриотической тревоги. Военный и морской министр А. И. Гучков закончил свое выступление словами: «Господа, вся страна когда-то признала: отечество в опасности. Господа, мы сделали еще шаг вперед, время не ждет – отечество на краю гибели!» Спустя два дня на собрании делегатов фронта А. Ф. Керенский произнес свою самую известную речь, в которой были следующие слова:

В настоящее время положение русского государства сложное и трудное. Процесс перехода от рабства к свободе, конечно, протекает не в форме парада, как это бывало раньше. Это есть тяжелая, мучительная работа, связанная с целым рядом недоразумений, взаимных непониманий, на почве которых дают свой пышный цвет семена малодушия и недоверия, превращающие свободу граждан в людские пытки… Товарищи! Мы умели 10 лет терпеть и молчать. Вы умели исполнять обязанности, которые налагала на вас старая, ненавистная власть. Вы умели стрелять в народ, когда она этого требовала! Неужели же именно теперь пришел конец нашему терпению? Что же, русское свободное государство есть государство взбунтовавшихся рабов?

Этой последней фразой Керенский перекликался с рассуждениями Мережковского (с которым был в дружеских отношениях) периода первой революции о том, что у рабов нет отечества.

Министр коснулся в речи не только внутренней ситуации, но и ситуации на фронте, раскритиковав братания с врагом. Тридцатого апреля Гучков ушел в отставку, и новым военным и морским министром стал Керенский, который начал кампанию по подготовке летнего наступления. Фактически Керенский поставил весь свой авторитет в зависимость от успеха этой кампании, но наступление ожидаемо провалилось: несмотря на достигнутое превосходство в живой силе и активные действия ударных частей основная часть солдат отказывалась идти в наступление – военно-патриотическая пропаганда к тому времени уже перестала действовать, а вести из России заставляли солдат думать не о войне, а о своем доме. В каком-то смысле у солдат происходила замена национально-государственного патриотизма локальным патриотизмом, который, в условиях общей усталости от войны, пробуждал ностальгические чувства, тянул комбатантов к семьям, провоцируя массовое дезертирство. К тому же усилившееся братание разрушало созданные пропагандой стереотипы о кровожадных врагах-немцах. В вышедшем 15 июля первом номере журнала Московского Совета солдатских депутатов «Путь освобождения» была напечатана показательная лирическая «Песня о пуле» Н. Фаддеева-Бобыля, создававшая гуманистически дегероизированный образ войны:

Патроны мои, птицы вещие,

Распущу вас, буйны-соколы, далече я —

Эх, летите, не будите свистом-посвистом тоски,

Речи милой невозвратны, очи милой далеки…

Пуля нежная, каленая моя,

Полети ты в чуж-зеленые края,

К сердцу ворога печального прильни,

В очи ворогу печальному взгляни:

Не одной-ли грезим сказкой небывалою?

Не одну-ли носим в сердце песню алую?

Не одной-ли милой очи в очарованной дали,

В околдованном узоре наши тропы заплели?..

Нам-ли встретиться неминуемо…

Пулю братскую протяну ему —

Возьми ворог-брат, неповинную,

Разомкнем тропу неразминную…

Патроны мои, птицы вещие,

Чье-то сердце, чьи-то грезы искалечу я?..

Спасти ситуацию на фронте призван был генерал Л. Г. Корнилов, назначенный вместо А. А. Брусилова Верховным главнокомандующим. Начав восстанавливать дисциплину в армии, он, в частности, ввел отмененную революцией смертную казнь. В некоторых слоях общества инициативы Корнилова воспринимаются с тревогой, как контрреволюционные, генерала начинают подозревать в намерении произвести государственный переворот. Керенский и Корнилов летом 1917 года олицетворяют два типа патриота: социалистический и буржуазный, восторженно-неврастеничный «главноуговаривающий», защитник революции и твердый, суровый главнокомандующий, карающий внешних и внутренних врагов. Керенский был тем типом лидера, который был способен повести за собой массы, но без гарантии того, что в итоге куда-то удастся выйти; Корнилов казался лидером, способным решать проблемы жесткими мерами, но современников пугала стоявшая за его спиной Дикая дивизия.

Обыватели иронизировали, что Керенский примерял на себя наполеоновский сюртук (в действительности Керенский ввел в 1917 году моду на английский френч), но в большей степени образу Наполеона мог бы соответствовать Корнилов, займись он политикой. Керенский не мог не чувствовать, что у генерала, имевшего за плечами героическую историю, больше бонапартистского потенциала, учитывая исторический момент. При этом он нуждался в генерале перед лицом нараставшей опасности слева. Кому-то оба варианта казались неприемлемыми. А. Н. Потресов в августе в статье «Граждане, Россия в опасности!» предавался пессимизму, не видя спасения со стороны ни правых, ни левых сил:

Россия в этой внутренней борьбе погибнет, какая бы из сторон ни одержала верх, насилуя другую, какая бы ни оказалась сейчас торжествующим калифом на час… Этот калиф на час – буржуазия или революционная демократия, генерал на белом коне или блузник-максималист – все равно не будет торжествовать над трупом России… умершей от того, что в страшную годину национального испытания она не в силах была стряхнуть с себя бремя классовых противоречий, классовой ненависти и общегосударственного безразличия[343].

Осенью художник А. Радаков нарисовал карикатуру «Буриданов осел русской власти», на которой в образе осла изобразил власть (Керенского?) с фригийским колпаком на голове, мечущегося между красногвардейцем и текинцем.

Вероятно, до конца понять причину конфликта генерала и министра нам не удастся без учета общей эмоциональной атмосферы, резко усугубившейся после падения Риги. В это время в обществе циркулировали постоянные слухи то об измене Корнилова, то о готовящемся восстании большевиков. Газеты сообщали, что на 27 августа якобы «назначена резня»[344]. 25 августа «Вечернее время» поместило рядом две большие статьи, одна называлась «В ожидании выступления большевиков», другая – «Борьба с контр-революцией». Во второй разбирались слухи о заговоре с целью освобождения Николая II. Вот как настроения кануна «мятежа» описал корреспондент «Биржевых ведомостей» в заметке под названием «Нервы Петрограда»:

Наступили страшные дни, когда население Петрограда не может не чувствовать непосредственной тревоги за себя. Совсем на-днях страшные слова о том, что Россия гибнет, еще казались несколько риторическими. Для большинства петроградцев в эти слова еще не вливалось живое, личное, прямо физическое ощущение тревоги. Теперь все сразу переменилось. Переменилась даже погода. После ясных, жарких дней ранней осени тяжелые мрачные тучи затянули серым трауром петроградское небо и льют холодные, нудные дожди… Нервы сразу поддались и началось бегство.

Современникам приходилось жить с постоянным чувством страха перед опасностью слева и справа или выбирать для себя того врага, угроза с чьей стороны казалась более актуальной. Керенский счел особенно опасной правую угрозу и, не выдержав нервного напряжения, первым нанес удар по главнокомандующему, объявив его изменником (поводом для чего стала согласованная с Керенским переброска в Петроград Дикой дивизии). Это решение стало фатальным и предопределило крах Временного правительства, одновременно позволив большевикам, проявившим активность на фоне «корниловской угрозы», усилить свое влияние: во время так называемого «Корниловского мятежа» по призыву большевиков более 10 тысяч петроградцев записались в ряды «красной гвардии», началась «большевизация» Советов. В столкновение двух разных патриотов – Корнилова и Керенского – вмешивалась третья «патриотическая» сила. Впрочем, в массовом сознании большевики олицетворяли внутренних врагов – немецких иностранных агентов – и потому представлялись силой антипатриотической. С осени 1917 года антибольшевистская пропаганда не влияла на настроения беднейших слоев населения, которые в условиях всеобщей разрухи и популистской демагогии большевиков готовы были увидеть в этой партии надежду на перемены.

Еще в марте 1917 года князь Е. Н. Трубецкой предупреждал о затаившейся в России реакции и опасности скатывания в новую деспотию пугачевского типа:

Если республиканская Россия не выдержит экзамена на войну и на порядок, – то, под влиянием утомления и неудачи, неизбежна реакция в широких в крестьянских массах. Тогда-то идеологи реакции, которые теперь притаились и молчат, скажут, что «народ не дозрел для свободы» и выдвинут простую платформу, которая будет иметь успех: «Царь, земля и полиция». И явится царь, который даст полицию, даст землю, а «свободу» и «интеллигенцию» согнет в бараний рог. Но это будет уже не «царь Божьей милостью Николай 2-й», а какой-нибудь «царь волею народа Емельян 2-й»[345].

Трубецкой ошибся лишь в том, с какой стороны придет деспотия: она стала не результатом реванша черносотенцев, а следствием дальнейшего углубления революции левыми радикалами – большевиками и левыми эсерами – и получила наименование «диктатуры пролетариата».

В июне 1917 года, на Первом съезде Советов, популизм и «пугачевщина» большевиков проявились в дискуссии меньшевика И. Г. Церетели и большевика В. И. Ленина. Третьего июня председатель Петросовета Церетели в своей речи сказал, что в России нет партии, которая требовала бы передачи ей всей полноты власти, так как это могло бы привести страну к гражданской войне. Тогда Ленин промолчал, но на следующий день заявил, что такая партия есть, что большевики «каждую минуту готовы взять власть целиком», не упоминая об опасности гражданской войны. На этой фразе аплодисменты незначительного количества сторонников Ленина потонули во всеобщем смехе, но спустя четыре месяца стало уже не до смеха: предупреждение Церетели сбылось, так как после захвата власти большевиками и левыми эсерами в стране началась Гражданская война, причем совсем не того типа, к которой призывали большевики, когда выдвигали лозунг перерастания войны империалистической в войну гражданскую.

Популистская ставка большевиков на немедленное заключение мира с Германией после провала летнего наступления на фронте находила все больше сторонников среди солдат и рабочих. Для значительной массы петроградцев первые осенние месяцы проходили в состоянии повышенной тревоги, страхов перед захватом столицы немцами, захватом власти большевиками и началом гражданской войны. Восемнадцатого октября в статье «Нельзя молчать» М. Горький высказался по поводу слухов о большевистском восстании:

Все настойчивее распространяются слухи о том, что 20-го октября предстоит «выступление большевиков»… Вспыхнут и начнут гадить, отравляя злобой, ненавистью, местью все темные инстинкты толпы, раздраженной разрухою жизни, ложью и грязью политики – люди будут убивать друг друга, не умея уничтожить своей звериной глупости. На улицу выползет неорганизованная толпа, плохо понимающая, чего она хочет, и, прикрываясь ею, авантюристы, воры, профессиональные убийцы «начнут творить историю русской революции».

При этом многие пребывали в депрессии, глубокой апатии, ставшей следствием разочарования в идеалах «медового месяца» Февральской революции, и потому призывы Горького не приводили к очередной патриотической мобилизации. Когда Октябрьский переворот случился, П. А. Сорокин даже не без некоторого облегчения записал в дневнике: «Пучина, наконец-то, разверзлась»[346].

Раскрыть психологическое состояние представителя средних слоев городского социума осенью 1917 года помогает интересный документ – письмо московского обывателя, адресованное «будущему историку наших дней» и выдержанное в стиле трагифарса:

Я человек сложившийся, мне тридцать пять лет, и у меня есть все, что полагается иметь сложившемуся человеку: квартира, жена, дети и кошка… Вы помните, как вышел я на улицу в мартовские дни? Я улыбнулся, мое лицо розовело от скромной гордости и на груди трепыхался торжественный красный бант… И что же пришлось мне увидеть. Передо мной, лицом к лицу оказался никто иной, как Филимон Лушкин… Ну да, да, – тот самый всегда небритый и полупьяный Филимон, которого моя тетушка, сердобольное создание, иногда поила чаем на кухне. Он сбил меня с ног.

– Смотрите! – заорал он. – И ентот выполз. С красным бантом!.. Хо-хо-хо! Затем он последовательно ударил меня: в глаз, в нос и ухо… В конце концов мне удалось встать на ноги, и я выбрался в тупичек… Все мои друзья и знакомые уже были здесь. Кое-кто тихо постанывал… Я подошел к одному из них и с соболезнованием сказал:

– Плохо же вам живется!

– Живется, говорите вы? – задумчиво переспросил меня он. – Кажется наоборот: умирается. Нет трех ребер и через пролом в черепе уходит воздух…

…Я нашел себе тумбочку поудобнее, подстелил под себя, – все-таки мягче, чей-то валявшийся рядом раздавленный котелок, сел, сложил ручки на животике и задумался. И думал, что я, тридцатипятилетний сложившийся человек, – действительно сложившийся: сложил меня кто-то пополам и спрятал в карман[347].

Политическая апатия большинства, допустившая захват власти большевиками, может быть объяснена также и тем, что с рациональной точки зрения, с учетом скорого открытия Учредительного собрания, восстание большевиков и левых эсеров являлось крайне рискованной авантюрой. Даже 3 ноября 1917 года корреспондент «Голоса Сибири» доказывал, что восстание большевиков обречено на провал, так как у них нет транспорта («Викжель им не поможет»), решить земельный вопрос без Учредительного собрания не удастся, тем более что в ряде мест крестьяне и так захватили помещичьи земли, мир им также не удастся заключить, так как Германия не будет заключать мир с властью, против которой выступает ее народ. В это же время и сами большевики сомневались, что им удастся сохранить власть до Нового года.

Маленький человек в гражданской войне патриотизмов

В 1914 году поэт В. Горянский (В. И. Иванов), в период, когда в кругах интеллигенции разливалась военно-патриотическая эйфория, в обществе усиливалась мода на политические разговоры, рассуждения о будущем Европы и России, опубликовал иронично-пессимистическое стихотворение «Политик», высмеивавшее, как сегодня бы сказали, «диванных экспертов»:

Я, знаете ли, ужасный пессимист;

В светлые горизонты мне не верится…

Вот вчера, например, один журналист

В передовице своей на что-то надеется.

«Так или иначе, говорит, а приплывем

К лукоморью, к разливу широкому,

Где заря горит алым огнем,

Где грани легли всему беспрокому.

Не потечет, говорит, река вспять,

Клянусь левой ногой Конфуция,

Через три года, или много через пять,

Будет у нас правильная конституция».

А вот я не верю ни в солнечный восход,

Ни в реформы всякие, ни в облегчения, —

Знаю я, что есть пароход,

На котором можно ехать против течения!

Петров ли, Иванов ли на корме сидят, —

Одна будет команда строгая:

Нос вперед, ход назад!..

_ _ _ _ _

Эх, жизнь наша пассажирская, убогая…

Когда поэт писал эти строчки, рисуя образ идущего вспять истории парохода и изображая себя в качестве его пассажира, он и не предполагал, что через шесть лет пророчество исполнится и он окажется на одном из пароходов, покидающих Крым в 1920 году, а спустя еще два года его друзья, задержавшиеся в Советской России, станут пассажирами известных «философских пароходов». Горянский относился к той интеллигенции, которая не испытывала патриотической эйфории от начавшейся Великой войны, и с самого начала занимал антивоенные позиции. В декабре 1915 года И. И. Ясинский выступил с докладом о творчестве В. Горянского, в котором говорил, что любовь и сострадание к «маленьким людям» играют главную роль в «поэтическом театре» автора. Поэтический прицел Горянского, направленный на частные судьбы, маленькие радости и переживания обывателей, не позволял оправдывать человеческие страдания высокопатриотическими целями. Патриотизм для него, в соответствии с принципами Р. Михельса, заключался в любви к живым людям, а не абстрактным категориям. Впрочем, подобный морально-этический ригоризм был свойствен русской литературе. Наиболее известную его формулировку Ф. М. Достоевский вложил в уста Ивана Карамазова: «От высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка».

Другой, более известный поэт, основатель акмеизма – направления, воспевающего жизнь, – Н. С. Гумилев занял диаметрально противоположную Горянскому позицию, отправившись добровольцем на Западный фронт. Война для Гумилева стала моментом истины, он видел в ней реализацию абстрактной «великой мысли». Гумилев писал о «золотом сердце России», которое должно биться в груди истинного патриота:

И залитые кровью недели

Ослепительны и легки.

Надо мною рвутся шрапнели,

Птиц быстрей взлетают клинки.

Я кричу, и мой голос дикий,

Это медь ударяет в медь.

Я, носитель мысли великой,

Не могу, не могу умереть.

Словно молоты громовые

Или воды гневных морей,

Золотое сердце России

Мерно бьется в груди моей.

И так сладко рядить Победу,

Словно девушку в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.

Есть парадокс в том, что некоторые из тех искренне идейных большевиков, которые прямо или косвенно участвовали в казни Гумилева в 1921 году, были такими же «патриотами-акмеистами», как и сам поэт. Как и Гумилев, они видели красоту в грозе, в войне, в бою и не задумываясь приносили в жертву свои и чужие жизни ради абстрактных идей, оставляя за собой «дымный след». При этом большевики отнюдь не являлись носителями некоей высшей истины, обладателями панацеи от российских бед: именно Февральская революция 1917 года открыла путь тем преобразованиям, которые впоследствии подхватили большевики. Однако именно большевики оказались эмоционально, психически ближе к тем маргинализированным слоям общества, которые больше всего пострадали от войны.

Гражданскую войну можно рассматривать как войну множества патриотизмов: красного классового патриотизма большевиков, розового (эсеро-меньшевистского) народного, национального белого, локального зеленого и т. д. Каждый конструировал свой образ врага и с помощью пропаганды возбуждал к нему ненависть. В белом лагере созданный А. И. Деникиным пропагандистский орган ОСВАГ (Осведомительное агентство) активно эксплуатировал антисемитскую тему и представлял большевистских лидеров в образе то Антихриста, то лжепророков. Так, на плакате «В жертву Интернационала» Ленин был изображен в виде лжепророка, по наставлению которого Троцкий и другие приносили Россию в жертву языческому идолу-Марксу. Другой плакат Харьковского отделения ОСВАГа, «Мир и свобода в Совдепии», в образе красного зверя с пентаграммой на груди изображал Троцкого. Эти образы были ориентированы на эсхатологические страхи обывателей, обострившиеся с началом войны. При этом патриотическая пропаганда красного лагеря периода Гражданской войны также не отличалась особенной содержательной оригинальностью, продолжая развивать темы внутренней контрреволюции и конструируя образы классовых врагов, актуальность которых повышалась прямо пропорционально росту усталости от «империалистической» войны. Однако, в отличие от белой пропаганды, большевики смогли привлечь на свою сторону молодых поэтов и художников футуристического направления, которых считали революционерами в искусстве. Поэтому изобразительная пропаганда большевиков, например «Окна сатиры» Российского телеграфного агентства (Окна РОСТА), выгодно отличалась от своего «белого» визави оригинальностью формы. «Окна РОСТА» продолжали традицию народного сатирического лубка, раешника, добавляя в них элементы авангарда. При этом, как и их оппоненты, большевики апеллировали к религиозно-эсхатологическим пластам сознания. Характерно в этом отношении творчество поэта-коммуниста В. Князева, издавшего в 1918 году поэму «Красное Евангелие». По своей форме произведение мало похоже на новозаветные евангелия-жизнеописания: в нем эксплуатируется широкое значение этого понятия, переводимого на русский язык как «благая весть». При этом ближе всего «Евангелие от Князева» «Апокалипсису Иоанна», так как провозглашает второе пришествие Христа. Князев рисует картину конца времен, последней битвы, призывая эксплуатируемый рабочий люд сплотиться ради борьбы:

Сердца единой верой сплавим.

Пускай нас мало, не беда! —

Мы за собой идти заставим

К бичам привыкшие стада[348].

Всем погибшим в Гражданской войне красноармейцам Князев, в соответствии с сюжетом Апокалипсиса, обещает воскрешение: «Не нам дрожать пред черной бездной: / Воскреснет всяк, кто был убит». Автор сознательно использует новозаветную лексику, чтобы усилить значительность гражданского противостояния, перевести его с профанного на сакральный уровень, присваивая себе статус пророка. При этом Князев переосмысливает христианскую этику, вычеркивая добродетель милосердия и заменяя ее ненавистью:

Народ, внимай словам пророка:

Прочь от предательских дорог!

Нет в битве гибельней порока,

Чем милосердия порок.

Пощады враг не должен видеть.

Он – пал; но… жив еще? – коли!

Лишь кто умеет ненавидеть —

Достигнет Царствия Земли.

Заметим, что в такой инверсии (милосердие – ненависть) нет ничего удивительного, эта метаморфоза была заложена еще военно-религиозно-патриотической риторикой 1914–1916 годов, а настоянные на классовом антагонизме настроения 1917 года определили доминанту негативных эмоций. Тема ненависти – одна из центральных у Князева, он как будто пытается внушить своему читателю, что в этом чувстве залог духовного спасения: «Умей смертельно ненавидеть, / И ты научишься любить»; «Кто хочет сына своего / Без пут невольничьих увидеть – / Учи смертельно ненавидеть / Заклятых недругов его»; «Только зрячий солнце видит, / Только мощный цепи рвет; / Только тот, кто ненавидит, / В революцию живет».

Патриотические эмоции участников Гражданской войны можно условно классифицировать на основе их восприятия исторического времени: одни были устремлены в будущее (футуристы), ради которого были готовы пожертвовать настоящим, другие спасение видели в возврате к недавнему прошлому (пассеисты), третьи акцентировались на текущей ситуации (актуалисты). В чистом виде эти категории встречаются крайне редко, однако в определенные исторические периоды люди могут проявлять склонность к тому или иному типу. Собственно темпоральный раскол общества наблюдался уже на закате империи, когда власть и разные группы общества как будто жили в разных эпохах, оперировали разными ценностными установками, демонстрировали традиционное или модерное мышление. В годы Гражданской войны этот темпоральный раскол только усугубился: идейные большевики и их противники, а также те, кто активно включился в гонку по выживанию в экстремальных условиях войны, голода, эпидемий, демонстрировали признаки футуристического восприятия времени, жили стремительно (зачастую так же стремительно погибали), в то время как на другом полюсе находились обыватели, пассивно пытавшиеся встроиться в новую социально-экономическую систему, демонстрировавшие апатию и крайнюю степень актуализма, приводившую к неверию в будущее. Вторая темпоральная модель особенно была характерна для российской интеллигенции, а также средних и зажиточных слоев – тех, кто сам себя уже в те годы называл словом «бывшие». Само это прилагательное указывало на то, что их время закончилось и им нет места в новой эпохе. «Мы сделали свое дело и должны уйти. Теперь нужны другие люди, другие способы, идеалы. А мы лишние бывшие люди», – рассуждал белый офицер, собираясь покинуть Россию. Оставшиеся в России «бывшие» подвергались депрофессионализации, теряли социальный статус, гарантии на будущее, что приводило к подавленному психическому состоянию. Впрочем, очень многие офицеры Белого движения также были преисполнены пессимизма, который, вероятно, больше был свойствен белым, чем красным.

Те, кто не мог адаптироваться к новым реалиям эпохи, впадали в депрессию, которая обретала черты классового признака. Характерно, что в среде интеллигенции распространялись слухи, будто в расстрельные списки, которые составляют комиссары, попадают в основном «считавшиеся по своему душевному строю неспособными стать строителями коммунизма»[349]. В годы Гражданской войны ожидаемо начался рост самоубийств. В 1922 году Н. П. Окунев воспринял самоубийство жены как почти естественное следствие новой жизни:

Эта проклятая война и все последующее, исковеркавши царства, города, дома, квартиры, – доконала и наше не только счастье, но и относительное благополучие. К концу остались истрепанные нервы, изможденные силы, разочарование и трепет перед грядущими неприятностями… Не стало сил у моего бедного и благородного друга! Окончательно надломилось здоровье от этих кухонных забот, стирок, уборок, колок дров, топок печек, тасканья мешков и разных «торговых» забот[350].

Экстремальные времена Гражданской войны в конце концов приводили к перенапряжению психических сил и среди идейных коммунистов. Особенно частым было разочарование у молодежи. 25 ноября 1918 года в письме В. И. Ленину молодой человек жаловался, что на улицах его окружают унылые или искаженные злобой лица:

Пройдите по улицам и Вы не увидите ни одного улыбающегося лица. Все ходят угрюмыми, подавленными. Это тогда-то, когда яркое солнце социализма, казалось, должно вернуть всех к радости бытия[351].

Окончание Гражданской войны не сняло проблему разочарования у молодежи: то, с чем готовы были мириться в экстремальные времена, стало фактором нервных срывов тогда, когда видимые причины всеобщей неустроенности пропали. Многие начали подводить итоги пережитому и приходили к неутешительным выводам. Историк И. И. Литвинов в январе 1922 года писал в своем дневнике, что тема самоубийства стала одной из самых популярных в разговорах среди коммунистической молодежи и что «стреляются, отравляются коммунисты на каждом шагу»:

И вот теперь, когда революция кончилась, когда буря ушла, когда волны улеглись, многие, четыре года жившие, как в дурмане, считать начинают раны, товарищей считать. И приходят к самым печальным заключениям. Личная жизнь разбита. Одиночество. Семьи нет. Поддержки почти никакой. Нервы расшатаны. Здоровье подорвано. Силы на исходе. Материальное положение не обеспечено. А товарищи многие благоденствуют. У одного теплый уголок: семья, жена и дети. Другой скоро кончает высшее учебное заведение. Третий сумел, бог весть каким способом, себя обеспечить. Четвертый торгует вовсю и богатеет. Пятый сановничает, ему – почет и уважение. И тогда многие и многие из коммунистов, увидя, как они остались в дураках, разочарованные и огорченные, лишают себя жизни по всякому поводу и без всякого повода[352].

Следствием Гражданской войны и разливавшейся в обществе ненависти становились сильные ценностные инверсии, имевшие психические последствия. В 1921 году поэт Александр Тиняков собирал милостыню на Невском проспекте, читая свои стихи. Среди стихов было одно, под названием «Радость жизни», которое демонстрировало определенную психическую патологию, искривление сознания и ценностных установок человека, лишившегося эмпатии:

Едут навстречу мне гробики полные,

В каждом – мертвец молодой.

Сердцу от этого весело, радостно,

Словно березке весной!

Вы околели, собаки несчастные, —

Я же дышу и хожу.

Крышки над вами забиты тяжелые, —

Я же на небо гляжу!

Может, – в тех гробиках гении разные,

Может, – поэт Гумилев…

Я же, презренный и всеми оплеванный,

Жив и здоров!

Скоро, конечно, и я тоже сделаюсь

Падалью, полной червей,

Но пока жив, – я ликую над трупами

Раньше умерших людей.

Первая мировая война, революция и Гражданская война девальвировали ценность человеческой жизни, сделали насилие обыденной формой социальных отношений. Жестокость, которую проявляли друг по отношению к другу различные военно-политические силы – красные, белые, зеленые, голубые, черные и пр., – нельзя объяснить без учета психических изменений, произошедших с людьми. М. Горький приводил пример, как один русский крестьянин, убивший в 1921 году башкира за то, что тот украл у него корову, уведя у семьи убитого свою корову, переживал, не накажут ли его за увод скотины. Когда же крестьянина спросили, не боится ли он наказания за убийство человека, тот ответил: «Это – ничего, человек теперь дешев»[353]. П. А. Сорокин дал емкое описание психологических особенностей эпохи войн и революций, свидетелем которой он был:

На поздней стадии революции, так же как и в конце войны, наблюдается повсеместное распространение внушаемости, снижение способности к критическому мышлению и усиление жажды к самообольщению. Значительная часть населения становится истеричной; начинается и стремительно усиливается процесс «примитивизации». Восприятие многих явлений становится односторонним и искаженным, люди обращают внимание на малозначительную информацию, упуская главное. Способность мыслить логически уступает место причудливым и хаотичным ассоциациям. Память, как правило, становится короткой. Заблуждений и галлюцинаций более чем достаточно, люди с полным доверием относятся ко всевозможным слухам о заговорах и «пятой колонне», путают друзей и врагов, все одержимы манией величия и т. п. Основное настроение – настроение чрезвычайной нестабильности; сильные и неконтролируемые эмоции выливаются в акты бессмысленного вандализма и жестокости[354].

В ситуации когнитивно-ценностного кризиса, кризиса рациональности, патриотическая идея, основанная на противопоставлении «чужим», оказывается удобным массовым полуфабрикатом, которая временно может создать иллюзию национальной сплоченности. Однако, поскольку она замешана на искусственных ингредиентах, патриотическая идея в конце концов лишь усугубляет общественные противоречия, чем усиливает раскол общества. Следствием «войны патриотизмов» становятся глубокий социально-психологический и политический кризисы, подрывающие основы государства. Особенно подверженными гниению оказываются те государства, чья национально-патриотическая политика взывает к имперскому мышлению масс. Формируя в сознании обывателей как ксенофобские национально-характерологические стереотипы, так и убежденность в собственной национальной исключительности, имперское мышление требует подтверждений своих представлений не только в области внутренней, но и внешней политики. Пример Российской империи, а затем и Советского Союза, чьи репрессии против собственных подданных/граждан и агрессия в отношении соседних народов в конечном счете привели к их распаду, демонстрирует опасность патриотизма, основанного на национально-имперской мифологии.

Послесловие

История патриотической идеи показывает, что в российском обществе XIX – начала XX века соседствовали разные патриотизмы, порой исключающие друг друга: гражданский, национальный, революционный, интернациональный, патерналистский и др. Некоторые из них можно признать естественными, как, например, локальный патриотизм «родного очага», гражданский патриотизм, другие являются симптомами психологических проблем своих носителей (расовый патриотизм, национал-шовинизм). Отношения между «патриотами», «война патриотизмов» вызывают скепсис относительно возможности обретения общественного консенсуса в этом вопросе, пока в основе патриотических эмоций лежит не отрефлексированная индивидуальная или коллективно-национальная травма.

Патриотизм как любовь к малой родине сравним с ностальгией по детству и всему светлому, наивному, что было в нем. Такой патриотизм свойствен подавляющему большинству людей, у которых были дом и семья. Но этот патриотизм непрактичен с политической точки зрения, так как обращен в прошлое, а не в настоящее. В отношении к настоящему человек нередко проявляет критицизм, который кому-то (как правило, представителям правого, консервативного патриотизма – шовинизма или «квасного патриотизма») кажется демонстрацией антипатриотической позиции или даже национал-предательства.

Серьезные проблемы у патриотизма начинаются тогда, когда его пытаются привязать к таким абстрактным категориям, как отечество, нация, государство. Если последний институт может быть идентифицирован через политическую систему, государственные органы, то есть власть, то понятия «нация» и «отечество» являются куда более аморфными категориями, к тому же интересы нации, отечества, как то отмечали и Катков с Аксаковым, могут расходиться с интересами власти. Но если интересы власти понятны, то кто может определить истинные интересы нации? Любые рассуждения о национальных интересах будут неизбежно носить абстрактный, философский характер и всегда порождать раскол патриотического движения. С точки зрения политических технологий намного практичнее отождествить отечество с государством и объявить власть безусловным выразителем его интересов. Такой «удобный» патриотизм архаичен и согласуется с патернализмом – отношением к главе государства как отцу большой патриархальной семьи. Он был характерен для большинства малообразованных и необразованных слоев Российской империи, а также для части консервативного дворянства, демонстрировавшей политическую пассивность.

Помимо идейных разногласий внутри патриотизма как некоей рациональной концепции, феномен патриотизма раздирается изнутри эмоциональными противоречиями. Патриотизм как настроение тесно связан с психическим состоянием индивида. В его основе лежат такие позитивные эмоции, как альтруизм, эмпатия, необходимые для сплочения группы, выработки чувства солидарности. При этом, будучи групповым, социальным настроением, патриотизм включает в себя и так называемые «негативные» эмоции, связанные с противопоставлением «своих» и «чужих». В определенных случаях патриотизм способен вырабатывать по отношению к «другим» гнев и ненависть. В условиях войн, когда «чужими» оказываются военные враги, это чувство способствует мобилизации общества, нации, но в периоды внутриполитических кризисов происходит патриотический раскол общества, начинается «война патриотизмов», когда одни «патриоты» записывают во внутренних врагов, «чужих», других «патриотов» – своих же соотечественников. Как правило, «война патриотизмов» – это конфликт неравных. Учитывая эмоциональную подоплеку патриотизма, то, что одна из его главных функций заключается в поддержании эмоциональной стабильности индивида, последний интуитивно стремится идентифицировать себя с той группой, которая, согласно принципу конформизма, предлагает ему бо́льшую защиту. В результате чего более сильная группа, как правило представленная правящими кругами, присваивает патриотизм и начинает стигматизацию «иных» патриотов. Это может выражаться в виде эмоциональных репрессий либо судебного преследования по административным или уголовным статьям и в любом случае являться формой политических репрессий. Репрессии лишь повышают градус психологической напряженности в обществе и усиливают гражданское сопротивление, чреватое революцией. Как правило, после нее происходит патриотическая инверсия: вчерашние национал-патриоты становятся новыми национал-предателями, и наоборот.

Одно из самых распространенных патриотических чувств – чувство национальной гордости. Его парадокс заключается в том, что человек, испытывающий это чувство, гордится не своими заслугами или заслугами своих ближайших родственников, а заслугами своих соотечественников – знаменитостей прошлого или настоящего. И если возбуждающие эти чувства соотечественники (ученые, деятели искусства, спортсмены, общественные деятели и др.) сами имеют основания для гордости, то «патриот», приобщающийся к позитивным эмоциям других, в этом случае паразитирует за их счет. Патриотическая гордость как позитивное чувство выступает в том числе эмоциональной компенсацией для человека, испытывающего определенную неудовлетворенность или даже комплекс неполноценности. Это особенно важно для людей, живущих в малом материальном и духовно-культурном достатке, которым больше нечем гордиться, как достижениями более успешных и знаменитых соотечественников. Патриотизм в этом случае объясняется тем психотерапевтическим эффектом, который он дает, и на коллективном уровне сближается с феноменом постправды – ситуации массового самообмана, в которое общество добровольно (порой неосознанно) впадает ради сохранения психологического комфорта, предпочитая фактам пропагандистские мифы.

С чувством национальной гордости связана и другая проблема – проблема национальной обиды, коллективной травмы. Ставка на эмоции всегда сопряжена с опасностью ущемления чувств, в ряде случаев «чувствительный патриот» готов оскорбляться, когда иные не разделяют его эмоций. Накануне Великой войны публицисты разных стран писали об оскорблении их чувства национальной гордости, что нагнетало напряженность международной обстановки, добавляя политическим противоречиям националистический подтекст. В этом случае апеллирование к истории, давнишним международным спорам, то есть использование истории в качестве пропагандистского ресурса, не способствует преодолению противоречий, а наоборот, усугубляет их. Так как национальный патриотизм часто связан с национальной травмой, очень важно принять последнюю, признать поражения и ошибки, допущенные в прошлом, чтобы освободить дорогу к будущему.

Учитывая необходимую для патриота эмоциональную связь с отечеством, тест на патриотизм – это эмоциональный тест, который должен подтвердить способность патриота переживать всю гамму чувств: от стыда за свое отечество до гордости. В случае эмоционального крена в сторону одних только «положительных» эмоций можно говорить о недоразвитости патриотического чувства.

Помимо идейного и чувственного состояния патриотизма существует еще состояние действия, ведь далеко не каждый, кто заявляет о своем патриотизме, является патриотом, равно как патриотом может быть человек, предпочитающий не употреблять этот термин как дискредитированный. Патриотизм как деятельность ставит новые трудные вопросы. Какая именно деятельность считается патриотичной, а какая нет? Патриотическая идея, как правило, предполагает жертву, способность патриота подчинить интересы личные интересам отечества как общества/государства/класса/нации. Но о каких именно жертвах может идти речь в мирное время, когда человек просто работает на благо себя, своей семьи и, автоматически, на благо общества и государства? Возможно, любой честный труд уже есть достаточное условие для констатации патриотического действия. Вероятно, патриотическим является такое поведение, которое предполагает гражданскую ответственность индивида, помогает ему избавиться от искушений, которые могут нанести материальный или моральный (не говоря уже о физическом) ущерб другим людям. А раз так, не является ли понятие патриотизм устаревшим, не следует ли его заменить на понятие гражданской сознательности и ответственности? Последнее предполагает критическое отношение к действительности, включая и действия тех людей, которые влияют на политическую ситуацию. Гражданский активизм, от системной оппозиционности демократического режима до нелегальной революционной деятельности в условиях самодержавного, авторитарного государства, в ряде случаев демонстрирует наличие осознанной гражданской позиции и чувства ответственности. С этой точки зрения и декабристы, и народники, и революционеры начала XX века показывают пример патриотической деятельности.

По всей видимости, достичь общественного консенсуса в этих и других связанных с феноменом патриотизма вопросах в ближайшее время, пока среди сограждан слишком высок градус патриотических страстей, не удастся. Однако проговаривание внутренних проблем патриотической идеологии, общественная рефлексия на тему сосуществования порой взаимоисключающих патриотизмов в конечном счете помогут снизить общую эмоциональность и перейти от чувственного к рационально-аналитическому разрешению противоречий.

Крайне важно вернуть патриотической дискуссии гуманистическое измерение, признать живого человека и создаваемый им «маленький мир» важнейшей патриотической ценностью. В противном случае патриотизм лишится связи с тем «дымом отеческого очага», из которого изначально вырос, растворившись в высотах абстрактных и демагогических споров и образовав осадок в виде национал-шовинизма. Неверно понимаемый патриотизм на государственном уровне ведет к ложным ценностным установкам и национальным стратегиям, следствием которых становится война. Об этом предупреждали отечественные и западные мыслители XIX–XX веков, это тем более необходимо понимать в XXI веке.

Краткая библиография

Аксенов В. Б. Слухи, образы, эмоции. Массовые настроения россиян в годы войны и революции (1914–1918). М., 2020.

Асташов А. Б. Русский фронт в 1914 – начале 1917 г.: Военный опыт и современность. М., 2014.

Асташов А. Б. Городская Россия в Великой войне: Всероссийский союз городов. 1914–1918 г. М., 2022.

Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997.

Булдаков В. П. Хаос и этнос: Этнические конфликты в России. 1917–1918. М., 2010.

Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г. Война, породившая революцию. М., 2015.

Гурный М. Великая война профессоров. Гуманитарные науки 1912–1923. СПб., 2021.

Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть: к изучению политической культуры российской революции 1917 года. СПб., 2001.

Колоницкий Б. И. «Трагическая эротика»: Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010.

Колоницкий Б. И. «Товарищ Керенский»: Антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа» (март – июнь 1917 года). М., 2017.

Культуры патриотизма в период Первой мировой войны: сборник статей. СПб., 2020.

Леонтьева Т. Г. Вера и прогресс: Православное сельское духовенство России во второй половине XIX–XX в. М., 2002.

Санборн Дж. Великая война и деколонизация Российской империи. Бостон; СПб., 2021.

Слова и конфликты: язык противостояния и эскалация гражданской войны в России: сборник статей. СПб., 2022.

Стейнберг М. Пролетарское воображение: Личность, модерность, сакральное в России. 1910–1925. Бостон; СПб., 2022.

Фассел П. Великая война и современная память. СПб., 2015.

Филиппова Т, Баратов П. «Враги России». Образы и риторики вражды в русской журнальной сатире Первой мировой войны. М., 2014.

Шевырин В. М. Власть и общественные организации в России (1914–1917): Аналитический обзор. М., 2003.

Примечания

1

Записки Степана Петровича Жихарева. М., 1890. С. 101.

2

Там же. С. 164.

3

Там же. С. 269.

4

Сочинения Растопчина (графа Федора Васильевича). СПб., 1855. С. 9–10.

5

Шишков А. С. Рассуждение о любви к Отечеству // Чтение в Беседе любителей русского слова. Книжка пятая. СПб., 1812.

6

Пыпин А. Н. Общественное движение при Александре I. СПб., 1871. С. 288.

7

Там же. С. 286–287.

8

См.: Андреев Н. И. Воспоминания офицера 50-го егерского полка // Русский Архив. 1879. Т. 3. С. 174–202.

9

Пущин П. С. Дневник 1812–1814 годов. Чичерин А. В. Дневник 1812–1813 годов. М., 2012. С. 226.

10

Сочинения Растопчина… С. 166–167.

11

Вяземский П. А. Сергей Николаевич Глинка // Глинка С. Н. Записки. М., 2004. С. 438.

12

Восстание декабристов. Материалы. Т. 1. М.; Л., 1925. С. 23.

13

День. 1864. 17 октября.

14

Пыпин А. Н. Общественное движение… С. 392–393.

15

Восстание декабристов… С. 174.

16

Восстание декабристов… С. 22.

17

Тютчев Ф. И. Россия и Германия // Тютчев Ф. И. Полное собрание сочинений. СПб., 1911. С. 442.

18

Вульф А. Н. Дневник 1827–1842 гг. М., 2016. С. 165.

19

Герцен А. И. Собрание сочинений. Т. 12. М., 1957. С. 92.

20

Вяземский П. А. Записные книжки (1813–1848). М., 1963. С. 212–213.

21

Пыпин А. Н. Характеристики литературных мнений от двадцатых до пятидесятых годов: Исторические очерки. СПб., 1906. С. 486.

22

Вяземский П. А. Записные книжки… С. 275–276.

23

Никитенко А. В. Записки и дневник (1826–1877). Т. 1. СПб., 1893. С. 500.

24

Пыпин А. Н. Характеристики литературных мнений… С. 492.

25

«Права или нет, но это наша страна» (англ.).

26

Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч.: в 15 т. Т. 1: Дневники. Из автобиографии. Воспоминания. М., 1939. С. 297.

27

Дельвиг А. И. Мои воспоминания // Русины Австрийской империи в дневниках и воспоминаниях русских офицеров – участников Венгерского похода 1849 года. М., 2020. С. 85.

28

Дружинин А. В. Повести. Дневник. М., 1986. С. 224.

29

Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы (1848–1896). Воспоминания. М., 1991. С. 54.

30

Аксакова В. С. Дневники. Письма. СПб., 2013. С. 96.

31

Там же. С. 113.

32

Шемановский М. И. Воспоминания о жизни в Главном педагогическом институте 1853–1857 годов // Н. А. Добролюбов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 54.

33

Письма К. Д. Кавелина к Т. Н. Грановскому // Литературное наследство. 1959. Т. 67. С. 607.

34

Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы… С. 105.

35

Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. Дневник. 1855–1882. М., 1929. С. 96.

36

Никитенко А. В. Записки и дневник (1826–1877). Т. 2. СПб., 1893. С. 17–19.

37

Письма К. Д. Кавелина к Т. Н. Грановскому… С. 611.

38

Аксаков И. С. Письма к родным. 1849–1856. М., 1994. С. 429.

39

Там же. С. 436, 446.

40

Штакеншнейдер Е. А. Дневник и записки (1854–1886). М.; Л., 1934. С. 323.

41

Московские ведомости. 1863. 3 апреля.

42

Московские ведомости. 1863. 17 июля.

43

Цит. по: Пигарев К. В. Ф. И. Тютчев и проблемы внешней политики царской России // Литературное наследство. Т. 19–21. М., 1935. С. 205–206.

44

Толстой Л. Н. Переписка с русскими писателями. Т. 1. М., 1978. С. 366.

45

Московские ведомости. 1863. 17 июля.

46

Мещерякова А. О. Политический союз поэта и журналиста: Ф. И. Тютчев и М. Н. Катков в период польского восстания // Тетради по консерватизму. 2018. № 3. С. 385–392.

47

Штакеншнейдер Е. А. Дневник… С. 326, 327.

48

Герцен А. И. Прокламация «Земли и воли» // Собрание сочинений. Т. 17. М., 1957. С. 90.

49

Штакеншнейдер Е. А. Дневник… С. 329.

50

Никитенко А. В. Записки и дневник… Т. 2. С. 381.

51

Катков М. Н. Собрание передовых статей Московских ведомостей. 1863. М., 1897. С. 327–328.

52

Боткин В. П. и Тургенев И. С. Неизданная переписка. 1851–1869. М.; Л., 1930. С. 180.

53

Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы… С. 34–36.

54

Колокол. 1863. 1 февраля.

55

Штакеншнейдер Е. А. Дневник… С. 315–316.

56

Вяземский П. А. Записные книжки… С. 215.

57

День. 1864. 17 октября.

58

Время. 1863. № 4. С. 152–163.

59

Достоевский Ф. М. Ответ редакции «Времени» на нападение «Московских ведомостей» // Достоевский Ф. М. Собрание сочинений: В 15 т. СПб., 1993. Т. 11. С. 336.

60

Вяземский П. А. Записные книжки… С. 210–211.

61

Дружинин А. В. Повести. Дневник… С. 322.

62

Штакеншнейдер Е. А. Дневник… С. 330–331.

63

Достоевский Ф. М. Дневник писателя. 1876. Парадоксалист // Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в 15 томах. СПб., 1994. Т. 13. С. 142.

64

Более подробно см.: Аксенов В. Б. Голод как политика: гуманитарная и политическая составляющие борьбы с голодом в 1891–1922 годах // Никитин С. Как квакеры спасали Россию. М., 2020. С. 8–69.

65

Гражданин. 1892. 24 января.

66

Ламздорф В. Н. Дневник. 1891–1892. М.; Л., 1934. С. 253.

67

Панкратов А. С. Без хлеба. Очерки русского бедствия. Голод 1898 г. и 1911–1912 гг. М., 1913. С. 23, 28.

68

См.: Морозов Н. А. Повести моей жизни. Т. 1. М., 1933.

69

Шаляпин Ф. И. Маска и душа. М., 2012. С. 166.

70

Штакеншнейдер Е. А. Дневник… С. 45–46.

71

Толстой Л. Статьи о патриотизме. М., 1917. С. 19.

72

Волкова А. И. Воспоминания. Дневник. М., 2015. С. 210.

73

Лебон Г. Психология народов и масс. СПб., 1995. С. 184.

74

Толстой Л. Статьи о патриотизме… С. 47.

75

Энгельгардт А. Письма из деревни. М., 2020. С. 228.

76

Спурел Х. Патриотизм с биологической точки зрения. М., 1914. С. 12.

77

Пыпин А. Н. Панславизм в прошлом и настоящем. СПб., 1913. С. 60, 171.

78

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. СПб., 1995. С. 31–32.

79

Там же. С. 367.

80

Лихутин М. Д. Записки о походе в Венгрию в 1849 году // Русины Австрийской империи в дневниках и воспоминаниях русских офицеров – участников Венгерского похода 1849 года. М., 2020. С. 32.

81

Аксаков И. С. Письма к родным. 1849–1856. М., 1994. С. 407.

82

Ренан Э. Что такое нация // Собрание сочинений Эрнеста Ренана: В 12 т. Т. 6. Киев, 1902. С. 100.

83

Эрве Г. Социализм и патриотизм. М., 1907. С. XII.

84

Жорес Ж. Интернационализм и патриотизм. Киев, 1906. С. 35.

85

Плеханов Г. Патриотизм и социализм (Из «Дневника социал-демократа»). СПб., 1906. С. 12.

86

Каутский К., Бебель А. Патриотизм, война и социалдемократия. Б. м., б. г. С. 11.

87

Лафарг П. Патриотизм буржуазии. Пг., б. г. С. 10.

88

Каутский К., Бебель А. Патриотизм, война и социалдемократия… С. 32.

89

Зомбарт В. Социализм и социальное движение. М., 1906. С. 143.

90

Михельс Р. Что такое патриотизм? Киев, 1906. С. 30.

91

Везенков В. С. Славянофильство и патриотизм // Московские ведомости. 1908. 8 января.

92

Энгельгардт А. Письма из деревни… С. 467.

93

Цит. по: Долбилов М. Аттестация «верноподданнических чувств»: Министерство императорского двора и народные панегирики дому Романовых в 1860–1880-х годах // Новое литературное обозрение. 2021. № 171. С. 32.

94

Победоносцев К. П. Московский сборник. М., 1897. С. 29, 40.

95

Там же. С. 248.

96

Никольский В. Христианство, патриотизм и война. Казань, 1904. С. 6.

97

Победоносцев К. П. Московский сборник. М., 1897. С. 27.

98

Радкау Й. Эпоха нервозности. Германия от Бисмарка до Гитлера. М., 2017. С. 19–20.

99

Милюков П. Н. Вооруженный мир и ограничение вооружений. СПб., 1911. С. 69.

100

Мартин Р. Будущность России и Японии. М., 1907. С. 262.

101

Меньшиков М. О. Письма к ближним: Полное собрание в 16 т. Т. 3. 1904. СПб., 2021. С. 182.

102

Уэльс Г. Предвидения о воздействии прогресса механики и науки на человеческую жизнь и мысль. М., 1902. С. 153–154.

103

Ниман А. Всемирная война. Мечты немца. М., 1904. С. 82–83.

104

Городцов В. А. Дневники ученого. 1914–1918: В 2 кн. Кн. 1. М., 2019. С. 98.

105

Леру Г. 1905. Репетиция катастрофы. М., 2020. С. 47–48.

106

Сухотина-Толстая Т. Л. Дневник. М., 1984. С. 433.

107

Дневник Л. А. Тихомирова. 1905–1907 гг. М., 2015. С. 28.

108

Там же. С. 35.

109

Наследие Ариадны Владимировны Тырковой: Дневники. Письма. М., 2012. С. 67, 69.

110

Там же. С. 69–70.

111

Платонова Н. Н. Дневник (1889–1921). Рязань, 2020. С. 143.

112

Струве П. Б. Patriotica. Политика, культура, религия, социализм. СПб., 1911. С. 51.

113

Речь. 1908. 24 февраля.

114

Новое время. 1909. 23 апреля.

115

Катаев И. Что такое патриотизм? М., 1907. С. 5–6, 35.

116

Цит. по: Назаренко К. Б. Празднование столетия Отечественной войны 1812 г. в России и Финляндии по материалам собрания Ф. Я. Ростковского // Вестник филиала СЗАГС в г. Выборге (научные труды и материалы). Выборг, 2011. С. 56.

117

Родина. Еженедельные обзоры политики и общественной жизни. 1912. 26 августа.

118

Вестник Европы. 1912. № 1. С. 312–313.

119

Отечественная война и русское общество. 1812–1912. Т. 1. М., 1912. С. IV.

120

Кизеветтер А. А. Граф Ф. В. Ростопчин // Русская мысль. 1912. № 12.

121

Красницкий А. И. Памяти великой страды // Родина. 1912. № 35. С. 483.

122

Ковалевский М. М. 1812-й год (Посвящается памяти моего отца, прапорщика в армии Кутузова) // Вестник Европы. 1912. № 7. С. 224.

123

Казем-Бек М. Л. Дневники. М., 2016. С. 335–336.

124

Нива. 1913. № 7. С. 140.

125

Три века. Россия от Смуты до нашего времени: Исторический сборник / Под ред. В. В. Каллаша. Т. VI. М., 2005. С. 408.

126

Восторгов Иоанн. Во дни войны. Голос пастыря-патриота. М., 1916. С. 28.

127

Маринетти. Футуризм. СПб., 1914. С. 103–110.

128

Милюков П. Н. Вооруженный мир и ограничение вооружений. СПб., 1911. С. 18.

129

Волкова А. И. Воспоминания. Дневник. М., 2015. С. 284–285.

130

Блиох И. С. Будущая война в техническом, экономическом и политическом отношениях. Т. VI. СПб., 1898. С. 396.

131

Милюков П. Н. Вооруженный мир и ограничение вооружений. СПб., 1911. С. 152.

132

Вестник Европы. 1912. № 6. С. 404.

133

Казем-Бек М. Л. Дневники… С. 350.

134

Вестник Европы. 1913. № 2. С. 419.

135

Вестник Европы. 1913. № 8. С. 384–385.

136

Цит. по: Хейстингс М. Первая мировая война: Катастрофа 1914 года. М., 2021. С. 33.

137

Литературное и популярно-научное приложение к журналу «Нива». 1914. Февраль. № 1. С. 356.

138

Нива. 1914. № 12. С. 240.

139

Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. М., 2006. С. 608.

140

Сазонов С. Д. Воспоминания. Минск, 2002. С. 170.

141

Палеолог М. Дневник посла. М., 2018. С. 27.

142

Вестник Европы. 1913. № 12. С. 383.

143

Шляпников А. Г. Канун семнадцатого года. Семнадцатый год: В 3 т. Т. 1: Канун семнадцатого года. М., 1992. С. 40.

144

Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1914. 4–14 июля.

145

Шляпников А. Г. Канун семнадцатого года… С. 43.

146

Новое время. 1914. 11 июля.

147

Биржевые ведомости. Веч. вып. 1914. 11 июля.

148

Меницкий Ив. Революционное движение… С. 39–40.

149

Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 8. Дневники: 1893–1919. М., 2003. С. 155.

150

Вестник Европы. 1912. № 12. С. 343.

151

Аксакова-Сиверс Т. А. Семейная хроника: В 2 кн. Кн. 1. Париж, 1988. С. 238.

152

Шляпников А. Г. Канун 17-го года… С. 43.

153

Палеолог М. Дневник посла. М., 2003. С. 18.

154

Вечернее время. 1914. 9 июля.

155

Земщина. 1914. 11 июля.

156

Вечернее время. 1914. 15 июля.

157

Там же. Прибавление к № 816.

158

Там же.

159

Там же.

160

Вечернее время. 1914. 16 июля.

161

Шляпников А. Г. Канун 17-го года… С. 49.

162

Никольский Б. В. Дневник. 1896–1918. Т. 2.: 1904–1918. СПб., 2015. С. 195.

163

Цейтлин В. М. Дневник штабс-капитана. 1914–1918. М., 2021. С. 65.

164

Цит. по: Шевырин В. М. Власть и общественные организации в России (1914–1917): Аналитический обзор. М., 2003. С. 32–33.

165

Эйхенбаум Б. Проблема вечного мира // Русская мысль. 1914. № 8. С. 117.

166

Головин Н. Н. Из истории кампании 1914 г. на Русском фронте: В 4 т. Т. 1. Начало войны и операции в Восточной Пруссии. Прага, 1926. С. 85.

167

Головин Н. Н. Россия в Первой мировой войне. Париж, 1939. С. 376.

168

Вечернее время. 1914. 19 июля.

169

Юров И. История моей жизни. Рыбинск, 2017. С. 160–161.

170

Федорченко С. Народ на войне. М., 1990. С. 25.

171

Епанчин Н. А. На службе трех императоров: Воспоминания. М., 1996. С. 226.

172

Федорченко С. Народ на войне… С. 24.

173

Толстая С. А. Дневники: В 2 т. Т. 2. Дневники 1901–1910. Ежедневники. М., 1978. С. 411; Две тетради: Дневник Н. А. Миротворской / Публ. Д. Иванов. М., 2010. С. 17–18.

174

Арамилев В. В. В дыму войны. Записки вольноопределяющегося. 1914–1917 гг. М., 2015. С. 7.

175

Джунковский В. Ф. Воспоминания. Т. 2. М., 1997. С. 376–377.

176

Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 8. Дневники: 1893–1919. М., 2003. С. 157.

177

Булгаков В. Ф. Опомнитесь, люди-братья!: история воззвания единомышленников Л. Н. Толстого против Мировой войны 1914–1918 гг. Т. 1. М., 1922. С. 36.

178

Казем-Бек М. Л. Дневники… С. 406.

179

Русские ведомости. 1914. 2 августа.

180

Мейер А. А. Религиозный смысл мессианизма // Религиозно-философское общество в Санкт-Петербурге. История в материалах и документах. Т. 3. 1914–1917. М., 2009. С. 7.

181

Струве П. Б. Великая Россия и Святая Русь // Русская мысль. 1914. № 12.

182

Трубецкой Е. Н. Война и мировая задача России // Русская мысль. 1914. № 12. С. 89.

183

Виппер Р. Ю. Теория прогресса и всемирная война 1914 г. // Виппер Р. Ю. Кризис исторической науки. Казань, 1921.

184

Рачинский Г. А. Братство и свобода // Русская мысль. 1914. № 12. С. 84.

185

Нольде Б. Э. Начало войны // Русская мысль. 1914. № 10. С. 140.

186

Бердяев Н. А. Душа России. М., 1915. С. 5.

187

См.: Розанов В. В. Война 1914 года и русское возрождение. Пг., 1914.

188

Взыскующие града. Хроника частной жизни русских религиозных философов в письмах и дневниках. М., 1997. С. 585.

189

Наследие А. В. Тырковой… С. 145.

190

Зомбарт В. Собрание сочинений: В 3 т. Т. II. Торгаши и герои. Раздумья патриота. Евреи и экономика. СПб., 2005. С. 70.

191

Дживелегов А. К. Немецкая культура и война. СПб., 1915. С. 47.

192

Эрн В. Ф. От Канта к Круппу // Меч и крест: Статьи о современных событиях. М., 1915. С. 21.

193

Мережковский Д. С. О религиозной лжи национализма // Религиозно-философское общество… С. 16.

194

Дживелегов А. К. Немецкая культура и война. СПб., 1915. С. 12, 19.

195

Земщина. 1914. 21 июля.

196

Здесь и далее цит. по: Асташов А. Б. Пропаганда на русском фронте в годы Первой мировой войны. М., 2012. С. 269.

197

Городцов В. А. Дневники ученого. 1914–1918: Из собрания Государственного исторического музея: В 2 кн. Кн. 1. М., 2019. С. 111.

198

Окунев Н. П. В годы великих потрясений: Дневник московского обывателя. 1914–1924. М., 2020. С. 51.

199

Финдейзен Н. Ф. Дневники. 1915–1920. СПб., 2016. С. 154.

200

Мельгунов C. П. О современных литературных нравах. М., 1916. С. 65.

201

Яхонтов А. Н. Тяжелые дни (Секретные заседания Совета министров 16 июля – 2 сентября 1915 года) // Архив русской революции. Т. XVIII. Берлин, 1926. С. 76. В первоначальных записях А. Н. Яхонтова фраза П. А. Харитонова была лаконичнее: «„Земщина“ и „Русское знамя“ раздражают» (Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. Бумаги А. Н. Яхонтова. СПб., 1999. С. 223).

202

Денисов В. А. Война и лубок. Пг., 1916. С. 1.

203

Более подробно см.: Аксенов В. Б. Слухи, образы, эмоции. Массовые настроения россиян в годы войны и революции (1914–1918). М., 2020.

204

«Боже, храни Короля» (англ.) – государственный гимн Великобритании.

205

«Правь, Британия» (англ.) – патриотическая песня, написанная по поэме Дж. Томсона на музыку Т. Арна в 1740.

206

«Славься ты, в венце победном» – императорский гимн Германской империи (1871–1918).

207

Биржевые ведомости. Вечерний вып. 1914. 21 ноября.

208

Соболев И. Г. Борьба с «немецким засильем» в России в годы Первой мировой войны. СПб., 2004. С. 30.

209

Краузе Ф. Письма с Первой мировой (1914–1917). СПб., 2017. С. 43.

210

Нелипович С. Г. Крючковиана: мертворожденная легенда // Время великой войны: от глобального переустройства до трансформаций повседневности. М., 2016. С. 35–51.

211

Московские церковные ведомости. 1914. № 30–31. 26 июля. С. 554; № 47–48. 28 ноября. С. 953.

212

Восторгов Иоанн. Во дни войны. Голос пастыря-патриота. М., 1916. С. 12.

213

Московские церковные ведомости. 1914. № 44. 1 ноября. С. 882.

214

Генерал В. И. Селивачев. Дневники. 1901–1914. М., 2019. С. 584.

215

Письма с войны… С. 141.

216

Там же. С. 119–120.

217

Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918–1932 гг. / Отв. ред. А. К. Соколов. М., 1997. С. 67.

218

Письма с войны. 1914–1917 / Сост. А. Б. Асташов, П. А. Симмонс. М., 2015. С. 652.

219

Преображенский И. Величайшая из великих войн за правду Божию, за свободу народов. Чудесное на войне. Пг., 1916. С. 59–60.

220

Московский листок. 1914. 20 сентября.

221

Биржевые ведомости. Вечерний вып. 1914. 15 декабря.

222

См.: Розенбах П. Я. Современная война и истерия. Пг., 1915.

223

Бехтерев В. М. Война и психозы // Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии. 1914. № 4–6. С. 321.

224

Краузе Ф. О. Письма с Первой мировой… С. 335.

225

Казем-Бек М. Л. Дневники… С. 372.

226

Палеолог М. Дневник посла… С. 51.

227

Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция. 1914–1917. Кн. 1. Нью-Йорк, 1960.

228

Московский листок. 1914. 9 августа.

229

Вечернее время. 1914. 23 июля.

230

Толстой И. И. Дневник. 1906–1916. СПб., 1997. С. 526.

231

Московский листок. 1915. 11 октября.

232

Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция… С. 17.

233

Кузмин М. Дневник 1908–1915 / Предисл., подг. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб., 2009. С. 470.

234

Джунковский В. Ф. Воспоминания. Т. 2. С. 564.

235

Харламов Н. П. Избиение в Первопрестольной. Немецкий погром в Москве в мае 1915 года // Родина. 1993. № 8–9. С. 129–130.

236

Жилкин И. В. Московский погром // Вестник Европы. 1915. № 9. С. 306.

237

Данилов Ю. Н. На пути к крушению. М., 2000. С. 130.

238

Палеолог М. Дневник посла… С. 313.

239

Бенуа А. Н. Мой дневник. 1916–1917–1918. М., 2003. С. 60.

240

Краузе Ф. О. Письма с Первой мировой… С. 90.

241

Две тетради: Дневник Н. А. Миротворской. М., 2010. С. 63.

242

Семина Х. Д. Записки сестры милосердия. Кавказский фронт. 1914–1918 гг. М., 2016. С. 119.

243

Письма с войны… С. 334–335.

244

Там же. С. 528, 516.

245

Арамилев В. В дыму войны… С. 156.

246

Снесарев А. Е. Дневник 1916–1917. М., 2014. С. 60.

247

Краузе Ф. О. Письма с Первой мировой… С. 231.

248

Ильин И. С. Скитания русского офицера. Дневник Иосифа Ильина. 1914–1920. М., 2016. С. 36.

249

Там же. С. 86.

250

Яхонтов А. Н. Тяжелые дни (Секретные заседания Совета министров 16 июля – 2 сентября 1915 года) // Архив русской революции. Т. XVIII. Берлин, 1926. С. 74.

251

Письма с войны… С. 437.

252

Там же. С. 335.

253

Там же. С. 344.

254

Фурманов Д. А. Дневник: 1914–1916. М., 2015. С. 253.

255

Там же. С. 255.

256

Арамилев В. В дыму войны… С. 158.

257

Письма с войны… С. 336.

258

Там же. С. 455.

259

Ильин И. С. Скитания русского офицера… С. 90.

260

Письма с войны… С. 623.

261

Федорченко С. З. Народ на войне… С. 35.

262

Письма с войны… С. 576.

263

Там же. С. 346.

264

Арамилев В. В дыму войны… С. 127.

265

Там же. С. 94.

266

Федорченко С. З. Народ на войне. М., 1990. С. 70–71.

267

См.: Райх В. Психология масс и фашизм. СПб., 1997.

268

Письма с войны… С. 605.

269

Семина Х. Д. Записки сестры милосердия… С. 186.

270

Письма с войны… С. 437.

271

Менделеев П. П. Свет и тени в моей жизни: Обрывки воспоминаний. 1864–1933. М., 2017. С. 314.

272

Фурманов Д. А. Дневник… С. 218.

273

Новый Сатирикон. 1915. № 39. С. 7.

274

Краузе Ф. О. Письма с Первой мировой… С. 36.

275

Саратовский листок. 1915. 9 мая; 29 ноября.

276

Асташов А. Б. Русский фронт в 1914 – начале 1917 г.: военный опыт и современность. М., 2014. С. 469.

277

Городцов В. А. Дневники ученого. Кн. 1. С. 316.

278

Асташов А. Б. Членовредительство и симуляция болезней в русской армии во время Первой мировой войны // Новый исторический вестник. 2012. № 34 (4). С. 9.

279

Волин Ю. Рождество свободы // Революция в Петрограде: Альманах. Впечатления, рассказы, очерки, стихотворения. Пг., 1917. С. 34.

280

Арамилев В. В. В дыму войны… С. 8.

281

Саратовский листок. 1915. 2 декабря.

282

Вечернее время. 1914. 8 октября.

283

Вечернее время. 1914. 2 октября.

284

Русское слово. 1914. 12 ноября.

285

См.: Бочкарева М. Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. Койданава, 2013.

286

Асташов А. Б. Городская Россия в Великой войне: Всероссийский союз городов. 1914–1918 гг. М., 2022. С. 108.

287

Палеолог М. Дневник посла… С. 61.

288

Городцов В. А. Дневники ученого. Кн. 1. С. 28.

289

Стенографический отчет заседания Государственной Думы, созванной на основании Высочайшего указа Правительствующему Сенату от 20 июля 1914 г. СПб., 1914. Стлб. 8.

290

Оболенский В. А. Моя жизнь и мои современники. Воспоминания: 1869–1920: В 2 т. Т. 2. М., 2017. С. 78.

291

Стенографический отчет заседания Государственной Думы, созванной на основании Высочайшего указа Правительствующему Сенату от 20 июля 1914 г. СПб., 1914. Стлб. 19.

292

Там же.

293

Там же. Стлб. 24, 25.

294

Минский голос. 1914. 6 августа.

295

Буржуазия накануне Февральской революции… С. 5.

296

Яхонтов А. Н. Тяжелые дни… С. 102.

297

Земщина. 1915. 6 сентября.

298

Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. Бумаги А. Н. Яхонтова (Записи заседаний и переписка). СПб., 1999. С. 312–313.

299

Буржуазия накануне Февральской революции. М.; Л., 1927. С. 129.

300

Палеолог М. Дневник посла… С. 674.

301

Биржевые ведомости. Вечерний вып. 1915. 17 июля.

302

Никольский Б. В. Дневник. 1896–1918. Т. 2: 1904–1918. СПб., 2015. С. 236.

303

Палеолог М. Дневник посла… С. 586.

304

Там же. С. 598.

305

Палеолог М. Дневник посла… С. 619.

306

Аксакова-Сиверс Т. А. Семейная хроника. Кн. 1. Париж, 1988. С. 274.

307

Палеолог М. Дневник посла… С. 676.

308

Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 8. С. 191.

309

Дневник Л. А. Тихомирова… С. 314.

310

Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 8. С. 198.

311

Джунковский В. Ф. Воспоминания. Т. 2. С. 482–483.

312

Дневники, воспоминания, письма великого князя Андрея Владимировича: 1898–1917. М., 2018. С. 272.

313

Палеолог М. Дневник посла… С. 694.

314

Никольский Б. В. Дневник… С. 194.

315

Окунев Я. В огне восстания // Революция в Петрограде: Альманах. Впечатления, рассказы, очерки, стихотворения. Пг., 1917. С. 80.

316

Снесарев А. Е. Дневник 1916–1917. М., 2014. С. 344.

317

Волин Ю. Рождество свободы // Революция в Петрограде: Альманах… С. 37.

318

Сухотина-Толстая Т. Л. Дневник… С. 487.

319

Февральская революция. 1917: Сборник документов и материалов. М., 1996. С. 129.

320

Там же. С. 303.

321

Восторгов И. Пастырский голос. Во дни смуты. Вып. 1. М., 1917. С. 81.

322

Вестник Временного правительства. 1917. 7 марта.

323

Тыркова А. В. Петроградский дневник // Звенья: Исторический альманах. Вып. 2. М.; СПб., 1992. С. 328.

324

Нарышкина Е. А. Мои воспоминания. Под властью трех царей. М., 2018. С. 409.

325

Шульгин В. В. Дни. 1920: Записки. М., 1989. С. 268.

326

Революция в Петрограде: Альманах… С. 28, 125.

327

Никольский Б. В. Дневник… С. 279.

328

Зозуля Е. Пять дней // Революция в Петрограде: Альманах… С. 57.

329

Орешников А. В. Дневник. 1915–1933. М., 2010. Кн. 1. С. 108.

330

Краузе Ф. О. Письма с Первой мировой… С. 371.

331

Маленькая газета. 1917. 1 апреля.

332

Новая жизнь. 1917. 20 апреля.

333

Манхейм К. Возрастание иррациональных элементов в общественном сознании. Атмосфера ожидания насилия // Кризис сознания: Сборник работ по «философии кризиса». М., 2009. С. 14.

334

Глобачев К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника петроградского охранного отделения // Вопросы истории. 2002. № 9. С. 68.

335

Врангель Н. Е. Воспоминания: от крепостного права до большевиков. М., 2003. С. 355.

336

Окунев Я. В огне восстания… С. 88–89.

337

Церетели И. Г. Воспоминания о Февральской революции. Т. 1. Париж, 1963. С. 128.

338

Единство. 1917. № 5. 5 апреля; Правда. 1917. 7 апреля.

339

Правда. 1917. 8 апреля.

340

Единство. 1917. № 5. 5 апреля.

341

Потресов А. Н. Рубикон. 1917–1918. Публицистика. М., 2016. С. 55.

342

Трубецкой Е. Н., кн. Революция и национальный подъем (Съезд партии Народной Свободы 25–28 марта 1917). М., 1917. С. 10.

343

Потресов А. Н. Рубикон… С. 150.

344

Вечернее время. 1917. 25 августа.

345

Трубецкой Е. Н., кн. Революция и национальный подъем… С. 7–8.

346

Сорокин П. Дальняя дорога: Автобиография. М., 1992. С. 99.

347

Фонарь. 1917. 23 октября.

348

Князев В. Красное Евангелие. Пг., 1918. С. 15.

349

Лосский Н. О. Воспоминания. Жизнь и философский путь. Минск, 2012. С. 207.

350

Окунев Н. П. Дневник москвича. Кн. 2. М., 1997. С. 197.

351

Голос народа: Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918–1932 гг. / Отв. ред. А. К. Соколов. М., 1997 С. 45.

352

Иосиф Литвинов: дневник «красного профессора». Февраль – сентябрь 1924 г. / Публ. В. Л. Гениса // Вопросы истории. 2013. № 6. С. 51–74; № 7. С. 59–83.

353

Горький М. О русском крестьянстве. Берлин, 1922. С. 26.

354

Сорокин П. А. Человек и общество в условиях бедствий. Влияние войны, революции, голода, эпидемии на интеллект и поведение человека, социальную организацию и культурную жизнь. СПб., 2012. С. 40–41.

Content

Владислав Аксенов
Война патриотизмов
Пропаганда и массовые настроения в России периода крушения империи

Предисловие

Пролог. В дыму патриотизмов xix – начала XX века

«За веру, царя и отечество!»

«За нашу и вашу вольность!»

«Right or Wrong, our Country!»

Коллективная вина и эмпатия как тест на патриотизм

Патриотизм – эмоция, инстинкт или расовое чувство?

У рабочих нет своего отечества?

Патриотизм как патернализм

Глава 1. Военно-патриотическая тревога кануна первой мировой войны: прогнозы, страхи, предчувствия

Фантастическая футурология

Стыд и патриотическая тревога 1905–1907 годов

Эйфория патриотических юбилеев: 100-летие Отечественной войны и 300-летие Романовых

От «вооруженного мира» к новой военной тревоге

Глава 2. Начало войны и парадоксы патриотического настроения 1914 года

Рабочий протест 1914 года: между революционностью и хулиганством

Гнев, скорбь и патриотический пафос кануна войны

Начало войны и уличный патриотизм: от скуки к возбуждению

Две мобилизации: конфликт официальной и народной версий

Патриотические метаморфозы интеллектуалов

Глава 3. Военно-патриотическая пропаганда и общественные реакции

Пропаганда на фронте и в тылу: формы и содержание

Борьба с немецким засильем: от Петербурга до Петрограда

Пропаганда немецких зверств: дегуманизация врага

Героическая мифология великой войны: К. Крючков и Р. Иванова

Религиозная пропаганда и вера в окопах

Глава 4. Патриотические девиации

Война, пропаганда, умопомешательство: от патриотической идеи к idée fixe

Донос как следствие «ярого патриотизма»

Поиск внутренних врагов: слухи и погромы как проявления патриотического страха и гнева

«Русские гунны»: мародерство и насилие русской армии

Самозванчество как патриотическая перверсия

Глава 5. Гражданский патриотизм и революционизация общества

Благотворительность

Добровольчество: вольноопределяющиеся и охотники, мужчины и женщины

Земгор и военно-промышленные комитеты в помощи фронту и тылу: от патриотической мобилизации к патриотической тревоге

Государственная Дума как символ перемен

Динамика общественных настроений: от патриотической тревоги к революционным страхам

Эпилог. 1917 год как патриотическая революция

Февраль как патриотическая эмоция, или Пасхальные поцелуи в «медовый месяц»

Патриотические тревоги революции: свободные граждане или взбунтовавшиеся рабы?

Маленький человек в гражданской войне патриотизмов

Послесловие

Краткая библиография

Примечания