Анатолий Леонов

Тень Голема. Книга четвертая. «Великий магистерий Артура Ди»

© Леонов А., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Часть первая

«Война»

Глава 1

За четыре года до событий, произошедших в предыдущей книге

В самом начале мая, в первый понедельник по окончании Дня святых жен-мироносиц, над Замоскворечьем с утра висела огромная свинцовая туча. Ближе к полудню непомерно разбухшая, словно бурдюк, переполненный водой, она уже накрывала собой Кремль с Китай-городом и половину Белого города в сторону Трубы, Тверской и Кисловки. Едва не вспарывая себя о крест колокольни Ивана Великого, туча грозилась порваться и залить землю потоками обильного весеннего проливня, раз в два года обязательно превращавшего московские улицы и переулки в полноводные реки, по которым ко всему привычные горожане передвигались исключительно на лодках и плотах, сколоченных из разоренного тына.

Казалось, очередной порухи городу не избежать, но к началу четвертой стражи, так и не расстаравшись ни каплей дождя, серая мгла рассеялась под мощным напором ветра, порывисто высветлившего небосвод до состояния горней лазури. Бóльшая часть горожан, настороженно ожидавших урагана, облегченно выдохнула и с легкой душой оставила в прошлом свои несбывшиеся опасения, нисколько не задумываясь о тех, кого минувшее ненастье на короткое время заставило испытывать куда более сильные переживания, удерживая их на тонкой грани между надеждой и отчаянием. Для них все закончилось слишком быстро. Чудо не свершилось. Чаяние уступило место унынию.

На старом пустыре между Болотом и Царицыным лугом, окруженном дровяными складами и торговыми рядами с одной стороны и конской площадкой с кузницами с другой, стояли три просмоленных столба, плотно обложенных вязанками сухих дров. Тут же у подола лобного места стояло два клепаных сопца[1], стянутых черемуховыми обручами. В них зловеще поблескивала черная, маслянистая густá[2], горючая вода, заблаговременно доставленная специальным обозом из далекой Ухты.

Любознательный московский люд из Чертольских и Замоскворечных слобод и черных сотен в нетерпении толпился вокруг эшафота, ожидая загодя обещанное мрачное зрелище. Всем было любопытно! Что ни говори, а не часто на Руси сжигали преступников. Такое представление стоило посмотреть собственными глазами, чтобы потом не пожалеть об упущенной возможности.

Последний раз горел такой костер в Москве семь лет назад, когда в стельку пьяный польский пан Блинский ни с того ни с сего открыл пальбу по иконе Богородицы «у Сретенских ворот». Москвичи на расправу всегда были скоры. Отрубили они на плахе обе руки незадачливого шляхтича и прибили их к стене под образом святой Марии, а самого охальника сожгли в пепел на площади. Но то был папист и враг, совершивший преступление, а это свои, православные, чья вина была не понятна никому из собравшихся.

Впрочем, сегодня народу на Болотной было куда меньше ожидаемого. Очевидно, непогода распугала бóльшую часть тех, кто собирался поглазеть на редкое зрелище. К моменту казни на площади остались только самые стойкие празднолюбцы и баклушники, терпения и свободного времени у которых всегда было с избытком.

Трескуче и зычно громыхнули полковые барабаны, толпа вздрогнула и замерла. Из распахнутых настежь ворот дровяного склада купца гостиной сотни Алмаза Иванова два стрельца в светло-серых кафтанах с малиновым подбоем полка стрелецкого головы Ерофея Полтева вывели троих приговоренных, связанных одной веревкой. Несчастные были в грязном исподнем и сильно избиты. Двое первых шли молча, шаркая босыми ногами по сухой земле, вдрызг разбитой колесами тяжелогруженых телег. Они шли, не глядя по сторонам. Один был погружен в себя, второй безумен. Третий, самый молодой и тщедушный, с огромным багрово-сизым кровоподтеком под левым глазом, наоборот, затравленно озираясь, заискивающим взглядом побитого пса искал глазами добрые, сострадательные лица.

– Мужики, не надо бы… а? – тревожно лепетал он, с трудом шевеля разбитыми губами. – Грешно ведь! Нет за нами вины. Мы только книги церковные переписывали да старые ошибки справляли. Почто огнем казните, благоверные? Не по-людски! Помилосердствуйте… а?

Шедший следом за осужденными стрелецкий сотник Григорий Черемисинов больно ткнул говорившего тяжелой тростью между лопаток.

– Заткни пасть, вор! Еретикам с людьми разговаривать не положено.

Получив сильный удар палкой по спине, несчастный еще больше ссутулился, вобрав голову в плечи, и взглянул на собравшихся вокруг лобного места с невыразимой тоской и укоризной. Видя этот взгляд, люди в толпе смущенно покашливали в кулак и отводили взгляды в сторону. Сердобольные женщины сокрушенно покачивали головами. Мужики, досадливо хмурясь, чесали затылки, сомневаясь в заслуженности столь сурового наказания для безобидных справщиков. Отсутствие справедливости на Руси всегда осознавалось людьми много острее, чем общественное неравенство. Когда справедливым судьей назывался не Бог, а некое кем-то сочиненное право, простого человека это не устраивало и побуждало сомневаться, если не в самом Законе, то в законниках.

– Что же их, сердешных, так и пожгут? – растерянно спросила стоявшего рядом соседа Ульянка, вдова тюремного сторожа Гришки Пантелеева, имевшая торговую лавку в живорыбном ряду у Замоскворецких ворот.

Сосед, певчий дьяк Благовещенского собора Иван Ищеин, потер влажные ладони и боязливо оглянулся по сторонам.

– Один Господь ведает, что было! – произнес он заговорщицким полушепотом. – Вроде трудились переписчики с государева соизволения, под руководством просвещенного архимандрита Дионисия, а получилась ересь!

– Как так?

– Да не знаю я! То ли добавили чего лишнего, то ли, наоборот, выкинули что-то важное! За то и пострадали!

Ульянка зацокала языком, удивленно выпучив глаза на всезнающего певчего.

– По закону разве за книжки костром карать? Грех ведь!

Иван Ищеин невесело ухмыльнулся в жидкую бороденку.

– В народе как говорят? Не будь закона, не стало б и греха!

– Не знаете – не говорите! – влез в разговор пузатый, как венгерский хряк, гостиной сотни, овощного ряда торговый человек Евстафий Семенов.

Он окинул притихших собеседников презрительным взглядом.

– Третьего дня отец Еремей с Николы Чудотворца на Китае на проповеди сказывал, что хотели еретики огонь в государстве нашем извести!

– Весь? – в ужасе ахнула Ульянка.

– Знамо дело! – снисходительно улыбнулся Евстафий. – А так-то оно зачем?

– Так-то оно, конечно! – охотно согласилась Ульянка, кивнув головой, и благоразумно замолчала, вернув свой интерес происходящему на лобном месте.

Между тем осужденных книжников расторопные помощники палача уже привязали к позорным столбам прочным воровским узлом. Молодой подьячий Судного приказа, держа в руках развернутый столбец, гнусавым голосом зачитывал все провинности и окаянства приговоренных еретиков, нимало не заботясь тем обстоятельством, что его тихий голос едва ли был слышен дальше первых рядов людей, собравшихся на Болотной.

Напряженное предвкушение жуткой развязки, казалось, выпарило часть воздуха над площадью, сделав его густым и тягучим. Многим стало тяжело дышать. Были и те, кто падал в обморок. Младший из справщиков уже не молил о пощаде. Он стоял, прочно привязанный к столбу, и, закрыв глаза, беззвучно плакал. Слезы текли по его щекам и капали на отворот рваной, перепачканной грязью сорочки. Он больше не надеялся. Надежда вместе с последними силами оставила его у столба. Второй приговоренный, невысокий, крепкий мужчина лет сорока, видимо тронувшийся рассудком еще до дня казни, оказался счастливей своих товарищей. Он все время улыбался, с детским любопытством наблюдая за приготовлениями палачей, и мурлыкал под нос старинную колыбельную, заменяя давно забытые слова обычным мычанием.

И только третий из несчастных горемык, благообразный старик с тонкими, почти иконописными чертами лица, в этот трагический момент своей жизни сохранил ясность ума и твердость духа. Когда палач, проверив узлы веревки, стягивающей тело, издевательски спросил: «Не жмет?» – он, не удостоив ехидного ката даже взглядом презрения, бросил в толпу зычным, хорошо поставленным голосом:

– Православные! Ныне, стало быть, уходим мы с братьями к Свету! Молитесь за нас, грешных, ибо смертью огненной положено нам начало покаяния нашего!

Старик повернул голову к своим притихшим товарищам. Глаза его светились какой-то особой, не поддающейся описанию силой и уверенностью.

– Братья, Свет Христов вразумляет даже врагов! Не след нам бояться! Убивающий тело бессмертную душу погубить не в силах!

Сотник Черемисинов, морщась, словно кислицу надкусил, тихим голосом распорядился, глядя палачу в глаза:

– Чего ждешь? Начинай!

– Так это… – развел руками палач. – Последнее слово вроде?

– Отступникам не полагается. Жги!

Дважды сотнику повторять не пришлось. Шустрые подручные ката-живореза без милосердия облили приговоренных нефтью, зачерпнутой из бочек, стоявших неподалеку от места казни. Старик замолчал, захлебнувшись на полуслове. Поток маслянистой черной жидкости накрыл его с головой. Следом на каждого из приговоренных, для верности, вылили еще по паре ведер «горючей воды». Теперь все было готово.

– Жги! – повторил Черемисинов, махнув тростью.

– Слава Богу за все! – успел еще выкрикнуть старик до того, как горящий факел, пущенный умелой рукой в самую середину облитой нефтью поленницы, заставил его замолчать навсегда. С громким хлопком нефть вспыхнула, обдав первые ряды зрителей обжигающим ветром. С ужасающим воем и грохотом пламя живых костров взметнулось под самые небеса. В этом шуме потонули вопли казненных и крики оробевших зевак. Впрочем, и то и другое скоро закончилось. Люди, устрашенные дьявольским зрелищем, молча наблюдали, как горят, потрескивая, три кострища, источая вокруг себя черную копоть и тошнотворный запах горелого человеческого мяса.

На Царицыном лугу, немного в стороне от Болота, окруженная челядью из числа светских и духовных захребетников и приживал, наблюдала за казнью мать царя Михаила Романова, Великая государыня инокиня Марфа Ивановна. Ее грубое, словно из сухого пня вырубленное лицо не выражало ровным счетом никаких сильных чувств или особых переживаний при виде догорающих костров на месте казни. Очевидно, что расправа над безобидными переписчиками оставила ее равнодушной. Дождавшись, когда прогоревшие столбы рухнули в пылающие угли дровяных поленниц, она бросила строгий взгляд через плечо, внимательно осмотрев толпу приспешников. Увидев в первых рядах главу Приказа Большого дворца Бориса Михайловича Салтыкова, она резко спросила его:

– Борис, где твой брат?

– Не знаю, тетушка, я ему не нянька! – спесиво надув губы, ответил надменный царедворец, слегка обиженный вопросом, не относящимся лично к нему.

– Найти! Он мне нужен! – не обращая внимания на обиду племянника, сухо бросила инокиня Марфа и отвернулась, больше не произнося ни слова.

Суета за ее спиной говорила, что челядинцы восприняли ее распоряжение со всей расторопностью и проворством. Искали начальника Аптекарского приказа недолго, хорошо зная пристрастия и слабости младшего из Салтыковых. Время казни Михаил провел в трактире и теперь легкой рысцой семенил обратно, на ходу дожевывая знаменитую московскую кулебяку, которую в харчевых рядах на Балчуге пекли лучше всех в городе.

– Звала, матушка-государыня? Вот он я, тут! – усердно поклонился Салтыков широкой спине царской матери.

Инокиня Марфа бросила на Михаила косой взгляд и поманила к себе указательным пальцем.

– Видел? – кивнула она на костер.

– Ага! – осклабился царский кравчий. – Надеюсь, теперь, тетушка, ты довольна стала?

Марфа нахмурилась.

– Смеешься? Мальки попались, а большая рыба сквозь сеть проскользнула. Мне нужен главный смутьян. Хочу увидеть там архимандрита Дионисия Троицкого.

Она еще раз кивнула на лобное место, около которого уже почти не осталось зрителей, кроме служилых людей, следивших за тем, чтобы огонь вдруг не перекинулся на склады и лавки дровяного торга. Михаил понимающе ухмыльнулся и развел руками:

– Дионисий сейчас любимец народа! Люди считают, что без его личного мужества и пастырского слова не сдержал бы Троицкий монастырь 16-месячную польскую осаду!

– Храбрость и людская милость не оправдывают ересь, а усугубляют ее! Игнатий Богоносец говорил, что если человек злым учением растлевает веру Божию, то пойдет тот человек в огонь неугасимый, равно как и тот, кто слушал его!

Инокиня Марфа цепкими пальцами схватила Салтыкова за подбородок и с силой притянула к себе.

– Ты, Мишка, не крути! Вся ересь правщиков началась с твоего попустительства, вот теперь сам и распутывай! Мне нужна голова Дионисия!

Марфа разжала пальцы, отпуская Салтыкова, и нарочито медленным шагом направилась к возкам местоблюстителя Патриаршего престола митрополита Крутицкого Ионы, который, хоть и не должен был этого делать, вышел из саней навстречу царственной инокине. Марфа, подойдя к митрополиту и получив его благословение, тихим голосом проронила, глядя на морщинистую руку архипастыря, сжимавшую наперсный крест:

– Владыко, созывай церковный Собор!

– Сие можно! – ответил митрополит, едва заметно кивнув головой, и закрыл глаза.

Глава 2

Два месяца спустя, накануне праздника первоверховных апостолов Петра и Павла, через Сретенские ворота Белого города въезжала в Москву пустая подвода, запряженная лохматым желто-пегим битюгом. На широкой скрепе передка восседали два крепких монаха, оба с виду возрастом изрядно за сорок. Молодой стрелец из полка Никиты Бестужева, охранявшего Сретенские ворота, постукивая по бортам обушком своего бердыша, с подозрением заглянул внутрь телеги.

– Кто такие?

– Троице-Сергиевой обители чернецы Феона и Афанасий, – ответил за двоих седой как лунь монах с лицом, сильно посеченным саблей и картечью. –  На Патриарший двор едем, – добавил он, упреждая вопрос охранника.

– На церковный Собор, значит? – сообразил бдительный стрелец и тут же спохватился: – А бумага есть? Без подорожной вас в Кремль не пустят.

– Есть бумага, служивый, – едва заметно улыбнулся в бороду второй монах и достал из походной сумы, висевшей у него на бедре, свиток с болтавшейся на бечевке черной сургучовой печатью.

– Не мне, – поспешно покачал головой стрелец, видимо скрывая свою малограмотность. – Ему давай, – показал он пальцем на подошедшего к ним стрелецкого урядника.

Усатый, как старый налим, начальник караула, опираясь на бесполезное и нелюбимое стрельцами копье, с треском раскрыл свиток, встряхнув его одним движением руки. Быстро пробежав глазами подорожную, он молча протянул письмо обратно и, повернувшись к караулу, небрежно распорядился:

– Можно! Пущай едут.

Стрельцы за его спиной, преисполненные безразличия к происходящему, привычными движениями легко растащили устрашающего вида деревянные рогатки, освобождая проезд телеге.

– Отчего такие строгости, десятник? – спросил отец Феона, скручивая проезжую грамоту и убирая ее в поясную суму. – Нешто враг уже у ворот стоит?

Удивленный урядник только руками развел:

– Да вы чего, честные отцы, не ведаете, что творится? Королевуса Владислава под Можайском третий месяц едва сдерживаем, а тут еще гетман Сагайдачный со своими черкасами в спину ударил. На южных рубежах наших нет. Все на поляков ушли, вот он и куражится! Второго дня Ливны взял. Сегодня Елец! Так дальше пойдет – скоро здесь будет. Сторожиться надо!

Он огляделся вокруг и сердито шлепнул рыжего битюга по лохматому крупу.

– Некогда мне с вами лясы точить. Проезжай уже, не задерживай!

Смирный мерин, получив звонкий шлепок крепкой ладони, послушно тронулся вперед, грохоча железными подковами по деревянному настилу.

– Спаси Христос, служивый! – произнес отец Феона, чинно кивнув хмурому уряднику, и глубоко задумался, взглянув на знакомые очертания Сретенского монастыря, возникшие сразу за воротами Белого города.

Два года прошло, как покинул Москву, оставив государеву службу, бывший начальник Земского приказа и Приказа Большого прихода, воевода и царский стряпчий Григорий Федорович Образцов, а вместо него появился в Свято-Троицкой Сергиевой лавре новый инок Феона.

Тогда казалось, что время к тому было самое подходящее. Брань и смута, дотла разорившие и поставившие крепкое государство на край пропасти, собрав с народа извечно причитавшийся с него кровавый оброк, наконец канули в Лету. Беды и несчастья крамольных лет начали забываться под бременем мирных забот. Война виделась делом далеким, бередящим душу, но не вселявшим былого ужаса, словно остывающий запах дыма от костра на месте некогда дотла спаленной избы. Люди полагали, что, если Мир за время смуты не сгорел в геенне огненной, не рухнул в преисподнюю, значит, у Господа к выжившим имелся счет иной, нежели к умершим! Это давало надежду!

Молодой царь, сознавая слабость не Богом, а людьми вверенного ему государства и шаткость своего положения, не желал до поры браниться с неспокойными соседями из-за утерянных страной территорий, предпочитая иметь на границах плохой мир, нежели добрую ссору. Казалось, ему это неплохо удавалось. Со шведами велись вполне успешные переговоры о вечном мире. Персия, Крым и Турция, связанные постоянными войнами и внутренними распрями, предпочитали в это время иметь в лице России доброго соседа. Голландцы не на шутку сцепились с англичанами за исключительное право считаться лучшими друзьями и торговыми партнерами «московитов», да и с прочими европейскими державами, с коими Москва была в сношениях, продолжалось доброе согласие. И только с Речью Посполитой боевые столкновения не затихали и без объявленной войны. Лихие кавалерийские наезды на литовской границе, грабежи и опустошение с большим ожесточением охотно совершали обе стороны. Царь Михаил Романов, в государственных делах отличавшийся предельной осторожностью и исключительным благоразумием, не мог, а скорее не желал, проявлять их в отношении короля Сигизмунда III и его сына Владислава, считавшегося в Польше прямым соперником Михаила на московский престол.

Камнем преткновения здесь являлся Смоленск, захваченный Речью Посполитой еще во времена смуты. Смириться с этим русским людям казалось немыслимым, но и ляхам, в свою очередь, всегда было что припомнить схизматам-москалям. Удивительно ли сталось, что в то время, когда царь велел служилому князю Михаилу Тинбаеву и воеводе Никите Лихареву с большим войском идти в Литовскую землю воевать города Сурож, Велиж и Витебск, сейм в Варшаве тогда же принял предложение короля открыть большую войну с Россией под предводительством королевского сына Владислава. Цель войны была очевидной: расширить владения Польши за счет Москвы, не дожидаясь возрождения ее былой мощи, а предлога искать им нужды не было. Владислав силою оружия должен был завоевать московский престол, на который потерял права после воцарения на нем Михаила Романова.

Впрочем, на сей раз большая война у поляков не задалась. Год они готовились к походу, а когда, наконец, выступили из Варшавы, войскам потребовалось еще полгода, чтобы добраться до первых пограничных русских городов. Несмотря на столь впечатляющую медлительность, на первых порах удача все же улыбалась им. Города Дорогобуж и Вязьма сдались без боя, по-холуйски встретив врага хлебом-солью, что вселило в поляков надежду на повторение триумфа Лжедмитрия I, сумевшего десятью годами ранее склонить на свою сторону подавляющее большинство русских войск. Однако времена изменились. И поляки, и русские были уже другими. Колесо фортуны, хотя и со скрипом, разворачивалось в противоположную от державы гордых Пястов сторону.

Следующие одиннадцать месяцев армия Владислава безуспешно штурмовала небольшой, но хорошо укрепленный Можайск, прикрывавший путь к Москве. Потерпев ряд болезненных поражений, потеряв ряд прославленных военачальников и в придачу всю артиллерию, поляки так и не взяли неприступную крепость. Знающие люди по обе стороны противостояния откровенно заявляли, что вся авантюра с походом скоро закончится заключением обычного в таких случаях перемирия, с бесславным уходом войск Владислава в Литву на зимние квартиры.

Так думал и отец Феона, в тиши своей кельи между молитвой и послушанием не переставший следить за событиями, происходящими за стенами монастыря. Но слова, сказанные только что у Сретенских ворот стрелецким урядником, серьезно встревожили его. Вступление в войну запорожцев гетмана Сагайдачного серьезно меняло расклад в этой войне. Вряд ли русским войскам в сложившейся обстановке хватило бы сил и средств противостоять врагу, напавшему с двух сторон. Это значило только одно. Долгая битва за Можайск окончена. Началась новая – за Москву. В этом старый урядник был прав. Не прав он был в другом. Не гетмана Сагайдачного с его шайкой головорезов стоило ожидать под стенами города. Такое предприятие легкой и малочисленной казацкой кавалерии не по силам. Ждать следовало армию Владислава. Эта мысль весьма обеспокоила бывшего воеводу!

– О чем задумался, отец Феона? – вернул монаха в действительность бодрый голос отца Афанасия.

Феона вздрогнул, бросил рассеянный взгляд на ветхие дома и глухие заборы Казенной улицы и произнес, задумчиво подбирая нужные слова:

– Понимаешь, друг мой, два года меня здесь не было, а вернулся, и словно ничего не изменилось! Все то же самое, только хлопот прибавилось.

– Большой город – большие хлопоты! – беспечно пожал плечами Афанасий и, скосив глаза в какую-то точку между ушей рыжего битюга, вдруг изменился в лице. –  Тпррру! Стой! Стой ты, анафема рыжая!

Он резко натянул поводья на себя с такой силой, что испуганный конь трусливо присел на задние ноги, с шумом испражнился под себя и остановился как вкопанный. Столь грубая остановка едва не скинула монахов с облучка. Феона, пытаясь удержаться, едва не вывихнул себе запястье, застряв между левым тяжом телеги и оглоблей, в то время как Афанасий, выронив вожжи, сильно приложился лбом к лошадиному крупу, получив при этом хлесткий удар грязным хвостом, смахнувшим с головы его видавшую виды скуфейку.

– Отец Афанасий, ты никак искалечить нас собрался? – удивился Феона, потирая ушибленную руку.

Вместо ответа Афанасий, вытирая рукавом испачканное лицо, кивнул куда-то в сторону передних копыт лошади. Отец Феона обернулся и увидел странную картину. На обочине дороги головой на проезжую часть лежал сильно избитый мужчина в синей поповской однорядке. Но не это было в нем самое странное. Избитыми попами на Москве удивить было сложно. В народе бытовало мнение, что ежели снять с головы священника скуфейку[3], то он вроде как и не священник, а значит, лупи его, если заслужил, со всем своим удовольствием. Однако тот, что сейчас лежал под копытами рыжего мерина, удивлял другим. В рукава его однорядки была продета огромная упряжная оглобля от саней полторы сажени в длину и почти двух вершков в обхвате. Если бы Афанасий вовремя не заметил, то колеса телеги проехались бы как раз по голове бедняги. Что бы после этого с ним было, можно даже не гадать!

– Кто же тебя так, раб Божий?

Монахи поспешно освободили несчастного от его насильственной ноши и напоили родниковой водой из луженой жестяной баклаги, лежавшей на дне телеги, после чего случилось уж совсем странное. Избитый поднялся на ноги, оправил одежду, зло сверкнул на своих спасителей неприязненным взглядом, мрачно сплюнул себе под ноги и быстро исчез за ближайшим плетнем.

– Вот тебе раз! – изумился Афанасий. – А спаси Христос?

– Кхе-кхе… – послышался за спиной старческий смешок, более похожий на болезненный кашель.

У крайней избы на пересечении Казенной и Евпаловки, невзирая на жаркий полдень, сидел на завалинке древний дед в линялом собачьем малахае, козьем тулупе и стоптанных валенках с высокими голенищами.

– Не удивляйтесь, братья, – прошамкал он беззубым ртом, – то поп Ерофей из храма Харитона Исповедника. Уж больно святой отец до баб охотливый! Пылкий аки порох! Вот мужики его и пожучили, чтобы впредь о чужих женах помыслов блудливых в голове не держал. А вы куда собрались-то? – без всякого перехода спросил старик, внимательно вглядываясь в монахов.

– Да так, дедушка, по делам едем, прощай на добром слове! – ответил отец Афанасий, забираясь в телегу и распрямляя в руках вожжи.

Дед понимающе кивнул.

– И вам не чахнуть! Только на Ильинку не суйтесь, время потеряете. Там горшечный ряд весь рогатинами перегорожен. Надо через Никольские ворота до Старого Земского приказа ехать. Да ты знаешь, – неожиданно произнес он с хитрым прищуром, взглянув на отца Феону.

– Знает тебя? – спросил Афанасий, щелкнув поводьями по лошадиному крупу. – А ну пошел, рыжий бес! – добавил он смирному битюгу, неспешно тронувшемуся в путь.

Вместо ответа отец Феона, обратив отрешенный взгляд на приземистые избы Лубянской слободы, произнес, почесывая кончик носа:

– Как думаешь, отец Афанасий, отчего столь сурово казнят архимандрита нашего, Дионисия? Разве заслужил святой старец подобную к себе несправедливость от тех, кто еще недавно превозносил его до небес?

– Эх, отец Феона, – замотал лохматой головой Афанасий, – да если бы не иконом Александр, ничего вообще не было! Это он, ирод окаянный, со своим родичем Лаврентием Булатниковым напаскудил, точно знаю! Все наши беды от него!

– Булатниковы при дворе люди влиятельные, они царя закадычные приятели!

– То-то и оно! – раздраженно щелкнул поводьями Афанасий. – А Дионисий поймал их на подложных земельных купчих. Они деревеньки монастырские со всеми тяглецами и живностью как пустые дворы продавали, разницу между собой делили. Верно говорю, их рук дело! Для таких клевета что воздух!

Отец Феона пригладил рукой опрятную бороду и несогласно покачал головой:

– Нет, Афанасий, думаю, ошибаешься ты, одной мести отца-эконома, чтобы заварить такую кашу, недостаточно. За этим стоят люди более значительные и опасные. А вот кто они и зачем это делают, надеюсь, узнаем мы на Соборе?

Афанасий не стал возражать, только с сомнением пожал плечами. Больше они не разговаривали, молча наблюдая, казалось, никогда не прекращающуюся суету многолюдного Китай-города. Так благополучно миновали они печатный двор, Греческий и Спасский монастыри, но на подъезде к Казанскому собору и торговым рядам приключилось с ними еще одно странное происшествие. С Певчей улицы на полном ходу вылетела посольская карета, запряженная сцепленной цугом[4] четверкой «свейских» рысаков. Карета стремительно неслась наперерез повозке монахов, и только в последний момент пучеглазый кучер, огрев длинным форейторским кнутом медлительного битюга, смог увернуть свой экипаж в сторону, лишь по касательной задев ступицами кованых колес борта монастырской телеги.

Телегу швырнуло в сторону, едва не опрокинув набок. Тяжелую карету тоже тряхнуло, но лишь едва. Из открытого окна выглянуло спесивое лицо иноземца в фиолетовом камзоле, прикрывавшего от поднятой пыли лицо кружевным платком.

– What the fucking hell![5] – недовольно произнес надменный господин, и карета, не останавливаясь, унесла его дальше в сторону Воскресенских ворот и Каменного моста на Неглинке. Но прежде чем карета успела завернуть за угол Казанского собора, крышка багажного рундука, прикрепленного на запятках экипажа, неожиданно отворилась, явив изумленным монахам голову самого настоящего африканского пигмея. Голова испуганно осмотрелась и мгновенно нырнула обратно.

Открыв рот, Афанасий поспешно сотворил крестное знамение.

– Ущипни меня, отец Феона! Уж не черта ли я сейчас видел?

Феона кивнул и охотно ущипнул приятеля за плечо.

– Ой! – воскликнул Афанасий. – Больно!

– Это не черт, – усмехнулся Феона. – Это мавр. Только очень маленький. Раньше я таких не видел! Интересно, зачем англичанин его прячет?

Глава 3

В проездные ворота государева двора, занимавшего в Кремле бóльшую часть Боровицкого холма, тяжеловесной походкой отставного рейтара вошла мать царя, инокиня Марфа, сопровождаемая толпой наглых челядинцев и несгибаемых захребетников. Стрельцы стремянного полка, несшие службу по охране дворца, молча, с опаской сторонились, уступая дорогу беспокойной орде царской матери. Марфа при дворе не раз показывала свой крутой нрав, и лишний раз попасть под ее тяжелую длань желающие давно перевелись. С первого взгляда было ясно, что находилась царская мать в настроении отнюдь не благостном. Хмурое лицо, низко опущенные брови и тревожно трепещущие, как у дозорной собаки, одутловатые щеки были тому прямым свидетельством.

Поднявшись на мраморные ступени Нарядного крыльца, Марфа обернулась и, величаво подняв руку, унизанную драгоценными перстнями, холодно произнесла:

– Тут ждите! Вам там не место!

Натасканная челядь замерла на пороге Теремного дворца, послушно склонившись в поясном поклоне. Марфа желчно ухмыльнулась.

Бряцая на ходу серебряными подковками сафьяновых сапожек, она прошла в услужливо распахнутые перед ней двери и в несколько шагов миновала сени, охраняемые двумя десятками вооруженных стрельцов полка Ерофея Полтева, из предосторожности державших свои пищали на боевом взводе, отчего в сенях всегда стоял стойкий запах жженой пеньки от тлеющих ружейных фитилей. Сам же стрелецкий голова вместе с дюжиной ближних к царю царедворцев находился в передней, терпеливо ожидая выхода государя для ежедневного отчета и получения новых указаний.

Удостоив находившихся в приемной вельмож лишь легким кивком головы, мать царя стремительно приблизилась к резным дверям престольной, служившей Михаилу рабочим кабинетом. Тут, к ее неудовольствию, произошла маленькая заминка. Царский постельничий, Константин Михайлович Михайлов, широко раскинув руки, бросился наперерез, имея намерение задержать ее, но осекся, встретив тяжелый, как кистень, взгляд Марфы.

– Михайлов, не дури, ты меня знаешь!

– Государыня-матушка, Марфа Ивановна! – заныл постельничий, в нерешительности топчась у дверей. – Нельзя… не велено!

– Иди прочь, Костюшка, меня это не касается.

Михайлов, безвольно опустив руки по швам, послушно отступил в сторону.

– Ну? – добавила Марфа, сверля недобрым взглядом замешкавшихся стрельцов.

Опамятовав, те поспешно отворили тяжелые двухстворчатые двери, пропуская грозную инокиню в царскую престольную. Следом за ней двери с глухим стуком затворились, и в передней воцарилось неловкое молчание.

Михаил встретил мать, сидя за рабочим столом, с тонко отточенным гусиным пером в руках. Оторвавшись от чтения длинного столбца, извлеченного из серебряного ковчега, своими очертаниями напоминающего небольшой котелок на трех гнутых ножках, он с удивлением посмотрел на Марфу поверх читаемого им свитка.

– Матушка?

Сколь ни являлось его удивление искренним, Марфа распознала в нем растерянность и смущение, вызванные очевидной поспешностью, с которой государь занял свое место за рабочим столом. Даже столбец он держал к себе оборотной стороной, на которой кроме «скреп» думного дьяка на склейках листов иного текста не имелось.

– Ты один, Миша? – спросила Марфа, с подозрением озираясь по сторонам.

– Один, конечно! – ответил сын и суетливо поднялся с кресла навстречу матери.

Марфа перекрестила его склоненную голову, после чего троекратно поцеловала в обе щеки и крепко обняла.

– Не ждал меня, вижу? – насмешливо скривив губы, спросила инокиня, все еще осматривая престольную.

– Не ждал! – честно признался Михаил. – Что-то случилось?

– Поговорить хочу.

– О чем, матушка?

– О невесте твоей, Машке Хлоповой!

Расправив полы широкого летника, Марфа села в резное итальянское кресло напротив челобитного окна. Под ее весом крепкое кресло жалобно заскрипело. Михаил нахмурился и, скрестив руки на груди, присел на край письменного стола.

– Так! Ну и чем она теперь тебе не угодила?

– Да все тем же, Миша! Своенравна девка, заносчива. Почтения к старшим не проявляет! Подарками моими пренебрегает! Лишний раз на поклон сходить к свекровушке – ниже своего достоинства считает! Не должна государева невеста вести себя подобно! Грех в том великий вижу, и грех этот на каждом, кто потакает ей в скверне самовольства и непослушания.

– Да откуда слова такие жестокие, маменька? – болезненно поморщился Михаил. – Маша добрая девушка и к тебе испытывает почти дочернее чувство любви и трепета. Сам не раз от нее это слышал!

Марфа возмущенно закатила глаза и с силой ударила иноческим посохом об пол.

– Не лги матери! У меня свои глаза и уши имеются! Говорю тебе, истинно – не пара она нам! С тяжким бременем венца царского худородной не справиться. Откажись, пока не поздно!

Молодой царь недовольно скривил лицо и собрался было возразить, но прежде чем он успел это сделать, из опочивальни донесся подозрительный шум, словно что-то тяжелое упало на пол.

Марфа тревожно обернулась на звук и стремительно поднялась с кресла.

– Кто там у тебя?

– Говорю же, никого! – в смятении бросился Михаил наперерез матери, но было уже поздно.

Марфа распахнула дверь в спальню одним крепким ударом ладони и заглянула внутрь. Царская опочивальня представляла собой небольшую комнату, посередине которой стояла высокая резная кровать под роскошным балдахином. Стены и своды помещения были отделаны драгоценным атласом и тиснеными цветными кожами. В спальне имелось всего три окна, с вставленными в них разноцветными слюдяными оконницами. Окна были приоткрыты, отчего сквозняк свободно гулял по комнате, развевая бархатный полог балдахина, который, видимо, и повалил на пол медный светец, теперь лежавший у основания кровати. Людей в комнате не было.

– Ну, убедилась? – обиженно засопел Михаил из-за спины матери.

Вместо ответа Марфа шумно повела чувствительным носом и, видимо, уловила нечто, заставившее ее раздраженно прикусить губу. Потемнев лицом и нахмурив брови, она пронзила сына колючим взглядом.

– Хочу напомнить, Мишенька, что пока отец томится в польском пленении, я отвечаю за твои помыслы и поступки!

Царь озадаченно почесал затылок и, не ища ссоры, ответил, тщательно подбирая надлежащие обстоятельству слова. Получилось, впрочем, все равно слишком резко и непривычно для него.

– Матушка, я почитаю твою самоотверженность и заботу обо мне, но я давно не подлеток![6] Я полновластный государь державы Российской и могу сам принимать решения там, где считаю это уместным для себя!

Неожиданно получив столь решительную отповедь, Марфа покраснела от гнева и досады, но, сдержав ярость, обернулась и пошла к выходу. Однако в дверях опочивальни задержалась на мгновение.

– Смотри, государь, может случиться так, что придется тебе выбирать между матерью и невестой. Подумай об этом! Хорошенько подумай!

– Что ты, матушка, я никоим образом не желаю такого выбора! – словно испугавшись собственной смелости, воскликнул Михаил, подбегая и целуя протянутую матерью руку.

Та в ответ только многозначительно хмыкнула и молча вышла из покоев царя, сердито постукивая по наборным доскам пола своим иноческим посохом.

Как только мать скрылась за дверью престольной и тяжелые шаги ее затихли, Михаил вернулся в опочивальню и, осмотревшись, тихо позвал:

– Маша?

Ответом ему была тишина. Царь раздвинул шторки китайской ширмы, отделявшей спальню от молельни, и еще раз произнес с надеждой в голосе:

– Машенька!

Ответа не последовало и на этот раз. В крохотной молельне трудно было развернуться от обилия старинных икон и иных драгоценностей, без всякой разумной меры размещенных в комнатке размером не более сажени на сажень. Хранились здесь не имевшие цены в христианском мире святыни – камень с Голгофы, часть Маврийского дуба, хлеб Пресвятой Богородицы и Моисеев жезл. Был в молельне еще один секрет, который даже самый приметливый взгляд со стороны вряд ли замечал. Часть иконостаса представляла собой дверь, скрывавшую потайной ход на женскую половину дворца. На сей раз дверь оказалась распахнутой, глубокий мрак узкого перехода поглощал комнатный свет, оставляя в полосе видимости лишь пару первых ступеней лестницы. Ни звука, ни проблеска свечи. Одна всепоглощающая пустота.

– Ушла!

Михаил неторопливо затворил дверь тайного хода и с печальной улыбкой присел на откидную стасидию[7]. Ему вдруг привиделось далекое детство. Привиделось столь ясно, словно и не уходило оно ни в какое прошлое, а спокойно дожидалось внимания к себе где-то во дворце, в верхнем тереме, под косящатыми окнами[8] с застекленными переплетами…

– Эх, маменька, не понять тебе нас!

Михаил грустно улыбнулся и, тяжело поднявшись, захромал в кабинет. Сегодня у него опять сильно разболелись ноги.

Глава 4

Ранним субботним утром, накануне Духова дня[9], глава Московской торговой компании, известный негоциант и отставной дипломат сэр Джон Мейрик, возведенный четыре года назад королем Яковом в рыцарское достоинство, принимал дома горячую ванну. Совершал он это изысканное мероприятие непосредственно в собственных покоях, для чего четверо слуг, больше похожих на крепких лондонских докеров, ни свет ни заря приволокли из подвала медный ушат внушительных размеров и наполнили его водой, кипяченной в кухне, находившейся, по существующему тогда правилу, все в том же подвале. Бегая с ведрами вверх и вниз по крутой и узкой лестнице, слуги неустанно поминали сэра Джона и всех его близких самой затейливой бранью, которую даже обитатели лондонского дна легко могли посчитать непозволительным для их почтенной корпорации сквернословием. Впрочем, до ушей хозяина ругань прислуги не долетала, отчего пребывал он в состоянии чистого блаженства и в прямом, и в переносном смысле этого слова.

После ванны сэр Джон укутался в просторный шелковый баньян[10], всего за один прошедший год триумфально покоривший сливки голландского, а за ним и английского общества. Нахлобучил на голову нечто громоздкое и пестрое, одновременно похожее на турецкий тюрбан и на старинный бургундский шаперон, и направился завтракать.

Стол для него был накрыт здесь же, в уютной опочивальне с чудесным видом на Хампстедскую пустошь, на противоположном краю которой виднелись пряничные строения деревни Хайгейт, не менее модной среди зажиточных лондонцев, чем Хампстед, в которой жил сам Мейрик. На Хампстед-Хит каждый уважающий себя джентльмен мог приятно провести время вдали от городской скверны, создаваемой серой массой чумазых, плохо пахнущих людей. Здесь яркая зелень леса и пьянящий аромат луговых трав ублажали тонкие чувства благородных душ.

Как истинный англичанин, Мейрик свято чтил традиции и страстно любил природу. Мишурный парк с ровными, как боевые испанские терции, аллеями, аккуратно стриженными газонами и присыпанными желтым речным песком дорожками, уходящими за зеленые холмы, сэра Джона вполне устраивал. Но вот что его категорически не устраивало, так это традиционный английский завтрак. Ему, больше половины жизни проведшему вдали от родины, невозможно было свыкнуться с кувшином горького эля, краюхой клейкого серого хлеба и миской рыхлого козьего сыра, подаваемыми к столу на завтрак и ужин.

Тут Мейрик смело ломал традиции. На завтрак у него был десяток яиц, купленных у местного фермера по два шиллинга за полсотни, четыре голубя по восемь пенсов за каждого и корзина больших устриц, обошедшаяся его экономке на Биллингсгейтском рыбном рынке в три шиллинга. Запивал сэр Джон сие изобилие яств густым канарским вином, приобретенным у торгового партнера из Испании по цене восемь шиллингов за галлон. Старый, прожженный коммерсант Мейрик деньги ценить умел. Лишних трат не допускал, но и на себе не экономил.

Завтрак подходил к концу, когда доверенный человек Криспин Хайд, исполнявший при Мейрике самые разнообразные, не всегда законные поручения, тихо вошел в спальню и, склонив в почтительном поклоне лохматую рыжую голову, сообщил, что в дом прибыл курьер из Вестминстерского дворца и ожидает хозяина в рабочем кабинете. Осушив бокал мальвазии и вытерев мокрые губы краем белоснежной скатерти, Мейрик неспешно встал из-за стола, рыгнул с наслаждением и степенной походкой сытого человека направился в кабинет, на ходу размышляя, чем ему может грозить внезапный визит посланника кабинета министров его королевского величества? Не был ли это практикуемый парламентом с некоторых пор «безмолвный арест», производимый за какие-либо прежние грехи на государственной службе, которая, разумеется, не была столь безупречной, как того требовали строгие правила?

Тревога оказались напрасной. Угрюмый лакей в красной ливрее Вестминстерской канцелярии передал депешу, на словах сообщив, что сэру Джону Мейрику, эсквайру, по получении послания незамедлительно предлагалось отправиться во дворец, где ему была назначена аудиенция у лорда-канцлера. Никаких других указаний, кроме тех, что передал посланник Вестминстера, в письме не содержалось, а все расспросы нелюдимого лакея упирались в упрямое:

– Я человек маленький, сэр! Мне ничего знать не положено!

Не добившись ничего вразумительного, Мейрик расписался в получении и отпустил курьера. Пройдясь по кабинету размеренным шагом, он бросил внимательный взгляд на настольные часы, недовольно покачал головой и велел Хайду через час закладывать карету в Лондон.

– Через час? – переспросил озадаченный слуга, слышавший слова курьера.

Мейрик смерил вопрошавшего холодным, как осенний лондонский дождь, взглядом.

– Вас что-то смущает, друг мой?

– Никак нет, сэр! – с обычной для себя учтивостью склонил голову понятливый Криспин Хайд и вышел из кабинета.

Оставшись один, Мейрик присел в кресло, стоявшее у большого камина, сложенного из дикого корнуэльского камня, и протянул ладони к весело потрескивающему в очаге дубовому полену. Мейрик был достаточно богат, чтобы позволить себе топить камин настоящим деревом, а не углем, раздражающий запах и дым от которого и без того висел над столицей сплошной пеленой. Впрочем, в суровые зимы, чтобы растопить очаг, многие лондонцы не имели даже угля, доставляемого из Ньюкасла. На огромный столичный полис его попросту не хватало. Именно поэтому горожане предпочитали свое свободное время проводить не дома, а в тавернах, где можно было не только сытно поесть, но и согреться.

Мейрик размышлял, зачем он вдруг понадобился лорду-канцлеру? Год назад он вернулся из далекой России, обласканный царем Михаилом, за посредничество в заключении Столбовского мира[11] одарившим его шубой со своего плеча, – милостью для иноземцев редчайшей и оттого особенно ценной! В очередной раз оказавшись на родной земле, Мейрик посчитал свою многолетнюю службу посланника английской короны завершенной и удалился от дипломатических дел, сосредоточившись исключительно на коммерции, которая давно уже требовала безотлагательного вмешательства.

Его торговля шла неплохо, но гораздо хуже, чем могла бы! Лучшие времена Московской торговой компании, президентом которой он являлся, остались в прошлом. Теперь англичан в России теснили уже не только вездесущие голландцы, но даже французы и немцы. Торговля шерстью с Испанией лично ему больших доходов не приносила. Нужны были новые предприятия. Поддавшись на резоны одного из своих агентов, Мейрик решил хорошо вложиться в экспедицию, отправлявшуюся в дикую, неизведанную Гвинею. Это был риск, однако суливший неплохие барыши при успешном завершении. И тут неожиданный вызов в Вестминстер. Мейрик, как опытный дипломат, хорошо понимал, чем обычно заканчивались подобные аудиенции. Он чувствовал, что встреча в таверне на Чаринг-Кросс, о которой накануне попросил один влиятельный и весьма осведомленный компаньон, была связана с вызовом ко двору. Предугадывая события, он никуда не спешил. Излишняя торопливость никогда не числилась в перечне его недостатков.

Человека, с которым Мейрик намеревался встретиться по дороге к лорду-канцлеру, звали Томас Смайт. Личность во всех отношениях примечательная. Первый губернатор Ост-Индской и казначей Вирджинской торговых компаний. Один из главных комиссаров Королевского военно-морского флота. Член парламента от округа Сэндвич, возглавлявший вместе со сватом Робертом Ричем, 2-м графом Уориком, «придворную фракцию». Доверенный советник короля по всем важным вопросам судоходства и восточной торговли. Но главное, Томас был внуком сэра Эндрю Джадда, лорда-мэра Лондона и основателя Московской компании. По наследству от деда Смайт продолжил заниматься торговлей с Московией. Два года был послом английской короны при дворе Бориса Годунова, а недавно помог Мейрику при заключении Столбовского мира между Россией и Швецией. Москва, русский север и вожделенный северный путь в Индию и Китай никогда не выходили из сферы интересов сего деятельного негоцианта и дипломата.

В Лондоне каждый портовый забулдыга был уверен, что если кому и суждено в ближайшее время открыть Северо-западные или Северо-восточные проходы в южные моря, то это обязательно будут экспедиции, снаряженные сэром Томасом Смайтом, не жалевшим на это ни своих сил, ни своих средств, которые, впрочем, как подозревали некоторые завистники, часто имели весьма сомнительное происхождение. А еще «старина Смайт» в силу своего положения и значимости в аристократическом обществе был посвящен во множество тайн и секретов королевского двора. Если он спешно приглашал на беседу, значит, тому были веские причины, и верхом неразумия было игнорировать подобное предложение.

Глава 5

Ровно через час, как и было сказано, карета покинула тихий Хампстед, где Мейрик снимал уютный двухэтажный дом. Жители Лондона вообще не стремились покупать жилье в собственность, предпочитая аренду, которую считали для себя более выгодной, а уж если появлялась возможность променять пропахший «заразительной» скверной город на здоровый воздух деревни, то полет бушующего воображения сдерживался исключительно финансовым благополучием. Цены на аренду хорошего дома составляли 50–60 фунтов. Более скромные – вполовину меньше. Но были особняки, цена которых далеко превышала среднюю стоимость обычного жилья.

Всего в паре миль от Хампстеда, в соседней деревушке Хайгейт, находился Горэмбери, роскошный дворец достопочтенного лорда-канцлера Фрэнсиса Бэкона, на встречу с которым сэр Джон вынужден был ехать в Лондон. Гостей в своем доме, как правило, не принимали. Даже хороших друзей на званый обед приглашали не к себе, а в одну из двенадцати тысяч городских таверн или кофеен. К тому же Мейрик не мог похвастаться какими-то особыми приятельскими отношениями с лордом-канцлером. Их встреча носила деловой, официальный характер, и поэтому отставному дипломату волей-неволей предстояла утомительная, далеко не самая приятная поездка в Вестминстер.

Человеку, не знакомому с реалиями столичной жизни, становилась очевидной неприязнь сельских жителей к столице уже на дальних подступах к городу. Просматривая отчеты своих торговых агентов из Испании и России, Мейрик в очередной раз с досадой уловил запахи, далекие от аромата цветов и луговых трав Хампстедской пустоши. Мейрик знал причину. Причиной был Лондон. Все обочины полумиллионного города были завалены нечистотами, убирать которые никто не спешил, несмотря на все усилия, предпринимаемые лордом-мэром и лондонской городской корпорацией. Согласно стойкому убеждению того времени, город всегда знал только два вида дорожного покрытия – сухую пыль и жидкую грязь.

Карета, покачиваясь на сыромятных бычьих ремнях, заменявших еще не изобретенные рессоры, стремительно катилась по бывшей Португальской, называемой теперь Пикадилли – по имени построенного на ней дворца Роберта Бэйкера, галантерейщика, разбогатевшего на продаже модных среди английской знати воротничков пикадилли. Пикадилли-холл еще стоял в строительных лесах, а улица уже носила его название. Новое время порождало удивительных «народных» героев, значимость которых измерялась не личной привлекательностью, а толщиной разбухшего на колониальной торговле кошелька.

Сразу за Пикадилли начинался шумный, переполненный людьми, повозками и лотками торговцев Хеймаркет, знаменитый Сенной рынок, занимавший целый квартал лондонского Вест-Энда. По сути, это был город в городе, с порядками, нередко вступавшими в противоречие с королевскими эдиктами. Место весьма беспокойное, бойкое и злачное, уже четыреста лет известное как центр городской проституции. Шлюхи стоили дешево и пользовались спросом. Знающие люди поговаривали, что по Хеймаркету от Пикадилли до улицы Пэлл-Мэлл ежедневно работали десятки тысяч проституток обоего пола, и это при том, что содомия по-прежнему каралась в Англии смертной казнью.

На Чаринг-Кросс карета обогнула вросший в землю по самую перекладину трехсотлетний поклонный крест королевы Элеоноры и оказалась в гуще оживленно беседующих между собой людей, столпившихся у городского позорного столба, поставленного на небольшом участке земли между Стрендом и Кинг-стрит. На лице каждого из присутствующих читалось ликование и азарт, вызванный появлением со стороны переулка Святого Мартина приговоренного к экзекуции злоумышленника, сопровождаемого одним-единственным пузатым, как глостерский боров, констеблем из местной общины.

Кураж горожан был легко объясним. Правонарушения в Лондоне, подобно мошенничеству или торговле некачественным товаром, карались позорным столбом, но само наказание при этом было ограничено светлым временем суток. Поэтому горожане, для которых pillory[12] являла собой едва ли не единственный законный способ поквитаться с бессовестными пройдохами, наживавшими себе капиталы на душевной простоте и доверии народа, заблаговременно готовили тухлую рыбу, гнилые овощи, а то и просто камни, чтобы от души поквитаться с мошенниками, нисколько не задумываясь об их физических страданиях, ибо плут не достоин жалости!

Криспин Хайд, натянув поводья, остановил лошадей и деревянным кнутовищем кучерского бича постучал по крыше кареты. Мейрик выглянул из окна, невольно прищурившись от яркого света, ударившего в глаза.

– В чем дело?

– Узнаете прохвоста, сэр? – засмеялся Хайд, перекрикивая возбужденную толпу, и длинным концом бича указал на преступника, голову и руки которого в это время констебль под градом летящего в них мусора заковывал в деревянные колодки.

Мейрик бросил рассеянный взгляд в сторону происходившего на площади и с трудом узнал в грязном, испуганном оборванце Уильяма Шепарда – наглого торговца мясом с местного рынка. Десять дней назад этот лоточник, не будучи истинным джентльменом, наплевал на правила приличия и выставил свой товар прямо на улице, перегородив тем самым изрядную ее часть. По случайности карета Мейрика, проезжая мимо, сбросила в придорожную грязь два куска отборной говядины. В начавшейся перебранке Шепард, размахивая разделочным ножом, похожим на абордажный тесак, и примкнувшая к нему толпа остановили карету и потребовали возместить лавочнику нанесенный убыток, оценив его в невероятные 5 фунтов и 40 шиллингов – сумму, за которую легко можно было купить целое стадо коров с пастухом в придачу!

Криспин Хайд, будучи не самым покладистым малым в городе, мрачно озирая возбужденную публику, невольно потянулся к пистолетам, спрятанным в кучерском рундуке, но Мейрик – прожженный торгаш и опытный дипломат – отважился на переговоры, которые блестяще завершил спустя полчаса, выплатив «пострадавшему» всего один шиллинг!

И вот толпа, яростно защищавшая попранную честь и достоинство «честного» лавочника Уильяма Шепарда, спустя десять дней с пылким азартом уже готова была до смерти забить его у позорного столба за наглую продажу покупателям собачьего мяса под видом отборной баранины.

Поддавшись общему настроению, мстительный Криспин, свесившись с облучка кареты, вырвал из рук стоявшего поблизости босоногого мальчишки тухлую, источающую яростное зловоние ставриду и твердой рукой послал ее в голову провинившегося мясника. Слякотная рыба с чавкающим звуком врезалась в лоб осужденного, измазав лицо мерзкой жижей из гнилых кишок и полуразложившейся плоти. Ее куски под веселый хохот толпы разлетелись в разные стороны, едва не сбив фетровою шляпу с головы констебля. Полицейский невозмутимо отряхнул свой головной убор, благоразумно отодвинувшись от истязаемого, на которого, как по команде, посыпалось все, что можно было добросить, быстро превратив лицо в одно кровавое месиво.

– Поехали! – брезгливо поморщился Мейрик, услышав истошный вой лоточника, и, слегка коснувшись концом трости спины кучера, скрылся внутри кареты.

Криспин Хайд ловко щелкнул поводьями, и лошади, нервно всхрапывая, тронулись в путь, осторожно выбираясь на свободную часть улицы. На этот раз дорога заняла немного времени. Не проехав и ста ярдов, повозка миновала деревянный частокол Уайтхолла и остановилась у длинной коновязи, тянущейся посередине Кинг-стрит почти до самых Дворцовых ворот.

Вся правая сторона улицы была огорожена крашеным палисадом, за которым по праздникам проводились рыцарские ристалища, а левая сторона – плотно застроена приземистыми домами, каждый из которых представлял собой либо таверну, либо кофейню, с недавних пор заменившую лондонским джентльменам все другие места встреч, споров и обмена мнениями. Считалось, что чашечка кофе прекрасно справлялась с последствиями утреннего похмелья! Это обстоятельство быстро снискало ему любовь и уважение всего мужского населения Лондона, а вот женщины, напротив, относились к новомодному напитку с большим подозрением, полагая, что кофе лишал их душевного спокойствия и телесных сил.

Мейрик выбрался из кареты и, стуча тростью по мостовой, скрылся в проеме широко распахнутых дверей «Папской головы», считавшейся лучшей таверной на Кинг-стрит. Внутри соблазнительно пахло табаком, жареным мясом и можжевельником. Мейрик огляделся. Смайт сидел в дальнем углу большого зала, удобно разместившись на широкой лавке, обложенной маленькими бархатными подушками, и листал свежий номер «Меркурия»[13].

– О чем сегодня пишут? – спросил у него Мейрик, бесшумно приблизившись.

Смайт – сухой благообразный старик шестидесяти лет – бросил на приятеля отстраненный взгляд, щелкнул пальцем по газете и бесстрастно прочитал:

– Прошлой ночью несколько лондонских джентльменов повстречались с тележкой чистильщиков выгребных ям, заполненной испражнениями, собранными со всей округи. Молодых джентльменов настолько оскорбило зловоние, от нее исходящее, что они, обнажив шпаги, закололи всех лошадей. Бедные животные скончались на месте, а чувствительные юноши сбежали и до сих пор не найдены…

– Ну что сказать? – улыбаясь, пожал плечами Мейрик. – Нельзя не отметить утонченное восприятие прекрасного и искренность благородных порывов наших молодых аристократов.

Не переставая улыбаться, он присел на лавку напротив Смайта.

– Здравствуйте, Томас!

– Добрый день, Джон! – кивнул Смайт, бросая газету на стол. –  Полагаю, вы голодны? – добавил он, смерив Мейрика лукавым взглядом. – Подкрепитесь здесь. Во дворце вас будут ждать совсем другие угощения!

– Об этом тоже пишут в новостях? – делано удивился Мейрик.

Сэр Томас пропустил шутку приятеля мимо ушей.

– Потом! – махнул рукой старый джентльмен. – Отведайте, дорогой мой, здешний пирог с олениной. В «Папской голове» он божественен!

Несмотря на все уговоры, Мейрик вежливо отказался, сославшись на плотный завтрак. Вместо этого он взял себе ароматный турецкий кофе с сиропом из бузины и варенье из ревеня, ограничив этим свою трапезу. Смайт не стал настаивать на угощении дольше, чем того требовали правила приличия, и широким движением руки отодвинул на край стола деревянную миску с пирогом.

Сопя от удовольствия, он набил свою любимую трубку крепким вирджинским табаком, прикурил от свечи и пару раз глубоко затянулся. Вкус к табаку в Лондоне возник после вспышки чумы в 1603 году. Тогда от болезни умерло более 30 тысяч человек. Власти города в надежде отогнать заразу дали распоряжение всем жителям палить костры, распространяющие сильные запахи, и вне зависимости от пола и возраста курить трубки. Неизвестно, помог ли табак, но чума ушла, а вот вредная привычка прижилась. Казалось, что в Лондоне с тех пор остался только один некурящий – король Англии Яков, который вплоть до своей смерти писал трактаты против этой пагубной слабости своих подданных.

– Джон, – произнес наконец Смайт, пуская носом клубы сизого дыма, – его величество подписал указ о моем назначении губернатором островов Сомерса[14].

– Вы писали мне об этом третьего дня!

– Вот как? И тем не менее! Завтра на «Принс Ройяле» я отплываю в Сент-Джордж с партией африканских рабов, купленных вирджинской компанией у бенинского[15]. У нас осталась последняя возможность поговорить без свидетелей.

– Я – весь внимание, дорогой друг! Полагаю, это касается моего неожиданного вызова в Вестминстер?

Вместо ответа Смайт в очередной раз окружил себя облаком табачного дыма и, глядя в распахнутое окно таверны, погрузился в долгое молчание.

– Что скажете о вашем сменщике, нашем новом посланнике в Московии? – спросил он наконец.

– О сэре Дадли Диггесе? Ничего, кроме того, что к 35 годам сей пылкий Приап[16] умудрился обзавестись одиннадцатью законнорожденными детьми и бесчисленным количеством бастардов! А если серьезно, то весьма ловкий малый без способностей, но с большими связями. Думаю, посылать такого человека в Россию было ошибкой! Москва – не то место, где приобретают дипломатический вес.

– Как всегда, вы правы, мой любезный друг! – скривился Смайт в едкой ухмылке. – Он сбежал, даже не добравшись до места!

– Вы шутите?

– Нисколько!

Сэр Томас отрицательно покачал головой и нахмурил густые брови.

– То, что я сейчас скажу, должно остаться между нами!

– Разумеется!

– Диггес вез в Россию восемьдесят тысяч – деньги Ост-Индийской компании. Остальные двадцать царю давала Московская…

– Михаил просил двести! Я приехал в Лондон с его послом Степаном Волынским…

Смайт пожал плечами:

– Король решил – с русских хватит и ста! Так вот, Диггес прибыл в Архангельск, но, узнав, что к Москве движется большая польская армия, погрузил посольство на суда и, стреляя из всех корабельных пушек, поспешно отбыл обратно, прихватив с собой все деньги. В результате фактор Фабиан Смит смог передать царю только 20 тысяч. Говорят, русские были в бешенстве!

– Представляю! Это же скандал!

– Нет, Джон, – это пока просто стыд! Скандал то, что случилось потом! По прибытии в Лондон сэр Дадли в приватной беседе со мной заявил, что имел при себе только 40 тысяч, которые и привез обратно!

– Невероятно! Полагаю, ведется следствие, а мерзавец сидит в Тауэре?

Смайт сердито выбил трубку о край стола и, смахнув горячий пепел на пол, мрачно посмотрел на Мейрика.

– Вот тут вы ошибаетесь, мой друг! Никакого следствия не будет. Я плыву на Бермуды, а сэр Дадли Диггес отбывает особым послом в Голландию!

Мейрик выглядел совершенно обескураженным.

– Не верю собственным ушам! Чем вызвано столь необоснованное повышение?

– Как знать? – Смайт скривил лицо в некоем подобии улыбки. – Но всю эту кашу расхлебывать вам!

– Почему мне?

– Потому что в Англии нет человека, знающего Россию лучше!

Смайт, не прикурив, положил свою трубку рядом с кисетом и раздраженно хлопнул ладонью по краю стола.

– Глупость или злой умысел? Разрушено то, что мы строили в России десятки лет!

Заметив устремленные на него удивленные взгляды джентльменов, сидящих за соседним столом, сэр Томас быстро взял себя в руки и уже внешне спокойно закончил:

– Разумное решение – послать вас в Москву спасать то, что спасти еще возможно. Однако не могу отделаться от мысли, что не все так просто, как кажется. Мой опыт подсказывает, что кто-то затеял опасную игру, ни смысла, ни цели которой мы не понимаем! Отныне будьте вдвойне осторожны. Не верьте никому! У вас не будет в Москве друзей и союзников, которым можно доверять. Ценой ошибки будет ваша голова, а мне бы, дорогой друг, меньше всего хотелось этого!

Глава 6

Преисполненный мрачного великолепия Вестминстерский дворец – пустынный в обеденный час – встретил Мейрика непобедимой болотной сыростью тысячи комнат и пронзительным сквозняком, насквозь продувающим три мили дворцовых коридоров! Почти бегом поднявшись по широкой и крутой Королевской лестнице, Мейрик отдышался у Нормандского портика и степенным шагом вошел в Зал Королевской мантии, служивший чем-то вроде приемной, заполненной канцелярскими клерками, чопорными ливрейными лакеями и суровыми аркебузирами, несшими круглосуточную охрану дворца. Один из стряпчих подошел к дипломату с вежливым вопросом о целях его визита в Вестминстер. Получив ответ, клерк со всем тщанием прочитал протянутую ему грамоту, после чего, сделав пометку в журнале, кивком головы подозвал лакея. Лакей, в свою очередь, с низким поклоном распахнул двери Королевской галереи, пройдя через которую Мейрик оказался в восточном коридоре между палатой лордов и помещениями, занятыми личной канцелярией лорда-канцлера.

Немногословный сопровождающий коротко переговорил с пикинерами, охранявшими внутренние покои Бэкона, и вернулся к Мейрику слегка смущенным.

– Прошу прощения, сэр! Вам следует подождать. У достопочтенного лорда сейчас посол его величества короля Испании.

Мейрик бесстрастно пожал плечами:

– Не беспокойтесь, любезный, терпение – одно из главных качеств дипломата. Я сяду здесь. – Он указал на ряд резных лавок, обитых зеленой кожей, расположенных вдоль стен восточного коридора. – Вы можете быть свободны, любимец муз и мастер слова Майкл Дрейтон[17] скрасит мое одиночество.

В ответ на недоуменный взгляд старый дипломат вытащил из поясной сумки томик модной в то время «топографической» поэмы Дрейтона с причудливым названием «Полиольбион». Лакей отстраненно улыбнулся шутке и, поклонившись, удалился прочь – беззвучный, словно один из многочисленных призраков Вестминстера.

Мейрик присел на скамейку напротив покоев лорда-канцлера, но вместо обещанного лакею чтения поэтических виршей погрузился в глубокое размышление. Злые языки, коих при дворе всегда с избытком, давно уже окрестили испанского посланника графа Гондомара самым влиятельным человеком в окружении английского короля. Вряд ли дело обстояло именно так, однако не вызывало сомнения, что опытный и умелый дипломат приобрел весьма большой вес при дворе короля Якова. Этому способствовало как личное обаяние посла, умевшего расположить к себе собеседников, так и его бездонный кошелек, коим охотно пользовались не только вечно нуждающиеся в деньгах английские лорды, но и сам король, расточительность которого никогда не знала границ.

Из приватных бесед с близкими друзьями, осведомленными о положении дел в государстве, Мейрик знал, что граф Гондомар щедрыми посулами легко вкрался в доверие к королю и под видом дружеских бесед постоянно выведывал у того планы на будущее. Однако о чем не знал дон Диего, зато прекрасно были осведомлены влиятельные друзья Мейрика, собеседник испанского посла являлся натурой на редкость капризной, склонной к пошлому надувательству, причем не ради исполнения каких-либо целей, а просто по прихоти несносного характера. После бесед с королем испанцу каждый раз приходилось ломать себе голову над тем, что из сказанного его коронованным приятелем было правдой, а что – лишь порождением причудливой фантазии, ибо король лгал и говорил правду легко, без всякой задней мысли.

Спустя примерно четверть часа дон Диего Сармьенто де Акунья, 1-й граф Гондомар, покинул покои лорда-канцлера. Несмотря на давние торговые связи с Испанией, посланника Мадридского двора Мейрик видел впервые. Видимо, поэтому он с любопытством, граничащим с бестактностью, принялся рассматривать прославленного на родине идальго, где его почитали как победителя великого Фрэнсиса Дрейка в морских баталиях при Байоне и Виго. Пятидесятилетний испанский посол своим видом и повадками весьма походил на старого грифа-стервятника. Сухой, почти лысый, с пронзительными, никогда не моргающими черными глазами навыкате.

Взгляды дипломатов встретились. Не выдержав страсти неукротимого огня, пылавшего в глазах испанца, Мейрик встал со своей лавки и, потупив взор, учтиво поклонился блистательному графу. В ответ дон Диего недоуменно передернул плечами и, небрежным кивком ответив на приветствие незнакомца, размашистым шагом скрылся в дверях палаты лордов, весьма озадачив англичанина решительностью своего поведения в самом сердце чужой страны. Впрочем, долго пребывать в недоумении Мейрику не позволил доверенный секретарь лорда Бэкона, Эдвард Шербурн. Извинившись за нечаянную задержку аудиенции, он пригласил дипломата в покои своего хозяина.

Лорд-канцлер, хранитель Большой печати, пэр Англии и знаменитый философ – барон Веруламский и виконт Сент-Олбанский, сэр Фрэнсис Бэкон встретил посетителя за рабочим столом кабинета. Последний раз они встречались десять лет назад, в далеком 1608 году, и был Бэкон в то время не всесильным лордом-канцлером, а скромным регистратором Звездной палаты. С тех пор многое в нем изменилось даже внешне. В январе исполнилось вельможе пятьдесят семь лет. Его волнистые каштановые волосы поредели и выпрямились. Их покрыла густая седина, поседели даже усы и борода. Лицо изрезали глубокие морщины, изрядно его состарившие. Стал он солиднее, полнее. Только светло-карие глаза оставались все такими же острыми и живыми, и виделось в них в одно и то же время сострадание и плохо скрытое презрение к собеседнику. Как согласовывались эти противоположные пароксизмы души в одном человеке – оставалось загадкой для большинства современников. Но если верить преподобному Иоанну Дамаскину, относящему сострадание к одному из четырех неудовольствий, то, может быть, в чувствах высокомерного чиновника и не было места противоречию?

Увидев входящего в кабинет Мейрика, Бэкон небрежно бросил в мраморную чернильницу остро отточенное гусиное перо и, отодвинув на край стола толстую рукопись, изобразил на лице приветливость, граничащую с самым сердечным радушием, которое, впрочем, нисколько не обмануло прожженного дипломата.

– Милорд, – произнес он расстроенным голосом, – право слово, неловко отнимать у вас драгоценное время! Но мне было назначено!

– Знаю, – кивнул Бэкон и прихлопнул ладонью рукопись. – Вот уже несколько лет я тружусь над своим «Новым Органоном». Я предвижу для себя судьбу, сходную с судьбой Александра Великого! Нет, не обвиняйте меня в тщеславии, – воскликнул он в актерском упоении. – Я хочу сказать, что пока память о нем была свежа, его подвиги считались величайшими в истории. Но когда восхищение остыло, римский историк вынес трезвое суждение: «Александр Македонский осмелился бросить вызов мнимым истинам, и в этом его единственная заслуга». Что-то подобное будущие поколения скажут и обо мне. Этой книгой я бросаю вызов новым мнимым истинам. Помяните мое слово, любезный друг, это произведение в будущем прославит меня и прославит Англию!

– Счастлив слышать, милорд! Но, к сожалению, я не силен в философии!

В этом утверждении Мейрик ни единым словом не погрешил против истины, чем вызвал снисходительную улыбку на лице лорда-канцлера.

– Вам это и не надо, дорогой сэр Джон! Ваша сила не в этом!

– Интересно знать, в чем именно? – тихо проворчал дипломат, а вслух добавил: – Я ваш покорный слуга, достопочтенный лорд!

Высокомерная улыбка не сходила с лица лорда-канцлера. Он внимательно взглянул на собеседника и громко произнес в свойственной ему резонерской манере:

– В конечном счете, все мы – слуги его величества и должны быть счастливы обратить свои способности на службу королю! А король призывает вас на службу.

Мейрик понял, что началась самая важная часть разговора, ради которой его пригласили в Вестминстер.

– Я – шахматная фигура в августейших руках, – осторожно подбирая слова, вымолвил он, – и буду счастлив быть там, куда соблаговолит поставить меня его королевское величество!

Бэкон долго молчал, размышляя, и, как всегда, начал издалека.

– Слышал, вы изрядно вложились в организацию экспедиции в Гвинею?

Мейрик согласно кивнул, ожидая продолжения.

– Третьего дня граф Камберленд, ведущий судебную тяжбу со своей племянницей Анной Клиффорд, подарил мне юную рабыню из племени фулани. Девушка неземной красоты! Сэр Фрэнсис утверждает, что все племя таково! Я ценю хорошую коммерцию, но, полагаю, агенты компании способны справиться с поставленной задачей без вас? Король желает возвращения Джона Мейрика в Россию, дела в которой с момента вашего отъезда весьма расстроились. Кажется, вы не удивлены?

– Нет, милорд!

– Понятно! – Бэкон многозначительно хмыкнул в кулак и погладил седую бородку-эспаньолку. – Король не ставит вам сверхзадач, надо просто восстановить прежнее положение дел. Я писал его величеству, что основы выгодной торговли прежде всего в том, чтобы вывоз товара из королевства по стоимости превышал ввоз. В противном случае дефицит баланса будет покрываться оттоком из страны золота и серебра, чего допустить никак нельзя. Сейчас в Московии мы терпим убытки. В этой связи хочу задать вопрос, который волнует меня уже некоторое время.

– Слушаю, милорд!

– Так ли ценна для нас правящая династия? Не лучше ли обратить взор на конкурентов?

– Кого вы имеете в виду?

– Шведов, поляков…

Несмотря на крепкое самообладание и абсолютную сдержанность, услышав подобное, Мейрик не стерпел и яростно закачал головой:

– Ни в коем случае, достопочтенный лорд, этого нельзя делать!

– Почему?

– Потому, что шведов содержат чертовы голландцы. Нам они просто не по карману. И потом, шведы сами спят и видят себе хозяевами русского севера. А поляки? Те скорее договорятся с цесарцами или французами, чем с нами. Конечно, в теории определенные выгоды от таких союзов мы можем получить, но в перспективе все равно проиграем.

– Хорошо, любезный мой сэр Джон. Вы развеяли все сомнения.

Лорд-канцлер размеренным шагом прошелся по кабинету и остановился напротив собеседника, глядя в глаза с обычным для себя состраданием и презрением.

– Что еще? По прибытии в Москву вы должны потребовать от русских возврата ссуды в сто тысяч серебром, выделенных милостью его величества. Срок погашения истек, а королевство как никогда нуждается в средствах.

– Вы говорите – сто тысяч? – воскликнул изумленный дипломат.

– А в чем дело, – прищурился Бэкон, сверля собеседника колючим взглядом, – у вас имеются возражения на этот счет?

Мейрик до слез прикусил язык, понимая, что чуть было не проговорился.

– Нет, милорд, я лишь уточнил сумму! – произнес он смущенно.

– Я рад, что мы поняли друг друга, – удовлетворенно кивнул лорд-канцлер, продолжая: – Вы потребуете всю сумму, а если русские не смогут ее вернуть, предложите подтвердить особые привилегии, данные английским купцам 60 лет назад царем Иваном IV. Постарайтесь объяснить неприемлемость для нас особых привилегий Голландским штатам. Предложите открыть дорогу к Мангазее и торговые пути через сибирские реки. В общем, торгуйтесь! Не мне вас учить. Вы все поняли?

– Понял, милорд. Когда я отправляюсь?

Услышав этот, казалось бы, простой вопрос, Бэкон вдруг сморщился, как от зубной боли, и помрачнел. У Мейрика создалось впечатление, что лорд-канцлер начал переживать очередной приступ меланхолии, которая время от времени охватывала его в самое неподходящее время. Впрочем, если это и был приступ, Бэкон справился с ним без лишнего напряжения сил.

– Тут есть определенные трудности. Вы же знаете, что вот уже месяц в королевстве продолжаются празднества и увеселения по случаю бракосочетания дочери короля принцессы Элизабет с графом-палатином Рейнским и Пфальцским Фридрихом?

– Разумеется. Только как это касается моего дела?

Лицо Бэкона растянула гримаса, похожая на соболезнование

– Касается, сэр Джон, напрямую! На сегодняшний день истрачено уже 50 тысяч фунтов. Казна пуста. Даже его величество упал духом. Он готов отправить часть свиты своего зятя домой, в Германию, но, увы, для королевских судов нельзя найти матросов! Ждите. Думаю, месяца через два и до вас дойдет очередь…

После ухода Мейрика Бэкон некоторое время пребывал в состоянии легкой досады и хмурой задумчивости, из которой его вывел Эдвард Шербурн, тихо вошедший в кабинет. Осмотревшись по сторонам, он осторожно, понизив голос до полушепота, спросил у своего патрона:

– Вы открыли ему все карты, милорд?

Бэкон удивленно посмотрел на секретаря, точно видел его впервые.

– Не будьте наивным, мой милый, и никогда не кладите все яйца в одну корзину. В игре, затеянной нами, у каждого – своя роль! Маленький дипломат знает только то, что положено! Выше ему не подняться.

Лорд-канцлер взял еще не знавший бритвы, гладкий подбородок юноши в свою ладонь и с силой подтянул поближе к своему лицу.

– Запомни, мальчик, люди, подобные нам, являют собой истинную славу человеческого рода. В нашей власти развитие его разума и направления в нужную нам сторону. На этом пути нет непреодолимых препятствий, просто он ведет туда, где еще не ступала нога человека. Этот путь немного пугает нас неизвестностью, но мы должны решиться. Не сделать попытки – страшнее, чем потерпеть неудачу!

Бэкон отпустил растерявшегося от его напора Шербурна. Подойдя к столу, он взял перо, размашисто написал несколько строк на листе гербовой бумаги и передал молодому человеку.

– Завтра вызовешь ко мне наших новых друзей для получения инструкций. И пусть на этот раз обойдутся без своего шутовства. Как истинный ученый, я ненавижу шарлатанов, изображающих из себя библейских саддукеев[18], наделенных знаниями древних. Пусть приберегут это для русского царя.

Глава 7

К началу второй стражи[19] в Кремле на Патриаршем дворе от лиц духовного звания было не протолкнуться. Суетливо сновали по двору алтарники[20] и рясофоры[21]. Собравшись небольшими группами, степенно вели между собой беседы иереи рангом постарше. В окружении свиты, величаво, не глядя по сторонам, шествовали в патриаршие покои пресвитеры и архиереи, наделенные высшей духовной властью в государстве.

Ворота, лязгая железными засовами, с пронзительным скрипом распахнулись настежь, ударившись тяжелыми створками о мощные опорные столбы. Два дворцовых охранника, вооруженных короткими бердышами, завели во двор полудохлую клячу, едва перебиравшую сточенными от старости копытами. На худом лошадином крупе задом наперед сидел седой как лунь старик, с трудом державшийся за складки кожи несчастного животного. Старик с горечью взирал на двух мужчин, привязанных к лошадиному хвосту, и осенял их крестным знаменем. За странной кавалькадой, пользуясь попустительством охраны, гуртом бежали галдящие дети, забрасывая всю троицу комьями грязи.

Так начинался церковный Собор, созванный, по мнению сведущих лиц, исключительно для суда над почитаемым в народе архимандритом Троице-Сергиевой лавры Дионисием Зобниновским и двумя его ближайшими помощниками. Загадочной оставалась лишь причина расправы над безобидными монахами, потому что в предполагаемую ересь преподобного никто в Москве не верил.

В патриаршей престольной за широким столом, покрытым сиреневым алтабасом[22], расшитым золотой волоченой нитью, сидел местоблюститель Патриаршего престола митрополит Крутицкий Иона Архангельский. Отстраненным взглядом белесых старческих глаз взирал он на участников Собора, солидно и неспешно рассаживавшихся по лавкам, стоявшим вдоль стен. Терпеливо дождавшись тишины в престольной, он безучастно произнес сонным голосом:

– Ну что, братья мои во Христе? С миром помолясь, положим мы Собор наш открытым считать!

Услышав одобрительный гул с мест, он кряхтя поднялся с кресла и, повернувшись к иконостасу в красном углу, прочел со всем синклитом «Отче наш», после чего, громко хрустя суставами, уселся обратно.

– Все мы знаем, зачем собрались, – заметил он, между делом разматывая столбец допросных листов, – посему предлагаю лишнего не обсуждать, а сразу звать провинившихся правщиков.

И на этот раз, услышав одобрительные возгласы собравшихся пресвитеров и архиереев, Иона вяло махнул рукой двум здоровым, как платяные сундуки, архидьяконам, стоявшим у дверей. Монахи распахнули двери в переднюю и почти волоком втащили в зал трех сильно избитых мужчин в рваных подрясниках, которые и не думали сопротивляться насилию, чинимому над ними. Первым шел, едва волоча ноги, архимандрит Дионисий, за ним неотступно следовали старец Арсений и священник Иоанн.

Всех троих без лишних церемоний монахи жестко поставили на колени посередине зала, даже не дав им толком помолиться на иконы. В ответ на столь суровое обращение Дионисий только грустно покачал головой. Обернувшись на икону Спаса, он размашисто перекрестился и печально выговорил:

– Ты, Господи Владыко, все ведаешь; прости меня грешного, ибо я согрешил перед тобою, а не они!

Иона смерил Дионисия бесчувственным взглядом и насмешливо проронил:

– Значит, признаёшь за собой грех, отче? Это хорошо! Кайся, что за беда?

– Беда? Нет никакой беды! С чего ты взял это, Владыко?

Дионисий посмотрел на своих удрученных помощников и ободряюще улыбнулся.

– Господь смиряет меня по делам моим, чтобы не был я горд. Такие беды и напасти – милость Божия! Беда – если придется гореть в геенском огне; да избавит нас от сего Создатель!

Митрополит нахмурился.

– Упорствуешь, Дионисий? Ведомо ли, что обвиняешься ты в ереси, заключенной в злонамеренном искажении Святого Писания? Велел ты имя Святой Троицы в книгах марать и Духа Святого не исповедовать, яко огонь есть? Так ли сие?

– Помилуй, Владыко, – всплеснул руками Дионисий и кротким взором окинул Собор, очевидно настроенный к нему враждебно. –  В чем ересь моя? В том, что очищал церковные книги от грубых ошибок, которые вкрались от времени? Изучили мы с братьями много старых книг, и, не знаем почему, в Московском служебнике напечатано, что крестят Духом Святым и огнем, ибо нигде более такого нет! Сам евангелист Лука писал, что крестятся Духом Святым, и ничего про огонь! Да и Книга Деяний не определяет, в каком виде снисходит Дух Святой на крещающихся!

После этих слов, сказанных мягким, укоризненным голосом, синклит церковных иерархов загудел, как растревоженный улей, раздались возгласы:

– Еретик… богохульник!

– Заточить в острог… лишить сана!

– На костер его!

Терпеливо дождавшись тишины, Иона обратил свой взор на другого правщика, стоявшего на коленях за спиной Дионисия.

– А ты, старец Арсений, что скажешь?

– А что сказать? – скривил старец в усмешке в кровь разбитые губы. – Не мы взвалили на себя это бремя! Мы лишь несли его! Царь Михаил Федорович, ведая благочестие и ученость архимандрита Дионисия, поручил ему исправить требник! На то у нас и грамота от него имеется!

– Ты об этом? – Иона поднял лежащий на столе столбец. –  Царская грамота, – добавил он небрежно, – это не отпущение будущих грехов, а только оценка прошлых заслуг! Собор считает правку требника злоумышленной ересью, которую следует искоренять самым решительным образом.

Иереи, собравшиеся в престольной, дружно загудели, одобрительно кивая головами и оглаживая окладистые бороды. Стало очевидно, что для себя они уже все решили еще до суда.

– Владыко, – развел руками старец Арсений, метнув на собравшихся взгляд, полный пренебрежения, – о возводящих на нас неправду смею сказать, что не знают они ни православия, ни кривославия. Как школяры неразумные, проходят Священное Писание по буквам и не стремятся понимать их смысл!

Старец не успел даже договорить, как патриаршие палаты в очередной раз потрясли вопли горящих праведным гневом служителей Божьих. Возмущению духовных пастырей не было предела. Они кричали, топали ногами, яростно плевали в сторону еретиков и даже порывались прямо с места достать наглецов архиерейскими жезлами! Однако на все душевные переживания и пылкие проявления излишней горячности духовных особ митрополит Иона не обратил ровным счетом никакого внимания. Бесстрастно взирая вокруг себя водянистыми старческими глазами, он спокойно дождался тишины и томным голосом старого банщика спросил у третьего обвиняемого:

– Ну а ты, отец Иоанн, не желаешь исповедоваться в грехах перед церковным Собором?

Отец Иоанн отрицательно покачал головой:

– Владыко! Грешен – каюсь, но ереси нет в моем синодике!

– Так, может, исповедуешься в грехах своих товарищей? Приму как покаяние!

Священник язвительно улыбнулся.

– Полагаю, исповедь в чужих грехах называют доносом?

Митрополит поморщился и вяло погрозил священнику пальцем.

– Не дерзи. Есть что добавить?

– Есть, Владыко! Просьба! В сенях сидят два монаха Троице-Сергиевой лавры. Отец Феона и отец Афанасий. Расспросите их, они подтвердят, что все нападки – это наветы врагов наших.

К удивлению собравшихся, митрополит в очередной раз проявил головокружительную снисходительность к обвиняемым, чем вызвал неприкрытый зубовный скрежет у некоторых членов Собора. Впрочем, опасались они напрасно.

– Спросим, коли настаиваешь! – лениво произнес Иона и, сделав рукой разрешительный жест, глубоко откинулся в кресле, прикрывая глаза от яркого солнечного света, льющегося из настежь распахнутых окон.

Афанасий был явно смущен количеством церковных чиновников высокого звания, забившихся, в общем-то, в небольшое помещение престольной и настороженно взиравших на него. Чего нельзя было сказать об отце Феоне, давно не испытывавшем робости перед высшими сановниками государства. Войдя в помещение, он демонстративно встал на колени перед архимандритом Дионисием и попросил у него благословения, а получив, встал и обратился к митрополиту Ионе, с интересом за ним наблюдавшему:

– Владыко! Негоже так с духовными лицами! Вели их посадить!

– Преступники должны стоять перед судом на коленях! – раздался с места возмущенный голос келаря Троице-Сергиевой лавры, старца Александра Булатникова, являвшегося одним из самых последовательных и жестоких хулителей архимандрита Дионисия.

– Разве вынесен приговор? – осадил его отец Феона, смерив мрачным взглядом, не обещавшим келарю ничего хорошего.

– Смилуйся, Владыко!

Митрополит Иона, слегка распалившись, заерзал на кресле.

– Я помню тебя, чернец! – улыбнулся он в седую бороду. – Всегда был дерзким, и постриг тебя не усмирил!

Он скользнул холодным взглядом на Дионисия и его помощников.

– Посадите их! – кивнул он архидьяконам под неодобрительный гул Собора, после чего с хитрым прищуром посмотрел на отца Феону.

– Думаешь, позвал и буду слушать рассказ о праведной жизни отца Дионисия? Ошибаешься! Спрошу тебя о другом, чернец. Когда патриарх Иерусалимский Феофан приезжал в Лавру, не возлагал ли он клобук свой на голову Дионисия со словами: «Будешь первый в старейшинстве по благословению нашему»?

– Истинная правда, Владыко, благословил с молитвой и целовал в уста…

– Так! – нахмурился Иона, обведя взглядом притихший Собор. – Скажи, чернец, а не велел ли патриарх Феофан петь на обоих клиросах: «Спаси, Христе Боже, отца нашего архимандрита Дионисия»?

– Было сие! – согласно кивнул Феона. – Сказал патриарх братии: «Запишите себе, что совершил я над архимандритом, пусть ведомо будет изволение наше грядущим родам!»

– Значит, ты подтверждаешь предерзостное желание архимандрита Дионисия взойти на Патриарший престол? – торжественно заключил митрополит Крутицкий и, не сдержавшись, удовлетворенно хлопнул ладонью по краю стола.

Феона от негодования едва не потерял дара речи, но быстро взял себя в руки.

– Я такого не говорил! – сдержанно ответил он, не обращая внимания на галдеж собравшихся. – Сие обвинение вызвано клеветой и злобными наветами бесчестных людей!

Митрополит криво усмехнулся в седую бороду и поднял со стола несколько писем.

– Тайные грамоты показать? Смотри вот!

На этот раз ответить митрополиту Феона не успел.

– Всё вранье! – раздался за его спиной полный возмущения голос Афанасия, не сдержавшего переполнявших его чувств. – Доносы – дело рук келаря Алексашки Булатникова, который давно на архимандрита зуб точит.

Афанасий погрозил опешившему от неожиданности келарю огромным крестьянским кулаком.

– Менял, поганец, пустые вотчины на жилые монастырские, на чем и пойман был. Дионисий тогда Алексашку пожалел, не сообщил царю, а келарь отблагодарил его изветом подлым!

– Ты чего брешешь, облом сиволапый? Плетей захотел? – заревел обиженный келарь, вскакивая с места с поднятым над головой посохом, но, рассудительно глядя на увесистые, покрытые редкой рыжей щетиной кулаки инока Афанасия, никаких действий не предпринял.

Даже его верные прислужники, троицкие иноки головщик[23] Лонгин и уставщик[24] Филарет, отличавшиеся среди остальной братии особой дерзостью, невежеством и необузданностью нрава, ограничились потоком злобных ругательств в адрес строптивого чернеца. Тем временем Афанасий, не на шутку закусивший удила, успокаиваться тоже не собирался.

– Нечего меня пугать, – грозно рычал он на келаря и его людей. – У меня на голове две росписи от латынянских сабель да в теле шесть свинцовых памяток от мушкетов. Пока вы, пердуны толстобрюхие, на Соловках отсиживались, я на войне кровь проливал!

– Ах ты, лапотник! – вышел из себя несдержанный Лонгин, запустив в Афанасия скомканной скуфейкой. – Ты на кого, пес, свой хвост линялый поднял? Старец Александр с самим государем близок!

Брызжа слюной ярости, взвился с места и уставщик Филарет.

– Ах ты, заячья кровь, ты кого трусом назвал? – вопил он, громко стуча посохом о дубовые доски пола. – Я самого грозного государя Иоанна Васильевича не боялся!

Митрополит Иона, чувствуя, что бразды правления Собором стремительно ускользают из его старческих рук, попытался восстановить порядок в гудящей, как пчелиный улей, патриаршей престольной, но было уже поздно.

Лонгин, скроив зверское выражение лица, подбежал к стоявшим посередине зала монахам, но вместо того чтобы ударить спорившего с ним Афанасия, почему-то напал на молчаливого отца Феону. Кулак распевщика пришелся в пустоту, зато последовавший за этим легкий шлепок Феоны открытой ладонью по щеке глубоко потряс и свалил задиру на пол, словно обычную тряпичную куклу.

В это же время уставщик Филарет попытался сзади ударить Афанасия посохом, но, получив от того кулаком в лоб, тихо сомлел у ног сурового воина. Не останавливаясь на достигнутом, отец Афанасий переломил пополам трость Филарета и с торжествующим восклицанием половиной ее наотмашь огрел поднимавшегося на ноги Лонгина.

– Афонька, аспид! – слезно завыл головщик, выплевывая окровавленные зубы. – Чем я теперь на клиросе распевать буду?

– Не моя забота! – злорадно прорычал Афанасий и швырнул вторую половину посоха в троицкого келаря. Старец Александр, видимо ожидавший такого подвоха, с невероятной прытью увернулся от летящей палки, которая по пути сбила клобук с головы митрополита Казанского и Свияжского владыки Матфея. К чести своей, деятельный и твердый архипастырь не стал разбираться, кто прав, кто виноват, а притянув Булатникова за грудки, огрел его наперсным крестом поперек лба, приведя последнего в состояние полного изумления.

Следом произошла полная неразбериха. Послышались крики:

– Смерть еретикам!

И уж совсем непонятное в данных обстоятельствах:

– Наших бьют!

После чего началась обычная русская драка «всех на всех». Настоятель Валаамской обители архимандрит Феодорит III, оседлав валдайского викария Савватия, лупцевал его требником по причинному месту, а епископ Ржевский Киприан вместе с двумя протодьяконами, изорвав до исподнего одежду Торжокского благочинного протоирея Николая, зачем-то вязал его веревками, а благочинный в ответ злобно плевался, смешно дрыгал ногами и, обливаясь слезами бессильной ярости, кричал на них:

– Изыди, Сатано!

Появление в престольной дворцовой охраны порядка не принесло. Скорее, наоборот – раззадорило святых отцов пуще прежнего, ибо пришедших стали бить уже вместе. Среди общей неразберихи и хаоса отсутствие суеты наблюдалось только возле троицких монахов Феоны и Афанасия. Как и положено опытным воинам, они, встав спина к спине, спокойно отражали атаки на себя как лиц духовного звания, так и сторожей, пришедших успокоить дерущихся. Вероятно, столь незамысловатым образом они бы в скором времени и сами могли навести порядок, по очереди угомонив всех присутствующих на Соборе, но вошедший в престольную вооруженный до зубов стрелецкий полк Ерофея Полтева во главе со стольниками Федором Суровцевым и Семеном Захарьиным имел на этот счет свое мнение. Порядок кое-как был восстановлен, а виновные, коими оказались именно чернецы Феона и Афанасий, под усиленным конвоем были отправлены на съезжий двор до выяснения всех обстоятельств произошедшего.

Глава 8

На Варварке, за Знаменским монастырем, рядом с торговыми рядами уже лет сто стоял добротный белокаменный особняк с подворьем, где помимо дома был разбит фруктовый сад и построены многочисленные подсобные здания. Некогда принадлежало все это хозяйство внуку знаменитого московского зодчего Василия Дмитриевича Ермолина, царскому постельничему[25] и печатнику[26] Юшке Бобрищеву. Московские старожилы сказывали, что строил ему дом знаменитый итальянский мастер Алевиз, работавший в те времена в Кремле. Не поясняя, впрочем, кого из двух Алевизов, Нового или Старого, имели в виду!

Время шло, не стало итальянских архитекторов, почил бездетным и сам Юшка, а выморочный[27] дом его отошел казне и какое-то время пустовал, пока в 7064[28] году от сотворения мира не был он передан царем Иваном Васильевичем в качестве помещения для московской конторы английским купцам, в коих великий и грозный государь большую пользу для державы своей видел. Торговый двор быстро приобрел положение Английского посольского дома и пребывал в нем непрестанно долгие десятилетия, невзирая на смену правителей и династий в обоих государствах.

Значение посольства было столь велико, что на содержание свое ежедневно получало от русской казны четверть быка, четырех баранов, двенадцать кур, двух гусей, одного зайца или тетерева, шестьдесят два хлебных каравая, пятьдесят яиц, четверть ведра «фряжского» средиземноморского вина, три четверти ведра хмельного пива, полведра водки и два ведра меда! Живи не хочу! Но все меняется в этом мире, и вот уже пробежал между державами холодок недоверия, рожденный накопившимися за годы разногласиями и несовпадениями в мыслях по многим торговым и политическим вопросам. Положение это после необъяснимого и вызывающе наглого бегства посла Дадли Диггеса осложнилось настолько, что разговор уже не шел об упрочении позиций английской короны в пределах Русского государства. Тут надлежало спасать хотя бы то, что еще спасти было возможно. Именно за этим, как только королевский флот нашел деньги для оплаты экипажа 30-пушечного линкора «Convertive», прибыл в Москву самый успешный английский посол в России – сэр Джон Мейрик. Опытному дипломату хватило несколько дней, чтобы понять – за полтора года его отсутствия Москва сильно изменилась!

Мейрик сидел в казенной палате английского посольства за большим дубовым столом и пытливым взглядом изучал двух загадочных гостей, прибывших к нему с рекомендательными письмами от сэра Тоби Мэтью. В письме содержалась просьба: оказать всяческое содействие двум странствующим адептам – достославному метру Артуру Ди и его компаньону Эдварду Келли – при дворе московского государя. Поскольку для старого дипломата не было секретом, что сэр Тоби являлся давним шпионом короля и самым близким другом лорда-канцлера, Мейрик догадывался, от кого на самом деле прибыли в Москву эти люди. Но годами устоявшаяся привычка ничего не принимать на веру побуждала сомневаться в каждом новом лице, появлявшемся в его окружении.

Мейрик радушно улыбнулся гостям и, отложив в сторону рекомендательное письмо, учтиво спросил:

– Слышал, Тобиас вернулся из ссылки?

– Вы абсолютно правы, сэр, король лично даровал ему прощение, – степенно кивнул головой старший из посетителей, называвший себя Артуром Ди, рано поседевший благообразный мужчина лет тридцати пяти, одетый в темно-бордовую докторскую мантию с магистерским капюшоном, вшитым вместо обычного воротника. – Он уже в Лондоне и весьма благосклонно принят его величеством, пожаловавшим ему рыцарское достоинство!

– Отрадно слышать, – холодно улыбнулся Мейрик. – Однако сэр Мэтью просит оказать вам содействие при русском дворе, но не поясняет, что я должен сделать? Судя по письму, вы – странствующие алхимики?

Артур Ди поморщился и сухо произнес, оглаживая аккуратную, клинышком стриженную бороду:

– При всем моем уважении, сэр, должен заметить вам, что такого ремесла в природе не существует. Мы предпочитаем называться философами или, на худой конец, просто адептами.

– Ах, оставьте свою игру смыслами, – устало пожал плечами Мейрик, оставив без внимания очевидное недовольство собеседника. – Как ни называй, данная область натурфилософии не приветствуется при дворе нынешнего царя.

– Это все следствие отсталости и дикости нравов местного народа, – скривил в презрительной гримасе по-девичьи смазливое лицо спутник Артура Ди, представившийся как Эдвард Келли.

Мейрик бросил колючий взгляд на весьма развязного и подозрительно изнеженного молодого человека с бриллиантовой серьгой в правом ухе, которому едва ли исполнилось больше двадцати пяти лет.

– С такими мыслями, юноша, здесь вам тем более не снискать себе ни славы, ни денег! Не лучше ли забыть о «дремучих москалях» и вернуться в уютную Европу?

Услышав подобную отповедь, произнесенную к тому же совершенно бесстрастным голосом, Келли заметно смутился и глазами, полными растерянности, призвал своего старшего товарища на помощь.

– Мой секретарь, – с ядовитой учтивостью произнес Ди, – своим неловким высказыванием никоим образом не желал оскорбить благородные чувства русской аристократии и царского двора, коим вы, сэр, кажется, весьма благоволите?

Он почтительно поклонился послу, слегка приподнявшись с места, после чего, погрузившись в размышления, неожиданно добавил:

– Если вам интересно мое мнение, в целом я не чувствую неприязни ни к кому, и, если бы я стал утверждать, что ненавижу кого-либо, кроме дьявола, моя совесть изобличила бы меня. Если среди всеобщих объектов ненависти существует нечто, что я осуждаю и презираю, то это враг разума, веры и добродетели – чернь: чудовищная толпа, в которой каждый по отдельности представляется человеком и разумным созданием Божьим, а смешавшись вместе, они превращаются в единого огромного зверя, более чудовищного, чем Гидра!

– Ну, если подумать, все мы немного чудовища – и человек, и зверь, заключенные в одном бренном теле! – язвительно парировал Мейрик.

Ди улыбнулся в ответ и потупил взгляд.

– Человек – благородное животное, изысканное в прахе своем! Единственное, что удерживает его от окончательного падения в пропасть, – это вера. Вы согласны, сэр?

– Смотря что вкладывать в это понятие. То, что для одного – вера, для другого – безумие.

– Конечно, я имею в виду веру в Бога! Герметическое искусство никоим образом не противоречит христианской религии. Людская молва подчас обвиняет нас во всех грехах, включая черную магию и безбожие, но в этих наветах нет ни капли правды! Тайну Magnus Opus[29] люди получили от самого Господа! Философ, если он, конечно, настоящий адепт, а не презренный суфлер, осведомлен во всех областях знания: теологии, медицине, математике, механике, оптике и химии!

– Именно об этом я говорил, – неожиданно подал свой голос женоподобный Келли, обиженно надув и без того пухлые губы. – В просвещенной Европе не найти ни одного монарха, не желавшего найти Великий магистерий[30]. Адепты работают при многих сиятельных дворах, принося немалую выгоду своим покровителям. Почему бы русскому царю не воспользоваться услугами таких прославленных адептов, как мы, тем более что хозяйство его после войны находится в бедственном положении?

– Что же вы, господа, намерены сделать? Провести сеанс алхимической трансмутации и пополнить кладовые царя философским золотом? Или, может, поделиться секретом Эликсира жизни или, на худой конец, жемчужной тинктурой? Думаю, это имело бы успех при царе Борисе, но при Михаиле Романове царствует мать-монахиня, для которой люди вашего ремесла – слуги дьявола, использующие для бесовских целей кровь убиенных младенцев.

– Вы смеетесь над нами? – растерянно озираясь, спросил Келли. – Мой патрон сведущ во всех областях передового знания, в том числе в астрологии, ботанике и медицине. И, конечно, никто лучше него не может предсказывать будущее, ибо ему благоволят ангелы, которые и открыли ему тайну философского камня!

– Я должен в это поверить?

Мейрик громко рассмеялся, с откровенной иронией глядя на своих гостей. Прожженный английский дипломат, как любой здравомыслящий человек, не верил ни в мистику, ни в оккультные науки, а как опытный негоциант допускал, что собеседник – законченный пройдоха, именно в этот момент пытающийся его одурачить. – В юности мне довелось встретиться со знаменитым тогда адептом-алхимиком, имени которого уже не помню. Сей славный муж пообещал одному богатому лорду улучшить качество его золота посредством погребения в землю и полива тайными субстанциями. Восемьдесят золотых дукатов были закопаны в саду и исправно поливались предписанными отварами до тех пор, пока адепт не исчез вместе с деньгами.

– Понимаю, сэр, вам нужны доказательства моего искусства! – мрачно кивнул головой Артур Ди и достал из поясной сумки небольшой футляр из слоновой кости. Осторожно открыв его, он показал Мейрику черный, до блеска отполированный кристалл, лежавший на подложке из красного бархата.

– Знаете, что это?

– Господь с вами! Откуда?

– Это «глазок». Магический кристалл, подаренный мне ангелом Уриилом. С его помощью можно поддерживать связь с духами, обитающими за пределами человеческого мира! Хотите узнать свое будущее прямо сейчас?

– Сделайте милость!

Ди встал, вынул кристалл из футляра и с таинственным видом водрузил его посередине стола на восковую печать-пентакль. Оставшись стоять, он движением руки предложил Келли занять свое место в кресле. Келли уселся напротив чудесного артефакта. Пристально вглядываясь в него, он уже скоро впал в глубокий транс и принялся спазматическими гортанными звуками изрекать некие послания, полученные от потусторонних созданий. На первый взгляд это был бессмысленный набор цифр и произвольная комбинация букв, складывавшихся в слова неизвестного языка. Ди, стоявший за спиной Келли, изобразив на лице благоговение и экстаз, расшифровывал эти послания на человеческий язык. Очень скоро выяснилось, что на магический сеанс к адептам пришел целый консилиум потусторонних духов, представившихся ангелами Гальве и Рафаэлем и девочкой-эльфом Мадиной, битый час, по мнению посла, моловших неописуемую чепуху из мешанины полного абсурда и несусветной глупости.

В результате этого сеанса Мейрик вдруг узнал, что все у него сложится хорошо. Деньги, слава, расположение короля! Но чтобы предсказание свершилось в будущем, сейчас ему необходимо не спускать глаз со своего окружения. После смутных и загадочных посланий, более похожих на причудливый бред душевнобольного человека, невероятная болтушка Мадина пояснила на хорошем греческом языке, что «ангелы» имели в виду. По ее словам, один из секретарей посольства, Ричард Свифт, подкуплен голландским дипломатом Исааком Массой. Собственно, на этом сеанс и закончился. Явившийся с опозданием ангел Габриэль еще пытался отправить людям свои духовные послания, но тонкая связующая нить между мирами резко оборвалась. Исчезли ангельские голоса, пропали их колышущиеся в чистых гранях кристалла образы.

В то время как Келли пребывал в глубоком изнеможении, весьма похожем на обморок, Ди выглядел спокойным, отрешенным и даже немного печальным.

– Удовлетворены, сэр? – глухим голосом спросил он у дипломата. – С нашей помощью вы проникли за завесу будущего!

– Весьма впечатлен! – кивнул Мейрик без тени лукавства и, повернувшись лицом к двери, добавил: – А вы знаете, господа, я, конечно, не претендую на ваши лавры, но кое-что тоже умею!

– Хайд, – крикнул он. – Вы здесь?

В комнату вошел рыжий, как ирландский волкодав, Криспин Хайд и низко поклонился хозяину.

– Звали, милорд?

– Звал! Помнится, ты говорил, что родом из Мортлейка?

– Точно так, есть в Суррее такая дыра, в которой меня угораздило родиться. А что?

– Знал ли ты семью прославленного доктора Джона Ди?

– А кто его не знал? – засмеялся Хайд и развязно подмигнул притихшим гостям. – Если честно, – почесал он лохматую голову, – у нас его колдуном и чернокнижником считали, но в дом частенько захаживали. Амулет прикупить, судьбу узнать. Мало ли? Опять же, выяснить какие дни благоприятные для дел, а какие нет!

Мейрик жестом прервал детские воспоминания своего слуги и кивнул на пребывавших в полной растерянности алхимиков.

– Скажи мне, приятель, знаешь ли ты этих людей?

– Нет, а кто это? – мотнул головой Криспин, едва удостоив незнакомцев взглядом, полным безразличия.

– Это сын Джона Ди – Артур – и его секретарь Эдвард Келли! А что, разве нет?

Хайд недоуменно выпучил глаза и с жаром хлопнул себя ладонями по коленям.

– Чтоб меня раздуло, как дохлую треску, если эти джентльмены те, за кого себя выдают! Если память мне не изменяет, Артуру сейчас должно быть за сорок. А Келли, я слышал, вообще повесили лет двадцать назад, но и тогда он уже был раза в два старше этого прощелыги, больше похожего на румяную девку!

– Что скажете, джентльмены? – спросил Мейрик, переводя ехидный взгляд с одного самозванца на другого.

К удивлению, Артур Ди, или человек, называвшийся его именем, даже пойманный на обмане, кажется, совсем не смутился таким положением дел. Он высокомерно улыбнулся и процедил сквозь зубы:

– Мне запрещено объяснять профанам священное искусство Гермеса Триждывеличайшего[31], оставившего нам секрет Эликсира жизни, или Золотого напитка, способного молодить старое тело и делать жизнь более продолжительной. Да, я не Артур Ди, я Джон Ди. Два месяца назад мне исполнился девяносто один год. А моему другу Эдварду – шестьдесят три!

Криспин Хайд, не дослушав разглагольствования мошенника, кровожадно ухмыльнулся и, выхватив из-за пояса испанскую наваху, схватил испуганного Келли за бриллиантовую серьгу и притянул к себе.

– Омолаживает, значит? – переспросил он, свирепо вращая глазами. – У прежнего Келли за кражу обрезали уши. У этого они на месте. Мне интересно, если я отрежу ухо, оно опять вырастет?

Келли побелел как полотно и умоляюще посмотрел на старшего товарища. Ди поморщился и неожиданно властным, привыкшим повелевать голосом произнес:

– Хватит, сэр. Ваша взяла. Велите слуге оставить нас наедине. У меня к вам разговор.

Мейрик, заинтригованный неожиданным изменением в поведении своего гостя, тем не менее ответил отказом.

– Говорите, если не хотите, чтобы Хайд обкорнал уши вашего приятеля. Мой слуга – единственный здесь человек, которому я доверяю, как себе самому. Так что он останется.

– Как пожелаете, – пожал плечами Ди и протянул Хайду руку: – Дай свой нож!

– Еще чего, – засопел тот и убрал наваху обратно за пояс, – нож, как верная жена, – по чужим рукам не ходит!

– Возьмите мой.

Мейрик с интересом протянул Ди шотландский дирк[32]. Развенчанный алхимик подрезал им подкладку своего камзола и достал небольшое письмо, скрепленное личной печатью короля.

– Читайте.

Дипломат настороженно сломал печать и развернул свернутый вчетверо лист бумаги. Он сразу узнал каллиграфический почерк Якова. Его величество писал лично ему, Джону Мейрику. Король повелевал ему, достопочтенному сэру Джону, английскому посланнику при Московском дворе, оказывать любую возможную помощь, которая понадобится подателю сего письма, словно бы это был сам король! Далее шла размашистая подпись Якова, уверенно залезавшая на текст самого послания! Мейрик, отрешенно глядя в пол, вернул письмо алхимику, но в конце концов, не удержавшись, проворчал:

– К чему, в таком случае, был весь этот театр?

Ди едко рассмеялся.

– Мир для меня вообще не более чем сон или кукольный балаган. Если вдуматься, все мы фигляры и скоморохи… и потом, я испытывал вас. Одно дело репутация, другое – личное общение!

– Ну и как? Удовлетворены?

– Вполне. На мой взгляд, вы даже лучше своей репутации! Надеюсь, сэр, после того как между нами возникло доверие, я могу рассчитывать быть представленным ко двору?

Мейрик задумчиво прикусил нижнюю губу.

– Я постараюсь. Есть у меня на примете один влиятельный вельможа.

– Кто такой?

– Кузен царя, начальник Аптекарского приказа, боярин Михаил Салтыков.

– Он что, любит оккультизм и алхимию?

– Скорее, золото и власть!

Ди коротко хохотнул, оскалив рот в каверзной гримасе.

– Ну что же, все это с избытком лежит в нашем волшебном сундуке. Поскорее устройте нам встречу!

Дипломат едва заметно кивнул и поднялся из-за стола, полагая разговор законченным, но беспокойная мысль, взбудоражившая его, заставила вернуться к разговору.

– Прошу вас, джентльмены, не делать ничего, не посоветовавшись со мной! – Он веско поднял указательный палец вверх. – Россия – не Европа. Это надо понимать! Мне самому иногда кажется, что здесь даже время течет по-другому.

«Алхимики» выразительно переглянулись и одновременно поднялись из-за стола.

– Со своей стороны, сэр, будьте осторожны. Наши «ангелы» живут в этом мире! Они знают, что говорят!

– Что вы имеете в виду?

– Сведения о секретаре Свифте.

На лице Мейрика отразились сомнения, но, поразмыслив, он решил быть откровенным со своими гостями:

– Я давно знаю о связи Свифта и Массы и поэтому ничего не собираюсь менять. Ричард безнадежно глуп и совершенно безопасен. А мне спокойней знать предателя в лицо, чем только догадываться о его существовании!

Глаза шпиона и дипломата встретились. Они прекрасно поняли друг друга без всяких слов.

Глава 9

На исходе четвертой ночной стражи[33], когда первые солнечные лучи озарили зубчатый парапет Китайгородской стены, крепко сложенной некогда итальянским зодчим Петроком Малым[34], неспешный московский люд лениво потянулся в ближайшие храмы на утреннюю службу. В то же время от тюремной ограды на Варварке отъехала скрипучая телега, запряженная лохматым и пегим, как мадьярский хряк, монастырским меринком. Отец Феона, слегка подстегивая поводьями неспешное животное, все время хмурился и молчал. Отец Афанасий, напротив, пребывая в приподнятом расположении духа, болтал без умолку, не забывая любезно раскланиваться со всеми попадавшимися на пути прохожими. Наконец Феона не выдержал:

– Отче, радуешься, словно прародитель Адам в саду Эдемском! Что на тебя снизошло? Думается, для нас с тобой не то место и не то время сейчас!

– Благодать Господня! – удивился Афанасий. – К чему унывать? Мы живы-здоровы, даже биты не сильно. Домой едем. В обитель!

Монах дружески потрепал своей размашистой дланью плечо товарища.

– Разве монастырь не сад Эдемский на земле, где Господь наполняет души миром и покоем? Вот она – истинная полнота благодати! Так отчего мне грустить, брат?

Афанасий, беспечно заложив руки за голову, откинулся на охапку соломы, рассыпанной на дне телеги, и, прищурившись от удовольствия, замычал себе под нос какой-то псалом. Феона печально улыбнулся и покачал головой:

– Конечно, всякий дар от Бога. И конечно, получить его – великая радость! Так непременно думает и отец Дионисий. Только мы с тобой, брат, зачем на Собор приехали? Защищать архимандрита! А что получилось? И настоятелю не помогли, и себе жизнь осложнили. Старика без вины сана лишат да в Кирилло-Белозерскую обитель в заточение отправят!

– Может, еще не отправят? – Афанасий приподнялся на локтях и виновато посмотрел на отца Феону. – Слышал я, за него сам Феофан, патриарх Иерусалимский, просил! Неужто не послушают?

Феона не ответил, настороженно оглядываясь по сторонам. Афанасий неожиданно разразился громким смехом, пугая случайных прохожих, удивленно взиравших на странного монаха.

– Ты чего? – вздрогнул Феона.

Афанасий, вытирая брызнувшие из глаз слезы, с трудом выговорил:

– Вспомнил, как головщику Лонгину, прости Господи, дубьем по сусалам отмерил! Давно хотел, да оказии не представлялось. Зато теперь без половины зубов ему только у скоморохов распеваться!

На монаха накатило по новой. Хлопая себя кулаками по широкой груди, он рухнул на дно повозки, с головой закопавшись в охапку соломы.

– Да ну тебя! – отмахнулся отец Феона; тем не менее, вспомнив «веселую» драку на Соборе, сам невольно улыбнулся.

За Всесвятскими воротами Китай-города сразу начинался Васильевский луг, когда-то давно служивший для выпаса и водопоя великокняжеских табунов и сбора конных дружин, а лет пятьдесят назад, при царе Иване Васильевиче, распаханный и превращенный в плодовый сад. Обычно, за малой нуждой, людей на лугу было немного, но не в этот раз. Кареты, сани, подводы. Тачки с нехитрым скарбом. Конные и пешие с мешками, торбами и тюками. Мужчины и женщины. Старики и дети. Все они удивительным образом двигались в разных направлениях. На лицах многих застыло выражение тревоги и страха.

Феона почувствовал неладное. За свою жизнь он часто встречал подобное выражение на лицах людей и прекрасно знал, чему оно обычно предшествовало.

Монах остановил телегу и, свесившись с облучка, крепкой рукой схватил за ворот спешащего мимо мужика с большим коробом за плечами.

– Мил человек, что здесь происходит?

Всполошенный посадский, не сразу сообразив, что от него хотят, несколько раз дернулся, пытаясь освободиться от крепкой хватки Феоны, но, увидев безнадежность своего положения, сразу смирился и в смятении посмотрел на монахов.

– Куда вас черти несут, иноки Божьи? Ночью поляки с запорожцами несметными полчищами к Москве подступили, а наши казачки, как узнали, так сразу и драпанули из города. Проломили ворота и в посад утекли. Сказывают, на Яузе теперь слободы грабят! Известно ведь, где война, там и разбой!

Мужик поправил короб и, не оборачиваясь, мелкой рысцой побежал куда-то в сторону Соляного двора на Кулижках.

У наглухо закрытых Яузских ворот Белого города собралась толпа. Многие были на телегах, заваленных домашним скарбом. Но были и те, что шли налегке, ибо из всего имущества имели только мешок за плечами. Народ галдел и что-то требовал. Пожилой стрелецкий урядник с усталыми глазами хрипло орал в толпу:

– Сворачивайте взад. Тут прохода нету…

Наотмашь двинув кулаком в ухо особо настырного беженца, пытавшегося просочиться сквозь стрелецкое ограждение, он слезно упрашивал собравшихся:

– Куда претесь, дуботрясы? Двигайте к Покровским или Фроловским воротам. Там еще открыто!

Привязав меринка к коновязи у старого, давно заброшенного острога и бросив безропотной скотине охапку соломы со дна телеги, монахи решительным шагом направились к деревянной лестнице, ведущей на боевой ход крепостной стены. Часовой из числа молодых стрельцов, охранявших узкий взлаз на стену, не обратил на монахов никакого внимания. Объяснялось это просто. Вся галерея верхнего боя уже была заполнена толпой зевак, облепивших амбразуры бойниц. Гнать их с крепостной стены военное начальство, очевидно, не видело смысла, потому что снаружи, кроме мародерства взбунтовавшихся, изменивших присяге казаков, ничего другого не происходило. Ни поляков, ни запорожцев и в помине не было, а слободы богатых Кошелей и Серебрянников уже страдали от грабежа и насилия тем более ужасного и нелепого, что совершали эти бесчинства те, которых принято было называть своими!

– Страх, до чего разбойничают служилые! – произнес благообразный старик, стоявший рядом с иноками.

Тревожно вслушиваясь в беспорядочную стрельбу и крики о помощи, доносящиеся со стороны Денежной и Кошельной слобод, старик горестно покачал головой:

– До нитки обдерут людишек! С такими защитниками враги не нужны!

Отец Феона, осторожно выглянув из бойницы, опытным глазом оценил обстановку за стеной. По хмурому лицу было понятно, что увиденное им снаружи бодрости духа не прибавило. Оглядевшись по сторонам, монах обратил внимание на группу ратных людей в военной одежде, нарочито державшихся в стороне от облепивших городскую стену горожан. Среди них выделялся высокий, грузный человек с тяжелым лицом землистого цвета. По повадкам выглядел он как большой сановник, больше привыкший отдавать приказы, нежели получать их от других.

– Отец, – дернул Феона стоявшего рядом старика за рукав суконной сермяги, – кто такой? Не знаешь?

– Отчего же не знаю? – проследил взгляд монаха старик. – Знаю! Воевода ратный, над Яузскими воротами поставленный, а звать его Головин Петра Петрович. А чего?

– Ничего, так просто. Полюбопытствовать хотел.

Отец Феона, кивнув Афанасию, без тени смущения или робости направился к суровому военачальнику.

– Воевода, ждешь, когда казачки посад пожгут и с добычей разбегутся? С кем Москву оборонять будешь?

Головин, боˊльшую часть жизни проведший на беспокойных южных рубежах державы, среди терских окочан[35], кумыков и кабардинцев, имел славу человека прямого и грубого, привыкшего выражать свои мысли без затей и мирских условностей.

– Чего? – Воевода побагровел от гнева. – Ты, чернец, кто такой, чтобы меня спрашивать?

– Образцов! – раздалось вдруг за спиной.

Услышав знакомый голос, Феона обернулся. Молодой князь Семен Прозоровский по материнской линии приходился родным племянником царя Василия Шуйского. В свои неполные тридцать лет бóльшую часть провел он в беспрестанных битвах, в которых прослыл удачливым полководцем. По общему признанию, отличался князь отчаянной храбростью и тягой к опасным приключениям. Мало кто верил, что с таким нравом суждена ему была долгая жизнь, но, словно смеясь над судьбой, раз за разом князь повергал в прах все дурные пророчества, выходя невредимым из самых опасных предприятий.

Успел молодой князь отличиться и в новой компании. Войдя в доверие к главнокомандующему военного похода и претенденту на московский престол, принцу Владиславу[36], Прозоровский так очаровал королевича, что стал тот считать князя самым верным своим другом. Аккурат в это время подоспела к польскому войску очередная zdrada[37] – одна из тех, которых в ту невезучую кампанию у ляхов случилось немало. Можайский воевода князь Борис Лыков, через своих лазутчиков хорошо осведомленный даже о количестве вшей на головах посполитых генералов, проведал, что польский гарнизон в Царево-Займище вместо службы сильно чаркой озоровал. Совершил тогда воевода смелую вылазку из города и наголову разбил поляков, пленив всех выживших в том бою, включая двух полковников.

Сильно оная поруха ляхов огорчила. Взялся тогда Прозоровский пособить польскому горю. Уговорил Владислава построить для себя острог напротив Можайска, обещав собрать двести человек пехоты и конницы и наказать жителей Можайска за жестокое поражение. Владислав, уверовавший в свою счастливую звезду, выполнил просьбу «верного» русского князя, но как только острог был закончен и укомплектован личным составом, Прозоровский в одну ночь предался своим соотечественникам с городком и всем гарнизоном. Надо ли говорить, что после такого вероломства об успешном штурме Можайска можно было забыть.

А еще через полгода отряд Прозоровского занял городок Борисов и держал там оборону столь удачно, что поляки на пушечный выстрел не смели подойти к неприступной крепости. Когда же опасность нависла уже над стольным градом, князь, своевременно и без потерь отступив к Москве, получил приказ царя со сводным отрядом поместной конницы оборонять Москву на рубеже реки Яузы.

– Давненько не виделись, дядя Григорий! – Прозоровский, в высоком шишаке с золотой насечкой и позолоченным зерцалом, надетым поверх красного бархатного кафтана, стоял за спиной отца Феоны и широко улыбался.

– Доброго здоровья, Семен… Васильевич, – смущенно запнулся монах и неловко прокряхтел, оглаживая бороду.

– Он меня лялькой голожопой на коленях своих качал! – пояснил князь и посмотрел на Головина. – Да ты, Петр Петрович, наверно, слышал о нем?

– Мало о ком я слышал? – проворчал Головин, отворачиваясь. – Монах! Принял схиму – живи тихо!

Прозоровский нахмурил брови, неодобрительно цокая языком.

– Болтаешь, воевода! Государь жалел, когда Образцова от службы отпускал. Ценил его! К тому же они одного корня. Андрея Кобылы[38] семя! Знал об том?

Новость о родстве Феоны с царской фамилией заметно смягчила свирепый нрав старого воина. Поменявшись в лице, он посмотрел на монаха с искренним дружелюбием, мгновенно проникшись к нему самыми теплыми чувствами.

– Чего сказать хотел, отче? Говори!

– Для начала скажи, Петр Петрович, сколько народа взбунтовалось? – Феона великодушно не обратил внимания на изменение в поведении воеводы.

– Конных почти полторы тысячи да пеших двенадцать сотен! – не задумываясь ответил Головин.

– А сколько осталось?

– Стрелецкий полк в Кошелях да триста ополченцев.

– Не густо! А с тобой, Семен?

Прозоровский, не ожидавший вопроса, вздрогнул.

– Тысяча сабель.

Феона печально покачал головой:

– Мало! Возвращать надо казачков. Без них не сдюжим!

– Что предлагаешь?

Феона подошел к бойнице и, указывая рукой на какие-то определенные места за стеной Белого города, стал объяснять свой план стоявшим рядом воеводам:

– Надо у Проломных ворот пушечный наряд разместить. В Воронцове и на Гостиной горе у рогаток надежные отряды поставить, чтобы отрезать путь в Сыромятники и к Покровским воротам; но самое главное, надо занять Яузский мост, тогда мы мятежников одним махом в крепкий мешок завяжем.

– Дельно говоришь, отче! – согласился Головин, с уважением глядя на монаха. – Пушкарей сейчас поставим, а Воронцово поле, как погромы начались, две роты «бельских» немцев из ближней иноземной слободы сами, без приказа, перекрыли, туда казаки без особой нужды точно не сунутся. А мост стрельцы из Заяузья прикроют. Я гонцов в Чингасы[39] пошлю. Пусть выдвигаются. Ну, а потом-то что? Враг у ворот, а мы со своими воевать будем?

– Зачем воевать? Договариваться надо! – поднял брови Феона, бросив на воеводу озадаченный взгляд. – Идти и уговаривать вернуться.

Стоявший рядом Прозоровский неожиданно рассмеялся в полный голос и по-дружески приобнял монаха за плечи.

– За тем Государем сюда и послан. Давай уговаривать вместе! Пойдешь со мной, дядя Гриша?

Не ожидавший подобного предложения отец Феона пристально посмотрел в глаза князю и не увидел в них ничего, кроме бесстрашия, решимости и боевого задора. Прекрасные черты для настоящего воина, слабо подходящие для хорошего дипломата и переговорщика. «Семену все еще нужен рядом мудрый дядька», – вздохнув, подумал Феона, а вслух произнес коротко:

– Пойду.

– Вот и славно! – улыбнулся Прозоровский, вспомнив любимое выражение отца Феоны.

Они не успели продолжить разговор. Афанасий, чьи глаза все время нахождения на стене горели неистовым огнем, а ноздри раздувались и трепетали от предвкушения настоящей битвы, громко окликнул Феону:

– Брат, посмотри сюда!

Взгляды всех устремились к указанному монахом месту. Из-за покинутого казаками деревянного острога выехал одинокий всадник, одетый в малиновый жупан с темно-фиолетовым подкладом, поверх которого была наброшена суконная опанча черного цвета с пришитым к ней медвежьим воротником. В руках всадник держал длинное копье с трепещущим на древке треугольным вымпелом. Был он молод. На первый взгляд не более двадцати лет. Гарцуя на расстоянии достаточном, чтобы не быть подстреленным со стены стрелецкой пищалью, он достал из-под накидки сигнальный рог и призывно протрубил в него.

– Ей, москали! Нет ли среди вас сына боярского Леонтия Плещеева?

Завоеводчик[40] князя Прозоровского, стоя у бойницы, с любопытством посмотрел вниз и, презрительно сплюнув сквозь щербатину в зубах, прокричал в ответ:

– Ну, я Плещеев. Чего хотел, хлопчик?

Всадник издал радостный вопль и, подняв коня на дыбы, с силой вонзил копье тупым концом в землю.

– Я, Мариан Загурский, волынский шляхтич герба Слеповрон, вызываю тебя на поединок! Выходи в поле на молодецкий подвиг!

– Какой мне прок биться с тобой? – искренне удивился Плещеев. – Ни чести, ни славы. Одно баловство!

Голос молодого шляхтича дрожал от обиды и негодования.

– Ты же в первых стравщиках[41] у москалей, ты не можешь просто так отказаться, если не хочешь прослыть трусом! Выходи, я тебе поминок от Ждана Конши передам!

Имя Конши удивительным образом подействовало на Плещеева, как искра на сухой порох. Он вспыхнул от гнева и, яростно запустив в сторону Загурского попавший под руку кусок деревянного теса, неистово прорычал:

– Жди, мерзавец. Ты сам напросился.

Повернувшись к князю Прозоровскому, Плещеев просительно сложил руки на груди.

– Семен Васильевич, ты все слышал, пусти на травлю!

– Времени у нас мало, – поморщился князь, – но что с тобой делать, езжай!

– Да я быстро! – засуетился ординарец. – Только дурню по соплям надаю и обратно!

Быстрым шагом он спустился по узкой лестнице крепостной стены. Спустя короткое время снизу послышался бешеный топот лошадиных копыт и грозный рык Плещеева:

– Открывай ворота, рыбья кровь, не видишь, стравщик в поле едет!

Глава 10

Проводив взглядом завоеводчика, Прозоровский повернулся к отцу Феоне и в ответ на его вопросительный взгляд пояснил:

– Полковник Конша десять лет назад у него брата убил и сестру выкрал. С тех пор Леонтий люто черкасам[42] мстит.

Между тем поединок за Яузскими воротами начался без обычных в таких случаях ратных обрядов и рыцарских условностей. Увидев Плещеева, на рысях скачущего к месту битвы, шляхтич издал торжествующий клич и, нацелив копье в грудь противника, послал коня с места в карьер. Леонтий, в свою очередь, перевел аргамака в полевой галоп, но сам боевой посадки не принял, нарочито опустив свое копье острием в землю. До самой сшибки он не изменил положения, словно и не собирался защищаться от летящего на него во весь опор врага.

В миг, когда смертоносное оружие, казалось, неминуемо должно было пронзить ничем не защищенную грудь, Плещеев, крепко зацепившись ногами за стремена, проворно откинулся на круп коня, расслабленно свесив руки вниз. Копье, рассекая воздух, прошло выше головы лихого стравщика. С крепостной стены послышались испуганные крики и взволнованные восклицания.

– Что творит этот скоморох? – возмутился Феона.

– Он его дразнит! – с волнением прохрипел Прозоровский, не отрывая от боя горящего взгляда.

Кони, продолжив стремительный бег, разминулись, едва не сбившись потными боками. В следующее мгновенье их разделял уже десяток саженей. Леонтий без видимых усилий, легким движением вернулся в седло, победно вскинув копье над головой, под одобрительный гул зрителей с крепостной стены. Однако волынский шляхтич Мариан Загурский, несмотря на молодость, оказался сноровист и неплохо обучен. Твердой рукой подняв коня на дыбы, он быстро успел развернуть послушное животное и приготовился к новой атаке. Встретить стремительный наскок соперника лицом к лицу у Плещеева уже не оставалось времени. Но то, что сделал он в следующий миг, оказалось неожиданным для всех. С громким гиканьем пришпорив коня, Леонтий запустил копье далеко перед собой, после чего, держась за луку седла, спрыгнул на землю и, оттолкнувшись двумя ногами, буквально влетел обратно, в воздухе развернувшись лицом к противнику. Сидя на коне задом наперед, он успел подхватить воткнутое в землю копье и, ловко орудуя древком, не позволил догнавшему его шляхтичу нанести прицельный удар. Кони скакали, прижавшись боками. Стучало дерево, гремело железо. Улучив момент, Плещеев с размаха ударил ратовищем[43] в грудь Загурского, едва не выбив того из седла. На этом атака запорожца захлебнулась. Всадники по большой дуге разъехались в разные стороны и, не останавливаясь ни на миг, стали готовиться к новой атаке.

– К чему этот балаган? – Отец Феона неодобрительно хмурился и качал головой. – Правильный поединок – это один удар.

– Ладно тебе, дядя Гриша, – махнул рукой князь Прозоровский, – пусть покуражится! Леонтий в этом деле лучший! У него больше двух десятков победных поединков. Пять лет назад, на Тихвинском сидении[44], я лично наблюдал, как он шестерых завалил, а двух немцев и литвина в один день упокоил!

– В том-то и дело, Семен. Подумай. Зачем этот юноша полез в драку с заведомо более сильным соперником? Какой в этом смысл? Тут что-то не так…

Феона пристально вглядывался в место поединка в поисках ответа на свои сомнения. Тревога инока усилилась, после того как поведение молодого шляхтича вдруг изменилось. Он больше не рвался в бой, а, напротив, все время маневрировал по ристалищу в поисках какого-то особенного места, где ему будет наиболее удобно сразиться с противником. Плещеев гонялся за ним по полю, но тот все время ловко ускользал, при этом лишь слегка обозначая схватку.

– Вот оно! – воскликнул Феона, указывая пальцем на небольшой сарай перед острогом.

– Что? – встрепенулся Прозоровский, всматриваясь в место, указанное Феоной, и ничего не замечая.

– Он все время хочет, чтобы Леонтий оказался напротив этого амбара!

– Афанасий, брат, посмотри, чего видишь?

Афанасий, сощурившись, внимательно изучил место, указанное Феоной, и утвердительно кивнул.

– Кажись, ствол мушкета? Точно ствол! Не будь я духовной особой, поклялся бы, что там сердюк[45] засел!

– Снять можешь?

– А чего же, попробовать можно!

Афанасий осмотрелся и протянул руку к стоящему рядом молодому стрельцу.

– Служивый, дай разок стрельнуть?

Стрелец растерянно посмотрел на Головина и, получив его молчаливое согласие, нехотя протянул монаху свое оружие.

– Здесь, почитай, шагов двести пятьдесят, а то и триста! – с сомнением выговорил он. – Далеко, однако! Простой пищалью не достать. Тут винтовальная пищаль или, на худой конец, семипядный мушкет нужон!

– Мамку будешь учить, знаток!

Афанасий скосил на парня сердитый взгляд, громко фыркнув, раздул дымящийся фитиль и принялся деловито пристраивать пищаль на край бойницы.

Ухмыльнувшись в бороду, Феона пояснил стоявшим рядом воеводам:

– Отец Афанасий Ощерин – воин знаменитый! Его за ратные подвиги самому Святейшему патриарху Иерусалимскому представляли!

– Я не один там был, – не оборачиваясь проворчал Афанасий и, добавив еще что-то невнятное, прикрыл лицо от вспышки пороха и нажал на курок.

Раздался необычайно плотный выстрел, более похожий на пружинистый хлопок пастушьего кнута. Из жерла пищали вырвался сноп огня и повалили клубы едкого белого дыма, на короткое время поглотившие стрелка. В тот же миг со стороны подозрительного сарая донесся приглушенный человеческий вопль. Из чердачного проема выпал мушкет, выстреливший в небо после удара приклада о землю, а следом вывалился человек в синем польском жупане. Его безжизненное тело мешком повисло на брусе заградительной рогатки, и даже наблюдавшим со стены было видно, как по бритой голове и свисавшему вниз рыжему оселедцу кровь ручьем полилась на землю.

– А ты говоришь, винтовка! – довольно улыбнулся Афанасий, возвращая пищаль ошеломленному стрельцу.

Тем временем Плещеев, уставший возиться со скользким, как вьюн, противником, услышав выстрелы, застыл на месте, с удивлением переводя взгляд с тела мертвого сердюка на потерявшего вдруг боевой задор шляхтича. Первое недоумение быстро переросло в негодование, сменившееся настоящим бешенством.

– Ах ты, слюнявец, душа кроткая! Так ты обычай воинский чтишь? – неистово заревел он и с силой воткнул копье в землю. – Да я тебя сейчас пополам, от уха до пупа рассеку! Стой на месте!

В свирепом задоре выхватив из ножен саблю, Леонтий с места пустил коня в полевой галоп, держа на вытянутой руке смертоносное оружие. Мариан Загурский, в этот миг в полной мере осознав гнев и решимость своего противника, резко дал шенкелей и пустил коня в противоположную от Леонтия сторону. Очень скоро под удалой посвист и веселый смех толпы, собравшейся на стене, он скрылся за стенами острога.

Плещеев не стал преследовать коварного шляхтича и вернулся обратно, встреченный защитниками города как безусловный герой и победитель. Принимая поздравления и дружеские шлепки боевых товарищей, Леонтий только обескураженно улыбался и отмахивался.

– Да ладно. Делóв-то?

– Одно не пойму, – позже пожаловался он Прозоровскому, – что хотел этот засранец? Зачем полез?

– Кто знает, – пожал плечами князь. – Бог даст, сам спросишь. А нет, не велика важность!

Прозоровский торопился. Пока Плещеев вылавливал на копье вертлявого запорожца, вернулись посыльные с известиями, что мятежники утром прорывались в Сыромятники к государевым конюшням, но плотным огнем шестирядной караколи[46] немецких наемников были отброшены назад и более попыток не предпринимали. В Чингасах поднялись стрельцы. Перекрыли мост через Яузу рогатками и телегами, а на Таганной и Болвановке поставили пушки. Казаки сунулись было туда, но, испугавшись, отошли. Им теперь без боя из Серебрянников и Кошельной слободы никак не выбраться, потому и сидят на пороховой мельнице. То ли совет держат, то ли ждут чего?

Подоспели новости от перебежчиков и дозорных, наблюдающих за вражеской армией, явившейся под стены Москвы. На западе поляки и литовцы встали табором в Тушино, на месте давно заброшенного лагеря самозванца. По словам лазутчиков, с королевичем Владиславом сейчас едва ли больше восьми тысяч воинов, включая тысячу лисовчиков[47], на рысях примчавшихся из-под Можайска. А на юге объявились изрядно помятые полки гетмана Сагайдачного. В Тушино черкасы не пошли. Встали отдельным табором у Донского монастыря, прикрывая переправу своих обозов через Москву-реку, поскольку, как цыгане, идут семейно, с ворованным скарбом, женами и детьми! Навскидку там тысяч десять-пятнадцать сабель. Но, что примечательно, ни у поляков, ни у запорожцев нет артиллерии! Как они собираются брать хорошо укрепленный город, одному Богу известно.

Поразмыслив, Прозоровский решил направиться непосредственно в логово мятежников, о чем и сообщил своим спутникам, сухо добавив при этом:

– Если кто не хочет, может оставаться!

Слабых и робких духом в отряде не нашлось, да и откуда им было взяться? Помимо самого Прозоровского, известного своей удалью и отвагой, на переговоры с бунтарями ехал испытанный боец Леонтий Плещеев, бесстрашный терский воевода Петр Головин, отец Феона и напросившийся отец Афанасий. Сопровождал их десяток молодых дворян поместной конницы, служивших личной охраной князя еще с обороны Борисова.

Глава 11

Сразу за государевой Кошельной слободой, в устье Яузы, из-за высокой воды и частых паводков горожане отродясь ничего путного не строили и сами не жили. А дабы выгодное место не пустовало, по царскому указу соорудили здесь однажды пороховую мельницу прямо на берегу реки. Было это еще при царе Борисе Годунове. С тех пор мельница и причитающиеся ей строения оставались единственными постройками на пустынной пойме у слияния Яузы и Москвы-реки.

Не имея большого выбора, именно это место облюбовали для своего табора мятежные городские казаки. Вокруг мельницы большим полукругом выстроили они из телег настоящий гуляй-город, крайними щитами упиравшийся в болотистые берега Яузы, и даже для острастки пару отжатых у стрельцов пушек в проходе поставили. Пороха на мельнице было с избытком, а вот ядер и пушкарского наряда при них не было совсем. Поэтому проку от таких пушек не было никакого. В казачьем таборе об этом знали все, и у грозных орудий, поставленных перед рогатками при въезде в гуляй-город, не было даже охраны.

Подъехав к поставленному на телегу дубовому щиту гуляй-города, Прозоровский пару раз от всей души приложился к нему своим тяжелым перначом.

– Кто в теремочке живет?

На шум у рогаток появился дородный казак в дорогом атласном зипуне, перепоясанном широким турецким кушаком. Богатая одежда говорила о высоком положении ее обладателя среди мятежников. Казак держал в руке миску с жидкой, еще дымящейся кашей, которую на ходу прихлебывал, смачно чавкая и стуча деревянной ложкой по краям посуды.

– Головой… Головой постучи! – недовольно произнес он, рассматривая князя тоскливым собачьим взором, в котором одновременно уживались заносчивая спесь и слезливая унылость.

– Кто такие?

– А сам-то кто? – заорал на него подъехавший к Прозоровскому прямодушный и нетерпеливый Головин. – Чего ты вылупился, куриная жопа? Доложи своим атаманам – переговорщики от царя приехали!

– Это кто куриная жопа? – обиделся казак, перестав жевать. – Я гулявый воевода[48]. Одно мое слово, и парни из вас решето сделают!

После такого начала могло показаться, что переговоры не задались, но впечатление это было обманчивым. Быстро выяснилось, что, несмотря на прилюдно полученное «огорчение», гулявый воевода оказался вполне покладистым малым, который, получив от князя Прозоровского «плешивый ефимок»[49], легко смог погасить обиду в своем широком казачьем сердце. Более того, проявляя исключительное великодушие, он бескорыстно, то есть задаром, взялся лично сопроводить царских посланников на совет казачьих атаманов.

Кони шли тихим, «недокрытым» шагом, почти прижавшись боками друг к другу. Искусный наездник Феона сидел в седле как влитой и с интересом разглядывал казачий табор, время от времени ловя на себе отстраненные взгляды обитателей лагеря. Стало понятно, что настроены казаки скорее настороженно, чем враждебно. Впрочем, видимость сдержанности и спокойствия во время войны – это почти всегда обман. Феона по опыту знал, на что способны три тысячи вооруженных людей, загнанных в угол, если найдется рядом тот, кто умело воспользуется их страхами или тщательно скрываемой растерянностью.

Осмотревшись по сторонам, отец Феона жестом поманил к себе отца Афанасия и, указывая глазами на амбар в глубине двора, что-то шепнул на ухо. Афанасий скосил удивленный взгляд на товарища, натянул поводья на себя и, не произнеся ни слова, утвердительно кивнул головой. Не привлекая к себе внимания, монах спокойно направил лошадь в сторону указанного строения. Это удалось сделать так обыденно, что его маневр остался совершенно не замеченным.

Отряд Прозоровского вместе с сопровождавшим его гулявым воеводой подъехал к небольшой избе, ранее, скорее всего, служившей либо лавкой приказчика, либо обычной сторожкой. У входа стояли четыре крепких казака, вооруженных легкими саблями и одной затинной пищалью на высокой деревянной сошке.

– Приехали! – громко сообщил покладистый начальник гуляй-города, слезая с коня.

Открыв скрипучую дверь избушки хлопком ладони, он, гостеприимно улыбаясь, пригласил царских посланников внутрь. Прозоровский, Головин, Плещеев и отец Феона приняли приглашение, в то время как сопровождавшие их дворяне из поместной конницы, спешившись, молча выстроились в линию напротив охранявших избу казаков. Выглядело это довольно угрожающе. Гулявый воевода опасливо покосился на замерших, словно каменные истуканы, телохранителей князя, но, поразмыслив, решил не придавать этому особого значения и, махнув рукой, поспешил за гостями, уже скрывшимися в проеме двери.

Внутри сторожка смотрелась куда просторнее, чем это можно было предположить по ее внешнему виду. Скорее всего, из-за того, что, кроме широких лавок вдоль стен, другой мебели в избе вообще не было. Не было даже икон в красном углу. Только большой наперсный крест, видимо отобранный у какого-то бедолажного попа, тоскливо болтался на ноже, глубоко воткнутом в верхний венец клети. От большого количества людей, находившихся в закрытом помещении, воздух в нем был затхлым, будто прокисшим. На лавках сидели полтора десятка пестро одетых казачьих атаманов с потными, раскрасневшимися от духоты лицами. При виде незваных гостей они резко прервали оживленный разговор и настороженно посмотрели на вошедших.

– Доброго здоровья, Петра Петрович! С чем пожаловал? – произнес сухой и длинный как жердь казак с руками отменного молотобойца, явно державший себя в этой компании за старшего.

– Поговорить с вами, дураками, решил. Усовестить! – хмуро глядя в лица казаков, укоризненно произнес прямодушный воевода. – Вы чего, стервецы, творите? Смуту затеяли, а о семьях подумали? О бабах, о детишках малых?

– Иван Галкин[50], – обратился он непосредственно к вожаку мятежников, – мы на Тереке два года вместе супротив Кабарды стояли. Я доверял тебе!

Атаман смущенно почесал крыжом сабли за ухом и переглянулся с товарищами.

– Петра Петрович, мы тебя уважаем. Все помнят, как ты кумыкского мурзу Салтан-Магмута покорил и аманата[51] в Терский городок взял. Но здесь не Терек! Здесь враг куда страшней будет, а Скородом шесть лет разоренный стоит. Остроги посадскими людишками на дрова разобраны. Получается, ты за стенами Белого города отсидишься, а мы в открытом поле под польскими пулями головы сложим? Нет к тому нашего согласия. И не уговаривай, воевода!

– Кто сказал, что вас уговаривать пришли? – подал голос молчавший до сих пор Прозоровский. – Вы – мятежники, а с мятежниками разговор короткий! Дыба, кол да колесо.

– Ты кто будешь такой смелый? – опешил Иван Галкин, с удивлением разглядывая князя.

– Я – князь Семен Прозоровский, назначен государем держать оборону на Яузе, и моя тысяча сабель за стенами хорониться не будет. А ты ноешь, как пошлая девка! Забыл, казак, что на войне честь дороже жизни?

Галкин прищурился, зашипел как змея и бросил на князя гневный взгляд.

– А не боишься, что после таких слов я весь ваш отряд с потрохами гетману Сагайдачному сдам? Его гонцы с утра здесь ошиваются. Им радость будет!

– Не боюсь, – холодно усмехнулся Прозоровский, – ты же не дурак, Ванька. Смерти не ищешь и воевать не хочешь. Ты понимаешь, что полякам Москвы не взять, иначе уже бы договорился. Только их с поварами, маркитантами и походными шлюхами и десятка тысяч не наберется. Маловато будет! А хохлы, те вообще половину войска по дороге растеряли. Такая скоморошья орда укрепленный город взять не сможет. Получается, что остается у вас два пути. Либо как предателям сдохнуть под нашей картечью, либо повиниться перед царем и вернуться в город. Выбор за вами!

После столь жестких слов князя атаман упрямо поджал губы и, явно насмехаясь над царскими посланниками, язвительно процедил сквозь зубы:

– Ишь ты, дело выходит серьезное. Тут наобум лазаря не решить. Надо с вождями обмозговать! А вас пока для вашей же безопасности мы в сарае подержим.

Казаки, переглядываясь, одобрительно закивали головами, но Прозоровский, всегда отличавшийся стремительностью и непредсказуемостью поступков, удивил всех и на этот раз. Он сделал решительный шаг вперед и, выхватив из-за пояса пистолет, приставил к виску Галкина.

– Ты не понял, казак. Я теперь ваш вождь! Так что пока мы не договоримся, никто отсюда не выйдет!

– Интересно, кто нам помешает?

Галкин глазом не моргнул, почувствовав холодный ствол пистолета, приставленный к голове. Его неустрашимость и отвагу оценил даже Прозоровский, который медленно опустил оружие и, обернувшись к двери, требовательно спросил:

– Кто снаружи?

Дверь тут же распахнулась, и на пороге появился десятник княжеской охраны, державший в руках охапку казачьих сабель, которые он, как дрова, скинул на пол перед входом и замер в ожидании дальнейших распоряжений. Атаманы, быстро оценив свое положение, беспокойно заерзали на лавках. Но их негодующий ропот прервал на удивление спокойный голос Галкина:

– Твоя взяла, князь. Что предлагаешь?

Прозоровский высокомерным взглядом окинул собравшихся и жестом подозвал стоящего за спиной Плещеева.

– Прочти им!

Поклонившись, Леонтий вынул из-за голенища плотно скрученный свиток и, с хрустом развернув, строго посмотрел поверх него на казаков.

– Крестоцеловальная запись Государю:

«Целую сей святой животворящий крест Господень Государю своему Царю и Великому Князю Михаилу Федоровичу всея Руси, и его Царице, и Великой Княгине, и их Царским детям, которых им, Государям, Бог даст, на том: служить мне ему во всем безо всякой хитрости; а опричь его иного Государя не хотеть. А где велит Государь с недругами его и с изменниками биться, не щадя головы своей до смерти, и ни в чем ему не изменять ни делами, ни хитростью и к воровству ни к которому не пристать.

Также мне во всем Государева здоровье оберегать и никакого лиха не мыслить; а где уведаю или услышу в каких людях заговор или иной какой злой умысел, и мне за Государя своего с теми людьми биться до смерти; а будет тех людей поймать невозможно, то следует мне про заговор сказать Государю или его Государевым боярам и ближним людям.

Также мне самовольством, без Государева указа и ведома, ничего не делать, и никого не грабить, и ничего дурного никому не чинить, и во всем ему Государю своему Царю и Великому Князю Михаилу Федоровичу всея Руси служить честью и добра хотеть без всякой хитрости, по сему крестному целованью. Целую святой животворящий крест Господень на том на всем, как в сей записи писано».

Леонтий замолчал. Прозоровский взял грамоту из его рук и положил сверху на походный барабан, предусмотрительно принесенный и поставленный десятником посередине комнаты.

– Все слышали? Теперь подписывайтесь и зачитайте на казачьем круге.

Наступила тягостная пауза, во время которой атаманы растерянно переглядывались, тихо перешептывались и опасливо пожимали плечами. Было очевидно, что никто не хотел брать на себя тяжесть первого слова в принятых решениях. Один Иван Галкин сохранял ледяное спокойствие и самообладание.

– А если не подпишем, что будешь делать, князь? Если мы не согласимся на твои условия, как ты собирался выйти из гуляй-города?

Прозоровский сделал страшные глаза. Раздраженный поведением главаря мятежников, он опять потянулся к пистолету. Снаружи послышался невообразимый шум, сопровождаемый весьма солеными оборотами речи. В следующий миг двери с треском распахнулись и в помещение буквально ворвался распаренный Афанасий, толкавший перед собой ручную тележку, груженную чем-то тяжелым, накрытым сверху пыльной дерюгой. Найдя глазами отца Феону, он подкатил тележку к его ногам и, выпрямившись, оскалился в счастливой улыбке.

– Брат, я здесь!

Сидевший рядом казачий атаман не сдержался и громко выразил свое возмущение бесцеремонным появлением нового гостя:

– Ну ты погляди, еще один «преподобный»! Им здесь церковный собор, что ли?

Улыбка вмиг слетела с лица Афанасия; резко повернувшись, он поднес к носу казака свой увесистый мужицкий кулак.

– Ты, королобый, прежде чем пасть разевать, сперва рот крести, а то сильно огорчиться можешь!

Получив столь внушительную отповедь от безобидного монаха, казак обиженно засопел и, не найдя для себя достойного ответа, предпочел просто промолчать. Тем временем Феона, бывший до сих пор самым незаметным участником переговоров, вдруг оказался в центре общего внимания. Широким жестом он скинул на пол дерюжину, под которой оказались две 33-фунтовые бочки пороха и большая бухта аккуратно скрученного запального шнура.

По-прежнему не произнося ни слова, отец Феона деловито отмерил два аршина веревки, вынул деревянную пробку из крышки одного бочонка и поместил в него запал. После чего лукаво взглянул на потерявших дар речи переговорщиков и объяснил свое поведение.

– Дети мои, подписывать или нет крестоцеловальную запись – решать вам. Я, со своей стороны, как духовное лицо буду за всех вас молиться. Хотите, молитесь со мной, молитва не будет слишком долгой!

– И что? Неужто запалишь, отче? – с сомнением выговорил Галкин, жестами успокаивая своих взволнованных товарищей.

– Почему нет? – пожал плечами отец Феона. – Ты сам сказал, что за границу гуляй-города живыми нам не выйти. А если так, то что мне терять?

Не меняя выражения лица, монах вынул из поясной сумки кремень и огниво. Пара выверенных ударов, и веселый огонек с шипением побежал по пропитанному селитрой запальному шнуру. Атаманы, с ужасом глядя на то, как быстро пожирает он расстояние до рокового взрыва, суетливо заерзали на скамьях.

– Вань, давай подпишем? Ведь взорвет чертов поп. Отправит в рай и глазом не моргнет!

Феона холодно улыбнулся.

– Значит, вы будете первыми, кто попал в рай со страху! Решайте, фитиль горит быстро.

Атаманы загалдели пуще прежнего. Некоторые тут же сообщили, что подпишут все что угодно, только пусть монах потушит фитиль. В конце концов только один Галкин упрямо молчал и внимательно изучал лицо отца Феоны, точно хотел проникнуть в мысли этого загадочного инока, явившегося вместе с царскими посланниками непонятно с какой целью. Неожиданно тело атамана напряглось и подалось вперед, глаза лихорадочно забегали, точно он вспомнил нечто, давно забытое.

– Скажи, чернец, а ты, часом, не Образцов?

– Когда-то давно я был им в миру.

– Тогда туши свое кадило. Я подпишу крестоцеловальню.

Уже позже, когда вереница конных и пеших казаков возвращалась в брошенные ими ранее остроги у стен Белого города, отец Феона спросил у Галкина, почему тот передумал? Атаман осмотрелся, хмыкнул себе под нос и, почесывая за ухом крыжем сабли, тихо произнес:

– Восемь лет назад я у атамана Андрея Просоветского в десятниках ходил. Видел, как ты на мосту под Суздалем в одиночку гусарский почет поручика Друшляка перебил.

– Ну и?

– Понял, что взорвешь, без обмана!

До стен Белого города ехали уже молча. У распахнутых городских ворот, нетерпеливо подпрыгивая, прохаживался долговязый, похожий на цаплю человек, в котором Феона легко узнал бывшего своего дьяка Ивана Степанова.

– Ваня, ты как здесь? – спросил монах, с юношеской ловкостью спрыгивая с лошади и направляясь в сторону приказного дьяка.

Степанов вздрогнул и замер на месте, соображая, не почудилось ли ему услышанное? Но уже в следующий миг лицо его озарилось счастливой улыбкой. Нелепо размахивая руками, он бросился к монаху, причитая на ходу:

– Григорий Федорович, государь мой! Уже не чаял встретиться! Все, думал, не успею. Думал, опоздаю…

– Зачем искал меня, Ваня?

– Искал, Григорий Федорович. Тюрьму на дыбы поставил. Крысы острожные в один голос твердили, уехал, мол, а куда неизвестно! А я подумал, война пришла! Не тот человек Григорий Федорович, чтобы от войны сторониться!

– Так, чего искал-то, говори? – улыбнулся Феона словоохотливости дьяка.

Степанов вдруг замер, после чего принял деловой вид.

– Искал тебя Степан Проестев, новый начальник Земского приказа. Дело у него к тебе безотлагательное и весьма тайное! Поедем скорее, Григорий Федорович? У меня колымага за углом стоит.

Неожиданно отец Феона заупрямился.

– Какое дело? Чего ему надо?

– Не могу сказать, – мялся Степанов, болезненно морща лицо, – важное дело! Поехали, Григорий Федорович? Тебе работы на денек-другой, а нам сильно поможешь!

Стоявший неподалеку князь Прозоровский, оказавшийся невольным свидетелем их разговора, решил воспользоваться моментом и, как всегда нахраписто, влез в разговор.

– Дядя Гриша, – воскликнул он, подходя ближе, – я так понимаю, тебе все равно сейчас не до возвращения в монастырь. Уважь мою просьбу. Отдай на время своего приятеля. Нужен мне такой!

– Что значит – отдай? – удивился Феона. – Не малахай просишь, Семка! Отец Афанасий свободный человек. Ты сам с ним поговори. Думаю, от славной драки сей благочестивый чернец не откажется!

Глава 12

В Старом Земском приказе, расположенном у Воскресенских ворот Китай-города, мало что изменилось с той поры, как отец Феона, казалось, навсегда покидал его стены. Удивительным было то, что минувшее время проявило изрядную терпимость к ветхому зданию, более полувека не знавшему ремонтов и серьезных перестроек. В результате такого небрежения краска с его стен облупилась, кирпич кое-где осыпался, но в целом добротное здание выглядело вполне неплохо для своих лет. С чувством легкой грусти от нахлынувших воспоминаний миновал монах просторные сени и вступил в светлую горницу приказных палат, по давно устоявшемуся обычаю служившую рабочим местом судей, их товарищей и дьяков Старого Земского двора. Устои эти и сейчас никто менять не собирался.

Недавно назначенный на должность Главного судьи стольник Степан Матвеевич Проестев встретил монаха, сидя за большим дубовым столом, покрытым зеленым сукном с чернильными пятнами, которые застенчиво прикрывал деревянный короб настольного письменного прибора. Феоне показалось, что он узнал свой стол и залитое чернилами сукно, и даже короб на столе. Впрочем, выяснять, так ли это, не было желания. Настоящий интерес вызывал у монаха новый хозяин Земского двора, о котором в силу обстоятельств он был наслышан, но с которым до сих пор встречаться не доводилось.

На первый взгляд было Проестеву немногим за тридцать лет. Невысокий, жилистый, с тяжелыми мужицкими руками и крепко посаженной на плечи «лошадиной» головой, которая при первой встрече вызывала у собеседника оторопь и тревогу, часто перераставшие в беспорядочное смятение при более тесном общении с ним. Даже ближние дьяки и подьячие шептались между собой, что родители, видимо, мастерили их начальника из одного дубового полена. По общему мнению, Проестев не умел улыбаться или, во всяком случае, никогда не позволял себе этого при посторонних. Был он невероятно подозрителен и всегда недоволен окружающими. Вся жизнь царедворца была посвящена только одному – служению Государю. Кажется, иной корысти у судьи просто не существовало.

Степанов рассказывал Феоне о своем новом начальнике, пока кони, запряженные в заморский «каптан с оглоблями», неспешно везли их в Земский приказ. Теперь же отец Феона смог убедиться в справедливости слов приказного дьяка. Встретил Проестев монаха весьма сухо и настороженно. Смерив посетителя ледяным взглядом черных, никогда не моргающих глаз, он жестом пригласил его сесть на лавку подле себя.

– Отче… или лучше с вичем? Как желаешь?

– Все равно, – в голосе Феоны звучало безразличие.

Проестев холодно кивнул головой.

– Значит, Григорий Федорович.

Заносчивый и ревнивый к чужой славе сановник сразу решил показать небольшую нужду в общении и даже сделал вид, что не очень осведомлен о том, кто перед ним находится.

– Мне тебя начальник Разбойного приказа боярин Шереметьев насоветовал. Сказывал, пособить в одном деле можешь?

Хладнокровный и, как правило, безразличный к чужой спеси, Феона на этот раз решил не спускать молодому чиновнику его вызывающего высокомерия.

– Вот как? – прервал он начальника Земского приказа. – А где сам Федор Иванович? В Москве ли?

Проестев болезненно поморщился, досадуя на то, что собеседник дерзнул перебить его, но, поразмыслив, хмуро ответил:

– Нет его в Москве. Поехал в Торжок со шведами против ляхов договариваться.

Феона усмехнулся, без страха глядя в глаза грозному судье.

– Ты, Степан Матвеевич, не серчай. Я ведь чернец, от мирских дел далек. Думаю, для государевых нужд тебе повесомей меня советник потребен? Какой прок с бедного инока? Пойду я, коли так!

Проестев даже крякнул с досады, разом перестав держать себя высокомерно.

– Брось сиротой казанской прикидываться, Григорий Федорович. В державе нашей нет человека более тебя сведущего в делах сыска и дознания. О том все знают!

– Так уж и все?

– Все! Потому и позвал тебя.

– Ладно, коли так! Говори, судья, какое тайное дело у тебя ко мне?

Проестев словно ждал этих слов. Поднявшись с кресла, он пальцем поманил за собой инока и спустился с ним и сопровождавшим их Степановым по узкой каменной лестнице в одну из множества мрачных камор подклета Земского приказа. В маленьком помещении не было ничего, кроме колченогой лавки и грубо сколоченного из березовых досок стола, на козлах около которого стояло два больших сундука со сбитыми замками да полдюжины небольших ларцов и скрыней на самом столе.

– Это что? – спросил Феона, с любопытством осматривая комнату.

Вместо ответа Проестев запалил от горящей свечи пару масляных ламп, закрепленных в стене, и, откинув крышку одного из ларцов, с отстраненным видом покопался в бумагах, лежащих внутри.

– Третьего дня скончался думный дьяк, Петр Алексеевич Третьяков. Знал его?

– Ну как знал? – скривился Феона. – Виделись раньше. Что с ним? Болел?

– Да нет, здоров был. В один день собрался! С утра в Ближней думе околачивался, потом в Посольском приказе посланников голландских принимал, а после обеда лег почивать и уже не проснулся!

– Полагаешь, помог кто?

Проестев равнодушно пожал плечами:

– Кто знает? Смерть в глаза не смотрит, а за спиной стоит: отвернешься от недруга – и вот она!

– Убедительно! – улыбнулся отец Феона. – Тело где?

– Тело?

Проестев изумленно посмотрел на монаха.

– В земле, где еще? Мы что, нехристи? Не пошлый мужик прижмурился. Тут думный дьяк ноги задрал! К тому же не было у него примет опоения зельем. Проверили. Не затем тебя звал!

Проестев вывалил содержимое одного из ларцов прямо на стол. Россыпь писем, меморий[52] и грамоток горкой легла перед отцом Феоной. Он взял одно, развернул и посмотрел на свет.

– Тайнопись?

– Как видишь! Степанов при дознании в тайнике под половицей сыскал. Чутье у него на это, что ли?

Феона с удивлением посмотрел на начальника Земского приказа.

– Ты вроде недоволен, Степан Матвеевич?

– Пустое! – отмахнулся тот. – Ты не принимай беспокойство за досаду. Знаешь ведь, людям такого чина, как Третьяков, тайнопись государевым указом запрещена была. На тебя одна надежда, Григорий Федорович; говорят, что в этом деле лучше тебя никого нет!

Отец Феона невольно улыбнулся лестным словам чиновника, больше не пытавшегося изображать из себя перед монахом важного барина.

– А твои, что же, не смогли?

– Коли смогли, я бы тебя не звал! – скривился Проестев. – Мы всех людишек Посольского приказа с пристрастием допросили. Никто не знает шифра Большого Страуса!

– Кого?

– Это прозвище такое у Третьякова было. Говорят, сам себе придумал!

– Занятно! Ну давай посмотрим, что это за страусовая тарабарщина?

Феона, подобрав полы монашеской однорядки, уселся на лавку и стал разбирать бумаги, внимательно изучая и раскладывая их по разным сторонам стола. В результате получилось две большие стопки, одну из которых он разбил еще на три более мелких. Закончив с раскладкой, он молча откинулся на лавке, прижавшись спиной к холодной стене подклета, и сильно задумался.

– Ну что? – не выдержал Проестев.

– Это анбур, – вымолвил монах, не отрывая отрешенного взгляда от лежащих перед ним писем.

– Что?

– Пермское письмо. Его лет двести пятьдесят назад святой Стефан Пермский создал для зырян, но дело как-то сразу не пошло, и азбуку почти забыли. Зато в моей молодости, еще при государе Иване Васильевиче, стефановским письмом часто пользовались московские писцы и приказные подьячие – буквы они писали пермские, а слова русские. Все просто.

– Ну вот же! – оживился за спиной Проестева приунывший от томительного ожидания Степанов. – Я говорил, что Григорию Федоровичу эта загадка на один зубок! Раз, и нету!

Феона строго посмотрел на торжествующего дьяка.

– Погоди, Ванька, раньше времени мне акафисты читать.

Он указал на разложенные на столе стопки писем.

– Здесь две разные литореи, писанные тремя людьми. Непросто все.

Проестев напряженно вглядывался в лицо монаха.

– Разобраться сможешь?

– Попробую.

Феона осмотрелся и невозмутимо добавил:

– Света бы сюда побольше!

– Это можно. Иван Данилович, огня!

Пока Степанов носился по крутой лестнице вверх и вниз, исполняя поручение начальства, Феона задумался о том, что ему было известно о новопреставленном думном дьяке? Оказалось, совсем немного. До восшествия на трон нынешнего государя отец Феона даже не знал о существовании такого человека. Петр Алексеевич Третьяков представлялся ему самым обычным представителем крапивного семени мелких чиновников, совершившим головокружительное продвижение по службе благодаря заурядному предательству.

Изменив законно избранному царю Василию и отъехав в стан Тушинского вора, он без лишних проволочек из «старого» приказного подьячего был пожалован самозванцем чином думного дьяка и возглавил Поместный приказ, имевший особо важное значение в условиях бушующей в стране гражданской войны. Какими причинами был обусловлен стремительный взлет еще достаточно молодого, тридцатилетнего московского дворянина без больших денег, связей и опыта государственных дел, оставалось только гадать. Но самым удивительным было то, что Третьяков, являясь, по сути, самым запятнанным среди всех думных дьяков, умудрился не только сохранить, но и упрочить свое положение при новой династии, став главой Посольского приказа. Это при том, что бывший тушинец, предавший хозяина, исхитрился дважды присягнуть польскому королевичу Владиславу и так же дважды ему изменить.

Около пяти лет назад, будучи главным судьей Приказа Большого прихода, отец Феона часто встречал при дворе этого грузного пучеглазого человека с большим телом и маленькой головой, на самом деле напоминающего редкую заморскую птицу, но до общения между ними дело так никогда и не дошло. Феона знал, что Третьяков открыто покровительствовал английской «Московской компании» ровно так же, как деятельно препятствовал торговле в России их основных конкурентов из голландских объединенных провинций. Понятно, что делал он это отнюдь не бескорыстно; впрочем, при дворе этим вряд ли кого можно было удивить. Ему также приходилось слышать от доверенных людей прямые обвинения думного дьяка в тайных контактах со шведами и срыве мирных переговоров с Польшей. Но все это осталось на уровне слухов и последствий не имело.

Попытка наскоком решить задачу простым прочтением пермских букв русским языком сразу потерпела неудачу. Феоне показалось, что он ухватил за хвост нечто важное в этой головоломке, но решение все время ускользало от него. Степанов принес четыре ослопные свечи и расставил их по краям стола.

– Ваня, – спросил у него Феона, – скажи, какими языками владел покойник?

От неожиданности Степанов едва не выронил свечу из рук.

– Не знаю, Григорий Федорович.

– Как начальник Посольского приказа, он, наверное, должен был знать иностранные языки?

– Наверно, должен… но мне об этом ничего не известно, – виновато промямлил Степанов.

Феона вопросительно посмотрел на Проестева, но тот в ответ только отрицательно покачал головой.

– Вспомнил! – радостно завопил Степанов, стукнув себя кулаком по лбу. – У нас в холодной сидит дьяк Посольского приказа Савва Романчуков. Он наверняка что-то знает. Позвать?

– Тащи сюда! – хором распорядились отец Феона с Проестевым, после чего с удивлением посмотрели друг на друга.

Многоопытный посольский дьяк был угрюм и мрачен, поскольку превыше всего ценил свое незапятнанное доброе имя и совершенно не понимал, за что вдруг оказался в застенке Земского приказа. Услышав вопрос Феоны, он скривил рот в подобии ухмылки и ворчливо проронил:

– Языками Петр Алексеевич точно владел, а какими, сказать не могу. Мы не были с ним близки. Скорее уж наоборот. Третьяков вообще мало кому доверял. Знаю только, что во времена царя Бориса состоял он секретарем при посольстве Афанасия Ивановича Власьева в Дании. А еще как-то слышал я от Варвары, жены Петра Алексеевича, что в юности с тремя другими недорослями послан был царем Федором Иоанновичем в Гейдельбергский университет. Значит, по всем правилам учил он там и древнееврейский, и древнегреческий, и латынь…

– Вот оно! Молодец, Савва Юрьевич! – воскликнул Феона, с размаху хлопнув ладонью по плечу дьяка. – Латынь! Конечно же, латынь!

– Понимаешь, Степан Матвеевич? – повернулся он к удивленному Проестеву. – Письма написаны на латыни. Одна беда. В языке этом я мало сведущ, а нам нужен искусник, который его по-настоящему знает!

– Ну, я знаю, – поглаживая отбитое плечо, заявил Романчуков, с неожиданно проснувшимся интересом разглядывая дознавателя. – А чего надо-то?

Монах улыбнулся и выразительно посмотрел на Проестева. Тот на мгновение задумался и кивком головы дал свое молчаливое согласие. Работа началась сразу, без долгих раскачиваний и объяснений. Савва Юрьевич оказался человеком сметливым и весьма просвещенным, однако и с его деятельным участием расшифровка оказалась делом далеко не простым. Прочтение одной только стефановской тайнописи затянулось далеко за полночь. Как и ожидал отец Феона, все письма оказались тайной перепиской думного дьяка с Московской торговой компанией. Много лет один из главных чиновников страны являлся лазутчиком и соглядатаем чужой державы, за мзду малую сдавая доверенные ему государственные тайны и потаенные замыслы. Преимущественно это касалось будущего английской торговли в России и непримиримой борьбы с противниками из Голландии. Но интересы коварных англичан, как выяснилось из переписки, были куда шире и опасней, чем это представлялось исходя из убежденности царского правительства, что Англия являлась единственным верным союзником России в Европе.

Одно из последних писем, написанных Третьякову, особенно заинтересовало отца Феону. Неведомый корреспондент сообщал думному дьяку буквально следующее: «Милостивый государь, как мы с Вами уже договаривались при личной встрече, с целью противодействия заключению всеобъемлющего договора между царским правительством и Голландскими штатами, грозящему ущемлением интересов английской короны, как в Московии, так и на путях, ведущих за ее пределы, нами принято решение задействовать означенного ранее Голема. Полагаем, что со своей стороны Вы примете меры, согласованные и подписанные Вами в известном документе. Да благословит Господь Вас и Ваши деяния. Ваш искренний друг, всегда готовый к услугам 007».

– Что скажешь, Степан Матвеевич?

Феона протянул Проестеву загадочное письмо. Изучив его, начальник Земского приказа только руками развел.

– Опять 007! Здесь полдюжины писем так подписаны. И кто такой этот Голем? Кто знает?

Савва Романчуков оторвал от разложенных на столе бумаг красные от усталости глаза.

– Когда шесть лет назад, – предался он воспоминаниям, – я с гонцом Еремеем Вестерманом ездил к цесарцам, то в Праге от жидовского попа, раввина значит, услышал сказку о глиняном великане, созданном для защиты ихнего народца. Каждые 33 года он возрождается из праха и малым злом творит большое добро, восстанавливая справедливость. Зовут же этого великана как раз Голем!

– Это каких таких жидов англичане собрались здесь защищать, когда у нас их отродясь не было? – возмутился Проестев, с размаху ударив кулаком по столу, отчего одна из ослопных свечей, стоявшая ближе к краю, подпрыгнула на пару вершков и свалилась на пол.

– Не горячись, Степан Матвеевич. Чего попусту ветер гонять?

Феона поднял погасшую свечу и поставил ее обратно.

– Выясним!

Проестев бросил на монаха хмурый взгляд и скривил недовольную мину.

– Как по мне, так все ясно. Чего еще выяснять? Купили англичане думного дьяка Третьякова с потрохами, а он им тайны наши выдавал да голландцев притеснял. Голландцам убытки терпеть надоело, они его и опечалили затейливо.

– Очень может быть, – охотно согласился отец Феона и указал пальцем на небольшую стопку неразобранных бумаг, – только пока не прочитаны эти письма, я бы не спешил с выводами.

Начальник Земского приказа хотел что-то возразить монаху, но вместо этого достал за пазухи своего кафтана свернутую вчетверо бумагу и протянул ему:

– На, почитай. Вчера мои люди перехватили письмо голландского посланника Исаака Массы своему правительству.

Феона раскрыл письмо и прочитал его содержимое. В основном это была обычная дипломатическая переписка, состоящая из непроверенных слухов, грязных сплетен, материальных требований и финансовых предложений. Самое интересное, как обычно, находилось в самом конце. Голландский посол писал: «Сегодня получено известие, что в Москве скончалась Большая страусовая птица, т. е. великий канцлер, всегда большой приятель англичан, а наш противник. Полагают, что он был отравлен. Дай Бог всем врагам нашей отчизны подобный конец или лучший образ мыслей».

– Ну что, все еще сомневаешься? – спросил Проестев, забирая письмо обратно.

Феона неопределенно пожал плечами и упрямо повторил:

– И все же я бы не спешил. Мы не знаем, что сокрыто в оставшихся бумагах. Шифр мне неизвестен. Писал его другой человек. На ином, чем латынь, языке. Чутье подсказывает, что для нас там есть много интересного!

– Что предлагаешь?

Отец Феона словно ждал этого вопроса и не задумываясь ответил:

– В шотландской роте «бельских немцев» был такой поручик – Андрей Мутр. Часом, не знаешь, он еще служит?

– Он теперь капитан этой роты. Назначен полгода назад, сразу после гибели прежнего капитана Вилима Грима.

Феона перекрестился и грустно покачал головой:

– Жаль, земля ему пухом! А с Андреем поговори. Прежде он иногда помогал мне.

Проестев нахмурился и изобразил на лице сдержанное недовольство.

– Я рассчитывал на тебя.

В ответ Феона мягко улыбнулся и отвел глаза в сторону, избегая обиженного взгляда начальника Земского приказа. Казалось, монах просто не испытывал внутренней потребности заниматься предложенным ему расследованием. Было ли это следствием принятой схимы и попыткой полностью удалится от мирских дел или, что скорее всего, в этом имелись иные, скрытые мотивы, оставалось только гадать. Вслух отец Феона произнес вполне миролюбиво:

– Честно говоря, я не встречал человека, который с такой легкостью решал бы самые сложные загадки. В этом деле он лучше меня!

– А доверять-то ему можно? – В голосе Проестева все еще слышалась досада.

– Было бы нельзя – не предлагал бы. Он точно поможет. Поговори с ним.

– Ладно. Поговорю. А сам ты куда?

Феона хмыкнул себе под нос и неопределенно пожал плечами:

– Вернусь в лагерь к Прозоровскому, найду отца Афанасия, а там посмотрим.

Монах встал с лавки, вежливо поклонился всем оставшимся и неспешно направился к выходу из комнаты. Начальник Земского приказа задержал его словами:

– Поезжай. Я найду тебя, коли понадобишься. Только давай договоримся. Обо всем, что было сегодня…

Проестев приложил указательный палец к губам.

– Это излишне, – улыбнулся отец Феона. – Я умею хранить тайны.

Он еще раз посмотрел на стол, заваленный бумагами умершего думного дьяка, и покачал головой:

– Говорят, смерть превращает жизнь в судьбу. Стоит признать, что смерть Третьякову удалась весьма плохо.

Глава 13

Уже сто лет, как между Мясницкой и Покровкой, на полпути от Белого города к Скородуму, широко раскинулась одна из самых больших дворцовых слобод в столице. Почти все жители этой слободы занимались крестьянским промыслом, доставляя на царскую кухню урожай из свежих овощей, фруктов и зелени. Подводы со снедью шли в Кремль неиссякаемым потоком, а царский двор требовал новых разносолов. Некоторые особо рукастые из слободских так поднаторели в своем мастерстве, что умудрялись выращивать в нехитро слаженных теплицах диковинные по московским меркам дыни и арбузы. Пробовали разводить хурму, персики и виноград, но прихотливые южане суровыми московскими зимами вымерзали на корню. Впрочем, и без того слобода числилась среди наиболее зажиточных в Москве. Звалась слобода Огородной, или просто Огородниками.

Огородники были всегда шумны и многолюдны. Имелась здесь своя достопримечательность – единственная в Москве церковь Харитона Исповедника, место паломничества обитателей как самого стольного града, так и его многочисленных посадов. Старая деревянная церковь парадным фасадом глядела на Хомутовку, главную улицу слободы, всегда заполненную народом, в то время как тыльная сторона была мрачна и пустынна, ибо выходила на заброшенное кладбище «московских немцев»[53], коих в Огородниках к тому времени осталось совсем немного. Вернее сказать, всего один, «немец» Андрюшка, выполнявший работу сторожа и пономаря полуразрушенной кладбищенской часовни. Остальные иноземцы Огородной слободы либо лежали здесь в качестве постоянных обитателей, либо переехали в другие, более подходящие для жизни места, коих в одной только столице насчитывалось с полдюжины.

На исходе второй стражи, между шестым и седьмым часом ночи[54], на иноземном кладбище в Огородниках объявилось трое, одетых в черные балахоны, с вышитыми на них серебряными черепами с перекрещенными костями. Полная луна, изредка выглядывающая из-за обложных облаков, еще с вечера затянувших небо Москвы, выхватывала силуэты незнакомцев, медленно бредущих среди каменных крестов и мраморных надгробий, испещренных буквами нерусского алфавита. Откуда-то из глубины кладбища доносился монотонный бой большого колокола и слышалось тихое песнопение, странным образом похожее на латинский хорал. Кто мог среди ночи петь на кладбище духовные песни, оставалось только догадываться. Грозовое ненастье, холодные порывы ветра и стелющаяся мгла на перемежающемся фоне полной луны создавали ощущение тревоги и нереальности всего происходящего. Оттого казалось, что незнакомцы не шли, а парили в воздухе, словно бестелесные тени, окутанные хлопьями густого тумана, клубящегося над землей. Продолжалось это до тех пор, пока один из некромантов, шедший сзади, не споткнулся об обломок кирпича, лежавшего на тропинке, и с диким воем человека, отбившего себе ногу, не завалился в кусты бузины, растущей на обочине.

– Какого беса? – заорал он вполне себе по-русски, скидывая с головы огромный бесформенный куколь. – Ни зги не видно в этом мешке!

Два других некроманта, шедших впереди, услышав мольбы о помощи, резко остановились, скинули свои капюшоны и, переглянувшись, поспешили к лежащему в кустах товарищу. Луна – до того момента весьма условно обозначавшая силуэты ночного кладбища, – словно проявляя особый интерес к посетителям, пронзила своими лучами царящие вокруг сумерки, пролившись на землю потоком холодного серебряного света, достаточного для того, чтобы увидеть лица незваных гостей.

– Какой дуботряс тут кирпичи разбросал? – вопил пострадавший, в котором, несмотря на причудливые одежды, легко узнавался главный судья Аптекарского приказа и ближайший родственник государя, кравчий с путем Михаил Михайлович Салтыков.

– О! Мои мозоли!

Из глаз Салтыкова текли самые настоящие, непритворные слезы.

– Мой принц, имейте мужество! – с ужасным акцентом произнес один из склонившихся над ним некромантов, которым оказался прославленный врач и чародей Артур Ди. – Мы почти пришли.

– Так больно же! – скулил Салтыков.

– Понимаю, – кивнул головой Ди, помогая царедворцу подняться на ноги, – но надо спешить. Церемонию нельзя прерывать. Об этом вам и сэр Эдвард скажет!

Спутник Артура Ди, знаменитый медиум и некромант Эдвард Келли, все это время стоял рядом, едва удерживаясь от смеха. Происшествие с Салтыковым казалось ему невероятно забавным. Услышав обращение партнера, он нахмурился, сделал круглые глаза и солидно кивнул головой.

Процессия возобновилась. По-прежнему монотонно бил церковный колокол, чей-то нежный голос тихо распевал хоралы на незнакомом языке. Ди и Келли торжественно ступали впереди, а за ними, охая и хромая, плелся Михаил Салтыков. Впрочем, на сей раз путь их оказался недолгим. В самом центре иноземного кладбища стояла полуразрушенная капелла, более походившая на просторный каменный сарай с крохотной башней-колокольней на фасаде. Тяжелая, обитая железом дверь капеллы была распахнута настежь. Изнутри струился мягкий золотистый свет, добавлявший полнолунию морок потустороннего, неземного мира, с вероятностью находившегося за границей светового круга.

Пение стихло. Замолчал колокол. Ди, Келли и Салтыков, поднявшись по истертым каменным ступеням, вошли внутрь капеллы. Михаил, первый раз присутствующий на настоящей черной мессе, с тревогой осмотрелся. Помещение с давно осыпавшейся штукатуркой и грязными прядями паутины по углам ярко освещалось дрожащим пламенем бесчисленных свечей, расставленных где попало. На середине комнаты, там, где должен был находиться алтарь, стоял стол, покрытый красным покрывалом. На стол была водружена могильная плита, на которой, как на ложе сладострастия, возлежала полностью обнаженная девушка. В руках она держала две черные свечи, а на ее животе стояла пустая серебряная чаша. Заметив людей, девушка вызывающе приподняла ноги и широко раздвинула бедра, развязно демонстрируя вошедшим свои потайные прелести.

На вид ей было не более четырнадцати-пятнадцати лет. Судя по бледно-розовому цвету девичьего лона и торчком стоявших в разные стороны совсем еще небольших грудей, юная прелестница вполне могла даже не знать мужчин. Но по ее вызывающему поведению подобное трудно было предположить.

– Срамота какая! – воскликнул Салтыков, у которого от увиденного даже ладони вспотели. – Чего эта блядь делает?

Артур Ди галантно поклонился начальнику Аптекарского приказа.

– Так надо, милорд!

Он подошел к алтарю и еще шире раздвинул ноги девушки, открывая надпись на надгробии.

– Вы знаете, что здесь написано?

– Откуда? Я по-вашему не понимаю.

– Здесь написано: «Года 1583-го 8 октября в Бозе блаженно почил господина Томаса Келлермана любимый сыночек по имени Томас, чья душа у Бога в небе и чье тельце здесь земля покрывает, ожидает со всеми верующими блаженной вечности и вечного блаженства. Он прожил два месяца. Возжажди смерти каждый день, и будешь ты благословен!»

Салтыков передернул плечами и недовольно поморщился.

– Это тоже необходимо?

– Обязательно!

Голос Ди окреп. В нем зазвучали металлические нотки. Он по-хозяйски положил свою руку на девичье лоно, ощутив ладонью влажный жар ее трепетного тела, изогнувшегося от столь откровенно нескромного прикосновения.

– Ты готова, Марта?

– Да, господин! – простонала она сквозь зубы.

– Сэр Эдвард, соблаговолите начать!

Келли поклонился присутствующим, молча сел на одинокий табурет, стоявший у стены, и словно окаменел. Со стороны казалось, что он сам превратился в часть стены, у которой сидел. Спустя время, когда ожидание хоть какого-то продолжения стало казаться неприличным, Михаил Салтыков с холодным ужасом заметил, что Келли незаметно для окружающих открыл свои веки и теперь пристально глядел перед собой глазами, в которых отсутствовали зрачки. Мишка готов был поклясться, что знаменитый медиум внимательно рассматривал его своими бельмами. В довершение ко всей жути Келли вдруг заговорил голосом, который не мог принадлежать ни одному человеческому существу на Земле.

– Adagita vau-pa-ahe zodonugo-nu omfa-a-ipe salada! Vi-i-vau el! Sobame turebesa ooge balatohe! Giui cahisa lusada oreri od micalapape cahisa bia ozodonugo-nul! lape noanu tarofe coresa ta-ge o-quo maninu IA-I-DON. Torezodu! gohe-el, zo-dacare eca ca-no-quoda! zodameranu micalazodo od ozodazo-dame vaure-lap; lape zodir IOIAD![55]

Голос Келли становился все громче и раскатистей, и на последних словах он уже оглушал своей неистовой силой. Порыв ветра ворвался в помещение капеллы. Опять ударил невидимый колокол, а в руках голой девицы неожиданно вспыхнули черные свечи. Мишка Салтыков почувствовал себя плохо, но оказалось, это было только начало. Весь ужас был еще впереди. Сразу после того как самопроизвольно загорелись свечи, в помещении капеллы словно из ниоткуда возник очень маленький человек, одетый, как все, в плащ некроманта. Он крепко держал за шею живого черного петуха, который хрипел и отчаянно колотил крыльями. Маленький человек выхватил из-за пояса острый обсидиановый нож и ловко одним движением отрезал петуху голову. В этот момент Салтыков заглянул под капюшон коротышки и едва не лишился чувств. Лицо коротышки было черным, как деготь!

– Нечистый! – прошептал Мишка и, прижавшись спиной к стене, испуганно перекрестился дрожащей рукой, но черный человек, как предполагалось, от того вовсе не исчез в клубах вонючей серы, а даже напротив, посмотрев на впечатлительного начальника Аптекарского приказа, весело улыбнулся, обнажив два ряда безупречно белых зубов.

Петух, лишенный головы, шлепнулся на пол, но тут же вскочил на ноги и, разбрызгивая кровь по сторонам, побежал в сторону алтаря, где был ловко пойман расторопным Артуром Ди. Держа бьющуюся в агонии птицу за ноги, чародей слил всю ее кровь в серебряную чашу, покоящуюся на животе Марты, после чего указательным пальцем стал рисовать на ее обнаженном теле иероглифические монады, призывая ангела Уриила дать ему знак. Призывы Ди становились все настойчивей. Девушка начала биться в конвульсиях и истошно кричать. В этот момент снаружи небо осветилось ярчайшей молнией и раздался оглушительный раскат грома, от которого, казалось, задрожала сама капелла.

Старая береза во дворе вспыхнула, как свеча, и сразу начался самый сильный за всю осень ливень. Тугие струи дождя проливались на землю, как вода из прохудившихся мехов. Артур Ди радостно закричал, указывая пальцем куда-то вдаль, и вышел под дождь, призывая всех присутствующих последовать его примеру. На пылающей березе, расправив большие крылья, сидел одинокий ангел и равнодушно смотрел на людей. Это увидел каждый из присутствующих на черной мессе. Артур Ди с дьявольской улыбкой на лице отхлебнул из серебряного кубка петушиной крови, смешанной с вином, и бросил чашу с остатками содержимого себе под ноги. Серебряная чаша, жалобно дребезжа, закатилась за каменную скамейку у входа в капеллу. Ди одним рывком развязал шнурки своего камзола и поспешно снял с груди золотой талисман с изображением четырех сторожевых башен. Показывая его равнодушному ангелу, он хриплым голосом трижды прокричал:

– Подчинись мне!

Его мокрое от дождя лицо было одновременно безумным, яростным и одухотворенным. Не вызывало сомнений, что он проделывал это не единожды, подчиняя своей железной воле ангелов и демонов потустороннего мира. Промокший до нитки Михаил Салтыков бросил на буйного чародея изможденный взгляд и, закатив глаза, лишился чувств, безвольно съехав по стене часовни в большую грязную лужу.

Он пришел в себя в крытом возке под однообразный топот копыт, скрип кожаных рессорных ремней и монотонное покачивание. Рядом сидел невозмутимый Артур Ди и, дымя трубкой, внимательно смотрел на Салтыкова. Мишке стало не по себе от его холодного, безучастного взгляда. Оправив изрядно помятый кафтан, он робко спросил у чародея:

– Все уже закончилось, да?

Артур Ди неспешно выпустил изо рта клубы едкого сизого дыма и сдержанно улыбнулся.

– Давно.

– И как? – переспросил Салтыков, сглатывая сухой комок в горле.

Улыбка на лице англичанина стала шире и приветливей.

– Великолепно, мой принц! Ангелы благоволят вам!

Он открыл крохотный ларчик, который держал в руках, и вынул из него небольшой камень великолепного черного цвета в форме идеального овала. Впрочем, больше всего он походил на кусок отполированного каменного угля и, вероятно, таковым был на самом деле. К камню была приделана ручка из темной слоновой кости.

– Это вам, – торжественно произнес Ди, протягивая камень Салтыкову, – подарок от девочки-эльфа по имени Мадина!

– Что это? – удивился Салтыков, рассматривая ангельский дар, но не рискуя взять его в руки.

– Магический кристалл невероятной силы. С его помощью, милорд, вы когда-нибудь научитесь общаться с потусторонним миром и получать от него любую помощь по вашему желанию!

– И это работает?

– Еще как! Но помните, это только начало. Главное таинство еще впереди. Ангел Габриэль поведал мне, что желает раскрыть тайну Великого магистерия, но откроет он ее только одному человеку!

– Кому же?

– Царю Михаилу! Только государь вправе владеть секретом философского камня, необходимого для успешной трансмутации простого метала в благородное золото!

– Понимаю! Я доложу государю! Думаю, с этим делом сложностей не будет.

Салтыков засунул ларец с ангельским кристаллом за голенище своего сапога и с благодарностью посмотрел на Артура Ди. Лицо чародея осталось непроницаемым.

Глава 14

Между восьмым и девятым часом третьей ночной стражи[56] в женскую половину теремного дворца проник неизвестный, с ног до головы закутанный в епанчу военного покроя. Воспользовавшись тайным ходом, скрытым под каменной лестницей, ведущей в покои царской невесты, злоумышленник оказался совершенно незамеченным многочисленной придворной челядью, днем и ночью крутившейся в покоях будущей царицы. Все служанки, мамки, няньки, смотреи и чернавки крепко спали на лавках, стоявших вдоль стен бесчисленных дворцовых клетей, холодных светлиц и сенников. Слегка прихрамывая, незнакомец быстрой тенью проскочил просторные сени и растворился во мраке покоевой горницы, передвигаясь столь бесшумно и ловко, будто обладал кошачьим зрением или просто хорошо знал расположение комнат в женской половине дворца. Без приключений миновав двойню, между передней и малой трапезной он неожиданно для себя едва не попался, налетев на огромный сундук, выставленный на середину небольшой престольной, служившей царской невесте одновременно и будуаром, и рабочим кабинетом.

На сундуке, широко открыв рот, заливисто похрапывала теремная дневальщица. Сознательно или нет, она раскинула руки в стороны, едва ли не полностью перекрыв подход к спальне своей госпожи. Услышав шум, бдительная служанка мгновенно пробудилась ото сна и кубарем скатилась с сундука на пол. Осоловело взглянув во мглу помещения, тускло подсвеченного лишь маленькой лампадкой, висевшей у иконы Спаса, девица ползком подобралась к опочивальне царской невесты и приложила ухо к двери. Внутри ничего подозрительного не происходило, но на всякий случай она еще дернула за дверную скобу. Тщетно. Крючок жалобно лязгнул, закрытая изнутри дверь не поддалась ее усилиям. Убедившись наконец, что все спокойно, служанка встала, пошатываясь, добрела до сундука и, взгромоздившись на него, мгновенно уснула, обозначив сей факт переливистым, затейливым храпом.

Едва горничная угомонилась, неизвестный выбрался из своего убежища за сундуком, низко наклонился, пристально всматриваясь в ее безмятежно-спокойное лицо, и нарочито медленно вынул из-за голенища длинный и тонкий, как шило, засапожный нож. Ловким, отработанным движением руки он развернул его лезвием вниз и, на цыпочках осторожно обойдя спящую девку, подкрался к двери опочивальни, почти слившись со стеной. Тихо лязгнул крючок, снятый тонким лезвием с дверной скобы. Дверь с предательским скрипом слегка растворилась, пропуская незнакомца внутрь спальной, после чего, так же жалобно скрипя, закрылась обратно.

В опочивальне царской невесты горели ослопные свечи в больших серебряных подсвечниках, заливая комнату мягким дрожащим светом, более всего похожим на предрассветные сумерки в осеннем лесу. Видимо, этому чувству способствовало не только освещение, но и убранство опочивальни. Вся комната была отделана дорогим атласом и цветными кожами, на которых искусным тиснением безымянные мастера изобразили причудливых зверей, птиц и растения заморских стран. Украшением опочивальни и главной ее принадлежностью была высокая резная кровать, занимавшая добрых три четверти всей комнаты. Циклопическое сооружение немецких краснодеревщиков венчал тяжелый куполообразный балдахин, похожий на парадный церковный киворий. Тяжелый полог был откинут и убран подвязками с золотыми кистями.

На семи перинах, под парчовым одеялом, подбитым соболиным мехом, обложенная доброй дюжиной больших и малых пуховых подушек, мирно спала юная девушка. Ее ангельское лицо было прекрасным и безмятежным. Редко кого матушка-природа одаривала столь щедро такой естественной и безупречной красотой, которой обладала Мария Хлопова в свои неполные восемнадцать лет. Даже едва уловимая глазу склонность к полноте отнюдь не портила, а, совсем наоборот, придавала ей особое, неповторимое очарование. Хлопова хорошо знала цену своей естественной красоте, поэтому наотрез отказывалась использовать сурьму, румяна, белила и тени, которыми широко пользовались другие представительницы аристократических семей в России. Разумеется, столь вызывающее нежелание следовать обычаям сразу приписали высокомерию и заносчивости, что отнюдь не способствовало укреплению ее положения при царском дворе. Впрочем, пока за спиной Марии стоял Михаил, девушке нечего было опасаться за себя. Во всяком случае, так считали многие, но, как выяснилось впоследствии, далеко не все. Неизвестный, пробравшийся в опочивальню царской невесты, без всякого стеснения вкарабкался на высокую кровать прямо в грязных сапогах и рукой, одетой в скрипучую лайковую перчатку, украшенную шитым итальянским кружевом, мягко, но очень плотно зажал девушке рот, нависнув над ней всем своим телом.

Мария проснулась. И без того большие глаза девушки стали еще больше, расширившись от охватившего ее животного ужаса. Она испуганно замычала, отчаянно пытаясь закричать, но все было тщетно. Слишком уж крепко злоумышленник держал ее. Не будучи в состоянии сопротивляться, Хлопова уже готова была потерять сознание, когда нападавший рывком скинул с себя капюшон и, улыбаясь, приложил палец к губам.

– Миша? – изумленно прошептала девушка, когда почувствовала, что хватка на ее лице ослабла. – Как же ты… нельзя же!

Царь, раскинув руки в стороны, расслабленно упал на постель, с головой зарывшись в пуховые подушки.

– Миша, я же тебе говорю! Нельзя ведь! – уже строже повторила Хлопова, стыдливо натягивая на себя одеяло.

Михаил резко перевернулся на спину и, поднявшись на локтях, с нескрываемой страстью посмотрел на невесту.

– Когда хочется – можно!

– Ты сумасшедший!

Царь неуверенно улыбнулся, потом приблизил свое лицо к лицу Хлоповой и нежно взял ее за подбородок.

– Как странно это слышать! – прошептал он, обдавая ее жаром своего дыхания. – Знаешь, это я только с тобой голову теряю, потому что люблю тебя больше жизни!

Не дожидаясь ответа, которого, наверное, ему и не требовалось, царь осыпал лицо, руки и плечи невесты страстными поцелуями, все больше возбуждаясь, входя в раж и теряя остатки благоразумия. Наконец трясущимися от волнения руками он принялся стаскивать с девушки ночную рубаху, при этом пытаясь скинуть на пол и свою одежду. Мария не сопротивлялась. Ее глаза были закрыты, веки дрожали, дыхание участилось. Покорно подняв руки вверх, она позволила царю снять с себя сорочку и в изнеможении упала на кровать. Ее обнаженная грудь вздымалась и опускалась в такт тяжелому дыханию.

– Желанная моя! Машенька! Дружочек возлюбленный! – шептал царь, склоняясь над девушкой.

– Миша, не надо… Пожалуйста! Я боюсь! – так же шепотом произнесла Мария, открыв глаза, полные слез.

– Боишься? Почему?

– Потому, что я тебя очень люблю!

Михаил в ответ даже рассмеялся каркающим от волнения голосом.

– Так и я тебя очень! Не бойся, милая! Все будет хорошо!

Больше никакие слова были не нужны. Мария сдалась. Царь взял ее решительно и нежно. Хлопова негромко вскрикнула и протяжно застонала, закрыв глаза. Тело ее сладострастно выгнулось, ноги раздвинулись, и бедра поползли вверх, сомкнувшись на спине у царя…

Бдительная дневальщица проснулась от сдавливающей сердце тревоги. Словно острый булыжник на грудь положили. Холодея от беспокойства, она некоторое время прислушивалась к подозрительным звукам, доносившимся из-за двери господской опочивальни. Смущаясь собственной догадкой, она тихой мышью подкралась к двери и заглянула в замочную скважину давно сломанного дверного замка. То, что происходило внутри комнаты, на какое-то время лишило ее дара речи. Словно опутанная бесовскими чарами, не отрываясь приникла молодая горничная к замочной щели. Грудь ее вздымалась, как кузнечные мехи, дыхание стало прерывистым и тяжелым. От чувственного исступления она стала царапать ногтями дубовую дверь опочивальни, но вдруг все закончилось. Словно опомнившись от наваждения, девушка резко оттолкнулась руками от двери и, упав на четвереньки, едва сдерживая крик, готовый сорваться с пересохших губ, быстро поползла к выходу из престольной.

Царь и Мария Хлопова, уставшие и расслабленные, лежали посередине огромной кровати и молча смотрели в потолок опочивальни, на котором в Эдемском саду росли невиданной красоты растения, летали райские птицы и мирно паслись единороги. Мария приподнялась на локтях и пристально поглядела на своего царственного жениха.

– Ты чего? – спросил тот, бросив на девушку сытый взгляд.

– Ой, Мишанька, что же мы с тобой натворили?

– А что такого мы натворили?

– Сам знаешь! Грех ведь… До свадьбы!

Михаил беззаботно улыбнулся, притянул девушку за талию и крепко прижал к своей груди.

– Грех – это когда просто так! А когда по любви – это благодать Господняя!

Царь вдруг рассмеялся и озорно посмотрел на свою невесту.

– А потом не ты ли десять лет назад собиралась женить меня на себе! Помнишь?

Глава 15

…Подходил к концу 7116 год от сотворения мира[57]. На шатком московском троне еще сидел последний из рода Рюриковичей, царь Василий IV Шуйский, а его соперник в Тушинском лагере, называвший себя царевичем Димитрием, в то же время уповал на скорое подкрепление людьми и пушками, достаточное для решительного штурма и взятия престольного города. Тщетно. В битве у Медвежьего брода войска князя Куракина наголову разбили отряды польского полковника Лисовского, спешившие на соединение с основными силами Тушинского вора. У поляков отобрали полон и трофеи, захваченные ими при грабеже Коломны. Лишились они в том числе и всей осадной артиллерии, с нетерпением ожидаемой в Тушинском лагере. Поражение у Медвежьего брода лишило самозванца надежды не только на удачный штурм, но даже на полноценную блокаду Москвы. Война продолжилась, но счастливая звезда Лжедмитрия II постепенно стала клониться к закату. Настоящим царем великой страны ему уже не суждено было стать никогда.

В небольшом селе Клины, полсотни лет являвшемся родовой вотчиной опальных бояр Романовых, ничего о событиях последних недель еще не знали. Все тяготы войны и смуты, по странному стечению обстоятельств, обходили это место стороной. Здесь до сих пор царили покой и безмятежность.

Теплым июльским утром на скользких от воды и тины деревянных мостках сидел белобрысый мальчик. Закатав холщовые штаны до колен и свесив босые ноги в реку, он с рассвета ловил рыбу самодельной удочкой, вырезанной из ближайшего орешника. Звали мальчика Миша Романов. На днях ему исполнилось двенадцать лет, но на вид никто больше десяти ему бы не дал. Его широкое, весьма простодушное веснушчатое лицо все еще казалось детским, в то время как у сверстников процесс взросления происходил куда более заметно. Иные хвастались редкой юношеской порослью над верхней губой, а кто-то был еще откровенней. Неказистый Миша не мог соперничать с деревенскими мальчишками ни силой, ни статью. Это огорчало и заставляло замыкаться в себе. Не имея друзей среди сверстников, будущий царь оставался наедине с самим собой, предаваясь мечтам, наполненным простыми мальчишескими желаниями и надеждами на будущее.

Клева не было. Миша беспечно болтал ногами в тихой речке под чудным русскому слуху мерянским именем Сега и воображал, как сядет в рыбачью лодку и поплывет на ней до Юрьева-Польского, а там сто сорок верст по Колокше прямиком в Клязьму. Клязьма – река большая. Течет она мимо Владимира, Стародуба и Гороховца и у самого Нижнего сливается с полноводной и стремительной Окой. Опытные рыбаки сказывали, что водится в этом месте самая вкусная на земле стерлядь. По Оке заплывет он в Волгу-матушку и через Казань и Астрахань доберется до самого Хвалынского моря[58], на берегу которого дикие киргизы пасли своих двугорбых верблюдов, а в приморских городах кызылбашские[59] купцы торговали заморскими диковинами!

Пока Миша предавался своим усладительным мечтам, лохматая как черт коза, подойдя сзади, залезла мордой в туесок с наживкой, приготовленной для рыбалки. Миша в сердцах прикрикнул на животное и переставил туесок ближе к своим ногам. Однако бесстыжая животина, терзаемая запахом свежего хлеба, смоченного душистым постным маслом, отнюдь не собиралась отказываться от посягательств на содержимое берестяного короба. Путаясь в длинной веревке, волочившейся за ней по траве, коза обошла мальчика с другой стороны и еще раз попыталась добраться до лакомой наживки. Недолго думая, Миша наотмашь двинул наглое создание ладонью по горбатому носу и на всякий случай убрал краюху за пазуху домотканой сорочки. Коза жалобно заблеяла и, испугано отпрыгнув назад, сломя голову пустилась вверх по склону в сторону села.

Посчитав дело сделанным, мальчик беспечно повернулся спиной к посрамленному противнику, но обиженная коза, как оказалось, на этот счет имела собственное мнение. Неожиданно развернувшись, она разбежалась и со всей силы, на какую была способна, боднула в спину ничего не подозревавшего неприятеля. Миша, испуганно вопя и смешно размахивая руками и ногами, слетел с мокрых мостков и рухнул в реку, погрузившись с головой. Нахлебавшись воды, он в ужасе вынырнул обратно, беспомощно барахтаясь и отчаянно зовя на помощь.

Первое, что он услышал сквозь затуманенное страхом сознание, был веселый детский смех, доносившийся откуда-то сверху. На берегу рядом с мостками стояла босая девчушка с нелепыми косичками, так туго перетянутыми лентами, что они стояли торчком в разные стороны. С виду ей было лет шесть или семь. На ней был бордовый саян[60] в мелкую складку поверх красной горничной рубахи[61], выдававшей в ее обладательнице не простую крестьянскую девку, а представительницу более знатного сословия. Противная коза была рядом. Стояла смирно и, словно дворовая собака, терлась головой о бок маленькой хозяйки. Заходясь от хохота, девочка бросила в воду конец веревки, другой конец которой был привязан к козьим рогам.

– Да ты веревку-то хватай, глупый. Тут же мелко! – высоким, звонким голосом крикнула она «утопающему».

Но Миша не смог этого сделать. Он то и дело окунался с головой в реку и, тут же выныривая, отчаянно хрипел, отплевывался и колотил руками по воде.

– Вот неумеха!

Девочка укоризненно покачала головой и, подобрав до колен полы сарафана, решительно зашла в воду.

– Держи, глупый!

Вдвоем они выбрались на берег и забрались под высокие мостки. Пока девочка привязывала свою козу к деревянной свае, взъерошенный Миша, сгорая от стыда, выжимал мокрую рубаху, стараясь не глядеть в сторону своей спасительницы. Но избежать разговора ему все же не удалось.

– Я тебя знаю, ты из ссыльных! – произнесла юная спасительница, с интересом разглядывая мальчика.

Встряхнув отжатую рубаху, мальчик накинул ее на куст калины, росший почти у самого берега, и ничего не ответил.

– А я Маша, дочь Ивана Хлопова.

Миша нехотя бросил взгляд на настырную девчонку.

– Это нашего пристава, что ли? – спросил хмуро.

– Ага!

Миша с видимым безразличием кивнул головой и отвернулся, всем видом показывая нежелание разговаривать. Но пауза длилась совсем недолго.

– Теперь ты должен на мне жениться! – убежденно заявила Маша как о деле давно решенном.

От смятения у будущего царя отвалилась нижняя челюсть.

– Почему это? – только и смог он выговорить, растерянно хлопая глазами.

Маша покровительственно улыбнулась и, словно взрослая женщина неразумному ребенку, пояснила свои слова:

– Так положено – я же тебя спасла! Мне нянька сказывала… Ну что, женишься?

Пришедший в себя Миша обиженно засопел.

– Еще чего! Была охота!

Юная спасительница залилась веселым смехом и уверенно махнула рукой, прерывая все возражения со стороны назначенного ею жениха.

– Женишься, женишься!

Миша задумался, оценивая в голове новые для себя обстоятельства.

– А если женюсь, что тогда? – с сомнением произнес он.

– Обещаешь? – настаивала Маша.

– Ну, обещаю!

– Тогда целуй меня!

Неожиданное предложение заставило мальчика покраснеть до корней волос.

– Как это?

– Очень просто! Как во всех сказках! Там всегда царевич свою царевишну целует!

Маша закрыла глаза и вытянула губы «уточкой».

– Ну, давай же, глупый!

Откинув последние сомнения, Миша решился и, неловко тыкаясь носом, осторожно приложил свои губы к губам девочки. В следующий миг пущенная крепкой рукой скомканная рубаха с мокрым чавканьем прервала их первый, невинный и безгрешный поцелуй.

– Это что за Содом здесь происходит?

Грузная фигура инокини Марфы, сопровождаемой двумя старицами в монашеских одеяниях, почти полностью заслонила собой солнечный свет под мостками. Взгляд Марфы, направленный на испуганных детей, метал молнии гнева и негодования.

– Маменька! – пролепетал Миша и неожиданно для всех прикрыл собой Машу, трепетно прижимавшуюся к его плечу.

– Она не виновата…

– Я помню! – тихо засмеялась Мария, прижимаясь к плечу царя. – Ты был тогда такой глупый!

– А сейчас?

– Неосмотрительный. Зачем ты пришел ко мне?

Входная дверь резко дернулась, лязгая железным засовом. Снаружи кто-то настойчиво и требовательно барабанил по ней руками и ногами.

– Посторонний в опочивальне. Злоумышленник пробрался в покои царской невесты!

Накинув на ночную сорочку атласный халат, Мария поспешила к двери. Едва откинув засов, она тут же была сметена в сторону ворвавшейся в комнату инокиней Марфой, сопровождаемой добрым десятком суетливых черниц и дворовых девок.

– Матушка-царица, что привело вас ко мне в столь поздний час?

Не отвечая невестке, Марфа, как хорошая ищейка, осмотрела каждый закуток помещения, не поленившись даже заглянуть под кровать и за китайскую ширму, отделявшую спальню от нужного чулана. И только после этого, не найдя ничего подозрительного, удостоила Марию мрачным взглядом.

– Где он?

– Кто?

– Сама знаешь. Слуги доложили, что в покоях царской невесты посторонний!

– Вы ошибаетесь, матушка, здесь не было посторонних!

– Не ври мне, девка!

Марфа в сердцах стукнула посохом об пол и в этот момент обратила внимание на маленькую дверцу в молельню, почти скрытую за пышным балдахином кровати.

– Он там? – указала она на дверь пальцем, унизанным сразу тремя драгоценными перстнями.

– Там никого нет, – не моргнув глазом ответила Мария, встав между дверью в молельню и матерью царя.

– Опять врешь, шлендра! – мрачно ухмыльнулась Марфа. – А вот мои люди проверят? Как тогда?

– Не позволю! – Мария была полна решимости и негодования. – Какое у вас право врываться ко мне ночью с дикими подозрениями? Обвинять? Проводить обыск? Я все расскажу государю!

Неожиданно царственная инокиня пришла в совершенно благодушное состояние.

– А и ладно! – коротко хохотнула она, беспощадно глядя на невестку. – Более не надо! Знаешь, что далее будет? Я созову Ближнюю думу и заявлю, что царская невеста на передок слаба и царю не верна. Доказать сие несложно. Есть доктора. Есть свидетели. Тут, милая, одной ссылкой не отделаешься!

Хлопова всеми силами старалась не выдать своего волнения.

– Мне все равно! – произнесла она высокомерно. – Делайте что решили. Я не боюсь!

– Гордая, значит? Ну-ну! Так ли ты запоешь на дыбе?

Марфа повернула голову к своим приживалкам и служанкам, молчаливо стоявшим за ее спиной.

– Вы всё слышали?

Договорить она не успела. Дверь молельни отворилась, и в почивальню, прихрамывая, вошел мрачный как туча царь Михаил. При виде его люди инокини Марфы засуетились и с поклоном попятились к выходу.

– Мишаня, – с деланым удивлением воскликнула мать царя, – как ты мог? До свадьбы, блуд во дворце! Не венчаны, без благословения! Это все Машка воду мутит! Прокляну, анафема ей!

Царь досадливо поморщился, но сдержал готовые сорваться с губ грубые слова.

– Ох, маменька, полно! Мы уже не дети. Сами как-нибудь разберемся!

Марфа даже руками всплеснула от отчаяния.

– Сами? Вижу я, как вы сами! Разврат и беспутство! Девка теперь не целомудренная, от кого она теперь в подоле принесет? От тебя или еще от кого? Не потерплю прелюбодейства в моем доме!

Услышав такое обвинение, Мария не сдержалась и выпалила прямо в лицо грозной свекрови:

– Государыня-матушка, осмелюсь напомнить, что по закону сейчас это мой дом, а вы в нем только гостья!

Уже много лет никто в государстве не смел перечить царственной инокине, а тут было не просто прекословие, а самое настоящее оскорбление.

– Да как ты смеешь, курва чумазая? Матери царя такое говоришь!

Марфа перевела взбешенный взгляд от Хлоповой к сыну.

– Запомни, Мишка: не бывать этой девке при дворе! Клянусь, не бывать!

Она вышла из опочивальни невестки, злобно стуча посохом по деревянному полу. Скоро ее шаги затихли где-то за дверью престольной. Михаил виновато посмотрел на свою невесту и растерянно развел руками.

– Как-то глупо все получилось… да, Маша?

Глава 16

Невзирая на то, что в Тушино, как когда-то восемь лет назад, стояли войска неприятеля, готовые к штурму города, а по Замоскворечью рыскали поиздержавшиеся в долгом походе отряды запорожских сечевиков, Москва жила своей обычной жизнью, почти не обращая внимания на события очередной, за последние тринадцать лет, неизвестно какой по счету смуты. Больше войны волновали горожан иные события. За три дня до Нового года[62] появилась на небе большая комета, а спустя короткое время еще две кометы поменьше, и что удивительно, все три видны были одновременно! Народ, задрав головы в небо, гадал, к чему это редкое и пугающее знамение – к добру или худу? В основном сходились во мнении, что ничего хорошего такие события нести не могли. А значит, неминуемо жди беды! Поляки или еще какая саранча – значения для досужих обывателей уже не имело.

Словно в подтверждение плохих предчувствий, ползли по Москве слухи, что в Стамбуле, где едва успел взойти на трон малолетний султан Осман II, большое наводнение затопило Бедестан[63] и все прилегающие к нему кварталы, после чего началось моровое поветрие, названное Великой чумой. А если учесть, что турки успели ввязаться в большую войну, охватившую сошедшую с ума Европу, и отряды янычар и сипахов наводнили сопредельные с османами страны, возникали вполне обоснованные опасения, что мор перекинется и на русские земли. А что такое чума – москвичам объяснять не приходилось.

Еще пугала людей новость, что у восточных рубежей державы появились нежданно дикие калмыцкие орды, оставившие свою далекую Чжунгарию[64] и под предводительством хана Хоурлюка откочевавшие на запад. Купцы и лазутчики, приезжавшие в Москву, сообщали о 50 тысячах кибиток, движущихся из Сибири к Нижней Волге. Заговорили даже о новом монгольском нашествии на Русь. Многие верили и спешили в церковь поставить свечку за избавление от напасти.

Случались новости и менее важные, но от того не менее волнительные для впечатлительного московского обывателя. На Покровской и Сретенской сотнях и на Кулижках объявилась шайка лихих людей, прозванная в народе «потешными». Грабила людей, надев на лица скоморошьи маски, забирали все, не гнушались даже исподним. А поскольку ходить в ночные и дневные караулы чернослободцы не желали, ставить ночные надолбы по улицам и переулкам отказывались, то разбойники, не таясь, занимались своим прибыльным промыслом не только ночью, но и днем, ничего не опасаясь. В иной день десяток нагих пострадальцев могло сидеть на съезжем дворе, рыдая и сетуя на неуловимых лиходеев.

Из последних же сплетен была одна будоражащая и пугающая своей мрачной новизной. Немчин Андрюшка Пономарь, подвизавшийся сторожем на иноземном кладбище в Огородниках, каждому готовому его слушать рассказывал, что часовня на старом жальнике[65] осквернена была сатанистами-дьяволопоклонниками. С его легкой руки поползли по Москве слухи, что неведомые апологеты врага рода человеческого разбили несколько склепов, выкинули останки на землю, а черепа забрали с собой. Перевернули в часовне деревянный крест вверх ногами и прикололи к нему ножом страницы, вырванные из Библии, а стены расписали магическими знаками и забрызгали «грязной» женской кровью и мужским семенем. Кроме того, по всему полу разбросали дохлых жаб, служивших, по уверению пономаря, вместо облаток для сатанинского причастия, и оставили на алтарной апсиде огарки черных свечей, сделанных, по словам все того же пономаря, из настоящего человеческого сала. В довершение всех ужасов ночного погрома, к дверям часовни корабельными гвоздями были прибиты козлиная голова и два бычьих сердца! Услышав о таких непотребствах, бабы испуганно крестились и суеверно сторонились рассказчика, а вот мужики, напротив, – хоть и брезгливо плевали себе под ноги, но слушали охотно и даже желали еще бóльших подробностей учиненного на кладбище бесчинства.

Как следствие – жители Певчей слободы, Варварки, Ильинки и прилегающих к ним переулков стали жаловаться властям на заведшегося в Китай-городе маленького, черного как сажа черта. Мелкий бес ловко лазил по дворам китайгородцев, до смерти пугая злобных цепных псов! Озоровал нечистый по ночам, но делал это так шумно, что многие его видели и сильно робели. По большому счету получалось, что и без поляков у жителей московских слобод и посадов хватало переживаний и война, к великой печали ставшая за последние полтора десятка лет делом будничным и бессрочным, уже не вызывала глубоких переживаний, ибо только мертвые видели конец этой войне.

С утра отец Феона был в седле низкорослого и крепкого ногайского бахмата[66]. Стоимость такого жеребца на конюшенном рынке у Зацепы начиналась с восьми рублей[67]. Цена, неподъемная для нищего монаха. Коня прислали из конюшен князя Василия Куракина, назначенного главным воеводой русских войск, собранных для защиты столицы. Понятно, что сделано это было не за красивые глаза. Пусть и временно, но Феона опять был при службе, при том деле, которое знал, вероятно, много лучше, чем догматы православного богословия или свод монашеских правил. Обладая богатым опытом прошлых лет, он в тот момент, возможно, лучше многих в осажденной Москве понимал, что в ратном труде не существует пустяков, которыми возможно пренебречь. Старое правило войны гласило, что прежде чем разбить армию противника, необходимо разбить его замыслы. А для этого их надо было знать.

Полдня монах осматривал скрытные «слухи» крепостной стены Белого города. На десяти верстах таких потайных комнат имелось весьма изрядное число. Наконец остался последний пролет от Покровки до Яузы, который к тому же был самым длинным. Одних только глухих башен – пять штук, и в каждой «слух» со «слухачом», добросовестно вникавшим в откровенные разговоры людей за стеной, даже не подозревавших об этом.

Неспешно двигаясь вдоль крепостной стены, с которой давно облупленная побелка хлопьями падала за землю, обнажая мощную каменную основу с добротной кладкой большемерного кирпича, отец Феона который раз невольно засмотрелся на это циклопическое сооружение. Мало того что она была выше стены Китай-города и, подобно Кремлевской, была увенчана зубцами с «ласточкиными хвостами», а ее бойницы навесного боя находились не только на парапетах башен, а были оборудованы по всей стене, так ее поверхность еще имела хорошо заметную глазу наклонность внутрь, что превращало штурм города, даже при наличии осадной артиллерии, в весьма хлопотное и опасное занятие для любой армии мира.

На подъезде к Яузским воротам Феона неожиданно встретил небольшой отряд Прозоровского, возвращавшийся с очередной конной вылазки откуда-то из района Толмачей и Выгона. Сам князь, раненный в голову и наспех перевязанный чей-то неумелой рукой, сиял как начищенный ефимок.

– Славная была травля! – весело сообщил он Феоне после приветствия. – Хорошо черкасов потрепали! Нам, правда, тоже досталось.

Улыбаясь, князь указал пальцем на окровавленный тюрбан на своей голове:

– Леонтию вот руку черти прострелили. Еще двоих слегка саблями посекли!

Феона огорченно покачал головой:

– С такой резвостью, князь, не дожить тебе до седин в бороде. Вот, ей-богу, не стоило тебе лишний раз судьбу испытывать!

Прозоровский, смеясь, поравнялся с Феоной и, свесившись со своего аргамака[68], крепко обнял старого друга и учителя.

– Пустое, дядя Гриша! В том весь смысл – умереть молодым, но как можно позже! Кстати, намедни видел сынов твоих, Гришку с Афонькой. Они сейчас в Замоскворечье сотниками в передовом полку у князя Катырева-Ростовского. Не хочешь повидаться?

Лицо отца Феоны вмиг посуровело. Он нахмурил брови и, чтобы скрыть нахлынувшие чувства, отвернулся. Не дождавшись ответа, Прозоровский только озадаченно пожал плечами.

– Не знаю, какая кошка пробежала между вами, – произнес он, смущенно почесывая бороду, – пытать не буду. Захочешь – сам расскажешь.

Он хотел еще что-то добавить, но передумал, досадливо хмыкнув себе под нос.

– Ладно. Поедем мы. Ты приходи к нам повечерять, дядя Гриша? Маша рада будет. Ваньку, первенца моего, покажу! Придешь?

– Посмотрим, – уклончиво ответил Феона, но тут же улыбнулся и поспешно добавил: – А за приглашение спаси Христос!

Кони разъехались. Отряд Прозоровского тихим шагом направился через Васильевский луг в сторону Ильинских ворот Китай-города, где у князя в самом начале Ипатской улицы[69] имелся большой двор и каменные хоромы.

– Семен, – крикнул вдогонку Феона, – а ты куда Афанасия моего услал? Что-то давно его не было!

Прозоровский обернулся и успокоительно махнул рукой:

– Не волнуйся, дядя Гриша, скоро увидишь. Дело у него важное. Даст Бог, через день-другой объявится.

Монах проводил взглядом удаляющийся отряд и направил своего послушного бахмата к левой башне Яузских ворот. Легко спрыгнув с коня, он привязал его к коновязи и, коротко переговорив со стрелецким десятником, охранявшим ворота, вошел внутрь узкого бокового прохода башни, в котором при всем желании едва ли могли разминуться двое взрослых мужчин. Пройдя не более десятка шагов, Феона уперся в глухую кирпичную кладку и ступени каменной лестницы, ведущей наверх башни. Но монаху нужно было вниз. Он остановился и осмотрелся. Справа от себя он увидел крохотную, будто вовсе не для человека сделанную дверь. Взяв из ниши в стене масляный светильник, больше похожий на маленькую ендову, он открыл незапертую дверцу и, с трудом протиснувшись внутрь, стал спускаться по крутой винтовой лестнице во тьму. И чем ниже он спускался, тем явственней слышал голоса людей и шум улицы, которого, казалось, никак не должно было быть в каменном колодце. Звуки доносились откуда-то снизу, и были они куда более обширными и глубокими, чем в обычной жизни. Человеку, оказавшемуся здесь случайно, легко могло показаться, что он спускался по лестнице, ведущей прямиком в преисподнюю. Но Феона знал, куда шел. Шаги монаха, перекрывая остальной шум, гулко отражались от пола и стен, будто столярная киянка стучала по мореному дубу.

– Кого нелегкая принесла? – раздался снизу чей-то недовольный голос.

В небольшом помещении, которым заканчивалась лестница, за колченогим столом на такой же колченогой лавке сидел сутулый мужик в широком бумажном армяке и в войлочном колпаке на покрытой сединой лохматой голове. Холод, царивший в подвале, делал эту одежду отнюдь не излишней предосторожностью. Мужик был обложен листами плотной бумаги и кропал на ней уверенной скорописью какие-то заметки.

Вся комната от пола до потолка была обита листами меди с проделанными в них слуховыми оконцами. Сложная система медных труб, уходящих в подземные коридоры, прорытые вдоль крепостной стены, напоминала замысловатый механизм иноземного оргáна, но призванный отнюдь не для того, чтобы ублажать слух разомлевших от наслаждения прихожан, а как раз наоборот, внимать каждому слову людей, по незнанию или неосторожности попавших в пояс прослушивания. У стен для того имелись весьма чуткие уши. Спасения от них не было. Даже легкий шепот, многократно усиленный медными трубами, становился отчетливым и громким, а «слухач», сидя в подвале, мог не только слышать чужие разговоры, но даже знать место, где эти разговоры велись. Что уж говорить о подкопах, которые ощущались, будто рыли прямо под ногами наблюдателя.

Феона, спустившись с лестницы, с улыбкой посмотрел на сутулого мужика.

– Уж больно ты суров, любезный!

В ответ тот бросил на отца Феону долгий изучающий взгляд, после чего пригладил ладонью лохматую бороду и неопределенно пожал плечами:

– Ну так что же? Не блины печем, Григорий Федорович! Нам тут посторонние без надобности.

– Знаешь меня? – удивился Феона.

– А кто же тебя не знает? – осклабился «слухач», бросая гусиное перо на неоконченное донесение. – Когда в двадцатом[70] у Пристанища ты со своим отрядом полтысячи польских гусар в реку опрокинул, сильно тебя тут народ полюбил!

– Это за что же такие нежные чувства?

– Да как же, милостивец, – махнул рукой собеседник, – на следующий день мужики из Яузы груду оружия и брони выловили. Сам знаешь, латный доспех на рынке целого стада коров стоит!

– Понятно! – рассмеялся отец Феона. – Как звать-то тебя?

– Меня-то? Да как тебя. Гришка я, Друковцев, Покровской сотни объезжего головы десятник.

– Тогда вот что, тезка, ты же понимаешь, что я не просто так к тебе спустился о былом вспомнить?

– Да уж знамо дело!

– Тогда рассказывай, что слышал. Только по делу давай.

Десятник одним движением сдвинул шапку на глаза и сокрушенно почесал затылок.

– Если по делу, то выходит, и нет ничего! – виновато произнес он.

– Плохо!

Феона даже не пытался скрыть своей досады. «Слух» Яузских ворот был его последней надеждой.

– Посуди сам, – допытывался он у десятника, – как-то ляхи должны на приступ идти? Пушек у них нет. Не бараны же они, чтобы ворота головой выбивать?

Испытывая перед отцом Феоной необъяснимую вину, Гришка Друковцев только смущенно хмыкал и отводил глаза в сторону.

– Может, мелочь какая? Подумай. Неужели даже подкопа не было?

Гришка скорчил кислую мину и обреченно махнул рукой.

– Подкоп был, да не тот.

– Как это не тот? Объясни.

– В другую сторону копали. С Васильевского сада наружу, за стену.

– Как узнал?

– Проще простого. Поискал с утра. На месте свежего подкопа ни иней, ни роса не лежат. Так и нашел!

– Однако, неплохо!

Феона с уважением посмотрел на сообразительного десятника. Угасшая было надежда вспыхнула вдруг с новой силой.

– Лазутчики?

Гришка отрицательно покачал головой.

– Какое там! Ночью устроили засаду. Поймали трех живоглотов с награбленным барахлом. Через ворота таким, как они, теперь ходить опасно, вот и чудят тати!

Отец Феона досадливо поморщился. Получалось, ничего полезного от похода по белогородским «слухам» он так и не получил, а время меж тем стремительно таяло.

– Спаси Христос, тезка, – сказал он, поднимаясь с лавки. – Бог даст, еще увидимся!

– Григорий Федорович, – с поспешностью воскликнул Гришка Друковцев, которому страх как хотелось принести отцу Феоне добрую весть, – может, эта новость сгодится?

– Говори. – Феона задержался у лестницы и, обернувшись, пристально взглянул на десятника.

– Под утро сечевики к стене со стороны Кошельной слободы подходили. Сколько их было, точно не скажу. Чего хотели – тоже не знаю, но разговор двоих подслушал. Говорили они, что сегодня ночью из лагеря королевича Владислава прибудут к ним в табор важные гости, на военный совет.

– Это всё?

– Всё!

– Говорил кому об этом?

– Как же? Объезжему голове сказывал.

– А он что?

– Ответил, что нам с того ни холодно ни жарко. Военные советы во время войны дело обычное, а в Донском монастыре сейчас хохлов что блох на собаке!

– Понятно.

Феона вернулся к столу, сел на лавку и глубоко задумался.

– Послушай, Григорий, – произнес он наконец после долгого молчания, – хочешь послужить мне?

– С радостью, Григорий Федорович!

Лицо десятника расплылось в сияющей улыбке. Феона невольно усмехнулся, глядя на праздничное настроение своего собеседника.

– Вот и славно, тезка! Можешь достать подводу с сеном?

– Ну а чего, могу! – ответил немного обескураженный Гришка Друковцев.

Отец Феона удовлетворенно качнул головой.

– Тогда перед закатом жду тебя с ней у Проломных ворот.

Глава 17

Где-то на исходе первой ночной стражи, в стремительно сгущающихся сумерках уходящего дня, к проезжим воротам северной стены Донского монастыря подъехала скрипучая телега, запряженная молодым и резвым крестьянским меринком безобразно пегого окраса, в народе называемого «коровьим». На облучке телеги, груженной огромным снопом соломы, сидел отец Феона и десятник Григорий Друковцев, изображавший из себя монастырского трудника.

У деревянных рогаток, перегораживавших въезд в монастырь, на 10-пудовой бочке пороха сидел внешне безучастный ко всему происходящему вокруг пожилой запорожец с отвислыми, как у налима, усами и невозмутимо дымил казачьей люлькой, набитой ядреным турецким табаком. Заметив подъехавшую телегу с монахами, он нехотя поднял свободную от трубки руку и, не вставая с места, просипел простуженным голосом:

– Стій! Хто такі?

– Инок Феона и трудник Григорий. Везем солому в обитель, – ответил монах, с интересом рассматривая живописного запорожца.

– Чого так пізно? Мені ніхто про вас не говорив.

Казак лениво слез с бочки и, ловким движением закинув стоявшую рядом «янычарку»[71] себе на плечо, вплотную подошел к телеге, подозрительно щурясь.

– Не пам’ятаю ваші морди! Чиї будете?

– Это наши!

За спиной усатого запорожца стоял молодой, сильно сутулившийся инок и с мягкой, благожелательной улыбкой смотрел на прибывших.

– Что так припозднились, братья? Заждались вас!

Сутулый монах невозмутимо прошел мимо охранника и, взяв тревожно прядущего ушами меринка под уздцы, спокойно повел его к воротам монастыря. Его уверенности хватило, чтобы успокоить запорожца. Тот только пожал плечами и, вернувшись обратно на свою бочку, с видимым удовольствием затянулся трубкой, выпустив в небо полдюжины сизых табачных колец.

Проезжая мимо, отец Феона не удержался и спросил у казака:

– А скажи, служивый, бочка твоя пустая или, может, полная?

Вислоусый сечевик бросил на монаха взгляд, полный запредельной тоски и глухого равнодушия.

– Тобі яке діло? Може повна, а може ні. Проїжджай, швидше!

В этот момент из небольшого шалаша, сложенного из старых досок и проеденной молью овечьей кошмы, вылез лохматый, как старый волкодав, напарник караульного и, пристроившись рядом, спросил:

– Це хто?

– Москали, – без затей ответил вислоусый и выпустил еще пару толстых колец дыма.

Соблазнительный медово-мятный запах благоуханного табака приятно защекотал нос лохматого.

– А що, куме, чи не покурити нам твого тютюна? – заискивающе улыбаясь, спросил он у напарника.

– Ні. Свій кури! – ответил вислоусый, не глядя на приятеля. Но лохматый проявил завидную настойчивость.

– Дуже твій тютюн смачний! – заявил он, млея от вожделения. – Скажи кум, що ти кладеш в нього?

Вислоусый поморщился, но, поддавшись лести приятеля, нехотя протянул ему висевшую на поясе «гарбузянку»[72].

– Буркун[73] кладу, тирсу і м’яту.

Лохматый открыл кисет и глубоко вдохнул, наслаждаясь запахом содержимого.

– Рідним домом пахне! – произнес он, зажмурившись. – Там зараз добре! Що ми тут робимо, кум? Скажи мені, що нам тут треба?

Длинноусый запорожец пыхнул трубкой и, выпустив клубы дыма, задумчиво проговорил, первый раз за время разговора заглянув собеседнику в глаза:

– Це вірно, куме, пора додому!

Оказавшись внутри, Феона с грустью смотрел на последствия Московской разрухи[74], не обошедшие стороной и Донскую обитель. После того как войска гетмана Ходкевича шесть лет назад захватили и разграбили монастырь, он так и не смог оправиться от жестокого потрясения. Бóльшая часть зданий была разрушена, монастырская братия разбежалась. От былого величия и богатства не осталось и следа. В довершение всего облюбовавшие это место в качестве своей ставки отряды сечевиков гетмана Сагайдачного довершили разорение монастыря.

Сутулый монах молча сопроводил подводу с седоками через Соборную площадь, мимо братского корпуса до монастырских конюшен и только тут, убедившись, что рядом не было посторонних, остановился и смерил нежданных гостей проницательным взглядом.

– Что привело вас в обитель, отче?

Монах задал вопрос Феоне, без труда догадавшись, кто из двоих был главный. Отец Феона спрыгнул с облучка и, оказавшись лицом к лицу с молодым иноком, тихо произнес:

– Дело у меня к настоятелю! Не мог бы ты, брат, сопроводить меня к нему, не привлекая лишних глаз?

Молодой монах удивленно хмыкнул и нахмурился.

– Ты, отче, видимо, давно не был в Москве? Не знаешь. Нет у нас настоятеля. Да и самих нас восемь осталось на всю обитель!

– Кто же среди вас старший?

– Окормляет братию ученый старец Антоний, я – келейник старца, чернец Серафим.

– Ну что же, брат Серафим, – улыбнулся отец Феона, – тогда веди меня к старцу.

Старец, иеромонах Антоний, возрастом был едва ли старше самого Феоны, но в отличие от последнего никогда не держал в руках ничего тяжелее требника и острее столового ножа. Искушенный начетчик, просвещенный грамотей, книжная моль, он никогда не желал той судьбы, что уготовило ему жестокое время. И, конечно, не хотел взваливать на свои слабые плечи тяжкий труд поддержания жизни в умирающем теле монастырской общины. Пределом его мечтаний была хрустальная тишина библиотек, запах киновари и скрип гусиных перьев в монастырском скриптории, но выпала ему иная доля, и он с благодарностью принял ее как свой крест, которым отметил его Создатель.

Услышав просьбу отца Феоны, старец пришел в ужас.

– Как же так, отец Феона? Ты просишь о невозможном! Святая обитель не кабак и не ристалище, а место молитвы Господу нашему, Исусу. Кому, как не тебе – иноку, – знать это?

– Ты, видимо, не заметил, отче? – нахмурился Феона. – Иноземные солдаты и запорожские казаки уже превратили обитель в хлев, иноков изгнали из собственного дома. Заставили ютиться в сырой подклети полуразрушенного храма. Это ли не попрание устоев и надругательство над верой православной? Что и кого ты сейчас защищаешь, отец Антоний?

Старец резко замотал головой, не желая соглашаться с доводами собеседника.

– Как бы ни было, – произнес он с волнением, – здесь семь христианских душ, доверивших мне свою судьбу. Я отвечаю за них перед самим Господом. Прости великодушно, но я не имею права распоряжаться их жизнями.

Отец Феона скривил губы в грустной усмешке и бросил на старца взгляд, полный сочувствия и сожаления.

– Не взыщи, отче, мои слова покажутся тебе бессердечными, но ты оглянись вокруг – идет война, на войне человеческая жизнь, к прискорбию, расходный материал, взятый взаймы у Бога. Всем сторонам в битве важна только победа. Тут либо мы, либо они! Третьего не дано!

– Вероятно, ты прав, но я думаю, что для тех, кто уже никогда не откроет глаза, не имеет значения, кто победит в сражении. Так что нет, отец Феона. Помогать тебе и подвергать опасности иноков Божьих я не буду. Не имею на то права! Это мое решение, и другого не будет.

Старец Антоний резко встал с лавки и направился к лестнице, ведущей из подклети храма наружу, давая тем самым понять, что их встреча окончена. Но прежде чем выйти, не оборачиваясь проронил, словно продолжая разговор с самим собой:

– А с другой стороны, если кто-то за моей спиной окажется не согласным с моим решением, кто я такой, чтобы осуждать их? Во всем есть промысел Божий!

Старец, словно в растерянности от своих же слов, пожал плечами и вышел за дверь, сердито стуча посохом по каменным ступеням. Как только его шаги окончательно затихли, к Феоне подошел келейник Серафим и заговорщицки дернул его за складку монашеской мантии.

– Мы поможем тебе, отче!

Двое иноков, находившихся в тот момент в помещении, молча закивали головами в знак согласия. Феона посмотрел на них и широко улыбнулся.

– Вот и славно!

От столь удачно и вовремя обретенных добровольных помощников отец Феона узнал, что сразу после литургии в монастыре объявились два французских начальных человека – спитардные мастера Жорж Бессон и Жак Безе[75]. Прибыли французы для каких-то тайных переговоров с сечевыми атаманами. Иноки были уверены, что касались они предстоящего штурма города.

Сам совет давно уже должен был начаться. Ради него собрались почти все казачьи полковники, чьи полки стояли табором подле обители. Ждали только Петра Сагайдачного, еще до обеда уехавшего на аудиенцию к королевичу Владиславу, пожелавшему лично поздравить кошевого атамана с вручением ему гетманских клейнодов[76] Войска Запорожского. Чествование кавалера неожиданно для всех затянулось до позднего вечера. Гонцы несколько раз ездили к полякам в Тушинский лагерь, и всё впустую.

Выслушав сообщения монахов, отец Феона не смог скрыть своего удивления.

– Откуда вы все это знаете? – спросил он растерянно.

Отец Елизар, невысокий, плотно сбитый чернец с широким и плоским, как лопата, лицом, только ухмыльнулся в склоченную бороду.

– Чубатые, брат мой во Христе, известные болтуны. Мелют языком, что помелом метут! Про таких у нас говорят: один – тайна, два – полтайны, три – нет тайны. Да и нас они совсем не замечают, потому и говорят открыто.

– Понятно! – кивнул головой отец Феона. – А скажите, братья, может, тогда знаете, где они совет держать будут?

– Как не знать? В настоятельских палатах. В малой трапезной, для удобства, расположатся. Там еще столы с лавками остались.

– А попасть туда незаметно можно?

Монахи озадаченно переглянулись.

– Нет, брат, – ответил за всех отец Елизар, являвшийся старожилом монастыря со дня его основания, – туда никак нельзя. Окромя двух дубовых дверей со сторожами у порога, никаких других лазеек нет.

– А где есть? – ухватился за ответ чернеца отец Феона.

Елизар задумчиво почесал бугристый нос и хитро прищурился.

– В престольной! Есть там один потайной ход с пристенком. Для чего, сказать не скажу. Знаю только, что зодчий Федор Конь его по распоряжению самого государя Федора Иоанновича смастерил!

– Показать сможешь?

– А чего не показать, коли найду? Давно там не был!

– Хорошо! С этим решили. Дело за малым. Как заставить Собрание поменять трапезную на престольную?

– А тут я попробую, – произнес доселе молчавший келейник Серафим. – Есть у меня на этот счет кое-какие мысли.

– Отец Агафон, поможешь? – обратился он ко второму монаху.

– Всегда пожалуйста! – пробасил тот, на удивление легко, одним движением, подняв с лавки свое грузное тело.

Глава 18

Около полуночи с небольшим отрядом телохранителей в лагерь вернулся гетман Сагайдачный. Был он изрядно возбужден и источал вокруг жесточайший аромат польской гожалки[77]. Впрочем, будучи обладателем железного здоровья и луженого организма, пить он мог, как добрый конь. Именно поэтому совсем необязательное изобретение итальянского монаха Валентинуса и большой команды алхимиков из Прованса практически не оказывало на него никакого иного действия, кроме чрезмерной болтливости и беспредметного веселья. В этом отношении они с королевичем Владиславом, по заверению знающих людей, безжалостным громилой и отчаянным жизнелюбом, но при этом человеком трезвомыслящим, походили друг на друга, как родные братья. Отчасти именно это обстоятельство повлияло на длительность и теплоту прошедшей встречи.

Спрыгнув на землю с высокого красавца, венгерского жеребца редкой караковой масти, Сагайдачный с места начал хвалиться перед встречавшими его казацкими старшинами тем, какой сердечный прием оказал ему Владислав и какими подарками одарил. Ни на миг не замолкая, гетман направился в настоятельские палаты, желая как можно быстрее начать совет с прибывшими эмиссарами гетмана Ходкевича[78], встречавшими его у красного крыльца. Французы в своих высоких ботфортах с красными каблуками[79], фиолетовых пурпуэнах и широкополых шляпах с пышными плюмажами выделялись из общей толпы, как утонченные европейские негоцианты среди пестрой толпы китайских лавочников. Впрочем, судя по сизым носам, одеты иноземцы были явно не по погоде. На дворе стоял один из последних дней сентября. Грустное время – когда с деревьев осыпалась листья, а лужи на остывшей земле за ночь покрывались толстой ледяной коркой. Видимо, поэтому позади французов стоял лакей, державший на вытянутых руках пару плотных, свободного покроя манто со смешным для русского слуха названием – кабан.

Сагайдачный шел первым. Чуть сзади пристроился войсковой кантарей Ян Чубарь, за которым, тяжело сопя, семенил служка, волоча два казенных ведра запечатанных личной печатью великого подскарбия короны Николая Даниловича. Ведра были одним из щедрых подарков наследника короны. В одном из них бултыхалась ароматная жубрувка, во втором – выдержанная старка. При свете запаленных костров у казначейских палат казаки деловито снимали с подвод малую часть из семи тысяч штук моравского сукна, выданного им за поход на Москву. Ловкий военачальник и тут расстарался, не дав полякам обмануть запорожцев.

Мало кто помнил, но «Сагайдачный» было лишь прозвищем удачливого «флибустьера» причерноморских степей, которым татарские матери пугали своих малолетних чад. Получил он его за якобы непревзойденное мастерство в стрельбе из лука, подтвердить которое никогда не стремился. Да и то сказать, у иных любознательных хронографов нет-нет да и возникал вопрос – каким образом Петро Конашевич, мелкий галицийский шляхтич из-под Самбора, выпускник Острожского православного коллегиума, пределом мечтаний которого была служба гувернером в доме киевского городской судьи Яна Аксака, за короткие пять лет смог вырасти в многоопытного предводителя суровых и безжалостных запорожских головорезов, да еще получить от них почти королевскую эпиклесу?[80]

Впрочем, в мире, где превыше всего ценили золото и военное мастерство, могло случиться всякое. А потому стоило признать, что либо налицо имелся пошлый сговор верхушки Сечи с неведомыми покровителями юного «хфилософа», вложившими немалые средства в его будущность, либо галичанин действительно оказался выдающимся рубакой, нашедшим себя среди Запорожской вольницы.

Сагайдачный тем временем бодро прошелся по Соборной площади и буквально взлетел по Красному крыльцу в настоятельские палаты. Многочисленная свита и факельщики, сопровождавшие толпу до зубов вооруженных людей, поспешили следом. Гетман, все еще пребывая в прекрасном расположении духа, стуча серебряными подковками каблуков по деревянным доскам пола, подошел к настоятельской трапезной, снял со стены горящий масляный фонарь и широко распахнул двери. В тот же миг лицо его вытянулось в замешательстве. Вся комната на несколько вершков была завалена штукатуркой, едва ли не целиком осыпавшейся с потолка. Ее куски лежали на полу, столах и лавках. Огромный кусок обвалившейся отделки болтался на деревянной дранке ровно посередине комнаты, пугая своими размерами и высокой вероятностью дальнейшего обрушения. Кругом стоял удушливый запах мела, сырого войлока и подгнившего дерева.

– Это чего? – тихо закипая, Сагайдачный обернулся и обжег своих оробевших спутников свирепым взглядом. В тот же миг висевший на дранке кусок штукатурки с треском и грохотом рухнул вниз, осыпав гетмана с ног до головы мелкой известковой пылью.

– Это чего, я вас спрашиваю? Где чертовы монахи?

Словно по мановению волшебной палочки, рядом «совершенно случайно» возник отец Серафим. Взяв факел из рук одного из охранников и осветив помещение, он совершенно бесстрастно пожал плечами:

– А я предупреждал! Это должно было случиться.

– Кого ты предупреждал, черт сутулый? – прорычал гетман, от благодушного настроения которого не осталось и следа.

Отец Серафим нахмурился и погрозил пальцем суровому военачальнику:

– Не поминай нечистого, богохульник! Не гневи Господа!

В ответ на упреки Сагайдачный только отмахнулся:

– Не зуди. Говори, кого предупреждал?

– Да всех! Обитель без нужного бережения который год стоит. Все прогнило!

Словно в подтверждение горьких слов, еще один большой кусок штукатурки оторвался от потолка и упал прямо между ног монаха и гетмана, с головой накрыв облаком густой, удушливой пыли. Отплевываясь и кашляя, они стремительно выскочили из трапезной и захлопнули за собой дверь.

– В общем, так, – Сагайдачный несколько раз хлопнул себя по груди, отряхивая малиновый жупан из сказочно дорогого итальянского сукна, – слушай внимательно, слуга Божий, мне разбираться с тобой некогда! Если хочешь остаться в живых, быстро наведи здесь порядок! Понял?

Келейник только руками всплеснул.

– Помилуй, государь мой, даже если мы всей братией навалимся, нам за целый день такое не осилить! Не серчай, дай слово скажу?

– Говори.

– Разве у нас в обители других палат нет? Чем престольная не подходит? Места там не меньше, лавки удобные, а для твоей милости царский трон имеется!

Размышлял Сагайдачный недолго.

– А ведь монашек дело говорит! – расплылся он в довольной улыбке. – Идем, панове, в престольную.

Потайная клеть в высоком пристенке между престольной и домашней молельней настоятеля представляла собой обычный «слух», устроенный таким образом, что любое слово, произнесенное в соседних помещениях, слушалось здесь многократно усиленным. При этом у хитроумного творения знаменитого зодчего была еще одна особенность. Искусно замаскированная широкая щель под потолочной балкой позволяла видеть все происходящее в престольной как на ладони.

Отец Феона устроился на высоких березовых козлах, придвинутых им поближе к смотровой щели. За спиной натужно сопел отец Елизар. Тяжело ступая, в каморку ввалился грузный отец Агафон.

– Как все прошло? – спросил у него Феона.

– Благодарение Господу! Чуть поднажал, весь и осыпался! – удовлетворенно пробасил инок, показывая свои мозолистые ладони.

На лестнице послышался шорох одежды и тихий, словно осторожный, топот сапог по ступеням.

– Тихо вы, сейчас зайдут!

Келейник Серафим, тяжело дыша от быстрого бега, возник из темноты потайного хода, взволнованно прикладывая указательный палец к губам.

Гетман Сагайдачный вошел в престольную и без лишних разговоров направился к большому креслу, стоявшему в углу рядом с входной дверью у высокого окна со слюдяными оконницами, расписанными яркими красками. По-хозяйски развалившись в нем, он с изуверским удовольствием стал наблюдать за начавшейся сварой своих старшин за право сесть «ближче до трону». Два тяжелых стула подле него без возражений заняли войсковой писарь и войсковой судья, а вот с лавками, стоявшими вдоль стен, дело обстояло много хуже. Паны куренные начальники никак не могли договориться между собой, кому где сидеть. Длилось это до тех пор, пока французы не потеряли остатки терпения.

– Господа, может, уже начнем? – устало произнес один из них на вполне сносном русском языке. – Сядьте уже как-нибудь. Мы и так потеряли много времени впустую.

После этих слов в комнате возникла гнетущая пауза, не сулившая иноземцам ничего хорошего.

– Тю! – прошипел корсуньский куренной, отличавшийся в казачьем войске особо буйным нравом. – Може, ти мені, пес босорылый, ще місце вкажеш?

Рука несдержанного полковника потянулась к сабле.

– Геть, Михась! – громко скомандовал гетман, с размаху ударив кулаком по деревянному подлокотнику кресла.

– Пан правильно говорит. Чего расшумелись, как бабы? Сели, и слушайте, что скажут. Дело-то серьезное!

После строгого окрика Сагайдачного спор сразу утих, и полковники, все еще скрипя друг на друга зубами, расселись по местам, великодушно отложив выяснение отношений.

– Спасибо, пан гетман, – галантно поклонился француз и кивком головы подозвал своего напарника, который молча развернул на маленьком резном столе, стоявшем посередине комнаты, какую-то карту.

– Изволите видеть, господа, это план города. Мне и месье Безе поручено сообщить вам, что в ставке его милости Яна Кароля Ходкевича, воеводы виленского, гетмана великого литовского, графа на Шклове, Новой Мыши и Быхове, пана на Мельце и Краснике…

– Слушай, француз, давай короче, – поморщился Сагайдачный. – Говори без затей, что хотел передать гетман?

Мастер Жорж Бессон пожал плечами и закончил без былой напыщенности:

– Принято решение – начать штурм завтра ночью, и доблестному запорожскому войску в данной эскаладе отведено важнейшее место, о чем мы и собираемся доложить вам самым подробнейшим образом!

– Я Москву брать не буду! – Сагайдачный скучающим взглядом смерил посланника главнокомандующего.

– То есть как не будете? – опешил Жорж Бессон, переглянувшись с мастером Жаком Безе.

– А так, не буду, и всё. Нечем и некем!

– Вы же обещали привести с собой двадцать пять тысяч казаков!

– Мало ли чего я обещал? Война. У меня в полках по сто – сто пятьдесят человек осталось! Пушек нет, порох заканчивается. Казачки домой просятся, а кто не просится, тот уже давно дома!

– Сколько же у вас фактически людей?

– Ну, тысяч пять-шесть наберу, но на штурм людей не поведу.

Сидевшие в комнате казачьи старшины одобрительно загудели.

– Вы же видели эти стены? Без артиллерии я паршивый Михайлов не взял! Две тысячи отличных хлопцев положил и ушел ни с чем!

– Вам не на что пенять. Король заплатил деньгами!

Гетман отмахнулся от француза, как от назойливой мухи.

– Какие это деньги? Двадцать тысяч золотых. Я под Ельцом без хлопот тридцать тысяч одной царской казны взял со всем москальским посольством в Крым да с полусотней татарского конвоя. А теперь нам предлагают за давно съеденные деньги брать неприступные стены голыми руками?

Куренные старшины поддержали его слова яростными криками: «Геть з дому! Не хочемо! Де наші гроші?» Среди возникшей суматохи и общего гомона слово неожиданно взял Жак Безе, и тут стало понятно, почему до сих пор он предпочитал молчать. Русским он владел значительно хуже, чем его напарник.

– Монсеньор, – обратился он к Сагайдачному, – вы неправильно истолковали слова метра Бессона. Никто не предлагает казакам брать Москву штурмом. Перед вашими людьми стоит другая задача. Завтра перед рассветом вы начнете отвлекающую атаку всеми имеющимися в наличии отрядами. Нападая на русские остроги в Замоскворечье, вы сможете сковать не менее четверти сил обороняющегося гарнизона и отвлечете внимание от места главного удара.

– А кроме того, – Жорж Бессон пришел на помощь приятелю, с трудом подбирающему нужные слова, – опасность атаки еще и в том, что значительную часть русских войск, находящихся в Замоскворечье, составляют казаки, чья надежность, по нашим сведениям, представляется весьма сомнительной.

– Пошуметь, значит, треба? – оживился Сагайдачный.

– Точно так! – кивнул метр Бессон без тени улыбки. – Тем временем после начала вашей атаки гетман Ходкевич нанесет главный удар по Арбатским и Тверским воротам. Часть нашей пехоты плотным огнем заставит обороняющихся покинуть стены, другая – уничтожит инженерные препятствия перед воротами. Следом малые отряды спешенных гусар совместно с саперами обеспечат установку петард.

Француз водил тонким и длинным стеком по расстеленной на столе карте, не переставая пояснять диспозицию предстоящего боя:

– Сразу после разрушения ворот пехота пойдет в атаку и захватит стены Белого города, а лисовчики пана Роговского, черные рейтары и ваши запорожцы должны будут ворваться на улицы Москвы и довершить разгром. Как видите, господа, план до гениальности прост и не потребует ни осадных орудий, ни большого количества атакующих войск.

Метр Бессон закончил говорить и выразительно посмотрел на Сагайдачного.

– Что скажете, монсеньор?

Гетман молча размышлял, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

– План хорош, – произнес он наконец, – только и русские не дураки, и разведка у них работает. Они прекрасно понимают, что главный удар будет нанесен на территории между Москвой-рекой и Неглинной.

Выхватив из ножен длинную саблю, он решительно прочертил на карте, лежавшей на столе, воображаемую линию от Тушинского лагеря до Тверских и Арбатских ворот.

– Невозможно скрыть передвижения войск там, где первый встречный – лазутчик врага. Москали разместили большую и наиболее боеспособную часть своего гарнизона именно там, куда пан Ходкевич собрался ударить! Можете не сомневаться, они нас ждут!

– Все так, но монсеньор не учитывает сопутствующие обстоятельства. Ночь, момент неожиданности и ваша ложная атака. В ставке Великого гетмана шансы на победу оцениваются очень высоко. Ждать далее бессмысленно – только быстрые и успешные действия могут обеспечить триумф похода. Затягивание только усложнит задачу.

Француз скрутил карту в трубочку и собрал со стола оставшиеся бумаги.

– Итак, месье, что мне передать гетману Ходкевичу?

Сагайдачный обвел вопросительным взглядом притихших куренных старшин.

– Что скажете, панове полковники?

Переглянувшись, «панове» загалдели, как разворошенный улей.

– Що ж, бусурман, толково говорить!

– Треба брати Москву!

– Три дні на розграбування!

– Решено, – хищно ухмыльнулся гетман, – следующей ночью атакуем посады. Все спалить дотла. Никого не щадить. Всем жителям от мала до велика отрубить руку и ногу и скормить собакам! Пусть москали веками трепещут от одного нашего имени!

Войсковая старшиˊна радостно заголосила, будто уже взяла город на щит. Сагайдачный поднялся с кресла и, хлопнув в ладоши, громко объявил:

– А теперь, панове, гуляем! Горилку и закуску панам полковникам!

В начавшейся следом почти праздничной суматохе не участвовали только французские мастера-подрывники. Они подошли к гетману и, учтиво откланявшись, сообщили, что возвращаются в Тушино. Им жаль, но они не могут остаться, так как уже и без того задержались, а им надо готовить команды саперов для завтрашнего ночного штурма.

– Нет, нет, так не пойдет! – яростно замахал руками Сагайдачный. – Не пристало гостям без подарков уходить! Выдать панам офицерам штоф[81] жубрувки и штоф старки из королевских подвалов. Пусть помнят нашу щедрость…

Отец Феона слез с березовых козел и, осторожно ступая, направился к выходу, поманив за собой остальных монахов.

– Ну что же, братья, с Божьей помощью и наш черед пришел! Пошли, что ли?

Глава 19

Метры Бессон и Безе, благополучно выветренные из памяти казацкой старшины сразу, как только за ними закрылись двери настоятельских палат, вынуждены были добираться до колымажного[82] двора, находившегося на другом конце монастыря, без охраны, в сопровождении одного слуги. Парень тащил на себе кучу самых разнообразных вещей: большую корзину со снедью и двумя штофами вонючей польской водки, уродливый кожаный баул с документами и штуку папужиго[83] фалендыша[84] под мышкой. При этом он умудрялся подсвечивать господам дорогу чадящим факелом, нещадно плюющимся горячими искрами.

Идя гуськом друг за другом, французы вплотную подошли к колымажному двору, когда свет неожиданно погас. В темноте метр Безе больно ударился ногой о камень, вросший в землю недалеко от ворот сарая, и взвыл от боли:

– Nique ta mère! Antoine? La lumière?[85]

В следующий миг огонь от факела вновь осветил ночную тьму. Французы рассерженно обернулись и обомлели. Вместо субтильного, деликатно сложенного Антуана к ним приближался крепко сбитый монах, лицо которого скрывал глубоко наброшенный на голову куколь.

– Ты кто? – спросил месье Безе по-русски и тут же осел на землю после едва заметного короткого и резкого удара ладонью в солнечное сплетение.

– Merde![86] – прохрипел он натужно и потерял сознание.

Объятый ужасом месье Бессон, забыв о шпаге на своем боку, сделал пару шагов назад, успев пролепетать:

– Va chez le diable, enfoiré![87]

Но хлесткий боковой удар основанием ладони под нижнюю челюсть срубил его, как топор молодую березку.

– Ловко ты их угомонил, Григорий Федорович! – высунулся из сарая Гришка Друковцев. – Вот бы и мне так научиться!

Феона, обернувшись, погрозил Гришке кулаком.

– Не болтай лишнего. В колымажную их.

Внутри сарая горел свет. Несколько зажженных факелов, вставленных в железные скобы на стене, весело потрескивая над деревянными корытами с водой, рисовали на стенах причудливые картины, до жути пугающие своей формой и пластичностью. В размытых границах света и тени болезненному воображению и не то могло привидеться, а меж тем эти тени принадлежали людям и предметам, никоим образом не являвшимся ни сверхъестественными, ни потусторонними.

В дальнем углу у снопа прошлогодней соломы сидел привязанный к оглобле старой телеги до икоты испуганный Антуан. По щекам юноши ручьями текли слезы. Губы нервно дрожали и шевелились. С мольбою глядя в потолок, слуга шептал какую-то молитву, точно юнга с разбитого корабля, попавший в лапы безжалостных африканских людоедов.

Господа выглядели отнюдь не лучше слуги. Оба сидели посередине сарая, привязанные к колесу собственной кареты, и с тихим ужасом наблюдали за внушавшими животный страх людьми в монашеских одеждах, окружившими их со всех сторон. Разыгравшееся воображение рисовало им самые невероятные, но оттого еще более пугающие картины самого ближайшего своего будущего. Длительное время находясь на службе в Речи Посполитой, французы невольно наслушались неимоверного количества леденящих душу историй о звериной жестокости русских мужиков, попасть в руки которых означало верную мучительную смерть. Особенно пугал их осанистый монах с военной выправкой, который, судя по повадкам, был в этой шайке главным.

Оседлав старое татарское седло, брошенное поперек бревна, лежавшего на земле, отец Феона вывалил под ноги бумаги плененных французов и внимательно их читал, перебирая в руках лист за листом.

– Ну чего там? – спросил келейник Серафим. – Надеюсь, не зря суету учинили?

– Не зря, брат Серафим! – без тени улыбки кивнул Феона на разложенные документы. – Здесь самый подробный из всех возможных планов предстоящего штурма города. Описание диспозиции, сиречь положения каждой роты и хоругви противника, их численный состав и имена начальников.

– Ишь ты! – восхитился отец Елизар. – Повезло, значит, нам!

Он поднял с земли один из листов плотной грязно-желтой бумаги с гербовыми водяными знаками, исписанный мелким каллиграфическим почерком.

– По-польски, что ли? – крякнул с сожалением.

Видя разочарование старшего товарища, келейник мягко улыбнулся, взял в руки документ и, поискав глазами то, что посчитал самым важным, прочел вслух, тут же переведя на русский язык:

– …К Арбатским воротам мальтийский кавалер Новодворский. Впереди пехота с топорами для вырубки палисада в предвратном городке; потом две пешие хоругви с мушкетами под начальством Бутлера и Бегле для действия во время вырубления палисада; а для взлома ворот двадцать сапер с петардами, за коими последует начальник сей части атаки, помянутый Новодворский, и шесть десятков охотников в кирасах. В резерве к сему отряду назначить хоругви Лермунта, Сея и весь полк лисовцев. По выбитии ворот венгерской пехоте и хоругвям Бутлера и Бегле должно лезть на стены, а полкам Лермунта, Лисовского и рейтары ворваться в город через ворота. С противоположной стороны города, к Тверским воротам, назначается Невяровский и Прилупский с пехотой, имеющей при себе топоры для вырубки у ворот палисады; за ними надлежит следовать двести человек мушкетников под начальством Бренне и Фалера; потом двадцать петард, устроенных французом Барбиером; при сих последних староста Заторский Мартин Лесновольский с множеством товарищей своей роты и полка Казановского. В резерв сему отряду назначить пехоту Апельмана; десять тысяч казаков и шесть хоругвий рейтаров, под начальством: Клебека, Розена, Адеркаса, Соколовского, Потемкина и Плеттенберга…

Отец Елизар сокрушенно покачал головой, плюнул себе под ноги и, испугавшись содеянного, поспешно перекрестился.

– Аспиды! Неймется им. Все лезут и лезут! Когда уже угомонятся?

– Ничего, Бог даст, сами и угомоним!

Отец Феона собрал бумаги и положил их обратно в кожаный баул.

– Спаси Христос, братья, большое дело для державы сделали!

Почувствовав подходящий момент, Жорж Бессон подался вперед, насколько позволяли веревки, и прошептал, заговорщицки глядя в глаза монаха:

– Месье монах, вы мне кажетесь в этой банде отъявленных каналий человеком безусловно благородным и порядочным. Мы можем договориться. У меня есть деньги, они будут ваши. Только отпустите меня!

– И меня… у меня тоже есть деньги! – заныл Жак Безе, отчаянно пытаясь «боднуть» головой своего приятеля.

– Да, да, конечно! – спохватился Жорж Бессон. – Отпустите нас! Мы никому не скажем! Parole d’honneur![88]

Отец Феона лукаво посмотрел на пленников и выразительно повел бровью.

– К сожалению, господа, это совершенно невозможно!

– Неужели вы нас убьете? – в ужасе воскликнул метр Бессон. – Разве в этом есть смысл?

Вместо ответа отец Феона слез с татарского седла, неспешно прошел в дальний угол к похолодевшему от дурных предчувствий Антуану и, присев перед ним на корточки, произнес на вполне сносном французском:

– Mon ami, j’ai besoin que vous enleviez votre pantalon[89].

– Oh mon Dieu, non![90] – пролепетал юноша и проворно пополз на четвереньках за стог сена.

– Non, ouais![91] – невольно засмеялся монах, хватая прыткого юношу за ногу.

Спустя короткое время, оставив Антуана в одном исподнем, зато успокоенным относительно каких-либо посягательств на его целомудренность, отец Феона вернулся обратно, держа в руках сверток одежды.

– Тезка, – позвал он Друковцева, – надень!

– Чего вдруг? – возмутился Гришка. – Не буду я батанушкой[92] наряжаться. Меня в этом даже лошади засмеют!

– Хочешь живым отсюда выбраться – надевай! – пресек возражения десятника Феона.

– Вот ведь! – фыркнул Друковцев, но протянутую ему одежду взял и ушел, недовольно ворча.

– Братья, позаботьтесь о недоросле, – Феона кивнул в сторону Антуана, – деваться ему теперь некуда.

– Будь спокоен, отец Феона, не бросим мальца. Захочет – будет у нас еще один послушник, брат Антоний!

Отец Агафон сунул в руки удивленного Антуана большой расстегай с визигой и по-отечески погладил его по курчавой голове своей заскорузлой ручищей.

– А мы? А с нами что? – забеспокоились метры Бессон и Безе.

Загадочно улыбаясь, Феона вынул засапожный нож и освободил им французов от пут. Придвинув корзину со снедью, он извлек из нее водку и пару оловянных чарок, после чего широким жестом доверху наполнил их крепким зельем.

– Господа, сегодня вы – мои гости! Я собираюсь вас хорошо угостить, и, как радушный хозяин, я не приму возражений и отказов. Пейте!

Французы подняли чарки и удивленно переглянулись.

– Это, видимо, последний ужин приговоренных? – тусклым голосом спросил Бессон у монаха. – А впрочем, какое это теперь имеет значение? – добавил он обреченно и одним глотком осушил предложенную ему чарку. Безе поспешно последовал его примеру.

Скоро выяснилось, что пить «горькую» французы совсем не умели, но под назойливым присмотром отца Феоны прежде, чем забыться в спасительном сне, смогли до дна опустошить целый штоф крепкой старки, от которой и хорошо подготовленный человек легко мог прийти в состояние мертвецкого бесчувствия.

Вернулся мрачный Гришка Друковцев, вызвавший своим видом ехидные замечания монахов и робкую улыбку Антуана.

– Говорил же, мала дерюжка! – ворчал десятник, с отвращением глядя на чужое платье, трещавшее на нем по швам. – И чего ради?

– Колымагу поведешь.

Феона бросил на Друковцева оценивающий взгляд, в котором угадывалась едва заметная ирония.

– А телега моя?

– Никуда твоя телега не денется. Братья присмотрят.

Гришка растерянно огляделся, ища поддержки среди остальных иноков, и тут заметил плененных французов, мирно сопящих на охапке сена, трогательно по-братски упершихся лбами друг в друга.

– Ишь ты! – сказал, с завистью поведя носом. – Два бревна! А какой в них смысл?

– Эти бревна целой армии стоят! Повезем к нашим.

Феона сгреб в охапку метра Безе и, словно тюк с ветошью, засунул его в открытую дверцу кареты.

– Помогай давай!

– Зачем доброе зелье переводить? – махнул рукой расстроенный Гришка. – Короб рыбный у сарая стоит, хотя разит из него как из нужника, терпеть можно! Положили бы связанных да и вывезли обоих!

– Нельзя. Не выпустят телегу из монастыря ночью без особого распоряжения, а иноземная колымага подозрений не вызовет. Так что, тезка, не брюзжи, побудешь немного басурманином!

– А если спросят? Я же по-фряжски не обучен!

– Это ничего, сделай страшное лицо и скажи «мерд», остальное предоставь мне.

– Мерд… мерд… мерд… – натужно сопя и вращая глазами, повторил Друковцев, – а что это, Григорий Федорович?

– Неважно. Просто скажи, и все!

Обложив на лавках мягкими подушками бесчувственные тела Бессона и Безе и тепло, как с близкими друзьями, простившись с иноками Даниловского монастыря, отец Феона и Гришка Друковцев пустились в обратный путь. Гришка погонял лошадей уверенно, будто всю жизнь управлял заморским «каптаном с оглоблями». Феона сидел внутри и присматривал за французами, норовившими все время соскользнуть со скамьи на пол кареты.

Из обители их выпустили, не задавая лишних вопросов. Без приключений миновали Шаболовскую слободу. Теперь прямой, как борозда, Боровский большак[93] вел уже непосредственно в Скородом[94], чьи основательно разрушенные поляками и местами сильно обугленные стены тем не менее вселяли надежду на успешное окончание затеянного отцом Феоной смертельно опасного предприятия.

У сожженного острожка перед Калужскими воротами встал табором небольшой отряд запорожцев, перегородивших въезд в город двойным рядом рогаток. Кордон из шести казаков грелся у костра, расположившись непосредственно у дороги. Подчиняясь требовательному жесту поднявшегося от костра сечевика, Гришка остановил карету и на всякий случай нащупал рукой пару пистолетов, лежавших рядом с ним под овечьей кошмой.

– Немає проїзду, – произнес казак, взяв ближайшего к себе коня под уздцы. – Повертай назад.

– Мерд! – взревел в ответ Гришка и, кажется, сам испугался своего грозного рыка.

– Чого?

Запорожец даже присел от неожиданности, порывисто схватившись рукой за крыж своей сабли.

В воздухе запахло хорошей дракой. Отец Феона поспешно вышел из кареты и осмотрелся. Мозг работал четко и быстро, как прекрасно отлаженный часовой механизм. Он размышлял, оценивая возможные события. Хорошо, если вдруг понадобится с боем пробиваться в город, то шестеро против двоих – было бы совсем неплохим раскладом. За Калужскими воротами легко затеряться в закоулках Житного двора или в Малых Лужниках у Ивана Воина. На худой конец, можно было просто гнать коней по Якиманке, ища защиту в стрелецких слободах. Плохо – если успеет сесть на коня остальной отряд запорожцев, находившийся от городских ворот всего в семидесяти шагах. На путаных московских улицах возможности уйти неповоротливой колымаге от всадников на быстрых лошадях не существовало. А Феона не был столь самонадеян, чтобы полагать, будто без серьезной помощи со стороны мог справиться с полусотней разъяренных казаков. Значит, нужно было искать иной выход.

– Пан казак, видимо, не понимает, кто перед ним? Прошу не задерживать и открыть рогатки во избежание неприятностей!

В голосе монаха звучали стальные ноты, да и весь его вид указывал на человека, уверенного в своей неприкосновенности и праве приказывать.

– А ти хто, такий страшний?

Задиристый запорожец, утративший изрядную долю былой наглости, нерешительно оглянулся на своих товарищей, среди которых отец Феона неожиданно для себя узнал молодого шляхтича Мариана Загурского, несколько дней назад позорно бежавшего от поединка с Леонтием Плещеевым.

«Значит, здесь стоит полк Ждана Конши. Славно, что Леонтий об том не знает», – подумал монах, а вслух произнес:

– Я состою толмачом при двух французских дворянах, находившихся сегодня в гостях у пана гетмана Сагайдачного. Везу я их в Панскую слободу в Бабьем городке, где господа из-за сильной усталости переночуют. Утром в Тушино их ждет его королевское высочество принц Владислав! Задерживая нас, ты навлекаешь на себя гнев не только своего гетмана, но и королевича! Подумай об этом, казак!

Пребывая в неразрешимых сомнениях, запорожец тем не менее нашел в себе силы возразить седовласому монаху:

– Чого ж вони так втомилися, що носі не показують?

Не успел казак закончить фразу, как окошко кареты с треском отворилось и в его проеме появилась невменяемая физиономия метра Безе. Источая вокруг себя жесточайшие ароматы, не оставлявшие сомнений относительно того, что являлось истиной причиной его усталости, француз пустым взором взглянул на луну, завыл по-волчьи и, свесившись по пояс, едва не вывалился из кареты.

– Mon Dieu! Pourquoi il fait si froid ici? J’ai perdu mon chapeau![95] – воскликнул он плаксиво и тут же скрылся в глубине повозки.

– Чого він пердить? Може з’їв чого? – предположил удивленный запорожец.

Феона ухмыльнулся.

– Да нет. Говорит, шляпу потерял. Холодно ему!

– Ось же, бісів син! Басурманін! Вези його, пердуна, додому швидше!

Казак махнул рукой и, посмеиваясь себе под нос, пошел раздвигать стоявшие на дороге рогатки.

– Стоять! – раздался за спиной грозный приказ. – Я узнал тебя! Ты тот самый монах, что был на Яузских воротах с московскими воеводами!

Феона оглянулся. Молодой шляхтич Мариан Загурский, хищно сверкая глазами, наставил на него взведенный пистолет.

Глава 20

Английский посланник Джон Мейрик возвращался из Кремля в паршивом настроении. Мало того что ему с огромным трудом удалось добиться приема у царя Михаила, так и сама аудиенция прошла совсем не по намеченному им плану и вылилась в результате в настоящее унижение его как посла великой европейской державы!

Мейрик опасался именно такого поворота событий, учитывая, какое трудновыполнимое задание он получил от лорда-канцлера. Он с большим тщанием выбирал время своего визита и оттачивал перед зеркалом каждую фразу из своего воображаемого диалога с русским царем. Но все оказалось до пошлости обыденно и до заурядности бесповоротно. Дипломату даже показалось, что государь заранее знал обо всех предложениях, которые он собирался озвучить, что само по себе наводило на определенные, отнюдь не радужные мысли.

Ни один мускул не дрогнул на лице Михаила, когда он выслушивал претензии Мейрика о притеснениях, чинимых русскими чиновниками английским торговым людям. Не изменился он в лице и после того, как посол вдруг напомнил об окончании займа в сто тысяч золотом, выделенного его величеством королем Яковом, и о требовании вернуть его в полном объеме скорейшим образом, так как казна самой Англии с некоторых пор испытывает большие сложности. Некоторое оживление на лице царя проявилось лишь при оглашении Мейриком условий, при которых долг Москвы не будет востребован английской стороной.

Условия эти, как казалось дипломату, были вполне обоснованны и, главное, предложены в самое подходящее время. Лондон не стал бы требовать выплаты долга, учитывая тяжелое положение, в которое попало правительство государя из-за войны и разрухи, если, в свою очередь, государь пойдет на встречу пожеланиям Московской торговой компании и восстановит все права и привилегии, дарованные ей великим дедом Михаила, царем Иоанном Васильевичем. Кроме того, англичане хотели бы получить возможность беспошлинной торговли по реке Волге и Хвалынскому морю, а также открытия мангазейского морского хода и сибирского пути в Индию и Китай.

Мейрик рассчитывал, что войска Речи Посполитой под стенами Белого города сделают царя Михаила и его ближних бояр более покладистыми и не задающими неудобных вопросов, на которые у дипломата не было честных ответов. Кроме того, как всякий коммерсант, он готов был к яростному торгу. Но в результате все оказалось до обидного буднично и безуспешно для его миссии.

Выслушав предложение посланника, царь заявил, что знать не знает и знать не хочет, куда англичане дели восемьдесят тысяч золота. До Москвы дошло лишь двадцать, о чем есть соответствующая запись в государевом приходе. Не откладывая дело в долгий ящик, Михаил дал распоряжение находившемуся рядом главе Приказа Большого дворца боярину Борису Салтыкову выдать Московской торговой компании положенные ей по ссудному договору деньги. В отношении других вопросов царь обещал подумать в подходящее для того время. На этом аудиенция и закончилась.

За дверью царской приемной Мейрика уже ждал дьяк Большого дворца, давно известный своей въедливостью и радением в делах, Иван Болотников, который выдал дипломату причитающийся Московской торговой компании денежный долг в размере двадцати тысяч золотых. Взяв расписку, он не без ехидного удовольствия передал слова государя, что если казна английская претерпевает столь великие трудности, о которых поведал господин посол, то Москва впредь воздержится от заимствования денежных ссуд у «любительного королевуса Якуба» и его наследников. По сути своей, это был самый настоящий приговор. Мейрик с треском провалил задание Фрэнсиса Бэкона, которое, впрочем, изначально выглядело весьма сомнительным. Но теперь вставал вопрос, что делать дальше? Что предпринять, чтобы попытаться остановить уже свершившуюся катастрофу?

Неуклюжая посольская карета, громыхая резными колесами по густо простеленной свежей соломой деревянной мостовой Варварки, неспешно закатилась во внутренний двор Английской торговой миссии. Ворота с сухим треском затворились на тяжелый дубовый засов, разом отсекая все русское, инородное и чуждое от «доброго и славного» английского уклада, наличие которого так важно для душевного равновесия верноподданного джентльмена британской короны, в каком бы уголке земли он ни находился в данный конкретный момент своей жизни. Оттого и возили они его за собой по миру, упрямо, жестко, а если имелись возможности, то с невероятным коварством и жестокостью воссоздавая маленькую Англию на любом клочке земли, на который ступала нога британского купца, проповедника, моряка или солдата.

Мейрик вышел из кареты и, не глядя по сторонам, быстрым шагом поднялся по ступеням заднего крыльца, пристроенного к дому со стороны двора. Пройдя по деревянной галерее, тянувшейся вдоль стены дома, он оказался в просторных сенях, отделявших трифорий[96] от главного помещения посольских каменных хором, казенной палаты – огромной комнаты, удивительным образом сочетавшей в себе как английский, так и русский стиль убранства. Массивные сводчатые потолки, небольшие окна, сшитые «мусковитой», или «московским стеклом»[97], широкие лавки-рундуки вдоль стен с убранным в них ценным товаром и огромная изразцовая печь говорили о том, что это Россия. Наборный пол из итальянской майолики, резной стол из красного ореха, стулья с высокими спинками, богатый флорентийский кабинет с двумя десятками ящиков и полок, обилие ковров и больших зеркал на стенах и, наконец, огромный английский камин, искусно встроенный в русскую печь, предполагали скорее утонченную Европу, нежели варварскую Московию.

В казенной палате жарко горел камин. Московские власти строго запрещали жителям города до Покрова топить очаги в домах, но никого эти запреты особенно не пугали и не останавливали. Печные трубы дымили по всей Москве. Когда хотели, топили печи и в Английском посольском дворе, который и без того объезжие головы обходили стороной, из опасения вызвать неудовольствие и гнев молодого царя, не желавшего осложнять отношения со своим единственным, хотя и не очень надежным союзником в Европе.

В казенной палате за большим столом в полном одиночестве, с царственной надменностью на спесивом лице восседал заносчивый натурфилософ, алхимик и астролог Артур Ди или тот, кто называл себя этим именем. На столе стояла огромная ваза из знаменитого синего дельфтского фаянса, доверху наполненная благоухающими восточными фруктами, привезенными вчера то ли из Астрахани, то ли из Дербента. Рядом с вазой стоял изысканный декантер[98] из дорогого баварского хрусталя, на две трети заполненный вином нежного рубинового цвета, и пара широких голландских бокалов, в свое время подаренных Мейрику сэром Томасом Смайтом, украшенных росписями в виде гербов, лент и каких-то латинских надписей. Мейрик очень дорожил подарком своего старого друга и никогда не доставал их из комода, стоявшего в углу казенной палаты.

Увидев входящего в зал Мейрика, Ди поднял со стола бокал с вином и, расслабленно откинувшись на спинку стула, с любопытством посмотрел на посла.

– Как прошла аудиенция у царя Михаила?

Вместо ответа Мейрик молча подошел к столу, налил себе из хрустального графина полный бокал рубинового напитка и сделал хороший глоток.

– Бордоский клерет? – раздраженно произнес он, сверля Ди колючим взглядом. – Послушайте, любезный, не слишком ли активно вы опустошаете мои винные запасы?

– Понятно! Вы потерпели фиаско! – усмехнулся Ди. – Кстати, можете называть меня – ваша честь. Как-никак, вы имеете дело с баронетом английской короны!

Мейрик одним глотком допил вино, сел на стул рядом с Ди и устало махнул рукой:

– Ах, оставьте! Не будете же вы снова утверждать, что являетесь тем самым Ди? Это смешно!

– Воля ваша, – не переставая улыбаться, пожал плечами алхимик, – я лишь констатирую факт того, что ваша миссия провалилась, а что это значит? А это значит, что пришло мое время!

– И что же, сэр, вы намерены предпринять?

– Я собираюсь преподнести его королевскому величеству эту варварскую империю в дар, на золотом подносе.

– Не слишком ли честолюбивые планы для обыкновенного тайного агента?

Презрительный тон Мейрика задел Артура Ди. Он нахмурился и нервно забарабанил пальцами по столу.

– Вы меня совсем не знаете! Для Посвященного, способного открыть врата четырех Сторожевых башен, нет ничего невозможного!

– О каких башнях идет разговор? Я ничего в этом не понимаю!

Всю жизнь носивший маску добропорядочного христианина, по возможности соблюдавшего все посты и никогда не пропускавшего воскресных месс, Мейрик демонстративно проявлял ко всякого рода медиумам, магам и чародеям настороженность, близкую к физической неприязни человека, помимо воли оказавшегося рядом с опасной змеей или крупной агрессивной крысой.

Артур Ди, оценив дурное настроение Мейрика, предпочел для начала не усугублять ненужный ему конфликт, а, приняв менторское выражение лица, стал толковать основы Енохианской магии[99], как профессор, излагавший азы дисциплины любознательному, но весьма нерадивому студенту.

– Видите ли, сэр, вселенная времени, в котором существует человеческое сознание, подобна небольшому пузырю в обширном море вечности. Зыбкую сплоченность такого «пузыря» поддерживают Сторожевые башни. Они подобны четырем столбам, которые берегут небо от хаотичного падения на землю. Ангелы, управляющие Башнями, – это хранители времени, регулирующие законы причин и следствий. Полное открытие врат Сторожевых башен навсегда бы смешало вечное с временным. Но Ангелы не могут открыть врата с внешней стороны, потому что для открытия требуется некто, находящийся внутри «пузыря».

– И этот некто вы?

На плоском, широкоскулом лице старого дипломата, испещренном множеством мелких морщин, свидетельствующих о скорой близости почтенной старости, отразилось нескрываемое недоверие, перемешенное с раздражением человека, беззастенчиво водимого за нос бессовестным собеседником. Но вслух он произнес коротко:

– Слишком туманно.

– Я понимаю, – ухмыльнулся Ди, тряхнув рано поседевшими прядями длинных волос. – Вам нужны доказательства?

Неуловимым глазу движением ловкого трюкача он извлек откуда-то золотой дукат и, поставив на ребро, резко закрутил волчком, послав его в сторону Мейрика.

– Взгляните, сэр!

Мейрик подхватил монету, повертел в руках, попробовал на зуб и вернул хозяину.

– Дукат как дукат! – пожал он плечами.

Ди согласно кивнул головой и, придвинув к себе бокал, бросил в него золотую монету. В тот же миг вино в бокале забурлило, вспенилось и повалил плотный белый туман. Комната наполнилась едким запахом серы и тухлой рыбы. Впрочем, длилось это недолго. Дождавшись окончания столь удивительной химической реакции, чародей нарочитым жестом поднял бокал и, не меняя выражения на скучающем лице, осушил бокал до дна, после чего уставился на дипломата холодными глазами альпийской саламандры.

Другой, менее искушенный человек, скорее всего, потерял бы дар речи, но Мейрик был не из тех людей, которых легко можно удивить или напугать. Он достаточно повидал, чтобы не доверять всему сказанному или увиденному с первого слова или взгляда.

– Как по мне, так все это фокусы! Дешевый балаган, рассчитанный на ярмарочную публику, жаждущую быть красиво и ярко обманутой.

Мейрик взял бокал алхимика в руки и понюхал остатки содержимого.

– Это действо вполне могло произвести впечатление на Михаила Салтыкова, который уже неделю рассказывает, как видел падшего ангела, и хвалится куском полированного антрацита, якобы подаренного ему волшебным духом! Со мной такие трюки не пройдут!

Ди скривил губы и, глядя исподлобья на собеседника, ответил, вероятно, несколько резче, чем сам того желал:

– Вы правы, сэр, дремучие люди наивны, как дети, они верят всему, что видят, но и ваше недоверие сродни их невежеству, ибо оно указывает на страх новизны! Признайтесь, вы боитесь чудес потому, что ваш рациональный ум не в состоянии осознать того, что находится за границами его понимания!

– Не пытайтесь, сэр, задеть меня своими логическими парадоксами, – вежливо улыбнулся Мейрик. – Чудо иррационально по своей сути. Оно не требует неопровержимых доказательств, чтобы стать фактом. Для него достаточно простого свидетельства. Лично меня это не устраивает. Цицерон писал: то, что не может произойти, никогда не происходит, а то, что может, – не чудо. Следовательно, чудес вовсе не бывает!

– Мне жаль, что вы восприняли мои слова как попытку оскорбить вас. Я всего лишь хотел сказать, что Чудо – не средство нарушения законов бренного мира, а инструмент восстановления законов Царства Божия!

Ди явно желал продолжить пустые упражнения в суемудрии, но Мейрик не видел смысла в суетливом блуждании мыслей. Ему надоела отвлеченная философия и метафизика собеседника. Он слишком устал сегодня. Пора было положить этому конец и вернуть спорщика к реальным проблемам.

– Я думаю, Бог не творит чудес, чтобы убедить кого-то в своем существовании. Мы спорим не о сути проблемы, а только о средствах и методах достижения поставленных целей. Я же до сих пор остаюсь в неведении как самих целей, так и поставленных перед вами задач, а ведь мы, кажется, делаем общее дело? Или я ошибаюсь? Ваш лаборант и духовидец, следуя велениям своей низкой натуры, дни напролет пропадает в самых злачных харчевнях Немецкой слободы, хвалится каким-то волшебным белым шаром, якобы из склепа Святого Дунстана, который он носит в кожаном кошельке, спрятанном глубоко под камзолом, а напившись до синих чертей, утверждает, что вы можете предсказывать будущее и посвящены в тайну Философского Камня.

– Магистр Келли – мой помощник и друг, а вовсе не лаборант, как вы изволили выразиться, – оскорбился за товарища Ди. – Он делает свое дело, отчитываться за которое перед вами не обязан. Это вы не добились от царя принятия выгодных для Англии условий дипломатическим путем, теперь мы вынуждены действовать иными средствами. Так что, сэр, вам придется целиком положиться на нас, хотите вы того или нет!

Мейрик встал из-за стола, подошел к камину и задумчиво разворошил кочергой горящие поленья. С трубным гулом языки пламени метнулись к хайлу дымосборника, рассыпав трескучие искры по мраморному приступку очага. Дипломат вернулся обратно к столу и, скрестив на груди руки, прямо посмотрел в глаза алхимика.

– Вам легко говорить, а отвечать за ваши авантюры в случае неудачи все равно придется мне!

Уста чародея растянула холодная улыбка, и послышался короткий хриплый смешок.

– Не смешите, сэр Джон! Лучше взвесьте все риски. Вы же негоциант, вам будет легко это сделать. В случае провала вы лишитесь своей должности, а мы, скорее всего, лишимся голов! Но такое, смею уверить, не произойдет никогда. Перестаньте переживать и займите свободное кресло на сцене театра иллюзий[100]. Скоро мой выход!

– И как скоро произойдет сие знаменательное событие?

– Полагаю, надо дождаться штурма города. Кстати, не хотите пари? Вы на кого ставите?

– Я полагаю, у гетмана Ходкевича нет шансов!

Ди разочаровано щелкнул пальцами.

– Очень жаль! Значит, с пари не сложилось, ибо я того же мнения!

Со стороны лестницы, ведущей из подклета, донеслись частые, поспешные шаги, словно ребенок бежал, колотя деревянными каблуками по каменным ступеням. В следующую секунду в казенной палате появился черный как деготь пигмей с физиономией отпетого головореза, одетый в синий джеркин[101] на голое тело и такого же цвета широкие панталоны.

– Ты где был, плут? Я звал тебя два часа назад! – Ди строгим взглядом окинул своего слугу.

– Масса гневается на Нокса? – оскалился негр во всю ширину своей бандитской рожи.

– Уже нет, мерзавец! Подойди ближе.

Ди вынул из кожаного кошелька несколько мелких монет и небрежно бросил их на стол.

– Передай деньги Марте. Пусть сходит на рынок и купит барсучьего сала и черного петуха. Да смотри, еще раз услышу, что ты лезешь к ней под юбку, прикажу конюху высечь тебя батогами.

Пигмей обнажил в скабрезной ухмылке два ряда крупных, цвета слоновой кости зубов.

– Шлюха сама не против, масса! Только ломается…

Ди поморщился и резко выкинул перед собой ладонь с растопыренными пальцами.

– Не хочу это слышать. Пошел вон, скотина!

Пигмей Нокс низко склонил голову, скрыв злобную гримасу, сгреб со стола деньги и быстро удалился, все так же мелко и быстро стуча каблуками по крутым ступеням лестницы. Ди кивнул головой вслед удалившемуся слуге.

– Я выкупил его в Ньюгейте[102] за пару юнайтов[103] раньше, чем молодчика успели колесовать.

Мейрик брезгливо поморщился.

– Зачем он вам?

В ответ алхимик лишь загадочно улыбнулся и вылил из хрустального декантера остатки вина в свой пустой бокал.

– У вас отличный клерет!

Мейрик, прищурившись, пристально взглянул в глаза собеседника.

– Хотите историю?

– Сделайте милость! – Расслабленно улыбаясь, Ди маленькими глотками смаковал посольское вино.

Мейрик задумчиво пригладил ладонью седую бороду, устало откинулся на жесткую спинку стула и начал неспешный рассказ:

– Четверть века назад по торговым делам судьба забросила меня в Богемию, в славный город Прагу, бывшую тогда резиденцией, пожалуй, самого экстравагантного монарха Европы, императора Германии Рудольфа II. Думаю, вам, магистру алхимии, не надо объяснять, кем был этот властитель, которого придворные угодники, льстецы и подхалимы называли не иначе, как «Соломон Богемии» и «Германский Гермес Трисмегист»?

– Я знаю, кто это, сэр. Продолжайте!

– Так вот, среди сонма всякого рода шарлатанов, подвизавшихся при дворе императора, заявлявших, что им известен секрет Философского Камня, предсказывавших и прорицавших, читавших астральные символы, клявшихся в своей способности излечивать неизлечимые болезни с помощью питьевого золота или жемчужной тинктуры, в то время, о котором я веду речь, выделялся один ловкий малый. Назовем его Eques Auratus[104]. Не то чтобы он был умнее или талантливей остальных товарищей по мошенническому ремеслу, но то, что он был хитрее большинства из них, абсолютно точно!

Ради собственной безопасности, вынужденно избегая простых трюков, ему удалось создать свой собственный рецепт обмана, который сочетал в себе простоту, надежность и оригинальность. Золотой рыцарь предложил императору самому совершить «проекцию». Сам он при этом обязался не притрагиваться к тиглям, углям и ингредиентам и даже не ассистировать государю в поддержании пламени в атаноре[105].

Для воплощения своего обмана плут сконструировал деревянный ящик, достаточно крепкий, чтобы выдержать алхимический аппарат. В потайном отделении он спрятал помощника, который был настолько мал, что легко помещался в ограниченном пространстве.

Когда настал день трансмутации[106], тяжелый ящик внесли в императорскую лабораторию. Доверенные алхимики Рудольфа извлекли из него все необходимое для эксперимента. Император, для которого эта работа была привычным делом, приступил к церемонии. По его указанию пламя в атаноре было разожжено до белого каления, а затем, как было условлено, все покинули лабораторию, дабы духи, которых якобы призвал Золотой рыцарь, могли свободно проявить свою волю. После того как император лично запечатал двери, карлик выбрался из своего укрытия, разбил тигель, швырнул в него пригоршню золотых слитков, еще сильней раздул мехами пламя, а затем возвратился в ящик.

В назначенный час печать сняли и обнаружили, что в лаборатории ничего не изменилось. Более того, пламя в атаноре продолжало гореть с необычайной силой, но вскоре после того, как дверь была открыта, угасло само по себе. Один из слуг императора разбил тигель тяжелым молотом, и все присутствующие с восхищением увидели на дне сияние самого настоящего золота!

Три года Золотой рыцарь морочил императору голову обещаниями засыпать его хранилища «философским золотом», пока Рудольфу не надоело ждать и он не отправил прохвоста на плаху!

Мейрик закончил рассказ и краем глаза взглянул на Ди в ожидании реакции. Ди при этом не проявил никаких эмоций. Оставаясь внешне невозмутимым, он поставил на стол недопитый бокал, изящным движением оправил кружевные края модного шведского воротника и смерил дипломата равнодушным взглядом.

– А вы, оказывается, неплохо разбираетесь в алхимии! Я впечатлен! Только зачем напоминать мне историю, которую я знаю не хуже вас?

– Потому что у вас нет трех лет, чтобы дурачить царя. Вы в России. Знаете, почему здесь нет алхимиков? Потому что алхимия приравнивается к магии, а любое занятие магией есть отступление от веры в Бога и запрещается духовными и светскими властями как религиозное преступление. Рассказать, что ждет отступников? Смертная казнь на костре или утопление. Это страна ортодоксов, где мать царя – игуменья, а отец – верховный иерарх церкви! Здесь вас окружают тысячи враждебных глаз. Одно неверное движение или неосторожное слово – и ваша жизнь будет стоить дешевле медного фартинга…

Не дослушав, Ди спесиво выпятил нижнюю губу и остановил монолог повелительным жестом.

– Благодарю за предостережение, сэр, но мне этого не нужно! Я не собираюсь находиться в Московии дольше, чем того требует моя миссия. Смею уверить, все будет скоро, быстро и разрушительно!

Непробиваемая самоуверенность и упрямство собеседника весьма огорчили посла.

– Что же, посмотрим, что у вас получится в итоге! – произнес он печально.

Ди не ответил. Он молча сидел за столом и зачарованно вглядывался в трепещущую игру света в бокале недопитого вина, точно видел в нем нечто такое, что простым смертным постичь не суждено никогда.

Глава 21

Гришка Друковцев, глядя на идущего к карете шляхтича, свесился с облучка и прошептал, едва шевеля губами:

– Григорий Федорович, может, дадим по башке и айда до дому? Кони добрые, вынесут!

– А если нет?

Отец Феона бросил на десятника строгий взгляд.

– Жди. Ты за этих французов головой отвечаешь. Ежели что, обо мне не думай, гони к нашим. И помни – они нужны живыми…

Ответить Друковцев не успел, а только молча кивнул головой. Дуло пистолета уперлось в затылок монаха. Феона почувствовал колючий холод металла и кисловатый запах сгоревшего пороха.

– Пойдем, чернец? Полковник сам допрашивает лазутчиков, прежде чем оправить их в преисподнюю!

– Изволь, сын мой, – ответил он, оборачиваясь и бесстрастно глядя в черное жерло ствола, – только напрасно ты зовешь меня лазутчиком. Как бы не пожалеть об ошибке? Разве не знаешь, нога споткнется, а голове достается!

– Иди, юродивец!

Мариан Загурский больно толкнул монаха в спину стволом пистолета.

– Больно разговорчивый! Я никогда не ошибаюсь. Вспомни это перед своей смертью, москаль!

Запорожский табор оказался небольшим. Феона насчитал не более двух десятков палаток и шалашей, у которых сидело полторы дюжины казаков, остальные в столь поздний час либо спали, либо находились в разъездах. И все равно, даже по весьма приблизительным подсчетам, полк насчитывал не более сотни человек, из которых две трети составляли пешие сердюки. Но скорее всего, их было еще меньше.

Завернув за угол старого острожка, у тыльной стены которого находился большой шатер Ждана Конши, видимо добытый им в бою у какого-то османского бея, отец Феона, украдкой оглядевшись, резко остановился, развернулся на месте и, наложив ладонь на ствол пистолета, словно рычаг, резко потянул оружие вниз. В следующий миг пистолет уже находился в его руке.

Приставив ствол к горлу шляхтича, монах произнес ледяным голосом:

– Я же предупреждал, споткнется нога, голове достанется!

Не ждавший нападения и не понявший, каким образом вдруг оказался лишенным личного оружия, шляхтич Загурский тем не менее сохранил малую толику здравомыслия и трезвости мышления.

– Не дури, монах. Тебе не выбраться из табора, – прохрипел он, кося испуганным глазом на упершийся в кадык ствол взведенного оружия. – Тебя все рано убьют! Лучше сдайся. Отдай его мне.

Изобразив на лице полную безучастность и безразличие, Феона одним ловким, едва уловимым движением развернул пистолет в своей руке, вложив рукоятку в мокрую от пота ладонь шляхтича.

– С чего решил, что я собираюсь бежать, дурень? Веди к атаману.

Бесстрашно и весьма неосмотрительно повернувшись спиной к побелевшему от гнева противнику, монах размеренным шагом направился к шатру полковника Конши.

– Ах ты, собачья кровь! Да я тебя…

В исступлении от полученного унижения, Загурский, не раздумывая и не целясь, мгновенно нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало. Крышка пороховой полки оказалась погнута настолько, что не позволила сработать курку. Шляхтич в немом изумлении разглядывал испорченный механизм кремневого замка, холодея от одной мысли о невероятной силе человека, на его глазах сделавшего это легко и совершенно незаметно.

– Вот, паршивец, ты всегда в спину стреляешь? Как у Яузских ворот?

Повернув голову, Феона бросил презрительный взгляд на молодого шляхтича.

– Пан, кажется, хотел правды? Вот тебе правда! Я действительно был там и видел, как ты сперва вызвал на поединок Леонтия Плещеева, а потом трусливо бежал от него. Расскажешь об этом своему голове? Или, может, расскажешь, как нанял стрелка, чтобы убить Леонтия из засады, да бросил того умирать, когда все пошло не так, как было задумано? Полагаю, узнать об этом пожелает не только полковник Конша, но и все твои боевые товарищи!

Слова монаха произвели убийственное впечатление на Мариана Загурского.

– Что встал столбом? Пошли уже! – произнес Феона, с неприязнью глядя на молодого человека.

Но шляхтич в ответ не сдвинулся с места, размышляя над неожиданным поворотом событий, в котором ему, кажется, этим мерзким иноком была уготована самая незавидная роль подлеца, предателя и труса.

– Стой, монах, я ошибся. Я никогда тебя не встречал. Говорить нам с тобой не о чем. Садись в свою карету и катись, куда хочешь. Не задерживаю!

Феона холодно улыбнулся.

– А у меня, напротив, есть непреодолимое желание встретиться с полковником. Как же нам быть?

Мариан Загурский побелел как полотно, закачался на месте, будто неудачливый поединщик, пронзенный стальным клинком в самое сердце, и неожиданно, возможно даже для самого себя, рухнул перед монахом на колени.

– Не губи, господин! Что хочешь для тебя сделаю, только не говори никому о том, что видел!

– Встань, шляхтич, не позорь свой род, – нахмурился отец Феона.

Но Мариан Загурский не внял строгому внушению монаха, напротив, молитвенно протянув к нему дрожащие руки, как к последнему своему прибежищу. Куда девалась вся его былая заносчивость и надменный шляхетский гонор? Стал он вдруг маленьким, сутулым и жалким.

– У меня мама-старушка, – ныл он, хлюпая мокрым носом, – как ей жить после этого?

– Чего тут происходит? – раздался со стороны атаманского шатра гневный окрик.

Полковник Конша, привлеченный шумом снаружи, вышел из своей походной «скинии» и стал свидетелем странного, если не сказать возмутительного, по его мнению, зрелища. Его полковой хорунжий стоял на коленях перед незнакомым попом, размазывая по лицу сопли покаяния!

– Ты что за гусь? – обратился он к Феоне.

Видя смятение Загурского, не сулившее обоим ничего хорошего, Феона с силой наложил на голову хорунжего свою могучую длань, будто бы благословлял его, и процедил сквозь зубы, едва шевеля губами:

– Я хочу поговорить с атаманом. Ты мне без надобности. Будешь хорошо себя вести, и твоя мама никогда не узнает, какого сукина сына вырастила!

– Не обманешь?

Вместо ответа монах сунул Загурскому руку для поцелуя и, обернувшись, степенно поклонился полковнику Конше.

– Я скромный инок, отец Феона. С Божьей помощью служу толмачом при французских начальных людях, спитардных мастерах Юрии Бессоне и Якове Безе.

– Сегодня уже слышал о таких от моего есаула, – хмуро кивнул Конша, – мне до них какое дело?

– Скорее, у нас к тебе дело! – улыбнулся отец Феона.

Полковник удивленно приподнял левую бровь, испытующе взглянул в глаза монаха и, неопределенно хмыкнув, распахнул полог.

– Заходи.

Еще раз вежливо поклонившись, отец Феона зашел внутрь. Следом за ним туда же попытался пройти и встревоженный шляхтич Мариан Загурский.

– А ты куда? – изумился полковник, хватая хорунжего за рукав малинового кунтуша. – Тебе что, заняться нечем?

Шляхтич остановился и бросил в след уходящему монаху взгляд, полный мольбы и потаенного страха. Феона не обернулся. Тяжелый полог шатра, выпущенный из рук полковника, с шумом упал на землю, оставив незадачливого поединщика в состоянии тревожного неведения относительно своего будущего.

Внутри походное жилище полковника Конши смотрелось куда скромнее. Спартанская обстановка сурового военного быта слегка размывалась наличием небольшой двуспальной кровати под полинявшим от времени балдахином. Кровать была столь маленькая, что спать на ней, по бытующей в то время моде, можно было только полусидя, обложившись дюжиной мягких подушек. Атаманский альков был аккуратно прибран и заправлен, что невольно наводило на мысль о присутствии в доме заботливой женской руки.

Жена полковника Конши сидела за прялицей у маленького, наполовину расшнурованного оконца, прорезанного в шатре на уровне груди человека среднего роста. Второе, такое же, находилось на противоположной стороне от входа, рядом с двумя коваными сундуками, поставленными в ряд и заменявшими полковнику обычный стол. Женщина выглядела молодой и миловидной, но какой-то потухшей, словно угасшая свеча в дорогом архиерейском дикирии[107]. Возможно, этому впечатлению способствовала ее нарочито скромная манера одеваться. На ней был сиреневый станик[108] из дешевого трипа[109] и темно-зеленая мухояровая юбка с передником из простого беленого сукна. Зато голову покрывал красивый польский рантух[110], украшенный золотным кружевом. Только он указывал на то, что женщина была не простолюдинка, а представительница шляхетского сословия.

Отец Феона перекрестился на образ Спаса, стоявший на самодельных козлах напротив входа в шатер.

– Господи, помилуй и прости мя грешного!

Жена полковника с удивлением прервала работу и беспокойно заерзала на табурете. Повернувшись к ней лицом, Феона учтиво поклонился.

– Мир дому сему! С праздником, с днем преподобного Савватия Пчельника!

Поднявшись со своего места, женщина отвесила гостю поясной поклон и, потупив взор, произнесла тихим голосом:

– С миром принимаем! Спаси Христос, отче! Проходи. Расскажи, что привело тебя к нам?

– Вот и мне любопытно, какая корысть у тебя ко мне?

Ждан Конша тяжелым шагом прошел мимо монаха, слегка задев его своим могучим плечом, и грузно всем телом рухнул на сундук.

– С чем пожаловал, инок Божий? – повторил он, сверля незнакомца хмурым взглядом.

Отец Феона едко усмехнулся и скрестил на груди руки.

– У вас всегда так гостей привечают?

– А я тебя к себе не звал! – огрызнулся полковник, но, подчиняясь молчаливому укору в глазах жены, смущенно отвел глаза в сторону.

– Ладно, коли так, – кивнул монах. – Просьба у меня к тебе, пан атаман. Везу я французов в Немецкую слободу – не мог бы ты дать нам казачков для охраны?

– Чего бы вдруг?

– Так время опасное. Мало ли что?

– Вот пусть бы Петрушка Конашевич и давал охрану!

Полковник мрачно усмехнулся, глядя в пол, и оправил густой длинный ус. Феона удивленно поднял бровь.

– Вижу, не сильно ты своего гетмана любишь?

– А он не девка, чтобы его любить. У меня для того жена имеется!

– Ждан! – зардевшись краской стыда, воскликнула женщина и, прикрываясь длинным концом рантуха, замахала на мужа свободной рукой.

Отец Феона взглянул на Коншу колючим прищуром холодных глаз.

– Не боишься, что донесу о словах твоих?

– Не боюсь. Мне все равно. Я хоть завтра с табора снимусь, и поминай как звали.

– Разве не слышал, на завтра приступ назначен? Пойдешь Замоскворечье жечь!

– Вот кому надо, тот пусть и жжет, а мои хлопцы навоевались. У меня в полку семьдесят пять душ осталось! С кем на штурм идти прикажешь? Хватит с нас. Ежели захотим, так под руку царя Московского челом бить будем. Можешь так и передать мои слова!

– Я чернец, а не наушник, – холодно осадил полковника монах, – лучше скажи, пан, как насчет моей просьбы?

– Какой просьбы?

– Казачков для охраны дашь?

– Сколько?

– Трех.

– Трех не дам!

– А сколько дашь?

– Одного дам… зато какого! – упреждая возможное возмущение настырного монаха, успокоил полковник. – Красавец! У коня на скаку яйца отстрелит!

– Ждан! – возмутилась жена, отрываясь от пряжи. – Сколько тебе говорить? Не оскверняйся! Бога побойся!

– Ничего, – отмахнулся Конша, – брань не сопля, на вóроте не виснет.

– Погодь, монах! – добавил он, кивнув Феоне чубатой головой.

Откинув полог шатра, полковник зычно крикнул кому-то находящемуся снаружи:

– Эй, кто есть? Новичка сюда!

Воспользовавшись перерывом в разговоре мужчин, жена полковника Конши спросила Феону с тихой надеждой в голосе:

– Скажи, отче, не встречал ли ты в своих скитаниях сына боярского Леонтия Плещеева, Степанова сына? Это брат мой единокровный. Почитай, десять лет в разлуке. Не ведаю, жив ли?

Ни один мускул не дрогнул на непроницаемом лице отца Феоны.

– Нет, голубица, не встречал такого! Но не отчаивайся. Даст Бог, встретишь еще! Сердце мне подсказывает, жив твой брат!

Женщина отвернулась, чтобы украдкой вытереть набежавшие на глаза слезы.

– Спаси Христос на добром слове, отче!

Полковник вернулся и завел в шатер нового человека, при виде которого Феона едва удержался от удивленного возгласа. Вошедшим был Афанасий Ощерин. Впрочем, замешательство Феоны длилось всего один миг, после которого он вернулся в свое обычное состояние непроницаемого спокойствия, а вот Афанасий, не обладавший подобной выдержкой, замер на пороге, открыв рот от изумления. Надо было выручать приятеля, пока он не испортил все дело.

– Он? – безразличным тоном спросил Феона у полковника.

– Он! – кивнул Конша, словно коня продавал. – От сердца отрываю! Золото, не человек!

– Ну и на том спаси Христос! – пожал плечами монах. – Как звать-то тебя, раб Божий?

– Меня-то? – растерялся Афанасий.

– А кого? Как меня зовут, я знаю! – отец Феона недовольно поморщился.

– Афанасием кличут… – спохватился Ощерин, поклонившись и поцеловав Феоне руку.

– Давно казакуешь?

– Да как? Вот когда названый Димитрий вдругорядь живым обернулся, с тех пор и воюю!

– Понятно! – Феона говорил резко и коротко, словно дрова для печи рубил. – Задание свое знаешь?

– Нет, – замотал головой Афанасий.

– Ну и ладно. По дороге объясню.

Они вышли из шатра в ночную темень. Только луна и звезды освещали почти уснувший лагерь. Кое-где еще догорали костры и сидели на расстеленных кошмах, попыхивая трубками, чубатые запорожцы, но в целом казачий табор давно уже погрузился в глубокий сон.

– Ты как здесь, брат? – первым не выдержал Афанасий.

– У меня к тебе такой же вопрос? – так же тихо прошептал Феона, но, упреждая ответ друга, мягко положил ему руку на плечо. – Потом. Всё потом. У меня за острожком колымага стоит. Пошли.

Афанасий остановился, почесал затылок и смущенно хмыкнул.

– Ты чего? – удивился Феона.

– Мне бы вещи забрать?

– Оставить нельзя?

– Не хотелось бы… – замялся Афанасий.

Феона с пониманием потрепал друга по плечу.

– Давай быстрее. Я подожду.

Афанасий благодарно оскалился, продемонстрировав очевидный убыток зубов во рту, и мгновенно растворился во тьме, словно в воду нырнул. Оставшись один, Феона прошелся по едва различимой тропинке, протоптанной вдоль стены старого острожка, не расслабляясь и продолжая внимательно наблюдать за происходящим вокруг, – привычка, не раз спасавшая ему жизнь. Так случилось и на этот раз. Монах скорее кожей почувствовал, нежели услышал ушами старательно приглушаемый кем-то звук взводимого курка. Он резко обернулся. В проеме давно снятых ворот острожка стоял Мариан Загурский и опять целился в него из пистолета.

– Юноша, откуда у тебя такая страсть – стрелять человеку в спину? – произнес он ледяным тоном, делая шаг в сторону шляхтича. – Ты не думал, что людям это может не понравиться?

– Не приближайся! – испуганно запричитал хорунжий, дрожащей рукой целясь в монаха. – Я не позволю москальскому лазутчику уйти живым из лагеря.

Феона зловеще усмехнулся и с показным спокойствием развел руки в стороны, словно побуждая шляхтича выстрелить в него.

– Когда смерть грозит – и мышь кусается! Ничего у тебя не получится.

– Почему?

Вместо ответа холодная сталь острого как бритва ножа прикоснулась к горлу хорунжего, по которому потекла тонкая, обжигающая струйка крови.

– Брось пистоль, сучонок! – мрачно прошептал на ухо Загурскому незаметно подкравшийся сзади отец Афанасий.

Рука хорунжего безвольно разжалась, но прежде чем пистолет упал на землю, его на лету успел перехватить подбежавший Феона.

– Еще выстрелит, не дай Бог, а нам шум ни к чему, – пояснил монах свои действия удивленному другу, после чего обратил свой взор на молодого шляхтича.

– Надоел ты мне, пан. Муху ведь бьют за назойливость!

Сжав правую руку в кулак, отец Феона, как молотом, сверху вниз нанес Загурскому удар в ключицу у самого основания шеи. Из горла шляхтича вырвался звук, похожий на кваканье. Закатив глаза под веки, он рухнул ничком на землю и затих.

– Теперь не скоро очухается. Поспешим, брат!

Гришка Друковцев, увидев отца Феону, даже перекрестился на радостях!

– Григорий Федорович, уж не чаял живым тебя увидеть! А это кто с тобой?

– Не болтай, тезка. Гони к нашим! – отмахнулся от него Феона, торопливо запихивая плечистого Афанасия в узкую дверцу кареты.

– Вот же человек! – восхищенно покачал головой десятник и, убедившись, что дверцы колымаги плотно закрыты, от всей души стегнул длинным кнутом по крупам застоявшихся коней, пустив их галопом в сторону Калужских ворот. Дремавший у раскрытых рогаток запорожец проводил карету осоловевшими глазами, зачем-то сплюнул на землю желтую от дымного зелья слюну и, даже не сведя рогатки, пошатываясь на ходу, отправился спать в свой шалаш, у которого так призывно и ласково пылал жаром спасительный костер.

Обустроившись внутри тесной колымаги, Афанасий с удивлением посмотрел на двух пьяных французов, как ни в чем не бывало мирно дремавших на соседней лавке.

– Это что за павлины? Почему от них разит, как из нужника после хмельного разгула?!

– Это, брат, языки!

– Важные?

Отец Феона округлил глаза для пущей значительности.

– Очень!

– Тогда все понятно!

Афанасий поднял с пола фетровую шляпу месье Бессона, отряхнул о колено и с силой нахлобучил на голову метра Безе, державшего свою шляпу в руках. Феона, с улыбкой наблюдавший за манипуляциями своего приятеля, спросил наконец:

– Ну, а ты, брат, каким духом здесь?

Беспечно рассмеявшись, Афанасий откинулся спиной на глухую стенку кареты и озорно подмигнул другу.

– Понимаешь, брат, подрядился я лестницы осадные ляхам сколачивать…

– Ну и как? Хорошо сколотил?

– Будет штурм – узнаем!

Карета подпрыгнула, наехав на обнажившийся береговой лежень моста перед Калужскими воротами. Мешок с вещами Афанасия опрокинулся набок. Из него с характерным металлическим звоном выпал довольно увесистый кожаный кисет, содержимое которого рассыпалось по полу колымаги весьма изрядным количеством серебряных талеров.

– Понимаешь, брат, уходить пришлось в спешке, – ответил на немой вопрос друга Афанасий. – Расплатиться поляки не успели, вот и пришлось самому о себе позаботиться. Полковую казну позаимствовать…

Отец Феона носком сапога отпихнул от себя кучку серебряных монет и, опустив шторку кареты, с тревогой посмотрел на проносящиеся мимо темные переулки Малых Лужников, Наливок и Пыжей. Полученные сегодня сведения говорили, что через день случится здесь первая из казней египетских! Этому следовало помешать. Феона спешил, мысленно подгоняя коней. Впрочем, десятник Гришка Друковцев свое дело знал и в помощниках не нуждался.

Глава 22

Весь день прошел в ожидании и подготовке к отражению ночного приступа Белого города. Руководивший обороной Москвы князь Василий Куракин лично допросил французов, привезенных отцом Феоной. Проспавшиеся спитардные мастера, осознав свое незавидное положение военнопленных, заливались соловьями, выкладывая подробные планы штурма, а заодно личные секреты королевича Владислава, великого гетмана литовского, и всего их окружения. Благо за время, проведенное подле этих людей, подобных знаний накопилось у них немало. В довершение своих откровений, чтобы не оставалось сомнений в искренности сказанного, они со слезами на глазах попросились на русскую службу. По словам иноземных полонян, каждый из них давно уже имел непреодолимое желание быть полезным русскому царю, только вот оказии до нынешнего дня не предоставлялось!

По здравом размышлении князь Куракин от имени государя даровал им такую возможность, щедро положив жалованье по 120 царских ефимков каждому, что в одночасье приравняло французов в воинском звании к большим полковым сторожеставцам[111] или ротным головам[112]. В этом не было ничего удивительного, толковые розмыслы[113] ценились высоко и стоили дорого.

Меж тем войска срочно были приведены в боевую готовность. В казачью и стрелецкие слободы Замоскворечья были отправлены гонцы с известием о вероятном ночном набеге запорожцев. К Тверским, Никитским и Арбатским воротам Белого города скрытно подходили стрелецкие полки, отряды поместной конницы и наряды артиллерии, снятые с других концов города. Решение было своевременным и обоснованным. Князь Куракин с воеводами и раньше понимали, что атаковать Белый город войскам Ходкевича сподручней с запада, от своего лагеря в Тушино, на небольшом участке между Москвой-рекой и Неглинной, поэтому с самого начала здесь была размещена наиболее многочисленная и боеспособная часть русского войска.

Для неплохого стратега и умелого воина, каким являлся великий гетман литовский Ян Кароль Ходкевич, тринадцать лет назад наголову разгромивший ужасных и непобедимых шведов в битве под Кирхольмом, взятие Москвы могло стать вершиной его военной карьеры, затмившей по своей значимости все прежние победы. Однако за неимением времени и средств для сложных и дорогостоящих решений он выбрал самый простой и легко читаемый противником путь, хотя и придумал для его воплощения весьма недурной план. При других обстоятельствах этот план имел все шансы стать успешным, но, вовремя вскрытый противником, превратился для гетмана в опасную ловушку.

Конечно, в Москве не исключали вероятность обмана или отмены штурма в связи с бесследной пропажей французских инженеров, знавших многие планы Ходкевича, а то, что их отсутствие должно было быть замечено, сомневаться не приходилось. Расчет делался на то, что военная машина – слишком сложный механизм, чтобы по одному лишь подозрению встать на месте и в одночасье сменить диспозицию. Очевидно, что другого столь же выигрышного плана у Ходкевича на тот момент просто не было, а время поджимало. Через день Покров, а за Покровом – зима, со всеми вытекающими из этого обстоятельствами.

Наступивший день у защитников столицы прошел в деловой суете, волнениях и тревожном ожидании. Когда на рубеже третьей ночной стражи посыльные сообщили, что запорожцы выдвинулись на штурм Замоскворечья, пришедшую новость восприняли почти с радостью. Все выдохнули с облегчением. Началось! Почти сразу же пошли гонцы от князя Ивана Катырева-Ростовского, защищавшего Замоскворечье с отрядом в восемьсот всадников. Они дружно докладывали, что казаки идут в бой малыми силами и весьма неохотно, а при малейшем сопротивлении отходят назад, не ввязываясь в драку. После этого последние сомнения отпали сами собой. Очевидно, что атака Сагайдачного делалась лишь для отвлечения внимания. С таким слабым напором сильные крепости не взять. Значит, план Ходкевича остался неизменным. Осталось только ждать!

Не заходя в стрелецкие слободы, черкасы пожгли Крымский и Житный двор, Малые Лужники и черносошную Екатерининскую сотню, после чего откатились обратно к Донскому монастырю. Штурмовать исполинскую двенадцатисаженную башню Всехсвятских ворот, у которой в свое время растерял весь свой боевой запал наглый и самоуверенный крымский хан Казы-Гирей, запорожцы не имели никакого желания. Наблюдатели с мест сообщали, что часть из них скрытно направилась через Крымский брод в сторону Хамовников и Драгомилова. Судя по всему, спешили они на соединение с главными силами поляков, и большой опасности для Остоженки и Чертолья уже не представляли.

В десятом часу ночи[114] Феона и Афанасий, вооруженные и облаченные в военные одежды, стояли на верхнем бое[115] крепостной стены у Тверских ворот и с тревогой всматривались в ночной мрак. Огромная, цвета разбавленной крови луна висела над городом, словно притянутая к нему невидимым арканом. В ее призрачном, неверном свете, навеянные опасностью, обострялись все чувства, вольно или невольно принося с собой обманчивое восприятие окружающей реальности. Каждая мелькнувшая во мраке тень теперь казалась живой, каждый посторонний звук – враждебным.

– Эх! Ждать воды – не беда, да пришла бы вода, – проворчал Афанасий, осторожно выглядывая из бойницы наружу. – Как думаешь, брат, когда ляхи начнут?

– Полагаю, часа за два до рассвета.

– Почему?

– Раньше без толку, а позже смысла нет.

– Это как? Поясни!

Афанасий обернулся и озадаченно посмотрел на приятеля.

– А что тут пояснять, брат? – усмехнулся монах. – У нас перед поляками преимущество в огневой мощи. Пока они до стен доберутся, мы половину их пушками положим! Значит, нужна скрытность перемещения и внезапность атаки. Такое возможно ночью. Однако мрак необходим только для первого удара и овладения валом; далее вести бой в темноте невыгодно, поскольку обременяет управление войском. Ходкевич – опытный воин, он рисковать не будет. Два часа на пролом ворот, а после рассвета отряды, ворвавшись в город, не оставят в нем камня на камне. Я бы так и поступил!

– Что такая голова делает в монастыре? – раздался сзади насмешливый голос.

Князь Василий Куракин в сопровождении десятка ратных воевод и иных служилых чинов, проходя по боевому ходу крепостной стены, остановился, чтобы послушать рассуждения отца Феоны.

– Доброго здоровья, князь! – обернувшись, сдержанно поклонился монах воеводе.

– Считаешь, скоро начнут? – Князь Куракин взял в руки болтавшийся на шее большой, как восьмифунтовая граната, голландский хронометр и с глухим щелчком откинул латунную крышку. – Четыре часа до рассвета!

– Начнут, Василий Семенович, – убежденно кивнул Феона. – Им деваться некуда. Либо сейчас, либо никогда!

– Поглядим. Недолго осталось!

Воевода взглянул на плохо различимые во тьме силуэты людей, молчаливо стоявших у амбразур верхнего боя.

– Все твои люди, Григорий Федорович?

– Почти. Остальные за городом по низинам в секретах сидят.

– Почему по низинам?

– Наблюдать легче. Если враг ночью пойдет, то на фоне неба его сразу заметно будет.

– Умно!

Князь с нескрываемым уважением посмотрел на монаха.

– Вот и не люблю я Семку Прозоровского, но в одном он прав – лучше тебя, Григорий Федорович, в этом деле никого нет! – Дорожник[116] сюда! – повелительно бросил он через плечо.

Завоеводчик князя поспешно расстелил на широком лафете осадной кулеврины рукописный чертеж окрестностей Москвы между Пресней и Неглинной. Кто-то из свиты принес масляные фонари, обернутые плотной синей бумагой[117]. Куракин склонился над картой и поманил Феону.

– Где твоя разведка?

– Здесь, здесь, здесь и здесь…

Отец Феона уверенно водил рукой по карте, отмечая места на Волоколамском, Тверском и Дмитровском большаках, где находились его наблюдатели.

– Конные разъезды в Бутырках и Всехсвятском, да людишки в деревнях еще пособят.

Куракин свернул чертеж и передал стоящему за его спиной ординарцу.

– Ладно, Григорий Федорович, стало быть, ждем!

– Ждем, Василий Семенович!

Феона выглядел спокойным и уверенным. Его невозмутимость превосходным образом действовала на окружающих. В лицах людей не было ни страха, ни тревоги. Только внимание и сосредоточенность. Это были те самые воины, о которых спрашивал князь Куракин. Все они являлись ратными людьми, согласно «разряда»[118] приписанные к отряду посылочного воеводы[119], место которого до поры было свободно и до нового царского наказа, с молчаливого согласия государя, занято отцом Феоной.

Не прошло и часа, как со стороны Тушинского лагеря в небо взвилась первая сигнальная ракета. В скором времени появились первые гонцы с сообщениями, что войска Ходкевича оставили лагерь и, перестроившись в колонны, выступили к назначенным по дистанции местам. Следом на рысях прискакали служилые татары из Бутырского конного разъезда, притащившие на аркане порученца известного перебежчика – ротмистра Юрия Федоровича Потемкина. До смерти испуганный поручик без обиняков выложил, что польская армия по выходе из лагеря поделилась на две почти равные части и четырьмя колоннами каждая пошла к Арбатским и Тверским воротам. Какие точно силы пошли к Арбату, он сказать затруднился, а вот относительно полков и хоругвей второй части армии дал довольно исчерпывающие сведения. По его словам, к Тверским воротам двигались пехотные полки Невяровского и Прилупского, имевшие при себе топоры для вырубки палисада у ворот; за ними следовали двести мушкетеров под начальством Бренне и Фалера; потом двадцать человек француза Барбиера с петардами; охрану им обеспечивали кавалерийская рота ротмистра Лесновольского и пехотный полк полковника Казановского. Всего же на взятие Тверских ворот Ходкевичем было выделено две тысячи триста человек.

В целом показания поручика почти дословно повторяли откровения метров Безе и Бессона. Отправив к князю Куракину гонца с сообщением, Феона стал ждать гостей, и они вскорости не преминули появиться. Ровно за два часа до рассвета со стороны Бронной слободы, Никитской сотни и Устюжской полусотни стали доносится звуки, говорившие о продвижении по ним большого количества вооруженных людей. Топот лошадиных копыт и тяжелая поступь пехоты гулко отражались в предрассветной тишине затаившегося города. Резкие, раскатистые выстрелы мушкетов и глухие пистолетные хлопки раздавались все ближе, при этом совершенно непонятно было, кто и в кого стрелял. Разрозненные истошные вопли говорили о том, что в подворотнях узких переулков кого-то уже резали и убивали. Польская армия, как армия тьмы, пришла вместе с ночью, скрывалась в ночи и нападала, прикрываясь ею!

Полки выстроились вдоль внешнего вала, окружавшего Белый город. С крепостной стены они казались одной копошащейся массой налетевшей на поле саранчи. Встав на рубеже, они выжидали, не двигаясь ни назад, ни вперед, не разговаривали и не зажигали огней. Со своей стороны, защитники города тоже не спешили раскрывать врагу свои позиции. Слабый отблеск горящих огней в глубине крепости говорил только о том, что там кто-то находился, но никак не о том, что поляков здесь ждали с нетерпением!

Наконец, когда ожидание, казалось, стало совсем невыносимым и нервы готовы были лопнуть от напряжения, с польской стороны в небо взвились две красные сигнальные ракеты, застрекотали полковые барабаны, тоскливо заголосили походные флейты и, как светлячки, в ночном небе разом вспыхнули сотни огоньков от раздуваемых солдатами фитилей мушкетов. Послышались рявкающие команды офицеров, и вся масса иноземного войска, соблюдая строгий боевой порядок, бросилась на приступ.

В ответ стены Белого города осветились множеством огней, и в сторону неприятеля полетели тюки с горящей паклей и бочки с подожженной смолой. Кроме того, вспыхнула и загорелась ярким пламенем сухая трава на внешнем валу, для верности заранее пропитанная ухтинской горючей водой[120]. На короткое время вокруг стало светло как днем. Света оказалось достаточно для того, чтобы пушкари смогли поставить свои орудия на прямую наводку. Залп со всех трех боев крепостной стены разом выкосил целые подразделения атакующих колонн нападавших, приведя их в замешательство, но не вызвал настоящей паники. Войска были дисциплинированными и опытными, прошедшими не одну баталию. Оставив на валу всех убитых, а также не способных двигаться самостоятельно, вопящих от боли, искалеченных товарищей, они лишь на короткое время откатились обратно за вал.

Перестроившись, заменив выбывших офицеров сержантами, а сержантов опытными рядовыми, войска гетмана Ходкевича вновь пошли на штурм. Жолнеры хоругвей Невяровского и Прилупского под градом пуль, сыплющихся на их головы со стен города, вооружившись топорами, с ходу принялись крушить палисады у ворот. Прикрывали их двести шотландских мушкетеров капитанов Бренне и Фалера. При этом защитников города ждала иноземная новинка, ничего хорошего не сулящая. Как только стрелок высовывался из бойницы, где-нибудь за стеной вспыхивал яркий луч света, который слепил его, после чего сразу звучал выстрел.

– Ты видел? – спросил Афанасий, показывая отцу Феоне ложе пищали, в щепки разбитое полуфунтовой шаровой пулей польского мушкета. – Одного нашего наповал. Еще двое ранены!

– Видел, – сквозь зубы процедил Феона, напряженно всматриваясь в поле боя, почти полностью скрытое сумраком и пороховым дымом. – Больше шума, чем дела! Добудешь игрушку – тогда будет о чем говорить!

Он бросил на отца Афанасия короткий взгляд.

– Передай отряду, пусть вниз идут. Скоро ляхи в палисаде проход прорубят и петарды понесут. Пришло, брат, наше время!

Афанасий хищно оскалился, кивнул головой и, слегка пригнувшись, быстро побежал по площадке верхнего боя, громко раздавая команды:

– Приготовиться! Живо вниз, к воротам! Пищали оставить! Берем только белое!

Удовлетворенно улыбнувшись, отец Феона, внимательно проверив, сунул за широкий кушак с офицерскими кистями два заряженных пистолета и, взяв одной рукой лежавшие на крышке оружейного рундука две убранные в ножны сабли, еще раз взглянул на поле боя.

Польские пехотинцы, сберегая время, каждая секунда которого кому-то из них могла стоить жизни, не стали разрушать весь палисад. Они прорубили в нем несколько довольно узких проходов, освобождая место для саперов и прикрывавших их мушкетеров, часть из которых уже начала просачиваться сквозь загородки и занимать позиции на широкой, мощенной камнем площадке перед Тверскими воротами.

В то же время две неполные колонны венгерской пехоты в количестве около шести сотен человек, оснащенных штурмовыми лестницами, стремительно и дерзко преодолели зону поражения русскими пушками и заполнили крепостной ров. Их опытные командиры, определяясь по бороздам, оставляемым на земле рикошетирующими ядрами, почти без потерь смогли провести свои отряды между линиями огня крепостных орудий[121]. Еще один успех окрылил нападавших. С их стороны слышалось ликование и торжествующий рев боевых горнов, зовущих войска к решительному штурму. Отец Феона еще раз улыбнулся, слыша преждевременные торжества в стане враге, и, более не оборачиваясь, поспешил вниз. Ловушка захлопнулась.

Как только венгры спустились на дно крепостного рва, они смогли по достоинству оценить всю грандиозность оборонительных вооружений Тверских ворот, считавшихся главной башней в кольце Белого города. В этом месте глубина рва и высота куртины были так велики, что лестницы в пять с половиной саженей[122], принесенные с собой, оказались коротки и едва достигали половины стены. Пришлось штурмующим город пехотинцам под непрерывным шквальным огнем русских пищалей и легких вертлюжных пушек связывать лестницы собственными ремнями и перевязями по две вместе. Однако те, кому все же удавалось это сделать, собственными жизнями расплачивались за неосмотрительную изобретательность. Связанные вместе лестницы не выдерживали собственного веса и веса карабкающихся по ним людей. Они складывались пополам, уничтожая атакующих столь же безжалостно и верно, как и оружейный огонь защитников города. Ряды венгерской пехоты стремительно таяли. Самые сообразительные из них, не дожидаясь команды, уже двигались вверх по рву в обратную от атаки сторону. Остальные в любой миг могли последовать их заразительному примеру.

Между тем в проделанные в палисаде проходы вошли шотландские мушкетеры и некоторая часть спешившихся драгун ротмистра Мартина Лесновольского – все они в меру возможностей обеспечивали безопасность подхода саперов Барбиера. Дело это было весьма опасным. Одна петарда в результате точного попадания пули взорвалась прямо в руках самого минера, разметав в клочья его и дюжину находившихся рядом солдат, но две петарды, несмотря на сопротивление русских, полякам все же удалось прикрепить к воротам.

В этот момент ворота города неожиданно распахнулись, выпустив наружу около сотни отчаянных бойцов. У них не было длинноствольных пищалей и мушкетов, в рукопашном бою совершенно бесполезных. Только пистолеты, топоры и сабли. Броситься в неприятельские ряды с белым оружием в руках способен был далеко не каждый воин. Непременным условием успеха такого опасного предприятия являлись специальные боевые навыки, помноженные на личное мужество. Кто обладал ими в большей мере, тот и побеждал. Количество противника в таком случае никогда не имело решающего значения.

Отец Феона, находясь во главе своего отряда, словно несокрушимый волнорез рассекал толпу потерявших строй солдат противника, оказавшихся в смертельной западне между городскими воротами и неразобранным палисадом. Искусно работая сразу двумя саблями, он казался им столь ужасным в своем мастерстве, что, кажется, никто всерьез даже не пытался противостоять ему, без долгих раздумий обращаясь в бегство. Когда-то на заре своей жизни Феона взращивал это смертельное умение для личной великой мести, но случилось всю жизнь использовать его только для великого служения!

Шотландские мушкетеры и польские драгуны, приспособленные по большей части палить из мушкетов, не выдержали напора отряда отца Феоны и, побросав оружие, бросились врассыпную. Создалась давка у проходов. Лишь немногим из них удалось выбраться за спасительный палисад. В кратчайшее время площадка перед стенами города была очищена от неприятеля. Следом из теперь уже настежь отворенных Тверских ворот появились пешие стрелецкие полки и, не останавливаясь, стали теснить врага уже за пределами палисада. Из Страстного монастыря вышла тайно пришедшая туда перед штурмом поместная конница Ивана Морозова и ударила в бок уже основательно павшим духом отрядам Ходкевича.

Попавшая под перекрестный огонь венгерская пехота уже помышляла только об одном: побросав все, выбраться живой из смертельной ловушки. Лишь ценой больших потерь им в конце концов удалось это сделать. Впрочем, оправившись от первого удара, поляки смогли сдержать наступательный порыв русских войск и, зацепившись за несколько удобных для обороны мест, продержались до рассвета, но, так и не дождавшись помощи от своего резерва, ушли по сигналу боевых барабанов.

Глядя на спешно отступающие польские войска, отцу Феоне показалось, что на возвышенности у Георгиевского девичьего монастыря он увидел могучую фигуру полковника Конши, смотрящего в его сторону. Впрочем, возможно, ему это только привиделось. Мимо, гордый собой, прошел Гришка Друковцев, упросивший Феону взять его в отряд. Он вел на аркане скулившего от страха минера, с трудом тащившего на себе громоздкую и тяжелую петарду.

– Не скули, лапоть! – сердился Гришка. – Кто виноват, что никто нам с тобой помогать не хочет?

Увидев отца Феону, он ощерил рот в счастливой улыбке.

– Тоже мне приступ, Григорий Федорович, правда? Раз, два и всё! То ли дело раньше!

– Не спеши, тезка, еще не конец. Да будь осторожен с этой штукой.

Монах погрозил пальцем десятнику:

– Семью без кормильца оставишь!

– Ладно! – махнул свободной рукой Гришка и скрылся за воротами.

– Ты куда прешься с бомбой? – донесся оттуда чей-то недовольный голос. – Совсем ошалел, дурень?

– А куда же мне тогда идти?

– А я почем знаю? Лучше взорви от греха!

– Чего сказал? Да ты знаешь, какая это полезная бомба!

Феона вздохнул и покачал головой. В этот момент к нему подошел отец Афанасий. Он слегка прихрамывал и нес в руках какой-то странный мушкет.

– Ранен? – спросил Феона.

– Пустяки! – отмахнулся Афанасий и протянул другу ружье. – Я его все-таки достал! Хозяин, правда, убег, но игрушку свою оставил.

Отец Феона осмотрел необычный трофей. Это был облегченный кремневый мушкет, над стволом которого неизвестные умельцы укрепили свечной фонарь со стеклянной линзой, собиравшей свет в яркий луч, направляемый стрелком на нужную цель. Сама свеча закрывалась сдвижной крышкой, которую неожиданно можно было открыть, чтобы ослепить и сбить с толку противника. Полка и огниво предусмотрительно также были закрыты пластиной, благодаря чему мушкет можно было применять и в непогоду.

– Это действительно пока просто игрушка, – разочарованно поморщился отец Феона, сразу оценив невысокую действенность стрельбы из подобного оружия.

– Однако, – добавил он, поразмыслив, – кто знает, к чему это может привести в будущем?

Они вошли в открытые настежь ворота, где сразу увидели толпу богато одетых начальных людей, среди которых выделялся не скрывавший своего торжества от быстрой победы над сильным противником князь Василий Семенович Куракин. Многочисленная свита наперебой поздравляла удачливого воеводу, когда неожиданно появился гонец от окольничего Никиты Васильевича Годунова, руководившего обороной Арбатских ворот. Дела у наших там, как выяснилось, с самого начала не заладились!

Глава 23

Оборона Арбатских ворот строилась точно так же, как и всех остальных проезжих ворот Москвы. Основу ее составляли предвратные деревянные острожки и палисады, составлявшие вместе хорошо укрепленный и организованный военный городок. Срубленный по всем правилам военного строительства, он представлял для вражеской армии весьма серьезное инженерное препятствие на пути к воротам города.

Но если у Тверских ворот князь Куракин сознательно пожертвовал палисадом, чтобы заманить поляков в ловушку между крепостной стеной и разрушенными острожками, в которых сложно было держать оборону отступающему противнику, то воевода Никита Васильевич Годунов решил биться за каждый острожек перед Арбатскими воротами в расчете на неприступность стен и обычные в таких случаях высокие потери наступающих, для которых каждый из острожков превращался в неприступный бастион, находящийся к тому же на линии прямого поражения с двух соседних бастионов и самой городской стены.

Замысел вражеских атак Тверских и Арбатских ворот был одинаков: часть пехоты огнем заставляла обороняющихся покинуть стены, в то время как другая расчищала дорогу перед основными силами польской армии. Далее небольшие отряды спешенных гусар обеспечивали установку петард и тем самым позволяли войскам Ходкевича прорваться за пределы оборонительных укреплений столицы.

Китайский полководец Сунь Цзы утверждал, что стратегия без тактики – это самый медленный путь к победе, в то время как тактика без стратегии – это просто суета перед поражением. Отсюда возникал вопрос – неудачное начало с нашей стороны было лишь тактическим просчетом воевод, защищавших Арбатские ворота, или свидетельством их стратегической несостоятельности перед лицом противника? К рассвету поляки смогли занять почти все укрепления в предвратном городке и уже оттуда осыпали свинцом защитников города, не давая им голов высунуть из-за бойниц. Некоторые укрепления наши войска вообще оставили без боя, что стало походить на поспешное бегство и панику. Годунов, видя это, срочно запросил помощь у соседей!

Выслушав гонца, князь Куракин первым делом обратил свой взор на отца Феону.

– Григорий Федорович, выручай! Кроме тебя, сейчас некому. Войска по слободам встали. Пока соберутся, время уйдет! Да и нельзя их с мест снимать. Ходкевич – хитрый лис! Увидит нашу слабину, обязательно вернется.

– Будет сделано, князь!

С невозмутимым видом, словно речь шла о крестном ходе на Пасху, монах поклонился воеводам и, призывно махнув рукой ожидавшему его команды отряду, волчьим шагом направился в сторону Арбатских ворот.

– С Богом! – Князь Куракин тревожным взглядом проводил стремительно удаляющийся отряд и перекрестил их спины широким, размашистым крестом.

Почти версту, отделявшую Тверские от Никитских ворот, отряд Феоны преодолел по крепостной стене. Здесь грохот боя, шедшего на Арбате, ощущался куда отчетливей и громче. Остро-сладкий торфяной аромат жженого пороха был везде и уже не выветривался даже сильными порывами ветра со стороны Неглинки. На башне ворот в полном одиночестве прохаживался князь Мезецкий, отвечавший за оборону этого участка Белого города. Сделав несколько шагов, он останавливался и напряженно всматривался в кажущиеся необитаемыми дома Вознесенской слободы, расположившейся прямо у подножия крепостной стены. Губы его беззвучно шевелились, то ли молясь, то ли ругаясь. Постояв какое-то время, он продолжал свое внешне бесцельное кружение по площадке крепостной башни.

Услышав топот множества ног, окрики охраны и знакомый голос, призывающий его, он поспешил вниз.

– Кто зовет? – сердито спросил он, спускаясь по каменным ступеням с башни на боевой ход прясла[123], но, увидев отца Феону, радушно открыл ему свои объятия.

– Образцов! Григорий Федорович! Давно не виделись, свояк!

– Давненько, Данило Иванович!

Они тепло обнялись и по русскому обычаю троекратно расцеловались.

– Расскажи, коль знаешь, чего на Арбате происходит?

– Да чего говорить? – плюнул с досады Мезецкий. – Деру дали, защитнички, мать их…

Князь от души выругался и поспешно перекрестился, сдержав бьющее через край негодование.

– Ты туда? – спросил он у Феоны, кивнув в сторону Арбата. – Через Белый город не ходи. Зря народ положишь. Поляки ворота под плотным огнем держат. Высунуться не дают. Я туда две роты бельских немцев послал. Они, едва до острожка пробившись, одного капитана потеряли.

– Кого?

– Не знаю. Доберешься живым, сам спросишь.

Князь раздраженно ударил кулаком по каменной кладке стены и зашипел от боли.

– Эх! Мне бы с тобой! Нельзя. Польские разъезды за стеной – как у себя дома. Не ровен час, на штурм пойдут!

Следуя совету князя Мезецкого, идти к Арбатским воротам решили по рву. Легкой прогулки из этого броска не получилось. Менее чем за версту, отделявшую Никитские от Арбата, пару раз пришлось столкнуться с мелкими отрядами спешившихся гусар, осуществлявших разведку. Эти в драку предпочитали не ввязываться, а, сделав несколько выстрелов, отходили за ров. А вот третий, большой отряд польской пехоты, пытавшийся штурмовать единственный не занятый перед воротами острожек, от боя не уклонился, но и сильного сопротивления оказать не смог, поскольку не ожидал удара с тыла.

Снежным комом обрушившись на поляков, ратники отца Феоны смогли быстро подавить их сопротивление практически без потерь со своей стороны. Прижимаясь спиной к посеченному пулями частоколу палисада и стараясь не попасть под дружеский огонь его защитников, Феона постучал рукояткой пистолета в бойницу острожка.

– Что за люди? – услышал он грозный окрик на лингва франка[124] всех наемников Европы.

– Свои, – ответил он на том же языке, – Григорий Образцов с отрядом.

Некоторое время ничего не происходило. Потом с внутреннего двора острожка послышались звуки падающих бревен, подпиравших дверной проем, и лязг металлических засовов. Калитка приоткрылась, и из нее показалась рыжебородая голова в железном папенгаймере[125]. Убедившись в правдивости сказанных слов, голова исчезла, и распахнулись ворота, пропуская отряд внутрь.

Называя себя, отец Феона не был столь самоуверен, чтобы полагать, будто в русском войске его знала каждая собака. Просто с бельскими немцами была особая история. При осаде крепости Белой войском князя Дмитрия Пожарского Феона уговорил весь гарнизон, состоящий из ирландских и шотландских наемников, сдать крепость без боя и перейти на русскую службу. Спустя четыре года, несмотря на все военные потери, многие из них еще оставались в строю и помнили воеводу Григория Образцова.

Две роты наемников и часть наших стрельцов, ободренных пришедшей к ним помощью, превратили полуразрушенный острожек в неприступную крепость. Как ни пытались поляки выбить защитников с последнего рубежа, сделать они этого не могли. Не заняв предвратных укреплений, нельзя было рассчитывать на закладку петард, а именно это являлось главным залогом успешного штурма города. Поэтому атаки поляков, теряющих здесь драгоценное время, становились с каждым разом все яростнее и ожесточеннее.

К отцу Феоне подбежал забрызганный грязью и кровью человек с лицом, черным от пороховой копоти, в котором монах с трудом узнал своего старого приятеля, капитана шотландской роты Андрея Мутра.

– Григорий Федорович, вот так и знал, что увижу тебя здесь! – перекрывая шум боя, заорал он на довольно сносном русском языке.

Отец Феона по-отечески тепло обнял шотландца за плечи.

– Здравствуй, Андрейка! А я уж испугался. Сказывали, капитана у вас убили.

– Это у ирландцев. Томаса Юстоса.

– Жаль его!

– Всех жаль, – беспечно пожал плечами капитан, – у провидения для каждого пуля с вензелями заготовлена! Судьбу не обманешь!

– Кто у них теперь капитан?

– Джеймс Шав.

– Этого не знаю.

– Он шотландец, но не из наших…

Договорить капитан не успел. Снаружи друг за другом слаженно громыхнули четыре залпа. Две пешие хоругви мушкетеров Бутлера и Бегле пошли в очередную атаку. Защитники острожка прижались к брустверу, пытаясь через бойницы вести ответный огонь по наступающим. Однако тактика противника изменилась. Они не шли на приступ острожка, а, прикрываясь деревянными щитами и повозками, тащили к воротам какие-то странные сооружения, похожие на телеги без лошадей, с оглоблями, выставленными вперед, к концам которых были прикреплены непонятные механизмы, более всего напоминающие тали для подъема и перемещения тяжестей. При этом щиты настолько плотно прикрывали кирасир, тащивших на канатах это странное сооружение, что пули практически не достигали их, увязая в дереве или рикошетируя от металла. Среди поляков выделялся один офицер, одетый не по ситуации богато и броско. Один плюмаж на его шляпе стоил как хороший испанский жеребец чистых кровей. Вся остальная одежда была под стать плюмажу.

Феона и Андрей Мутр переглянулись.

– Что это? – спросил монах.

Капитан не ответил, только растерянно покачал головой.

К соседней амбразуре, свирепо сопя носом, пристроился Афанасий.

– Видели того петуха? – кивнул на поляка, мелькающего за щитами.

– Знаешь его?

– Встречались шесть лет назад у Сергиевой лавры. Мальтийский кавалер Бартоломей Новодворский. У меня должок к нему неоплаченный!

Афанасий показал рукой на сабельный рубец, тянувшийся от левого глаза к челюсти.

– Новодворский? – повторил за ним Феона, вспомнив показания французов. – Спитардный начальник! Тогда я начинаю понимать!

Увидев недоумение на лицах товарищей, отец Феона пояснил:

– Это что-то вроде брандера[126], только на земле. А проще говоря, каптан, начиненный порохом. Сейчас они подгонят телегу к стене, с помощью канатов подтянут петарду к воротам и, закрепив оглоблями, подорвут. Все просто!

Феона обернулся и неожиданно хлопнул друга по плечу.

– Подстрелишь, брат?

– Кого?

– Петуха!

Афанасий цепким взглядом оглядел окрестности и выразительно щелкнул языком.

– Отсюда далеко. Лях вертится, как вошь на гребешке. Ближе надо подобраться?

– Ну так подберись!

Говоря это, Феона не сомневался, что старый вояка обязательно придумает что-то особенное. Афанасий в ответ озорно рассмеялся и, схватив стоящую у стены тяжелую затинную пищаль, рванул к выходу.

– Это можно!

– Возьми кого-нибудь в помощь? – крикнул вдогонку отец Феона, но Афанасий решительно отмахнулся.

– Зачем мне? Морока одна!

Монах выбрался через калитку острожка и, стремглав скатившись в ров, словно растворился в нем.

Удивившись мастерству обычного инока, капитан Мутр тем не менее высказал сомнения:

– Трудное дело! Сможет ли?

– Этот человек сможет!

Отец Феона прильнул к бойнице.

– Приготовься, капитан, как только Афанасий дело сделает, мы пойдем! Прикрой нас со спины.

Какое-то время никаких изменений на поле боя не происходило. Отряд кавалера Новодворского, состоящий из саперов и спешенных гусар, прикрытый плотным огнем мушкетов, довел свой «брандер» до ворот и принялся готовить его к подрыву. Со стен города стрельцы безуспешно пытались не допустить этого, но ничего не могли противопоставить плотному огню двенадцатирядной караколи немецкой пехоты. При этом грохот от орудийных залпов, разносящийся по округе, стоял столь ужасающий, что у недостаточно подготовленных солдат лопались барабанные перепонки. А над землей стелился пороховой дым, плотный, как ночной туман над тихой рекой, не позволявший разглядеть что-либо без напряжения глаз уже на расстоянии двух десятков шагов.

Феона терпеливо ждал, жестами успокаивая особо несдержанных, рвущихся в бой воинов. Наконец он увидел то, что хотел. Новодворский, командовавший установкой петарды, неожиданно дернулся всем телом, раскрутился волчком на месте, потеряв свою роскошную шляпу, и упал на негнущихся ногах ничком в изрытую колесами и солдатскими сапогами землю. Его окружение бросилось на помощь своему командиру, забыв о продвижении вперед, а сводная хоругвь гусар-охотников, прекратив обстрел стены города, все как один стали палить по неизвестной цели на дне крепостного рва.

– Вперед! – коротко скомандовал Феона своему отряду и, вынув саблю из ножен, решительно направился к выходу.

Началось побоище. Жестокая резня белым оружием, ужасающая своей кровожадностью. Пережить такую атаку во все времена удавалось немногим. Отец Феона шел впереди, как ангел мщения архангел Акрасиэль[127], сея ужас и трепет в стане врагов. Он мастерски использовал особенности местности, различные преграды из предметов, животных и даже людей, вынуждая противников в каждом эпизоде боя вставать против себя в колонну по одному или два бойца и лишая их при этом возможностей создавать угрозы по флангам. Подступиться к нему было невероятно сложно и смертельно опасно.

В бою за ним следовали воины, возможно не столь искушенные в сабельной сече, как их многоопытный командир, но их боевой дух и сплоченность с лихвой возмещали некоторые недостатки в отношении личного умения. К тому же спины им надежно прикрыли мушкеты бельских немцев, имевших богатый опыт большой войны.

Удар был стремительным. Саперный вагенбург[128] пал первым, не выдержав напора атакующих. Щиты оказались разметаны, «брандер» с петардой и мешками с селитрой и серой порублен и опрокинут набок. Двадцать подрывников легли на месте, а обе хоругви немецких пехотинцев оказались рассеяны по округе. Часть их, не желая дальше испытывать ратную судьбу, просто сдались. И только гусары, ощетинившись копьями, организованно отступили, на руках вынеся тяжелораненого кавалера Бартоломея Новодворского в тыл своих войск.

Не останавливаясь, наши с ходу захватили соседний острожек, ворвавшись внутрь сквозь пролом в частоколе. Засевшие в нем рейтары, избегая рукопашной схватки, в которой они особым мастерством никогда не отличались, вскочив на коней, откатились до Кормовых дворов Арбата. Но собравшись вместе, подгоняемые своими офицерами, они попытались еще раз отбить только что утерянные позиции. Лихой конной лавой они вновь устремились на приступ, нещадно паля из мощных, достигавших двух локтей длины, рейтарских пистолетов.

Неожиданно им наперерез вышел большой конный отряд казаков, присланный из Замоскворечья князем Иваном Катыревым-Ростовским. Казаки, используя свою излюбленную тактику, выйдя на расстояние выстрела, быстро и слаженно забатовали коней и под их прикрытием открыли убийственный огонь по не ожидавшим такого поворота рейтарам. Налет захлебнулся по-настоящему, так и не начавшись. Две роты поляков, рассеянные плотным огнем казаков, поспешно отступили в темные переулки Поварской слободы, но отдельные очаги сопротивления на отвоеванных нашими войсками укреплениях еще сохранялись.

Глава 24

С предельной осторожностью пробираясь вдоль дымящегося и местами в дребезги разметанного пушечными ядрами частокола предвратного палисада, отряд отца Феоны внезапно столкнулся с крупным отрядом польских драгун, забаррикадировавшихся внутри острожка и открывших огонь при первом их появлении. Кровь обильно лилась с обеих сторон. В конечном счете исход решила рота шотландцев, ударившая полякам в спину.

Не выдержав атаки с двух сторон, враг побежал, бросив лошадей, оружие и полковой штандарт. Наступила короткая передышка. Наши воины собирали оружие и раненых. К отцу Феоне подбежал довольный Андрей Мутр.

– Афанасия не видел? – спросил его озабоченный Феона.

Капитан отрицательно покачал головой и, не удержавшись, похвалился трофеем, взятым у пленного драгунского оберста[129]. Это был длинный шестизарядный пистолет с колесцовым замком и поворачиваемым вручную барабаном. Отец Феона повертел его в руках и вернул обратно.

– По мне, обычная безделица. Забава для взрослых, дорогая и ненадежная!

– Все новое когда-то считалось потешным. Любое знание в начале своем всегда имело простое любопытство! – обиделся капитан, засовывая пистолет за пояс.

– Вероятно, ты прав, а я просто постарел! – улыбнулся Феона, присаживаясь на остов перевернутой телеги.

Капитан прищурился.

– Поэтому ты чтил сегодня шестую заповедь?[130]

– Не понял? – нахмурился отец Феона.

– Я наблюдал. Ты бил крыжем[131], голоменью[132] и обухом, рубил елманью[133], но лишь в особо опасные моменты пользовался острием и лезвием!

Феона задумчиво посмотрел в глаза шотландца. В его взгляде капитану привиделась грусть и безмерная усталость. Впрочем, возможно, так только казалось.

– В убийстве я не нахожу ни доблести, ни благородства, ни справедливости! – произнес монах убежденно.

Капитан ехидно хмыкнул.

– А месть? Разве справедливая месть не обладает всеми перечисленными тобой качествами? Слышал, царь Иван Васильевич казнил трех твоих дядьев?

– Двух и двоюродного брата, – сухо поправил монах капитана.

– Пусть так. Разве не было желания отомстить?

Отец Феона провел рукой по бороде и отвел отчужденный взгляд в сторону от собеседника.

– Почему же не было? Я жил этим долгие годы. Ради мести, ради желания подобраться ближе к трону…

– Почему тогда не отомстил?

Лицо отца Феоны оставалось непроницаемым, как маска. Совершенно невозможно было понять, что он чувствовал в тот момент.

– Это длинная история. Когда-нибудь я расскажу ее. Но не сейчас.

Монах замолчал, поджав губы, словно желал показать собеседнику, что хочет закончить неприятный для себя разговор, но, подумав, добавил с улыбкой и уже совсем миролюбиво:

– У Аристотеля я прочитал одну мысль: «Между местью и наказанием есть разница: наказание производится ради наказуемого, а мщение ради мстящего, чтобы утолить его гнев». Подумай об этом, Андрей. Ты же умный, двадцать языков знаешь!

– Восемнадцать и десять диалектов!

– Тем более! Кстати, о языках… Что сталось с тайными бумагами, переданными тебе Степаном Проестевым?

Капитан усмехнулся и погасил лукавство в глазах. Опять ему не удалось приблизиться к той давней мрачной тайне, которая объединяла московского дворянина Григория Образцова и великого государя Иоанна Васильевича, прозванного в народе Грозным. О существовании некой темной, мало кому известной истории ему в свое время при общении с Образцовым не рекомендовали даже упоминать, тем не менее загадка прошлого отца Феоны всегда вызывала живой интерес любознательного шотландца. На сей раз он хотя бы получил обещание когда-нибудь услышать ее из первых уст, что само по себе обнадеживало!

– Непростое было дело, Григорий Федорович! И знаешь, что оказалось?

Андрей Мутр сделал паузу и, сияя от удовольствия, бросил торжествующий взгляд на Феону.

– Ну не тяни. Говори, что узнал? – не выдержал тот.

– Все бумаги написаны на клайфриске![134]

Отец Феона нахмурил брови и с удивлением посмотрел на шотландца.

– Никогда о таком не слышал! Что за язык? И откуда его знал Третьяков?

– Выяснить, почему его знал думный дьяк, это уже по твоей части, – пожал плечами капитан, – а язык не такой уж и редкий. На нем говорит весь север Нидерландов и часть островов в Датском королевстве.

– Хорошо, тогда что в письмах и кем они были написаны? Это ты узнал?

– Это узнал! – засмеялся шотландец.

Договорить он не успел. Над землей пронесся тревожный стон медных труб и рокот походных барабанов. Со стены разом громыхнули десятки орудий, и ядра со свистом пролетели где-то совсем рядом. Прибежал Гришка Друковцев, что-то жуя и застегивая на ходу крючки кафтана.

– Арбатские ворота открыли! – проорал он, брызжа слюной. – Полки стрелецкие наружу выходят!

– Много выходит?

– Тьма! – махнул рукой Гришка и, не останавливаясь, побежал дальше.

Феона поднялся с опрокинутой телеги и непринужденным движением оправил на себе снаряжение.

– Ладно, Андрей, расскажешь, когда все закончится.

Капитан согласно кивнул и, вытащив из-за пояса трофейный пистолет, быстрым шагом направился к солдатам своей роты.

– То верно, Григорий Федорович, – произнес он на ходу, – пора моим ребятам «караколе» с мушкетами крутить.

Битва была короткой и остервенелой. Поляки цеплялись за все, что можно было хоть как-то воспринимать в качестве полевого укрепления. Пороха не жалели. С отчаянием обреченных шли в контратаки, не считаясь с потерями, но все было тщетно. С каждым новым наступом силы их стремительно таяли. Гетман Ходкевич, в распоряжении которого находилось достаточно войск, так и не решился воспользоваться резервами. В конечном счете, не дождавшись подкреплений, поляки отступили. К вечеру бои прекратились по всему городу. Штурм Москвы с треском провалился. Поле боя, а следовательно, и победа остались за русскими!

Не торопясь, отец Феона обходил место только что завершенного сражения. Перед ним лежала земля, изрытая ядрами, стояли дымящие остовы в щепки разбитых строений. Кругом лежали еще не остывшие трупы людей и лошадей, от которых в небо поднимались призрачные облака сладковатых на вкус испарений. Стонали раненые, дожидавшиеся помощи, и кругом была кровь. Кровь на земле, на людях, на вещах и предметах, разбросанных тут и там. Кажется, даже небо сегодня было измазано пятнами бурой крови. Феона медленно ходил по полю боя и внимательно разглядывал тела лежавших перед ним людей.

Сзади послышался робкий, но до боли знакомый голос:

– Батюшка?

Феона резко обернулся. Два его сына, Гришка и Афонька, стояли на поле боя в окружении всадников из своих сотен и растерянно смотрели на него, не решаясь подойти ближе. Отец окинул сыновей суровым взглядом, упрямо поджал и без того тонкие губы и, не произнеся ни слова в ответ, прошел мимо, ни разу не обернувшись.

Тяжело опираясь на пищаль, Феону догнал десятник Гришка Друковцев. Лицо его было испачкано грязью, в подоле кафтана зияла большая дыра от попадания ядра ручницы, а левая нога перевязана выше колена лоскутом мокрой от крови материи.

– Ранен? – спросил Феона.

– Ерунда! – отмахнулся десятник. – По ляжке слегка задело!

– Афанасия не видел?

– Какое там…

Монах понимающе кивнул.

– Иди, тезка, отдыхай. На сегодня война закончилась!

Гришка нерешительно помялся на месте.

– Чего стоишь?

– Тут, это… Григорий Федорович, немец один тебя искал…

– Где он?

Гришка головой кивнул в сторону группы людей, суетившихся около носилок с ранеными и убитыми иноземцами. Они грузили носилки на подводы и отправляли их в лечебницу, оборудованную в Немецкой слободе на Дмитровке. Подойдя вплотную, Феона не увидел среди них ни одного знакомого лица.

– Кто меня искал? Я Образцов, – произнес он на лингва франка.

– Я!

Лежавший на носилках молодой человек был бледен как полотно и едва шевелил губами. Пуля пробила ему грудь и, раздробив ребро, застряла где-то у правого легкого. Служки и помощники бонифратров[135] готовы были нести носилки с раненым в телегу, но, повинуясь команде, задержали погрузку.

– Сержант Джорж Лермонт к вашим услугам, сэр! – представился он. – По поручению капитана Эндрю Мутра.

– Где он?

Вместо ответа сержант посмотрел на носилки рядом с собой, на которых лежало тело, с головой закрытое грубой дерюгой. Уже понимая, что сейчас увидит, отец Феона предательски дрогнувшей в последний момент рукой откинул полог. Шотландец лежал на носилках с плотно закрытыми глазами, точно спал и видел какой-то хороший сон, не имевший к постигшей его смерти никакого отношения. Лицо капитана оставалось спокойным и слегка ироничным даже на пороге вечности, в которую он, впрочем, не сильно-то и верил.

– Как это случилось?

– Пистолет дал осечку… дважды!

– Что же он хотел передать мне?

– Только имя, сэр! Исаак Масса.

– Исаак Масса, – повторил отец Феона и накрыл лицо капитана покрывалом.

– Ну что, лихая голова? Вот и получил ты у провидения свою пулю с вензелями!

Поднявшись на ноги, Феона перекрестился, прочитал тихой скороговоркой молитву и с тяжелым сердцем направился дальше на поиски Афанасия.

Заключение

Войны начинают, когда хотят, а заканчивают, когда могут. После поражения у стен Москвы польское войско отошло к Троице-Сергиевой лавре, но по заведенной уже традиции той войны не смогло взять и этой твердыни, да еще потеряло в бою кавалера Станислава Чаплинского, известного мясника и командира не к ночи упомянутых живодеров-лисовчиков. Это было настоящее фиаско!

Вину за неудачи Московского приступа в Польском стане единогласно приписали гетману Ходкевичу. Винили его за то, что тайна о штурме не была соблюдена надлежащим образом; за легковерность, с каковою поверили лазутчикам, давшим ложные сведения о высоте городских стен, для коих приготовлены были короткие лестницы; и наконец, за то, что Новодворскому не было дано должного вспомоществования, когда чаша весов у Арбатских ворот склонялась на сторону поляков.

Один из полков запорожцев, отделившись от гетмана Сагайдачного, пришел в Калугу со всеми казаками, их женами и детьми. Командовавший ими полковник Ждан Конша отправил царю челобитную, прося принять полк на службу, что и было им в скорости жаловано. Но узнавший о том Леонтий Плещеев, не простивший шурина, устроил безобразную свару и брань, решать которую пришлось самому государю.

А в Москве, на Кулижках, в Колпачном переулке, отставной стрелец Захар Гвоздев застрелил из пищали настоящего черта, пытавшегося украсть у него из курятника черного петуха.

Примечания

1

Бочка в 122 литра.

2

Нефть.

3

Повседневный головной убор православного духовенства и монахов.

4

Гуськом или в две-три пары одна за другой.

5

Что за чертовщина! (англ.)

6

Ребенок подросткового возраста.

7

Кресло с откидным сиденьем и образующимся после откидывания небольшим местом для стояния.

8

Заполненное застекленным переплетом окно деревянного дома.

9

Праздник в честь Святого Духа. В католицизме празднуется на 50-й день после Пасхи.

10

Домашняя просторная одежда XVII–XVIII веков. Подражание японским кимоно.

11

Мирный договор, подписанный 27 февраля (9 марта) 1617 года и положивший конец Русско-шведской войне 1610–1617 годов.

12

Экзекуция у позорного столба.

13

Претендент на звание первой английской газеты, оспариваемое некоторыми исследователями.

14

Бермудские острова.

15

Король.

16

Древнегреческий бог плодородия. Изображался с чрезмерно развитым половым членом в состоянии вечной эрекции.

17

Английский писатель и поэт Елизаветинской эпохи; земляк и приятель Уильяма Шекспира.

18

Представители одной из трех древнееврейских религиозно-философских школ.

19

Девять часов утра.

20

Миряне, помогающие священнослужителям в алтаре.

21

Монах низшей степени пострига, готовящийся к принятию малой схимы.

22

Разновидность парчи.

23

Чин церковнослужителя, возглавлявшего певчих на клиросе.

24

Церковнослужитель, наблюдающий за порядком богослужения по уставу.

25

Придворная боярская должность в допетровской Руси.

26

Хранитель государственной печати. Заведовал личной канцелярией государя и государственным архивом.

27

Имущество, которое осталось после умершего и на которое никто не претендует.

28

1556 год.

29

Великое делание – получение философского камня.

30

Философский камень. Превращает металлы в золото и, кроме того, обладает другими свойствами.

31

Гермес Трисмегист – пророк, автор теософского учения, излагаемого в известных под его именем книгах.

32

Шотландский национальный кинжал (иногда называют «шотландским кортиком»).

33

Шесть часов утра.

34

Петр Франческо Анибале – итальянский архитектор, работавший на Руси в 1530-е годы, в основном в области фортификации.

35

Старорусский экзоэтноним XVI–XVII веков, использовался для обозначения нахских племен Северного Кавказа.

36

Владислав IV Ваза (1595–1648), король Польши, претендент на российский престол.

37

Предательство, измена (польск.).

38

Московский боярин времен Ивана Калиты и Симеона Гордого, предок дома Романовых и ряда других родов.

39

Старинный район Москвы рядом с современной Таганской площадью.

40

Ординарец.

41

Мастера конных поединков, предварявших столкновение главных сил.

42

В Русском государстве XVI–XVII веков так довольно часто называли всех запорожских казаков.

43

Древко копья.

44

Оборона Тихвинского Успенского монастыря от шведских войск в 1613 году.

45

Казак наемных пехотных полков на Правобережной Украине в XVII–XVIII веках.

46

Войсковой маневр в военной тактике пехотных полков XVI–XVII вв.

47

Название формирований польско-литовской иррегулярной легкой кавалерии, отличавшихся особой жестокостью по отношению к мирному населению.

48

Начальник гуляй-города.

49

Серебряный талер, прозванный так из-за головы шведского короля, изображенной без шляпы.

50

Основатель Илимского, Усть-Кутского и Баргузинского острогов. Один из основателей Якутска.

51

Заложники из родоплеменной знати, которых держали под караулом.

52

Памятная записка о каком-либо деле.

53

В Москве так называли иноземцев вообще.

54

Полночь.

55

«Постигнут ли крылья ветров ваши дивные гласы? О вы, вторые из первых, кого сотворило палящее пламя в глубинах глотки моей! Кого приготовил я, словно чаши для брачного пира или цветы во всей красоте их для Чертога праведности! Крепче бесплодного камня ваша стопа, сильнее многих ветров голоса ваши! Ибо сделались вы как зданье, подобного коему нет, кроме как в замыслах Всемогущего! „Восстаньте же, – молвит Первый, – выйдите к Слугам его! Явитесь в силе своей и даруйте мне силу Прозренья, ибо я – от того, кто живет вовеки!“» (енох.)

56

Два часа ночи.

57

1608 год. Новый год начинался с 1 сентября.

58

Каспийское море.

59

Азербайджанские.

60

Прямой сарафан из сатина, собранный в мелкую складку по спинке и бокам.

61

Знатные женщины носили верхние, горничные рубахи из яркой шелковой ткани, часто красного цвета.

62

28 августа. Год начинался 1 сентября.

63

Жилой район Стамбула в районе главного рынка.

64

Историческая область Центральной Азии в Северном Синьцзяне на северо-западе Китая.

65

Кладбище.

66

Так на Руси называли ездовых лошадей степных ногайских пород.

67

В XVI–XVII веках рубль был исключительно единицей денежного счета, состоящей из 200 денег московских (московок, 0,34 г серебра).

68

Рослая и дорогая породистая азиатская (восточная) лошадь «под верх» (для верховой езды).

69

Ипатьевский переулок в XVII веке.

70

1612 год.

71

Турецкий мушкет.

72

Мешочек для хранения табака.

73

Донник.

74

Смута.

75

На русской службе мастера-подрывники Юрий Бессонов и Яков Без.

76

Символы власти: булава, бунчук, печать и флаг.

77

Водка.

78

Великий гетман литовский.

79

Красные каблуки во Франции имели право носить только дворяне.

80

Прозвище, наименование.

81

1,23 литра.

82

Каретный двор.

83

Зеленый.

84

Недорогое сукно, повторявшее гладкую фактуру дорогого английского сукна.

85

Твою ж мать! Антуан? Где свет? (фр.)

86

Дерьмо! (фр.)

87

Иди к черту, ублюдок! (фр.)

88

Честное слово! (фр.)

89

Друг мой, мне нужно, чтобы вы сняли свои штаны (фр.).

90

О Боже, нет! (фр.)

91

Нет, да! (фр.)

92

Домовой.

93

Большая, наезженная дорога.

94

Земляной город Москвы.

95

Боже мой! Почему здесь так холодно? Я потерял шляпу! (фр.)

96

Внутренняя галерея, выходящая в высокое центральное пространство здания на верхнем уровне.

97

Слюда.

98

Стеклянный графин, предназначенный для сливания и подачи вина.

99

Так называемая ангельская магия, созданная Джоном Ди и Эдвардом Келли.

100

Во времена Шекспира лучшие места для зрителей располагались не в зале, а непосредственно на сцене.

101

Мужская одежда англичан в XVII веке – короткая куртка, аналогичная французскому пурпуэну.

102

Древнейшая лондонская тюрьма, расположенная напротив центрального уголовного суда Олд-Бейли.

103

Золотая монета Англии и Шотландии.

104

Золотой рыцарь (лат.). Королевский патент, датированный 23 февраля 1590 г., провозглашал Эдварда Келли «Золотым Рыцарем» Богемского Королевства.

105

Печь, используемая для обеспечения алхимического превращения.

106

Преобразование базовых элементов в драгоценные металлы, такие как золото или серебро.

107

Подсвечник для двух перекрещенных свечей.

108

Безрукавка.

109

Утрехтский бархат, шерстяная ткань с ворсом на лицевой стороне.

110

Головной убор девушек и замужних женщин, относящийся к типу полотенчатых. Полотняный платок украшался золотным кружевом у шляхтянок и вышивкой цветным шелком у мещанок.

111

Майоры.

112

Капитаны.

113

Военные инженеры.

114

По-современному – три часа ночи.

115

Галерея с бойницами вдоль крепостной стены.

116

Региональный план местности.

117

В темное время суток использовали синий свет, так как он не снижает остроту зрения.

118

Роспись воевод и ратных людей по полкам.

119

На должность назначался самый храбрый и владеющий искусством боя военачальник, умело руководивший разведкой и диверсиями в стане неприятеля.

120

Нефть, собранная с реки Ухта, впервые была доставлена в Москву в 1597 году.

121

Пушки того времени не имели механизма наведения по горизонтали.

122

Около 11,7 м.

123

Часть крепостной стены между двумя башнями.

124

Немецкий язык.

125

Западноевропейский шлем с назальной пластиной для защиты лица.

126

Судно, нагруженное легковоспламеняющимися либо взрывчатыми веществами.

127

Рагуил (Raguel, Акрасиэль) – ангел мести, образ вестника Божьей кары.

128

Гуляй-город – передвижное полевое укрепление из повозок и деревянных щитов.

129

Полковник.

130

Не убивай.

131

Эфес (рукоятка).

132

Плоскость клинка.

133

Расширение к концу сабельной полосы.

134

Один из четырех основных диалектов западнофризского языка.

135

От лат. boni fratres, «добрые братья».

Content

Анатолий Леонов
Тень Голема. Книга четвертая. «Великий магистерий Артура Ди»

Часть первая «Война»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Заключение

Примечания