Александр Харников, Максим Дынин

Жаркая осень в Акадии

Посвящается всем бойцам ССО, не вернувшимся с задания и до конца выполнившим свой долг.

Авторы благодарят Ярослава под ником Frog, оказавшего огромную помощь в написании этой книги.

© Александр Харников, 2023

© Максим Дынин, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Пролог

3 ноября 1755 года. Форт Босежур, Акадия.

Капитан Наиль Хурамшин, позывной «Салават»

– Огонь! – заорал Хас, вскидывая винтовку и делая прицельный выстрел. – Придавите их огнём! Мастер! Дави их!

Мастер и Казак, единственные, кому Хас разрешил взять их родные винтовки, с которыми они попали в Америку – у остальных были «фридолиновские» из мастерской Кинцера, – начали методично выбивать наиболее смелых (или наиболее глупых) англичан, которые пытались высунуться из-за палисада, дабы разрядить оружие в нападающих.

– Держим! – наконец-то раздался голос Мастера.

– Салават, вперёд!

По команде Самума Наиль рванул вперёд, держа в руках две наполненные водой пластиковые двухлитровые бутылки, связанные между собой метровым куском паракорда. Путь его проходил между двумя трёхметровыми валами, на которых возвышался полутораметровый частокол палисада, к единственным воротам форта. Добежав до них, Салават укрылся под аркой от огня защитников, достал колышек и сноровисто забил его тыльной стороной томагавка в дерево. Перекинул через колышек бутылки с водой, выверил их, чтобы они висели на одном уровне, и, достав «трехсотый» ЗТП[1], вставил его в ПВВ[2]. Повернул чеку, дернул ее и по привычке засёк время, как только увидел вспышку шнура. Крикнул «Иду!» и, дождавшись ответа Мастера «Держим!», так же, пулей, метнулся назад.

Потянулись минуты ожидания, разбавляемые частой и не всегда точной стрельбой. Через пять с небольшим минут раздался взрыв, и все, защитники и нападающие, увидели, как одну из створок сорвало с верхней петли, и она наполовину завалилась во внутренний двор форта. Раздался единый слитный вопль – яростный и отчаянный защитников и восторженный и торжествующий – осаждавших.

– Вперёд! – заорал Хас. – Вперёд! Или вы хотите жить вечно?[3]

«Скауты» небольшими группами рванули по направлению к раскупоренным воротам…

Часть I. Остров Святого Иоанна

ИНТЕРЛЮДИЯ

20.. год. Подмосковье

Капитан 3-го ранга Хасханов, позывной «Самум»

Этот санаторий Самум нашёл случайно, когда листал поисковик в интернете. Близился Новый год, и хотелось его вместе где-нибудь отметить. Санаторий когда-то принадлежал Академии наук СССР, а теперь перешёл по наследству РАН[4]. Самум проехался туда с Лёней посмотреть, и увиденное, так же, как и цены, его устроило. Пришлось выгребать группную кассу и платить аванс.

На улицах лежал снег, светило солнце, по улицам торопились куда-то по своим делам люди, и Хас кайфовал от ощущения умиротворения, которое захлестнуло его от увиденного. Немного портило картину то обстоятельство, что на Новый год Хас попадал прямиком из наряда по отделу. Вообще-то группники в наряды не ходили, но Хас до сих пор числился «врио», потому тащил лямку наравне со всеми.

В наряд на Новый год попали Береза и Кедр, молодые лейты из группы Ветра. «Хвойнолиственные», «два дуболома» – это неполный перечень эпитетов, которыми их награждали местные острословы. Парни не обижались, благо терпения у них хватало на дюжину. Жребий, по обычаю, тянули все на равных, группники в том числе, но судьбу не обманешь. Сначала Кедр вытянул короткую спичку, которая означала дежурного, а затем, под общий смех, Береза вытянул ещё одну короткую спичку помощника. Все лишний раз посмеялись тому, что чему быть, того не миновать, и разошлись по своим делам…

Хас сдал наряд Кедру, они доложили о приёме-передаче начальнику отдела, и Хас пошёл заводить машину и переодеваться. Майра уже была в гостях у Рустама с Аидой, они же должны были привезти ее в санаторий. Рустам был одним из немногих, кто не относился к группе, но кому, тем не менее, было предложено встретить Новый год в своей компании.

Переодевшись, Хас достал два заранее припасенных пакета с едой и напитками. По традиции, парням, которые заступали на «фишку» по праздникам, группа скидывалась на «стол». Лейты были не из группы Самума, но из того же отдела, поэтому Хас не считал зазорным купить им пакеты с едой за свой счёт. Весело мурлыкая под нос «Новый год к нам мчится…», он заскочил в рубку дежурного, оставил ошеломлённым и обрадованным офицерам пакеты с едой и напитками и направился к своей машине…

Когда он вломился в парилку, его присутствие встретили одобрительным гулом. Леня сразу отодвинулся в сторону, освобождая ему место, и Хас плюхнулся на горячую лавку, блаженно откидываясь на стенку… В 23:45 они всей группой, вместе с жёнами, подругами и детьми, распаренные и румяные, сидели за праздничным столом. Ведущий очень задорно вёл вечер, сыпя шутки и прибаутки, парни с девчонками отрывались, как могли.

Ближе к четырём утра Хас взял Майру за руку и, откланявшись сидевшим ещё за столом ребятам (коих оставалось совсем немного), они пошли в свой номер. Майра была немного пьяная от выпитого и потому вела себя более раскованно, чем обычно. Хас, на которого алкоголь не действовал от слова «вообще», несмотря на любое количество выпитого, сохранял ясность мыслей, но тоже был приятно расслаблен. Он вытянулся на кровати и с любовью посмотрел на Майру. Она улыбнулась своей очаровательной улыбкой, которую он так любил, и потянулась к нему. Поцелуи, объятия, прикосновения… Они проваливались в это море любви и тонули в нем.

Это был их последний Новый год с Майрой…

30 августа 1755 года. Квебек.

Полковник Хасим Хасханов, позывной «Самум»

Хас открыл глаза и попытался перевернуться на другой бок, но уперся в женское тело, которое лежало рядом. Немного отодвинувшись и завершив свой маневр, он увидел затылок и великолепные черные волосы, разметавшиеся по постели. Быстрая Ласточка, недавно ставшая его законной женой, спала сном младенца, утомленная бурной ночью. Хас тут же передумал вставать и, придвинувшись поближе, обнял ее и, вдыхая запах полевых цветов, идущий от ее волос, закемарил…

Проснувшись повторно, он нашел в себе силы подняться и вышел на улицу, щурясь на солнце и поеживаясь… Хотелось кофе и сигарет, а еще забыть обо всех заботах и проблемах, нырнуть назад к любимой и целый день нежиться рядом, чтоб по первому свистку им подавали завтрак в постель… Реальными же в какой-то мере были только первые два пункта. Кофейные зерна можно было достать у местных купцов, хотя стоили они весьма и весьма недешево, к тому же обжаривать их приходилось самому. А вот сигареты давно уже у всех кончились, и курящие перешли на трубки и табак, благо он был качественным – в восемнадцатом веке еще не научились втюхивать покупателям ароматизированное фуфло.

Сделав несколько энергичных движений руками и слегка размявшись, Хас перешел к простенькому комплексу тай-цзы, плавно двигаясь и ловя ощущения, как кровь разгоняется по телу, наполняя его силой и энергией. Завершив выполнение комплекса, он развернулся и зашел в свое временное жилище, с порога уловив запах ароматного кофе.

Его Покахонтас уже встала и готовила завтрак. Хорошо зная привычки мужа, она начала с кофе, а потом перешла уже к самой еде. В свое время, когда Самум впервые назвал ее Покахонтас, она очаровательно сморщила носик и поинтересовалась, что это за имя. Когда Хас в свою очередь поинтересовался, а переводится ли это как-нибудь с индейского языка, Ласточка лишь недоуменно развела руками. Самум лишь разочарованно вздохнул, подумав, что Дисней и Голливуд, похоже, втюхали им очередную лажу[5]. Хас на сасквеханнокском поинтересовался, скоро ли будет завтрак, и похвалил кофе, приготовленный его Принцессой. В ответ услышал на достаточно чистом русском, что завтрак вот-вот будет готов, а пока он успеет выпить кофе и выкурить трубку.

Хас удовлетворенно кивнул, про себя заметив, что его жена определенно делает успехи в русском языке. А вот свои познания в конестога[6] он определить затруднялся. Ласточка никогда не поправляла его, считая, что как бы муж ни говорил, все сказанное им верно и правильно по определению. Несмотря на настойчивые просьбы Самума корректировать его произношение, она каждый раз, когда говорила ему новую фразу, сначала несколько раз поправляла его, добиваясь правильного выговора, но после этого считала, что, как бы он что-либо ни произнес, он все равно говорит хорошо. Хас уже давно подозревал, что он говорит на каком-то своем диалекте сасквеханнокского… Надежда была только на шурина, который тихонько посмеивался над выговором Хаса, но поправлял его речь, добиваясь правильного произношения.

Позавтракав и поцеловав жену, Самум оделся и вышел на улицу. Его ждали великие дела – а времени до ухода в новые края оставалось всего ничего.

30 августа 1755 года, Квебек,

«Русская казарма», офицерская столовая

Капитан 3-го ранга Леонид Зинченков, позывной «Удав»

Группа собралась на территории предоставленной губернатором недостроенной казармы в помещении, предназначенном для офицерской столовой. Сегодняшнее совещание сопровождалось мрачным молчанием, невеселыми мыслями и тяжелой тоской…

Вопрос, который поднял Хас, был злободневен и требовал однозначного и недвусмысленного решения. А его как раз и не было… Собственно, все было просто: следовало законсервировать своё вооружение и снаряжение из будущего (или настоящего – либо прошлого, которое стало теперь настоящим, хрен разберёшь), до наступления некой весьма и весьма сложной ситуации, а пока перейти на то, что считалось массовым оружием поражения (живой силы противника) в существующих условиях. Довод был один, но зато железобетонный – боеприпасы рано или поздно кончатся, и тогда группа, по сути, станет беззащитна. То есть сравняется возможностями с местными военными и потеряет одно из основных своих преимуществ. А при таком раскладе рано или поздно для всех начнётся игра на выбывание.

У противника здесь большой резерв живой силы. У группы – нет. Технологии изготовления патронов никто не знал. Точнее, знали, но лишь в общих чертах, да и то не все. Изготовить их в это время не представлялось возможным: нет технологии, нет оборудования, нет квалифицированного персонала… да ничего нет, в принципе! Имелся, конечно, собственный «кулибин» в лице Кинцера, который на лету схватывал идеи и нередко находил пусть примитивную, но возможность воплотить их в жизнь в той или иной форме. Вот только двигался прогресс в его лице поистине со скоростью улитки на склоне Фудзи… Но, тем не менее, уже имелись первые образцы нарезного оружия, и шли работы над казнозарядной винтовкой.

И все-таки очень тяжело было расставаться с привычным для XXI века вооружением. Все чувствовали себя голыми. Даже остальные, казалось бы, важные вопросы отошли на второй план. Но выбора не было: Хас был прав, необходимо было законсервировать все снаряжение, которое попало в этот мир с ними, до лучших времён, переодеваться во все местное и вооружаться тем оружием, которое было на данный момент. Осваивать его, думать над тактикой применения… Словом, забот было много. По факту, единственное преимущество, которое оставалось у офицеров перед другими, – это знания. Так себе преимущество, надо сказать. Лёне тоже немного не по себе становилось от этой мысли…

Но это было ещё не всё – группе, привыкшей действовать автономно, теперь были подчинены отряды шотландцев, а вскоре придётся обучать и акадское ополчение, придумывать для него тактику, стандартизировать вооружение, готовить бесперебойное снабжение боеприпасами и питанием. Это, конечно, являлось задачей всей группы, да и было на кого опереться в этом деле – на Аластера Фрейзера и некоторых его подопечных. Но имелась и ещё одна головная боль, за которую ответственность ложилась в первую очередь на его, Лёнины, плечи.

Необходимо было озаботиться вопросами безопасности – как собственной (а для кое-кого ещё и таковой своей семьи), так и сакраментальным вопросом, кто из ополченцев на самом деле будет «играть за другую команду».

А что на острове Святого Иоанна уже наличествуют английские агенты, и что некоторые из них попытаются внедриться в ополчение, к гадалке не ходи. Нужно было обдумать контрмеры – но для этого надо будет оценить обстановку на месте. На это нужно время, а его-то и нет – форты нужно освобождать уже этой осенью, иначе будет поздно.

1 сентября 1755 года. Река Святого Лаврентия. Борт фрегата «Аретюз»

Лейтенант Аластер Фрейзер, командир шотландских рейнджеров

На севере, чуть подернутые дымкой, виднелись невысокие горы, поросшие лесом. На юг до горизонта простиралась водная гладь, а за кормой, на востоке, тут и там красными сполохами пестрели клены на Орлеанском острове. Кончилось наше время в Квебеке… Теперь эскадра из шести кораблей – четырех фрегатов и двух шлюпов – идет в Порт-ля-Жуа на южном берегу острова Святого Иоанна. Там нам предстоит создать полк из акадцев – французского населения тех мест – и отвоевать форты Босежур и Гаспаро на перешейке Шиньекто, вероломно захваченные в июне англичанами. Но, пока мы на борту корабля, у меня появилась возможность немного отдохнуть и осмотреться.

– Это уже море? – спросил я у пробегавшего мимо матроса.

Тот с трудом подавил смех:

– Нет, конечно, господин русский офицер. До моря еще больше суток ходу. А что южного берега не видно – так река широкая. Здесь – четыре лье[7], а потом будет еще шире.

Господин русский офицер… Кто бы мог три месяца назад подумать, что я – сержант нью-йоркских скаутов, да еще и на четверть индеец – стану русским лейтенантом… Взяли меня в плен в бою у Аткваначуке, далеко на юге, недалеко от того места, где быстрая Джуниата, спустившаяся с Аппалач, впадает в широкую и сонную Сасквеханну. Оказалось, что в деревне этой жила моя родня по матери – но единственный, кого я убил, был человек, много лет назад надругавшийся над мамой и оставивший ее умирать. Спас меня от смерти русский полковник Хасханов – тогда он был майором, точнее, морским капитаном третьего ранга; он предложил мне искупить вину перед своим родом. А после того, как я был ранен в битве в Медвежьих горах, и более серьезно – при Мононгахеле, он меня спросил:

– Сержант, вы показали себя очень хорошо. Мы решили предложить вам перейти в русское подданство.

Я долго не раздумывал. Всю жизнь я был чужим – для англичан, потому что был на четверть индейцем, да и отец мой был шотландцем-католиком; для сасквеханноков, потому что я был на три четверти белым; даже в нью-йоркских скаутах я не раз слышал, как за моей спиной меня обзывали полукровкой, хотя в лицо меня никто никогда не рискнул бы так назвать. Но русские были совсем другими; у них все были своими, а один из них, майор, а теперь подполковник Жумашев, с позывным Руссо, выглядел почти как индеец, разве что глаза его были более узкими.

По словам Хаса, один из их офицеров говорил, что все равно, какой у тебя цвет кожи или разрез глаз – для врага все мы русские. И я себя уже начал ощущать русским. Единственное, что меня огорчает – это то, что русский язык дается мне с трудом, но я его учу, как могу. У меня уже даже получается построить простое предложение, пусть не без ошибок, но так, что меня понимают мои собеседники, особенно когда мы говорим о делах военных.

А чин я получил как бы авансом. Дело в том, что губернатор Новой Франции Мишель-Анж де Миннвилль, маркиз дю Кень, предложил произвести Хаса в полковники, а его людей кого в подполковники, а кого в майоры. Иначе, по его словам, любой французский офицер выше по чину не будет воспринимать его людей всерьез – по крайней мере, поначалу. Хас поблагодарил маркиза и признал правоту его слов, но решил, что, как вышестоящий русский офицер на американском континенте, сделает это лучше самолично. Именно тогда я стал лейтенантом армии Русской Америки и получил задание создать из шотландцев, бежавших в Квебек после неудачного восстания в поддержку Чарльза Стюарта, отдельный отряд рейнджеров при Шотландском батальоне.

С шотландцами договорились так – они будут служить нам верой и правдой, а потом те, кто захочет, смогут, как и я, стать русскими подданными. Другим же позволят взять с собой выданное им оружие и вернуться в родную Шотландию для дальнейшей борьбы против английских оккупантов. Ребята они храбрые, но у них хромает дисциплина, да и воюют они неважно. Моя задача – обучить своих людей ведению боя с элементами колониальной, индейской и русской тактики, меткой стрельбе из-за укрытий, ближнему бою с использованием ножа, пистолета и томагавка, устройству засад и многому другому. Кое-что из этого я уже умел, другому научился у русских, а также у майора де Ланглада – как и меня, человека с примесью индейской крови – и его индейцев. А потом опыт, полученный с шотландцами, будет перенят при создании других таких же отрядов, из французов-акадцев и акадских индейцев.

Желающих вступить в отряд было более полутора сотен. В самую первую минуту я явственно услышал, как один из желающих, увидев меня, сказал своему соседу по-гэльски, показывая на меня:

– А это что за обезьяна?

Гэльскому меня сначала учил папа, а после его смерти мой приемный отец, Джон Манро. Так что я ответил на том же языке:

– Ну что ж, покажи обезьяне, что ты умеешь.

– Ты говоришь по-гэльски? – вытаращил на меня глаза наглец.

– Я на три четверти шотландец, – ответил я. – Давай, выходи, посмотрим, что ты умеешь. Без оружия.

Ростом я около шести футов[8], но мой оппонент был меня на полголовы выше и намного шире в плечах. Я подождал, пока он замахнется, и пробил ему сначала в корпус, а потом в подбородок, и он рухнул на землю. Я посмотрел на столпившихся:

– Ну что, кто-нибудь еще считает, что ваш будущий командир – обезьяна?

Единственным, кто ответил, был человек, стоявший чуть правее, причем заговорил он на шотландском английском, на котором общаются в равнинной Шотландии:

– Простите меня, сэр, но здесь не у всех есть гэльский.

Я повторил свой вопрос по-английски, но желающие не появились. А тот, кого я тогда нокаутировал, потом подошел ко мне и сказал:

– Простите меня, лейтенант, я был неправ и приношу свои извинения. Скажите, а как ваше имя?

– Аластер Фрейзер-младший.

– Не родня ли вы Аластеру Фрейзеру, который бежал после… недоразумений с Кэмпбеллами почти тридцать лет назад?

– Это был мой отец. Он умер от оспы.

– Тогда мы с вами кузены – меня отец назвал в честь вашего отца. Я тоже Аластер Фрейзер.

Аластер-второй, как его прозвали в отряде, показал себя очень неплохо в первые три недели и стал одним из тридцати трех счастливчиков, которых я зачислил в рейнджеры; других перевели в пехотные роты Шотландского батальона. Они еще не знают, как им «повезло», – когда мы достигнем острова Святого Иоанна, то, что мои рейнджеры пережили в Квебеке, покажется им раем на земле. Как мне рассказали, один великий русский полководец написал: «Легко в учении – тяжело в походе, тяжело в учении – легко в походе»[9]. Нечто подобное постоянно повторял и лейтенант Джонсон, который командовал нашим отрядом скаутов и который погиб в числе всех остальных моих сослуживцев по вине вирджинского подполковника Джорджа… то ли Варрингтона, то ли Ватсона, уже не помню[10]. Это же стало и моим девизом.

Прозвенел корабельный колокол – обед. Я еще раз огляделся и спустился в кают-компанию. Заодно можно будет обсудить некоторые идеи с Хасом и его людьми.

2 сентября 1755 года. Квебек

Кузьма Новиков, он же Ононтио, кузнец и представитель русских в Новой Франции

Вот я и снова в том городе, где начались все мои злоключения и откуда я, аки тать в нощи, бежал, спасаясь от французских стражников. Грех был на мне тогда, грех убийства ближнего своего, хотя, сказать честно, тот англичанин, которого я прибил тяжелой кружкой в кабацкой драке, был плохим человеком. Теперь, по прошествии стольких лет, здешние власти вряд ли узнают во мне того молодого и бесшабашного парня, каким я был двадцать лет назад. А если бы и узнали, то вряд ли строго спросили за убийство английского моряка. Сейчас Франция воюет с Британией, и счет убитым с обеих сторон идет уже на сотни, а то и на тысячи.

Тогда, двадцать лет назад, я толком и не рассмотрел Квебек. Не до того мне было. А сейчас, когда мне не надо было думать о том, как бы спасти свою голову, я без спешки прошелся вместе с Василисой по улицам города и посмотрел, как здесь живут французы, отправившиеся за море в поисках счастья и удачи.

Квебек был городом небольшим – куда ему до нашего Петербурга. Как мне сказал мой друг Жером, проживало в нем девять тысяч человек. Это не считая моряков, которые приходили в Квебек на кораблях, и крестьян с окрестных деревень. А их вокруг Квебека было немало. Люди селились рядом с городскими укреплениями, чтобы в случае опасности укрыться от неприятеля. Ведь не только индейцы могли напасть на Квебек – англичане, с которыми французы все время воевали, тоже не прочь были захватить стольный город Новой Франции. Как мне рассказали, в 1690 году тогдашний губернатор Массачусетса Вильям Фипс со своими головорезами попытался захватить Квебек, но французы разбили его войско, и он вынужден был отправиться восвояси.

Как и везде, богатые жили в красивых каменных домах, а бедные, коих в Квебеке было большинство, ютились в лачугах. Улицы были узкими и грязными. Бедняки жили в основном в пригородах Сен-Жан и Сен-Рош, богатые – в центре. Здесь сто с лишним лет назад был построен дом для губернатора Новой Франции, казармы для солдат, мэрия, храм, а также монастыри августинок и урсулинок. Было и два рынка, на которых крестьяне продавали то, что они вырастили на полях, а купцы – товары, привезенные из Франции.

А сам город мне понравился. И люди здесь жили хорошие. Мы остановились с Василисой у младшего брата моего старого друга Жана. Тот не раз мне говорил, что если судьба занесет меня в Квебек, то я могу рассчитывать на гостеприимство его брата, который обосновался в столице Новой Франции и ведет там торговлю с индейцами. Для того, чтобы Жером узнал, от кого я, Жак дал мне свою табакерку с затейливым вензелем.

– Ты покажи ее Жерому, – сказал мне Жан, – он сразу все поймет.

Почтенный негоциант Жером Омон жил в центре Квебека в красивом двухэтажном каменном доме. Увидев этот дом, я поначалу оробел – пустит ли его хозяин нас на порог. Ведь одеты мы с Василисой были бедно. Да и где нам было приодеться – ведь почти все время мы были в пути и часто ночевали в лесу у костра.

Но Жером, увидев табакерку брата, встретил нас сердечно. Он предложил нам две комнаты в своем доме и даже поначалу отказался брать с нас плату за проживание. Когда же я отсчитал ему несколько золотых гиней с изображением короля Георга II, Жером заявил, что для нас в его доме всегда будет накрыт стол, а служанки будут ухаживать за нашей одеждой. При этом он внимательно осмотрел нас и покачал головой.

– Мсье Косма, извините меня, но вам и вашей очаровательной дочери следовало бы заказать новую одежду. Ваша… – тут он немного замялся, но потом все же решился сказать: – Изрядно поизносилась. Поймите меня правильно, вам, вполне возможно, придется посещать дома уважаемых жителей нашего города. Не все они воспитаны в христианских традициях и могут из-за вашей одежды допустить в отношении вас непочтительные слова и поступки. Я могу порекомендовать вам хорошего портного, который сошьет для вас одежду, достойную таких людей, как вы. А, кроме того, у меня есть на примете куаферы, которые приведут в порядок ваши прически.

Я не стал спорить с мсье Жеромом, потому что он был прав. У нас говорят: «По одежке встречают, по уму провожают». Нам было нужно, чтобы нас встречали по одежке, потому что, возможно, не всегда нам доведётся показать свой ум. Поблагодарив мсье Жерома, мы с Василисой немного отдохнули, а затем попросили приставленного к нам слугу Симона пригласить портного, чтобы тот снял с нас мерки для пошива платья для Василисы и меня.

Мне уже доводилось носить одежду, которая была принята в Европе. За время моей жизни среди индейцев она мало изменилась. Я не хотел одеваться, как дворянин. Во-первых, я не знал, как носить такую одежду, а, во-вторых, она стоила бы слишком дорого. Потому я попросил портного, чтобы он сшил для меня ту одежду, в которой ходят уважаемые буржуа. Для меня важно было, чтобы все было сшито из хорошей ткани. А вот с Василисой все оказалось гораздо сложнее…

Когда мсье Лефевр попытался рассказать ей, что сейчас носят дамы, глаза у моей дочери стали круглыми от удивления.

– Отец, неужели мне придется надеть на себя вот это! – воскликнула Василиса, тыкая пальцем в альбом, который принес мсье Лефевр. В нем были рисунки с одеждами, которые носят женщины в Европе. – Я буду выглядеть в этом, как баба-яга, о которой ты мне рассказывал.

– Если мадемуазель желает, то я могу сшить для нее платье попроще, – произнес портной. – Вы, правда, будете в нем похожи на простолюдинку. Но мадемуазель такая красивая, что любое платье будет ей к лицу…

И вот мы с Василисой прогуливаемся по Квебеку. Я решил не спешить к губернатору в его дворец. Надо сначала разобраться, что к чему, узнать, о чем говорят здешние жители и что они думают о войне, которая идёт между Францией и Англией. А, самое главное, что они думают о наших друзьях из будущего. Ведь то, что они уже успели сделать, должно было удивить всех.

Правда, я и особенно Василиса пока еще не совсем хорошо говорим по-французски и иногда с трудом понимаем речь окружающих нас людей. Между собой мы чаще разговариваем по-русски. Вряд ли в Квебеке есть люди, которые знают русский язык. Да и Василиса пусть привыкает говорить на языке своей отчизны, которую она еще не видела, но которую любит. Но оказалось, что я ошибся.

– Смотри, отец, – толкнула меня локтем в бок Василиса. – Видишь человека в синем кафтане? Он как-то странно смотрит на нас.

Я оглянулся. Действительно, стоявший у дверей торговой конторы человек в синем кафтане и в напудренном парике с удивлением глядел на нас. Он даже хотел было шагнуть в нашу сторону, но неожиданно остановился, потом резко отвернулся и заспешил куда-то, видимо, по каким-то своим делам.

– Отец, – сказала Василиса, – может быть, надо послать весть о нем Хасу? Помнишь, он велел нам, если что-то будет нам угрожать, тотчас ему сообщить.

– Так нам вроде никто и не угрожает, – ответил я. – Давай немного подождем. Думаю, что мы скоро узнаем, кто этот человек и почему он так странно на нас смотрел…

3 сентября 1755 года. Квебек

Кузьма Новиков, он же Ононтио, кузнец и представитель русских в Новой Франции

И действительно, когда сегодня утром мы с Василисой вышли из дома, вчерашний незнакомец нас уже поджидал на улице, делая вид, что он случайно здесь оказался. Он вежливо поздоровался со мной по-французски и назвался мсье Крамером.

– Я слышал, что вы, мсье, умеете говорить по-русски, – сказал он, – и потому я готов продолжить с вами разговор на этом языке.

Последние несколько слов он, действительно, произнес по-русски. По его говору я понял, что Крамер был из немцев. Правда, язык наш он знал изрядно. О чем я и сказал ему, заодно представившись.

– Господин Крамер, – спросил я, – а как вы узнали, что я русский?

– О, герр Новиков, – всплеснул руками немец, – мне случайно удалось услышал вчера, как вы изъяснялись с этой прелестной мадемуазель, – Крамер галантно сделал полупоклон Василисе, – на языке, которым мне пришлось пользоваться целых пять лет. Видите ли, я занимался торговлей с Россией и в Петербурге держал табачную лавку. Дела у меня шли неплохо, но после известных событий 1741 года, когда на царский трон взошла дочь вашего покойного императора Петра I, немцам в России, знаете ли, стало не совсем уютно. Я решил не рисковать своей жизнью и имуществом, а покинул Петербург, отправившись в Восточную Пруссию. Там, в Кёнигсберге, у меня были давние контрагенты, поставлявшие табак из английских колоний в Америке. Друзья предложили мне отправиться в Новый Свет и заняться там закупкой мехов. Бобровые шкурки высоко ценились в Европе, и, торгуя ими, можно было неплохо заработать.

– А как вы оказались в Квебеке? – спросил я у немца.

– Я решил отправиться сюда, чтобы в Новой Франции учредить филиал нашей компании. К тому же, как мне сообщили, некоторые индейские племена, живущие на контролируемой британцами территории, готовы выйти на тропу войны. А это значит, что никакой торговли с ними не будет. Индейцы предпочтут получить деньги за убийство французов и союзных им индейских племен.

Мне оставалось лишь покачать головой. Именно так оно и было. А герр Крамер тем временем внимательно посмотрел на меня, потом на Василису, а потом спросил:

– Господин Новиков, я очень был рад встретить человека из России. Поверьте, годы, проведенные в вашей стране, для меня стали лучшими в моей жизни. Мне бы очень хотелось снова увидеть вас и вашу прелестную спутницу…

– Это моя дочь…

– О, как я сразу не сообразил! Русские женщины всегда отличались красотой и грацией. Как зовут вашу дочь, господин Новиков?

– Ее зовут Василиса, – ответил я. – Она родилась здесь, в Новом Свете, и росла среди индейцев. Так что прошу извинить ее за незнание некоторых правил поведения в обществе.

– Господин Новиков, – Крамер с улыбнулся и снова расшаркался перед Василисой, – ваша дочь просто очаровательна. Счастлив будет тот, кто сумеет понравиться ей.

Потом он достал из кармашка часы, взглянул на циферблат и поспешил откланяться.

– Отец, – сказала мне Василиса, когда герр Крамер скрылся за углом, – мне кажется, что этот человек не тот, за кого он себя выдает.

– Все может быть, – задумчиво произнес я, – надо поинтересоваться у месье Жерома о нашем новом знакомом. Купцы знают многое друг о друге.

ИНТЕРЛЮДИЯ

20… год, Москва

Старший лейтенант Хасим Хасханов, позывной «Краб»

Хас бежал вдоль Хорошевского шоссе, мечтая поскорее добраться до метро. Несмотря на ноябрь и номинальную осень, погода стояла вполне себе зимняя. Под ногами хлюпал мокрый снег, ветер задувал в лицо, старался проникнуть под одежду, пробрать до самых косточек. Когда до метро оставалось около десяти метров, сзади послышался робкий голос:

– Товарищ… товарищ… товарищ военный…

Хас обернулся, уже представляя, что увидит перед собой. Маленький тщедушный солдатик, перетянутый ремнём, со значком «патруль». Хас начал сканировать глазами горизонт, ища, где мог бы притаиться начальник патруля. Спустя полминуты он его увидел. Метрах в тридцати из-за ларька с шаурмой торчал бдительный глаз начпатра[11], майора ВВС. Оттуда же, в дополнение к глазу, торчали плечо с майорским летным погоном и часть груди со значком.

– Товарищ… товарищ… – глаза солдатика растерянно шарили по альпаку[12] Хаса, не находя, за что зацепиться.

– Товарищ капитан первого ранга, – весело подсказал Хас.

– Товарищ капитан первого ранга? – на солдатика жалко было смотреть. Он уже приготовился упасть в обморок.

– Да, – нагло подтвердил Хас. – Какому сухопутному званию соответствует капитан первого ранга?

– Э-э-э-э-э-э… – солдатик начал потихоньку оседать. Хасу даже показалось, что он сейчас пустится наутек.

– Полковнику, – помог ему выйти из затруднительного положения Хас. – Что хотели, товарищ солдат?

– Вас там это… начальник патруля к себе зовёт, – солдатик махнул рукой в сторону майора, который заинтересованно наблюдал за сценой.

– Не по-оня-я-ял… – протянул Хас, грозно посмотрев на служивого. – Что значит, начальник патруля зовёт? Товарищ солдат, вы вообще перед заступлением в патруль инструктировались? Зачёт по уставам сдавали?

Не дожидаясь ответа, он продолжил:

– Как у нас, согласно уставу, принято обращаться? «Товарищ капитан первого ранга, разрешите обратиться, рядовой Пупкин. Товарищ капитан первого ранга, вас просит подойти к себе начальник патруля…» Так? Или нет? Строевую стойку примите, товарищ рядовой! – грозно рыкнул Хас.

Солдатик вытянулся во фрунт. Краем глаза Хас наблюдал за начпатром, который уже весь вылез из-за ларька и теперь усиленно пытался сообразить, что происходит. С одной стороны, Хас выглядел очень молодо, с другой стороны, непонятная одежда (Хас был одет в чёрные брюки, альпак, из-под которого торчал ворот водолазного свитера, и чёрную фуражку) и наличие бороды сбивали с толку. Ещё больше вызывало недоумение поведение патрульного, который замер по стойке «смирно» и получал очень жесткий разнос. Во всяком случае, ситуация со стороны выглядела именно так. Столь непринужденно дрючить личный состав могли лишь старшие офицеры, заматеревшие за годы службы…

– Ну так что? – повторил вопрос Хас. – Так или нет?

– Так… – проблеял солдатик.

– Тогда попробуем ещё раз. Давай заново. Товарищ капитан первого ранга, разрешите обратиться…

– Товарищ капитан первого ранга, разрешите обратиться… – начал ныть патрульный, вытянувшись в струну.

– Не разрешаю, – оборвал его Хас.

– Что?! – Мир рухнул к ногам солдата.

– Не разрешаю, – повторил Хас. – Что будешь делать?

К этому жизнь солдатика не готовила. Он блумкал глазами, как рыбка Дори, и усиленно пытался сообразить, как ему следует поступить в этом случае.

– Иди к начальнику патруля, доложи ему ситуацию и спроси, что делать дальше, – участливо подсказал Хас.

– Разрешите идти? – патрульный исполнил образцовый поворот «через плечо».

– Разрешаю, – милостиво кивнул Хас. И, дождавшись, пока солдатик исполнит три строевых в направлении майора, быстро нырнул в спасительный провал метро…

7 сентября 1755 года. Порт-ля-Жуа

Подполковник Пьер-Андре Гоэн де Монтрёй, представитель губернатора Меннвилля

– Это и есть Порт-ля-Жуа? – спросил меня русский полковник Хасханов хоть и с акцентом, но по-французски. Мы с ним общаемся уже достаточно долго по делам службы – и с некоторых пор это общение переросло во вполне дружеские отношения. И меня радует то, что он каждый день все больше и больше переходит в разговорах со мной на французский язык и делает в нем несомненные успехи.

– Вы знаете, полковник, я его и сам не сразу узнал, – ответил я на том же языке. – Здесь, конечно, была глубокая провинция, но все же в городке всегда было чисто и опрятно.

Небольшой населенный пункт с разноцветными домами и аккуратной церквушкой на центральной площади был окружен бревенчатой стеной с немногочисленными башнями. В этом кольце выделялись новые длинные здания ближе к лесу – частью уже достроенные, частью, судя по всему, заброшенные после начала работ. Но за пределами города теперь находились шалаши и просто землянки, а кое-где и наспех сколоченные домики. И три длинных здания, больше похожих на бараки – тоже частично недостроенные.

Чтобы мой визави меня лучше понял, я все же перешел на английский.

– После того, как англичане начали изгонять акадцев с их родины, сюда хлынула волна беженцев, и население выросло в несколько раз. К счастью, незадолго до этих событий губернатором острова был назначен Морис Дионн. Он более или менее справлялся с их наплывом – в частности, каждый беженец мог бесплатно получить землю на строительство за пределами города в обмен на работы по сооружению казарм для усиленного гарнизона и общежитий для новоприбывших. Но строительство это почему-то прекратилось, и причины этого непонятны.

К моему удивлению, на причале нас никто не встретил. Мы с полковником отправились в портовую контору, где неопрятного вида дежурный, даже не повернув к нам голову, лениво процедил:

– Таксу за стоянку корабля и разгрузку вы, надеюсь, знаете?

– А ну встать, когда с тобой говорит представитель губернатора де Меннвилля! – рявкнул я.

Тот мгновенно обмяк, съежился и жалобно заблекотал:

– Мсье, простите меня, я просто подумал, что вы обычные купцы.

– Понятно. Как зовут тебя, бездельник?

– Шарль… Шарль-Огюстен Трюдо, мсье…

– Шарль-Огюстен Трюдо, – я с трудом сдержался, чтобы не отвесить затрещину этому негодяю, посмевшему так грубо отвечать мне, дворянину и чиновнику на королевской службе, – ты арестован за мздоимство – но, самое главное, за преступный саботаж.

– Но я всего лишь исполнял распоряжения губернатора, мсье… – Мне показалось, что это ничтожество сейчас расплачется. – Я не виноват!

– Губернатора, говоришь? Навестим мы и твоего губернатора. А пока… Если ты хочешь как-то облегчить свою участь… – Трюдо закивал головой, как китайский болванчик. – Надо немедленно обеспечить разгрузку нашего корабля и разместить русских офицеров, а также личный состав, прибывший сюда. Сделаешь, как надо – не будешь повешен. Во всяком случае, сегодня.

– Да я с радостью, мсье… – человечек выразил готовность выполнить любой мой приказ. – Вот только, мсье, я не знаю, где их разместить. Никаких распоряжений от губернатора на сей счет я не получал.

Трюдо мы оставили в конторе под охраной, а сами, взяв с собой четверых шотландцев, отправились к губернатору острова Святого Иоанна. Да, и у острова Святого Иоанна, и у Королевского острова имелись свои губернаторы, и до недавнего времени губернатор последнего был одновременно и губернатором Акадии. Но после потери всех трех фортов на материке губернатор де Меннвилль, согласно полученным из Парижа инструкциям, переподчинил себе обоих губернаторов – и заменил губернатора острова Святого Иоанна на Мориса Дионна, уроженца этих мест, до недавнего времени работавшего в Квебеке одним из помощников де Меннвилля.

– Интересно, мне почему-то кажется, этот Трюдо не врет насчет того, что ему ничего не было известно о нашем прибытии, – сказал полковник, пока мы шли по изрядно загаженной улочке в резиденцию губернатора. – Тем более, вы говорили, что этот ваш Дионн – так, кажется его зовут – заверил вас письмом о том, что все будет готово к началу сентября.

– Действительно, странно, – я вынужден был согласиться с полковником. – С Дионном я знаком давно, и он никогда не давал мне повод усомниться в умении держать обещания – равно как и в своей честности. Но вот уже его дворец. Сейчас мы все узнаем…

Полковник хмыкнул – дворцом этот довольно-таки скромный двухэтажный особняк на главной площади назвать было трудно. По моей просьбе он приказал шотландцам дожидаться нас у дверей и никого не выпускать без нашего разрешения. Затем мы постучали в дверь и, услышав «Что вам надо?», вошли.

– Губернатор занят, – сказал молодой секретарь, даже не бросив взгляд на нас. – Но если то, с чем вы пришли, очень важно, то я могу вам посодействовать.

И только после этих слов он посмотрел на нас. История с Трюдо повторилась практически полностью – вот только арестовывать этого «содействователя» было пока не за что.

– И как же вы будете содействовать? – спросил я у секретаря, но тот, бросив на меня взгляд, сразу понял, что к чему, и, почтительно раскланявшись перед нами, пискнул:

– Господа, конечно, губернатор у себя. Позвольте узнать, как вас ему представить?

– Мы уж как-нибудь сами обойдемся, – усмехнулся я, и мы открыли дверь в кабинет губернатора. Как я и начал подозревать, моего старого знакомого Дионна там не было – в его кресле развалившись сидел незнакомый мне усатый толстяк со спесивым выражением лица.

– Что вам надо? – спросил он весьма неприветливым тоном.

Я был в походной форме, и по ней трудно было определить мое звание. Полковник же в своей кожаной индейской одежде вообще был мало похож на военного. Но этот тюфяк, возомнивший о себе невесть что, плохо знал азбучную истину – грубое обращение с незнакомыми людьми порой может привести к большим неприятностям. О чем толстяку как раз сегодня и предстояло узнать.

Я протянул ему документ, полученный от губернатора, и сказал вежливым, но не менее холодным тоном:

– Подполковник Гоэн де Монтрёй и полковник Асканофф[13], к вашим услугам. Потрудитесь ознакомиться с моими полномочиями.

Тот резко переменился в лице, осторожно, двумя пальчиками взял бумагу с печатью и размашистой подписью губернатора, с опаской прочитал ее первые строки и побелел так, что сам стал похож на маску, вырезанную из бумаги. Удивительно, как быстро его багровая физиономия потеряла свой цвет. Прочитав, он бережно положил документ на стол, вытер вспотевшее лицо платком, после чего жалобно произнес:

– Мсье, тысяча извинений. Но, поверьте, я совсем не ожидал вашего визита…

– Странно. Я написал об этом губернатору мсье Дионну достаточно давно и даже успел получить от него ответ, в котором он заверил меня, что все будет готово в срок. А теперь вдруг выясняется, что никто ничего не знал. Интересно, почему так случилось?

– Но мсье Дионн… Тут такое дело… Видите ли, мне пришлось отстранить его от должности, и меня не интересовали его… оправдания…

– Оправдания?

– Именно так, мсье. Три недели назад я прибыл сюда по указанию мсье Огюстена Бошанри де Дрюкура, губернатора Луисбурга. Морис Дионн написал мсье де Дрюкуру об огромном наплыве беженцев, для которых у него отсутствовали не только провизия, но даже места для ночлега. Тот послал меня разобраться во всем… Но грубость мсье и несправедливые выпады по отношению ко мне и к мсье де Вергору заставили меня взять власть в свои руки, на что я имел полномочия от мсье Бошанри де Дрюкура.

– Очень интересно. Но вы так и не представились, мсье.

– Пардонне-муа, мсье… Меня зовут Жюль Дешен. Я был мэром Бобассена до падения Босежура. Как вы, наверное, знаете, после капитуляции мы были задержаны англичанами. Нижних чинов они до сих пор держат в Босежуре, офицеры же были отпущены в Луисбург в конце июля, и меня… Меня тоже отправили вместе с ними. После ужасного пешего перехода по грязи в форт Гаспаро нас посадили на наш бывший «Сен-Дени» – они его переименовали в Badger, так по-английски будет барсук – и отправили в возмутительной тесноте в Луисбург. Представляете себе, они посадили нас в одной морской миле от берега на шлюпки и заставили грести по бурному морю в Луисбург… Слава богу, мы не перевернулись и не пошли на дно!

– И где же сейчас мсье Дионн?

– Я приказал прибывшим со мной морским пехотинцам его арестовать. Вообще-то ему самое место в портовой тюрьме, но, принимая во внимание тот факт, что он был до меня губернатором острова, я распорядился поместить его в подвалы губернаторского дворца. Конечно, надо было послать его в Луисбург и предать суду, но я надеялся получить от него извинения…

– Ну что ж, мсье Дешен, придется вам с губернатором поменяться местами, – тут я сделал рукой некий жест, от которого этот негодяй снова побледнел. – Послезавтра мне следует отбыть с инспекцией в Луисбург, и вы отправитесь со мной. Заодно и узнаем, имели ли вы подобные полномочия от мсье Бошанри де Дрюкура.

Дешен даже подпрыгнул.

– Мсье, не надо! Скажу честно, таких полномочий у меня на самом деле не было. Но, знаете ли, когда ты видишь несправедливость…

– Понятно… Впрочем, губернатор Луисбурга не имеет преимущества в своих правах над губернатором Порт-ля-Жуа. Так что я очень надеюсь, что мсье Бошанри де Дрюкур послал вас сюда по ошибке, и у него не было злого умысла.

– Именно так, мсье…

Я вызвал шотландцев, и полковник – именно ему они подчинялись – отдал им приказ арестовать Дешена. Несмотря на завывания толстяка, его увели. А секретарь сам предложил привести Дионна из подвала особняка.

Через несколько минут к нам привели Мориса.

– Здравствуйте, мсье полковник! – узник, ставший свободным, вежливо поздоровался со мной. – И вы, мсье…

– Полковник Хасханов.

– Рад вас приветствовать в нашем городе, мсье полковник. Губернатор де Меннвилль написал мне, что именно вы теперь являетесь главным на нашем острове. Простите, но письмо маркиза я получил за день до прибытия Дешена и не успел организовать вашу встречу, но в общих чертах я знаю, что делать. Только позвольте мне хотя бы переодеться, побриться и умыться – а то я перед вами стою в самом непотребном виде…

– Вы говорите по-английски? А то мсье Асканофф плохо знает французский, – улыбнулся я.

Дионн перевел сказанное на немного неуклюжий английский и добавил:

– Вас и ваших офицеров я намеревался разместить в гостевом доме для особо важных гостей, а ваших людей – в казармах. Это недалеко отсюда, буквально в минуте ходьбы… Там, конечно, есть и отдельное здание для офицеров…

– Мы останемся с нашими людьми, – кивнул Асканофф. – Надо будет только разместить и накормить всех как можно скорее. А подробности мы обсудим с вами за обедом – после того, как вы…

– …Приведу себя в порядок? Хорошо!

– Позвольте задать вам лишь один только вопрос. Почему этот Дешен на вас так взъярился?

– Не секрет, – ухмыльнулся Дионн, – что львиную долю денег на обустройство Босежура присвоил лично де Вергор либо некоторые его люди – такие, как Дешен, поставленный им на должность мэра Бобассена. Поэтому-то форт так легко и сдали – он абсолютно не был готов к обороне, хотя на бумаге всё обстояло хорошо. А сейчас англичане изгоняют население Акадии, как из той ее части, которая перешла к ним сорок лет назад, так и с земель к западу от бывшей границы. Я сказал Дешену, что мы уже сейчас с трудом можем прокормить и разместить поток беженцев – а что будет, когда английские выродки выгонят всех? И уж тем более, когда они придут сюда, на Королевский остров? Ведь сразу было ясно, что материковой Акадией британцы не ограничатся. Я добавил, что, если бы не они с де Вергором, оба форта можно было бы удержать – и англичане не смогли бы начать войну с мирным населением без риска потери их части Акадии.

7 сентября 1755 года. Порт-ля-Жуа, остров Святого Иоанна

Андрей Кузьмич Новиков, воин и кузнец

Волны тихо плескались у извилистого зеленого берега залива, прямо у подножия звездообразной крепости, чем-то напоминавшей форт Дюкень, но намного меньше размером. Рядом – два причала и склады, обнесенные частоколом. За ними – палисад, внутри которого располагался поселок – приземистые одноэтажные деревянные избы, окружавшие центральную площадь, на которой находилось с полдюжины двухэтажных домов. С одной стороны возвышалась церковь с башенкой-колокольней. А за палисадом – хижины поскромнее, некоторые даже скорее были похожи на большие шалаши.

Светило ласковое солнце, пели птички, чуть поодаль зеленели леса… А ведь еще вчера в заливе Святого Лаврентия дул холодный северный ветер, волны захлестывали палубу, и большая часть пассажиров лежала на палубе, страдая от качки. На меня, к счастью, морская болезнь не подействовала, но и мне было боязно выходить на палубу – того и гляди упадешь за борт. Так что я не мог дождаться, когда мне наконец доведется ступить на твердую землю… А мой отец, Кузьма Васильевич, служил на флоте – сначала на российском, а потом волею судеб на шведском корабле, на котором он и прибыл в Квебек.

– Да, это не Рио-де-Жанейро, – насмешливо произнес кто-то из русских.

Не знаю, что такое Рио-де-Жанейро, но перед нами был городок, не похожий даже на Квебек. Тем не менее мне он понравился – тихо, спокойно, чисто – даже там, где теснились хижины…

– А вон и кузница, – показал я рукой своему другу Клаусу Ойгену Кинцеру на стоящее чуть поодаль каменное здание – наверное, единственное во всем поселке, из трубы которого поднимался густой черный дым. Называл я его, с легкой руки Томми Робинсона, по-французски – Эжен. Хотя французского он почти не знает, зато учит русский язык, старательно, как все немцы. Правда, Эжен делает множество ошибок, порой очень смешных. Вот как сейчас:

– Я надеюсь, что господин коллега наш друг будет.

Да, Эжен – оружейник, а я – кузнец. Точнее, кузнец – мой отец, но его Хас попросил остаться в Квебеке, ведь только он из всех русских свободно говорит по-французски. А я долгие годы был у него помощником, но уже года четыре, как он начал доверять мне все более сложную работу, а перед нашим отъездом обнял меня и прошептал на ухо:

– Сынок, ты будешь хорошим кузнецом, я знаю. Эх, не хочется тебя отпускать, но, сам знаешь, долг превыше всего… Слушайся во всем наших друзей-воинов – они тебе плохого не присоветуют. И не забывай нас с Васенькой.

Но только сейчас, когда наше путешествие подошло к концу, я осознал, что теперь решать все вопросы придётся мне лично. Как говорил мне отец, мужчиной становишься тогда, когда груз ответственности ложится на твои плечи. И, пока папы с нами нет, я – единственный кузнец нашего нового племени и один из двух его оружейников.

Да, оружия на первое время у нас хватает – губернатор распорядился передать нам большую часть трофеев, взятых в битве на Мононгахеле. Тогда мы вместе с французами разбили превосходящие силы англичан. Мне тоже довелось поучаствовать в том бою и застрелить из ружья двух неприятельских солдат.

Но, главное, теперь у нас имеется около шестисот весьма неплохих ружей. Конечно, ни в какой степени не сравнимых с оружием наших друзей из отряда Хаса, но таких, как у нас, нет и у многих здешних жителей…

Еще в Квебеке мы с отцом, Клаусом и Хасом с его людьми обсуждали, как сказал русский капитан, «оружие прошлого». Почему «прошлого», я не понял, ведь того, о чем нам рассказывали наши друзья, нет нигде. И еще они размышляли, как сделать более прочное железо – Хас назвал его «сталью» – для изготовления оружия. Мы размышляли о разных конструкциях ружей, в том числе и многозарядных. И придумывали, как сделать порох, от которого почти нет дыма. Хас даже рассказал про некую «гремучую ртуть», которая при ударе дает искру, воспламеняющую порох, но никто из русских не помнил секрета ее изготовления. Кто знает, может, нам повезет, и мы когда-нибудь сумеем сделать эту ртуть…

Так что первое, что нам надо – это построить и оборудовать кузницу, благо отец передал нам весь свой инструмент. Железная руда, некоторые другие металлы и уголь добываются на соседнем острове Иль-Руаяль, что означает «Королевский остров». И, как нам рассказали, и то, и другое можно достать в любом количестве и весьма недорого. По крайней мере, так нас заверили, а как все это будет на самом деле – посмотрим. Хотя… Насколько я знаю моих русских друзей, они умеют добиваться желаемого.

Но пока что нам нужно сделать первый шаг – открыть свою мастерскую. И найти, как ужиться с конкурентом. Ведь бояться ему нечего – мы не собираемся перебивать у него клиентов, у нас, как говорят ребята Хаса, другой профиль деятельности.

– Вряд ли он будет нашим другом, – покачал я головой. – Но попробуем хотя бы добиться того, чтобы он не стал нашим врагом.

Специально для нашей группы была выделена двухэтажная офицерская казарма на территории форта – вообще-то он строился для пятисот человек, но сейчас в нем было всего лишь полторы сотни. Мне досталась небольшая угловая комната с двумя топчанами, с видом на поселок и на лес. Шкафов не было, так что я положил свои вещи в угол, подумав, что надо будет сколотить хоть полку, и пошел к немцу, который внимательно следил за тем, чтобы наш инструмент перенесли на склад рядом с казармой и аккуратно сложили его, да не просто сложили, а сделали это бережно и не бросили на пол – именно так выглядела вторая половина склада.

– Ну что, Эжен, пойдем познакомимся со здешним кузнецом? Заодно и место для мастерской присмотрим.

Кузница оказалась лишь одним из нескольких зданий, обнесенных высоким забором. Жилой деревянный дом, целых два каменных строения – второе мы с корабля не увидели, потому что его заслоняло первое. Конюшня, несколько хозяйственных построек, крепкие ворота… Я постучал, и сразу же за забором залаял пес. Вскоре послышался недовольный голос – человек говорил по-французски, но, как я понял по его произношению, он не был французом:

– Кто это пришел? Кому дома не сидится?

– Андрей Новиков и Клаус Ойген Кинцер, мы тоже кузнецы, – ответил я на том же языке.

– Кинцер? – в голосе человека за забором послышалось удивление. Он немного помолчал, прокашлялся, а потом вдруг заговорил по-немецки. Эжен ответил ему на том же языке, ворота распахнулись, и хозяин – высокий светловолосый человек с небольшой бородкой – обнял Эжена, а потом протянул мне свою огромную ладонь и что-то приветливо сказал.

– Хозяин приглашает нас к себе, – перевел Эжен. – Я знаю его, пять лет назад мы вместе в Бремен работали. Он из Эсслинген, рядом с Штутгарт, то есть почти мой земляк. Имя Йоахим Хэберле.

Нас сразу же усадили за стол, и хозяин налил по большой оловянной кружке ароматного пива, а на столе поставил тарелку с копченой рыбой и ломтями домашнего хлеба. Сам же Йоахим принялся жарить огромные куски лосятины и отваривать толстую домашнюю лапшу, которую, как мне потом рассказал Эжен, швабы называют смешным словом «шпэцле» – «воробушки». Оказалось, что он умел не только махать молотом, но и готовить еду. И одновременно, не отрываясь от своего дела, разговаривал с нами.

Общего языка у нас не было – Йоахим не знал ни английского, ни русского, не говоря уж о мохокском или конестога. Зато он в совершенстве говорил по-французски и по-микмакски. Поэтому большую часть времени он говорил с Эженом на швабском диалекте, оказавшемся, как ни странно, достаточно певучим, а Эжен переводил мне.

Йоахим жил в Порт-ля-Жуа уже три года. Выяснилось, что и ему наобещали райскую жизнь в Новом Свете. Оказавшись в Филадельфии, он быстро понял, что вся эта история может закончиться для него плохо. Он бежал, сначала в Бостон, а когда его и оттуда чуть не выдали, в Акадию. Сначала он направился на Иль-Руаяль, но, узнав, что на острове Святого Иоанна не было своего кузнеца, он перебрался сюда. Йоахим женился на индианке из племени микмак, но год назад та умерла при родах, вместе с младенцем, и с тех пор он живет совсем один.

– Эх, если бы знал, что меня здесь ждет, никогда бы не уехал из родных мест… Или отправился бы в Россию. А вы, Андрей, откуда? – Это было сказано уже по-французски.

– У меня отец русский, а мать – индианка из племени мохоков, – ответил я. – А в последние годы мы жили у сасквеханноков, далеко на юге. Но отец нам всегда говорил, что мы русские, и я считаю себя русским. И немного карелом – так называется тот народ, к которому принадлежал мой отец, пока они не стали частью русских.

– Если хотите, переезжайте ко мне, пока не построите свои дома. Места у меня много. Да и одна мастерская пустует – я хотел из нее сделать оружейную, да все руки не доходят, ведь у меня столько заказов… А то мне одному весьма одиноко, да и про Ойгена я знаю, что он – лучший оружейник, которого я когда-либо видел. И про тебя он сказал, что ты хороший мастер. Так что милости прошу!

– А мы вас не стесним?

– Дом большой, для всех места хватит. А если вы и по хозяйству помогать будете – ну там со стиркой, с готовкой… Будем делать по очереди – так всем будет легче.

– Спасибо! Я согласен. – И я перевёл наш разговор Эжену, а тот расплылся в улыбке и радостно закивал.

– А еще у меня есть свой интерес. Если вы захотите отправиться в Россию, возьмите меня с собой!

– Надо, конечно, поговорить об этом с русскими – но они точно не откажут.

– Ойген говорит, что он учит русский язык. Нельзя ли мне тоже этим заняться?..

– Помогу, чем смогу. А когда ты выучишь начатки, можем постепенно переходить на русский – для начала один день в неделю.

– Неплохая идея, так мне кажется. Как, кстати, мое имя будет по-русски?

– Наверное, Аким, – сказал я с осторожностью. – Так звали моего дядю. Отец мне про него рассказывал.

В тот же вечер мы все переселились к Акиму, о чем мы потом ни разу не пожалели. Он не только оказался радушным хозяином, но и мастером, каких поискать. А еще у него была налажена поставка угля, железа, меди и свинца с Королевского острова. Так что Господь услышал наши молитвы…

9 сентября 1755 года. Порт-ля-Жуа, остров Святого Иоанна

Мартен Прюдомм, новобранец

– Мартен Прюдомм, говоришь? – сказал клерк, старательно выводя мои имя и фамилию. – Писать умеешь? Да? Тогда распишись вот здесь, – и он ещё раз обмакнул перо в чернильницу и передал его мне.

Я обратил внимание, что перед моей фамилией красовался номер сто двадцать семь – и что за большинством других имён на моей странице стоял крестик.

– Ну что ж, солдат Прюдомм, – и он выдал мне два деревянных кругляша. – По этому – получишь обмундирование, по этому – оружие. Следующий!

– А… мама, сёстры, бабушка?

– Как и было обещано, они с этого момента на довольствии, и их обеспечат жильём. Следующий!

Ещё позавчера мне казалось, что всё кончено, не успев начаться. Снова нам придётся покидать наше пристанище и уходить – куда? В Квебек? В Луизианскую колонию? И сколько времени пройдёт, пока эти проклятые росбифы[14] не заберут всё, что тебе принадлежит, и не выгонят тебя и оттуда? Это если тебе повезёт, и тебе дозволят уйти – а то гнить тебе в братской могиле с десятками таких же несчастных.

Жили мы до недавнего времени в деревне Гаспаро[15]. Ещё мой прадед, Луи Прюдомм, выходец из Нормандии, поселился там в восьмидесятом году прошлого века, построив коптильню для рыбы гаспаро, которой славились местные реки. Но рыба приходила в реку только весной, поэтому он заложил и ферму – а мой дед Мартен, в честь которого позднее назвали и меня, унаследовал ту её часть, что была подальше от самой деревни.

Полсотни лет назад наши земли были отданы Англии. Вскоре пришли английские чиновники и потребовали ото всех принести клятву верности английской королеве Анне. Многие отказались это делать – и им резко повысили налоги. Мой же дед, по словам отца, в конце концов положил руку на Библию и прилюдно произнёс текст клятвы «за себя и за всю мою семью и потомков». Поборы всё равно увеличились, но не настолько, сколько для тех, кто не оказался в списке английских подданных.

В сороковых годах англичане вновь начали войну, захотев забрать всю Акадию, а не только её восток. Но тогда фортуна улыбнулась французам, и в сорок седьмом году мичман Жан-Батист Николя Рош с небольшим отрядом разгромил англичан у Гран-Пре и освободил нашу часть Акадии. Но вскоре было заключено очередное перемирие, и всю Восточную Акадию вернули англичанам.

После этого всех, чьи предки не дали клятвы верности, попросту выгоняли из английских владений – конфискации подлежали и земли, и строения, и домашняя скотина… Кто уехал на один из островов к северу, кто в Западную Акадию, кто в Квебек, а некоторые вернулись во Францию. Но многие ушли в леса – и началась партизанская война.

Во главу отрядов встал отец Жан-Луи Ле Лутр, католический миссионер, живший среди местных индейцев-микмаков – и они выступили плечом к плечу с акадцами против тирании росбифов. Надо сказать, что Франция их не поддержала, хотя многочисленные добровольцы из той части Акадии, которая оставалась французской, принимали в этой войне участие. Сначала боевые действия против «варёных омаров», как у нас окрестили регулярные английские войска за цвет их мундиров, шли относительно успешно, но тех становилось всё больше, да и, нужно сказать, они воевали всё лучше. Так что война практически закончилась уже к пятьдесят первому году, хотя кое-где отдельные стычки продолжались.

В июне англичане, усиленные очередным пополнением из Англии и колоний, захватили форты Гаспаро и Босежур на перешейке Шиньекто. Дорога в Западную Акадию была открыта, и падение её было лишь вопросом времени. Но англичане решили сначала избавиться от акадского населения – и на рассвете тридцатого июня в Гаспаро вошла рота «лобстеров». Всех жителей согнали на центральную площадь села, где нам объявили, что акадцы должны немедленно покинуть Новую Шотландию, как они теперь стали называть Восточную Акадию, оставив всё своё имущество на месте.

Отец вышел вперёд, поклонился и сказал, что его семья принесла присягу ещё королеве Анне, и что большинство других семей также подданные английской короны. Несколько других присоединились к нему – после чего их прилюдно расстреляли там же, у стен нашей церкви. И единственным мужчиной в нашей семье остался я, Мартен Мари Прюдомм, шестнадцати лет от роду.

И первой моей задачей в новой моей «должности» было принести лопату и помочь выкопать братскую могилу там же, у церкви. Но когда мы – бабушка, мама и три младшие сестрёнки – вернулись домой, там уже хозяйничали росбифы, и нас попросту туда не пустили, пальнув над головами для острастки. К счастью, отец во время «войны отца Ле Лутра» спрятал небольшую сумму денег в горшке, зарытом у сеновала. Лопата у меня как раз была, и я смог её выкопать, а также забрать удочку, лежавшую у местного ручья. Но это было всё – кроме этих денег, у нас оставалась та одежда, которую мы успели натянуть с утра, и та самая лопата, а также топор, торчавший в полене. Ни зимней одежды, ни еды, ни охотничьего ружья, ни лошадей, не говоря уж о повозках…

Но, с Божьей помощью, мы как-то сумели добраться до Пикту на северном берегу, где мне пришлось отдать почти все деньги лодочнику, доставившему нас в Порт-ля-Жуа. Тут мне повезло, что у меня был топор – когда я увидел, как лодочник и его матрос начали о чём-то шушукаться, я как бы невзначай показал им его, после чего те закивали и больше не пытались ничего сделать.

А в Порт-ля-Жуа нам сразу же дали понять, что здесь нас не ждали. У нас не было ни еды, ни жилья, ни возможности как-либо заработать на жизнь. Всё стоило очень дорого, но нас спасала от голодной смерти рыбалка. А ещё я вырыл землянку у стен городка, накрыв её брёвнами – топор я, хоть мне за него и предлагали кое-какую сумму, решил оставить себе.

Всё изменилось, когда пришли русские. Первым делом они накормили всех желающих – вы не представляете себе, каково было впервые за долгое время вновь поесть мяса после рыбы и муки, которую мы выменивали на эту рыбу. А потом объявили о наборе мужчин в ополчение – и о том, что их семьям будут предоставлены кров и питание.

После того, как мне выдали самое настоящее обмундирование – пусть не такое яркое, как у росбифов либо регулярных французских войск, а неприметного коричневато-зеленоватого цвета – и паёк, я вернулся к семье. Мама и бабушка, узнав, что я записался в ополчение, схватились за голову, но когда их в тот же вечер переселили из землянки в одну из новых казарм, названную теперь «общежитием», пообещав в ближайшее время построить для всех настоящее жильё, и вновь весьма сытно накормили, бабушка посмотрела на меня и сказала:

– Мартен, милый, спасибо тебе. Вот только… не посрами памяти своих предков, когда будешь сражаться с этими нелюдями.

10 сентября 1755 года.

Микмакская деревня Лнуи Мникук

Андрей Новиков, переводчик

Наша миссия к местным индейцам-микмакам состояла из членов Совета племени под началом верховного вождя того, что осталось от некогда гордого союза племён конестога[16] – Ванахеданы из клана Черепах. Мы – это Ванахедана, члены Совета племени, Хас – военный его вождь, Аластер Фрейзер, он же Волчонок, не так давно назначенный заместителем военного вождя, и я, Андрей Новиков, он же Хитрый Барсук. Пусть я наполовину русский, наполовину мохок, но когда-то моему отцу было дозволено поселиться в деревне, и я с тех пор тоже конестога из Аткваначуке. Или не совсем – главное у конестога – к какому клану ты принадлежишь, а кланы у нас определяются сначала по матери, а после женитьбы – по супруге.

Да и не очень-то я был на них похож, если честно. Настоящие сасквеханноки высокие, статные, хотя красоту их лиц почти у всех подпортила оспа. Я был не менее высоким, чем они, и кожа моя была смугловатой, но глаза и у меня, и у моей сестры были светлее, чем обычно у индейцев, а волосы не чёрные, а, как говорят французы, каштановые[17].

Микмаки, хоть тоже индейцы, выглядели совсем по-другому – невысокие, плотные, да и лица были более тёмными, чем у конестога. Впрочем, одеты они были, как и мы, в костюмы из оленей кожи, пусть несколько другого покроя, а на голове у большинства было по единому перу, только у обоих вождей было по нескольку перьев какой-то из местных птиц. А те, кто помоложе, нередко щеголяли в европейского вида шляпах.

Меня позвали по одной очень простой причине – я был единственным членом племени, кто хорошо говорил по-французски, а среди микмаков очень немногие знали хоть пару слов по-английски. Языки же племён – конестога и микмакский – были совсем непохожи друг на друга[18].

Нас предупредили заранее, чтобы вначале никто ничего не говорил. И действительно, нас встретили вожди племени – я знал, что первого из них звали Китпу, «орёл» – и жестом указали на место посередине деревни, где было подготовлено дерево для костра. Затем сначала Китпу, а за ним и другие вожди уселись вокруг костра – точнее, все, кроме человека в странной одежде, вышитой бисером, и в чем-то вроде короны, какую носит король Франции на парадных портретах, на голове. Вот только корона эта была из металлических и костяных пластин, и с неё свешивались длинные связки бисера.

Мы уселись вокруг кострища, после чего шаман – никем другим человек в странной одежде быть не мог – удалился в шалаш и вернулся с палкой, на конце которой горел пучок травы. Этой палкой он зажёг костёр, а когда тот разгорелся, вернулся в шалаш и на сей раз принёс длинный вышитый замшевый мешочек и ещё один, поменьше, первый из которых он передал Китпу, а затем не спеша занял место справа от первого вождя.

Шаман достал из длинного мешка старую, видавшую виды чашу трубки из коричневого камня с тремя дырочками внизу, вставил в неё длинный чубук, и не спеша наполнил её смесью табака и каких-то трав из второго мешочка. Затем взял лучину, поджёг её от костра и раскурил трубку, после чего бросил лучину в костёр. И наконец, сделав ещё одну затяжку и повернув трубку в сторону Ванахеданы, бережно протянул её нашему вождю.

Тот сделал не спеша несколько затяжек, затем таким же манером передал её Хасу. Трубка пошла по кругу, а когда я, наконец, передал её шаману, он докурил её, бережно затушил и высыпал пепел в костёр.

И лишь теперь Китпу заговорил на неплохом французском:

– Добро пожаловать, пришельцы! Маниту[19]заповедал нам, что все мы – братья, и что каждого гостя надлежит принимать соответственно. Особенно если они попали в беду.

Я перевёл, а Ванахедана прижал руку к сердцу и ответил:

– Мы благодарны тебе, вождь Китпу, и твоим людям. Наш народ, некогда весьма многочисленный, обманом перебили бледнолицые, а оставшиеся пять деревень поумирали от оспы, которую принесли нам бледнолицые торговцы на заражённых одеялах. Те, кто выжил, поселились в деревне Аткваначуке, которую нам также пришлось оставить, хотя мы сумели убить немало из тех, кто пришёл, чтобы убить нас. Но без помощи Стремительного Волка из клана Волка, – он показал глазами на Хаса, – который со своими бледнолицыми, именуемыми русскими, пришёл на помощь, а затем стал нашим военным вождём, мы бы все погибли. Не только воины, но и женщины, и дети.

– Маниту угодно, чтобы людям, попавшим в беду, помогали. И мы обсудили на совете вождей, что мы готовы позволить вам поселиться среди нас, а, если вы этого захотите, то и принять ваш род в своё племя и выделить вам место для проживания.

– Благодарю тебя, Китпу, – Ванахедана вновь прижал руку к сердцу. – Что скажете, члены совета?

Все трое по очереди прижали руку к сердцу и сказали «хе-хе»[20], после чего верховный вождь объявил:

– Мы с радостью принимаем ваше предложение. Но мы здесь не только поэтому. Англичане истребили наше племя и отобрали у нас наши земли. Мы хотели бы, чтобы ваши земли остались домом микмаков и акадцев, которые жили в мире и согласии до прихода англичан. Но об этом вам расскажет наш военный вождь, Стремительный Волк, известный среди русских как полковник Хасханов. – И он, вновь прижав руку к сердцу, посмотрел на Хаса.

– Я, Стремительный Волк, известный среди русских как Хас, благодарю тебя, Ванахедана, за твои слова, и тебя, Китпу, за твоё гостеприимство, да продлит Маниту дни твои и всего твоего племени, – заговорил Хас, также с рукой у сердца. – По рождению я не индеец, я бледнолицый из далёких краёв, именуемых Россией. Мой отец – из племени, именуемого чеченцами, а среди предков моей матери – самые разные народы. Мои люди также из разных племён, живущих в России, но все они называют себя русскими. А теперь я принят в клан Волка гордого народа конестога. Волею случая мы попали в края, где ранее обитали конестога, и мы все вместе смогли разбить англичан и их союзников не раз и не два. Но у англичан сладкие речи, их становится всё больше, и они отберут у вас ваши земли, а ваших людей кого поубивают, кто умрёт от принесённых ими болезней, а кого запрут на самых для них бесполезных клочках земли, именуемых резервациями. Наша задача – не допустить этого. Пусть русские, микмаки и акадцы живут вместе в мире и согласии. Но, как говорил один наш мудрец, хочешь мира – готовься к войне. Пока англичане находятся в Акадии, мира не будет. Мы хотим изгнать англичан из Акадии – и мы это сделаем.

Я перевёл, и Китпу начал переговариваться со своими вождями на своём языке. После чего он повернулся к нам и сказал:

– Благодарю тебя, Хас, и твоих людей. Мы с радостью поможем вам, чем можем, ибо сам Маниту благословил нас на это, о чём вам расскажет Ткоквеж, – и он показал глазами на шамана.

– Две луны назад мне пришло видение, – заговорил человек в странной короне. – Я увидел полчища огромных красных крыс, вышедших из моря на нашу землю. Они набросились сначала на наши огороды, а затем и на нас самих. Мы дрались, как могли, но крысы были сильнее, и их было слишком много. Когда я подумал, что всё уже кончено, из-за другого моря пришла большая лодка с бледнолицыми. Я подумал, что они нас добьют, но они сразу же стали с нами плечом к плечу и погнали крыс обратно в море, перебив их столько, что берега Эпеквитка – так мы именуем свой остров – стали красными и от их трупов, и от их крови. И я услышал голос Маниту: «Это – братья твои из-за далёкого моря, они не причинят моему народу зла, только добро». О чём я и рассказал тогда и Китпу, и другим вождям.

– Поэтому мы сделаем всё, о чём вы нас попросите, – продолжил уже Китпу. – И, если вам нужны воины, наши молодые люди пойдут с вами и с радостью отдадут свои жизни в бою с красными крысами.

– Мы будем благодарны за ваших воинов, – кивнул Хас. – Вот только сначала мы их научим воевать так, чтобы, как сказал один человек, не они отдавали свои жизни, а наши враги. И чтобы крысы навсегда ушли с наших земель. И чтобы здесь ещё много-много лет жили бок о бок микмаки, акадцы и русские.

– Тогда, о друзья мои, идём в шалаш, где наши женщины приготовили нам скромный ужин. За ним и обсудим всё, что нам нужно будет сделать в ближайшее время.

11 сентября 1755 года. Форт Босежур

Подполковник армии Его величества короля Великобритании и Ирландии Георга II Роберт Монктон

– Мсье Пишон… – Я еле-еле сумел не скривиться при виде этого толстяка с кривой рожей записного пройдохи. Предатель, он везде предатель. Да, без него мы бы не взяли форт Босежур так быстро – именно он подсказал, где именно расположить артиллерию, откуда французы не ожидают нападения, где стоят какие части… Но он не нашёл ничего лучшего, чем похвастаться своими заслугами, и теперь дорога к французам ему заказана, и его ценность для нас под очень большим вопросом.

Но я нашёл в себе силу улыбнуться и соврать:

– Рад вас видеть.

– Мсье ле колонель[21], – ответил тот с поклоном. – Вы знаете, у меня в Порт-ля-Жуа имеются свои люди.

– Не знал, – и я посмотрел на человека, прозванного Акадским Иудой, с несколько большим интересом. – Расскажите.

– Так вот. Седьмого числа в городок пришли корабли из Квебека. Прибыли какие-то вооружённые люди – около десятка людей, именующих себя русскими, и около двух рот то ли шотландцев, то ли ирландцев. А ещё какие-то индейцы.

– Русские, говоришь… – Я вспомнил, что именно про русских рассказывали после разгрома при какой-то Мононгахеле, недалеко от форта Дюкень. – Интересно, но их всего десяток?

– Или чуть больше – впрочем, как минимум парочка новоприбывших, вероятно, англичане. По крайней мере, русские общаются с ними именно на этом языке.

– Проклятые предатели, – вырвалось у меня. Пишон скривился, что меня, конечно, обрадовало, но вслух я лишь сказал:

– Я не про вас, я про них. Ну если этих всего, скажем даже, дюжина, плюс какие-то там шотландцы, то почему это должно меня заинтересовать?

– Потому, что первым делом они, во-первых, занялись устройством всех местных, особенно беженцев из Акадии.

– Ну и зачем им это? Всё равно мы рано или поздно заберём себе и остров Святого Иоанна, и Королевский остров.

– Вы совершенно правы, мсье ле колонель. Но есть и во-вторых. Русские объявили о приёме всех желающих – и французов, и индейцев – в некое новообразованное ополчение. Причём ходят слухи, что целью его является, ни много ни мало, освобождение то ли перешейка Шиньекто, то ли всей Акадии.

– Ха-ха-ха, – рассмеялся я. – Сколько их, ты сказал? Не более дюжины? Плюс какое-то количество сброда то ли из Шотландии, то ли из Ирландии? Ну-ну.

– Но русские же помогли французам разгромить Брэддока у Мононгахелы, – осторожно заметил Иуда. – По крайней мере, об этом только и говорят в форте в последнее время.

– Так вот. Человек, которого лягушатники отпустили, рассказал, что этих русских было не менее роты, наверное, даже больше. Впрочем, Брэддок, упокой, Господи, его душу, совершил одну большую ошибку – он слишком полагался на колониалов.

– Но, мсье, у вас здесь менее трехсот солдат регулярной армии и свыше двух тысяч новоанглийского ополчения… И вы, тем не менее, победили при Босежуре – после чего форт Гаспаро сдался, а форт Менагуэш сожгли сами французы, когда поняли, что против вас у них нет шансов. И это несмотря на то, что почти вся ваша армия состоит из, как вы выразились, колониалов.

– Поговори тут ещё у меня. Сколько у тебя людей в Порт-ля-Жуа?

– Двое, мсье. Один из них записался в это ополчение, чтобы держать меня – нас – в курсе. Вторая… как бы это получше объяснить… представитель определённой профессии, и именно от неё я получаю самую ценную информацию. Есть и третий – он траппер, то появляется в Порт-ля-Жуа, то исчезает, но он – мой связной.

– Понятно. Ну что ж, Пишон, работай дальше. И держи меня в курсе.

Иуда вышел, а я подумал: «Как бы то ни было, бояться, как мне кажется, нечего. Разве что подойдут дополнительные силы и, в частности, основные силы русских – но это произойдёт нескоро. Так что до весеннего таяния льдов ничего не произойдёт».

15 сентября 1755 года. Восточная Акадия.

Жан Прюдомм, бывший рыбак, а ныне «лесной бегун»

С холма, именуемого горой Гаспаро, было хорошо видно пожарище на месте одноимённого села, ещё недавно славившегося разноцветными домами и церковью Святого Николя, покровителя рыбаков, чья стройная, как свечка, колокольня, окрашенная в синий цвет, казалось бы, тянулась к небу. Не горела лишь новая рыбацкая слобода по ту сторону речки Гаспаро – до неё отряд англичан-колониалов пока ещё не добрался. Но я знал, что пройдет два-три часа, и дом, который я построил своими руками – вон он, на берегу реки, покрашенный дорогой красной краской, – вспыхнет, как свечка, а затем рухнет и превратится в груду головёшек. Видите, с другой стороны реки догорает длинное здание коптильни, одно из немногих, построенных из кирпича, а рядом с ним искрится то, что ещё полчаса назад было родительским домом.

Родился я в этом доме двадцать один год назад, в семье коптильщика Анри Прюдомма. Прюдоммов в нашем селении было много – кто выращивал пшеницу и ячмень, как мой кузен Мартен, кто, как другой мой кузен, Франсуа, возделывал виноградники – вон на тех террасах, с таким трудом когда-то врезанных в склон горы всей роднёй. А мой старший брат, Андре, унаследовал семейную коптильню на берегу реки Гаспаро. Мы же с покойным Анри, моим младшим братом, названным в честь отца, ловили рыбу гаспаро, которую поставляли старшему брату. Надо сказать, что жили мы весьма неплохо – Андре был прижимистым с кем угодно, но не с братьями и не с роднёй, и, кроме того, покупал рыбу у других только тогда, когда того, что поставляли мы, не хватало.

Осенью позапрошлого года мы с Анри пошли в залив – гаспаро приходит в реку лишь весной, а в остальное время года рыбачить приходилось в море. Время от времени мы видели английские корабли – они нас не трогали, а мы их хоть не слишком любили, но ничего поделать не могли. И когда мы заметили английский фрегат, двигающийся по направлению к нам, мы подняли паруса, дабы уйти с его пути. Неожиданно на борту его расцвёл цветок выстрела, ядро разбило наш ялик – и убило Анри. Меня же выловили англичане, но это было лишь началом моей эпопеи. Несколько дней подряд меня били, вопрошая, кого мы поджидали в заливе и какие сведения мы должны были передать людям «папистского священника Ле Лутра». Мои заверения в том, что мы всего лишь мирные рыбаки, их не интересовали. В конце концов мне объявили, что меня наутро повесят на рее, и оставили на палубе, привязав к мачте. Часового ко мне не приставили – мол, этот не убежит.

Разбудил меня ночной холод – в наших краях сентябрьские дни бывают тёплыми, но ночью нередко становится весьма прохладно. Не знаю уж, каким образом я смог распутать узел и на четвереньках добраться до борта. Помню ещё, что я вывалился через планширь и бултыхнулся в море.

Очнулся я абсолютно голым – я лежал у примитивного очага, в котором весело пылали дрова, а меня чем-то растирала весьма миловидная молодая индианка. А рядом сидел светловолосый бородатый крепыш лет, наверное, тридцати. Увидев, что я открыл глаза, он произнёс с акцентом уроженца Бретани:

– Слава богу! А мы уже почти потеряли надежду…

– Где я?

– У друзей. Это, конечно, если англичане для вас – враги.

– Теперь – да.

Белый заговорил с индианкой на их языке. Меня поразило, сколь мелодичен был её голос, да и сама она была достаточно красива, хоть и непривычной для нас красотой. Через две минуты белый сказал мне:

– Как вы себя чувствуете?

– Слабовато, но говорить могу.

– Хорошо. Нагусет, – он показал глазами на индианку, – говорит, что вам необходимо поесть. Она приготовила бульон из оленины. А после обеда вы нам расскажете, кто вы и как вы оказались в море.

Выслушав мой рассказ, Жан-Батист – так, оказывается, звали белого – вздохнул и сказал:

– У англичан, судя по всему, была информация, что ночью в заливе должна была состояться встреча. И то, что они приняли вас за нас, спасло нам жизнь. Так что мы в долгу перед вами и перед вашим покойным братом. Но что хотите теперь делать вы?

– Вернуться в Гаспаро, наверное…

– Вы говорили англичанам, как вас зовут?

– Говорил…

Жан-Батист покачал головой:

– Жаль. Ну что ж, давайте сделаем так. Я отправлю в Гаспаро весточку, что вы живы, – и узнаю, что там происходит.

– Не могли бы вы доставить письмо моей невесте, Анн-Мари Тибодо?

– Можете послать ей то, что хотите сказать, на словах.

Вскоре мне принесли весьма неутешительные новости. Мой дом и всё, что мне принадлежало, конфисковали прибывшие накануне английские чиновники. За мою голову была объявлена награда – согласно Жану-Батисту (связного я не видел), «за живого или мёртвого». А от невесты мне всё-таки принесли письмо:

«Дорогой мой Жан. Рада, что ты жив, но ты же сам теперь понимаешь, что я за тебя выйти больше не могу. Да поможет тебе Бог! Анн-Мари».

Тогда я и спросил Жана-Батиста, могу ли я вступить в их ряды. Вскоре у меня появился свой отряд – два десятка французов и столько же микмаков, к которому то и дело присоединялись новые добровольцы. Воевали мы по всей Акадии, а пару раз даже заходили в Новую Англию, но домой я вернулся только сейчас, с тем, что осталось от моего отряда – дюжина французов и пятнадцать микмаков. И Нагусет – теперь её зовут Женевьевой. Вскоре после нашей первой встречи она согласилась стать моей женой, и нас обвенчал священник в небольшом селении Шедабукту далеко на востоке Акадии.

А теперь она беременна, и надо её будет куда-нибудь услать, чтобы с ней ничего не случилось. Но куда? Разве что в какую-нибудь деревню в глуши – кое-где они ещё остались, – но и их не сегодня, так завтра, сожгут, как мою Гаспаро. На один из островов – Руаяль либо Сен-Жан?[22] Они ещё принадлежат Франции. Но надолго ли? Про микмаков я даже не думал – вполне возможно, что они выдадут мою любимую англичанам, ведь теперь большинство их племён думают лишь о том, как бы им не повторить нашу судьбу.

Связной, Аристид – фамилии я его не знал, как, впрочем, и он моей – появился, по своему обычаю, бесшумно. Откуда он только узнал, что я здесь… Мы обнялись, и он, как обычно, без обиняков начал рассказывать:

– Жан, на Иль Сен-Жан появились неизвестные доселе люди. Говорят, что какие-то русские. Я даже не знаю, кто это может быть и откуда…

– Русские?! Учил я про них в школе.

– Эх, школа… У моего отца денег на неё не было. Мало у кого было…

Я предпочёл не рассказывать, что у клана Прюдомм деньги как раз были, и что прадед когда-то лично выписал учителя из самого Парижа и основал школу. В моё время учителями работали бывшие ученики этой школы, но кое-какие знания мы от них получали. В том числе и по географии.

– Живут они где-то далеко на северо-востоке Европы – там, где сугробы чуть ли не круглый год. А вот что они делают здесь?

– Мне рассказали, что именно они помогли нашим разбить англичан далеко на западе, у форта Дюкень….

Это для меня было новостью. Так вот, наверное, почему англичане так озверели… А Аристид продолжал:

– А теперь они набирают ополчение и готовятся к боевым действиям.

– За своих или за наших?

– Говорят, что за наших.

– Сколько же их, этих русских?

– Немного, как я слышал. Но с ними – отряд шотландцев-добровольцев.

Ну что ж, подумал я. Если они помогли нашим победить при Дюкени, то попробовать можно – терять мне уже нечего.

– Где можно переправиться на Сен-Жан? Малагаш? Татамагуш?

– И там, и там англичане. Есть у меня один знакомый контрабандист недалеко от Пикту… Саму деревню постигла участь Гаспаро – но он всё ещё там, именно с ним я и вернулся на материк. Человек надёжный.

– Аристид, проведёшь нас к твоему контрабандисту. – И я пошёл к своим, чтобы отдать приказ о выдвижении.

Историческая справка:

Императрица Елизавета Петровна

Последняя русская на троне

Династия Романовых по мужской линии оборвалась в 1730 году после смерти в Москве внука Петра I и сына царевича Алексея Петровича, юного императора Петра II. На престол вступила племянница Петра I царица Анна Иоанновна – хотя была жива младшая дочь Петра, царевна Елизавета.

Но высшие сановники Российской империи решили, что Анна окажется более покладистой, и ограничили ее права «кондициями». Они ошиблись – вступившая на трон императрица вскоре порвала «кондиции» и стала править самодержавно и жестоко. А наследовать ей должен был ребенок, рожденный от брака племянницы Анны Иоанновны, 21-летней Анны Леопольдовны, и герцога Брауншвейгского Антона-Ульриха. На момент смерти императрицы Анны Иоанновны младенцу-императору было всего два месяца. Вполне естественно, что сам он править не мог, и вместо него Российской империей управлял сначала бывший фаворит Анны Иоанновны герцог Курляндии Бирон, а потом мать императора-младенца правительница Анна Леопольдовна. О «дщери Петровой» Елизавете Петровне все как бы забыли. А зря.

«Веселая царевна»

Елизавета Петровна родилась 18 декабря 1709 года в селе Коломенском под Москвой. Произошло это в тот самый день, когда ее отец Петр I должен был въехать в Москву, желая торжественно отметить свою блестящую победу над шведским королем Карлом XII под Полтавой. Когда Петру сообщили о рождении дочери, он, обрадованный, сказал: «Отложим празднество о победе и поспешим поздравить с пришествием в этот мир мою дочь!»

Тогда Петр еще не состоял в законном браке с Мартой Скавронской, после перехода в православие ставшей Екатериной Алексеевной. Поэтому Елизавета считалась внебрачной дочерью императора. Впрочем, через два года, перед выступлением в несчастливый для себя Прутский поход Петр все же обвенчался с Екатериной, и Елизавета стала считаться «привенчанной», то есть законной дочерью царя.

Уже смолоду Елизавета отличалась красотой и живостью характера. По мнению французского посланника Леви, Елизавету можно было бы считать совершенной красавицей, если бы не ее рыжеватые волосы и курносый нос. Зная об этом, Елизавета, став императрицей, категорически запрещала художникам рисовать ее в профиль.

Царевна любила танцы, веселие, развлечения. Но, в отличие от своего отца, неутомимого труженика, она была чрезвычайно ленива и прохладна к учебе. Систематического образования Елизавета так и не получила. До конца дней своих она отказывалась верить в то, что Британия – это государство, расположенное на острове. Впрочем, родители не особо обращали внимание на образование дочери. С точки зрения Петра, женщинам оно было без надобности.

Вечная невеста

Но все же Елизавета неплохо знала французский – язык, на котором разговаривали европейские дворяне. Была и еще одна причина, по которой Петр поощрял Елизавету к изучению французского языка. Он хотел выдать дочь за ее ровесника, короля Франции Людовика XV, или за герцога Орлеанского. Однако Бурбоны не захотели породниться с Романовыми из-за незнатного происхождения матери Елизаветы. Напомним, что родители Марты Скавронской были крепостными.

Но сама Елизавета не особенно огорчилась тем, что ее брак с французскими принцами не состоялся. После смерти отца и матери она все свое свободное время проводила на балах и на охоте, забыв, казалось, о своих правах на российский престол. У нее сложились дружеские отношения со своим племянником, юным императором Петром II. Они были настолько дружескими, что поговаривали даже об их возможном браке. Но разница в возрасте – Елизавета была на шесть лет старше – и то, что она была теткой своему предполагаемому мужу, заставили их отказаться от этого выгодного во всех отношениях плана.

Елизавету еще дважды пытались выдать замуж. Первый ее вероятный жених, принц Мориц Саксонский, не понравился всесильному фавориту ее матери князю Александру Меншикову и был им отвергнут. А герцог Карл-Август Голштинский приехал в Петербург свататься к Елизавете. Но до брака дело не дошло, потому что жених скоропостижно скончался.

После смерти племянника, императора Петра II, российский трон заняла кузина Елизаветы Анна Иоанновна. «Дщерь Петра» оказалась в полуопале. Она получала из казны мизерное содержание, одевалась в скромные платья и потому редко появлялась на дворцовых празднествах. Но у нее стал складываться свой «малый двор» из людей не знатных, но умных и энергичных. Среди них были: лейб-медик Жан Лесток, камер-юнкеры Михаил Воронцов и Петр Шувалов.

Проживала Елизавета вдали от двора своей коронованной кузины в районе Смольного двора, где еще при Петре I был для неё построен небольшой деревянный дворец. Неподалеку от Смольного двора располагался лейб-гвардии Преображенский полк. С его офицерами и солдатами Елизавета поддерживала хорошие отношения, соглашалась быть крестной матерью у гвардейцев. Все это ей позднее пригодилось.

Корона или клобук?

Если Елизавета кое-как, но ладила со своей двоюродной сестрой Анной Иоанновной, то с регентшей Анной Леопольдовной, точнее, с фактическим правителем России канцлером Остерманом, ей поладить было трудно.

Все чаще и чаще в Петербурге среди высшей знати шли разговоры о том, чтобы заменить императора-младенца дочерью Петра Великого. До поры до времени Елизавета не реагировала на эти разговоры, опасаясь за свою жизнь и свободу.

Но вскоре к зарождающемуся заговору подключился шведский посланник Нолькен. Швеция готова была помочь Елизавете, за что та должна была вернуть Швеции земли, перешедшие к России по Ништадтскому миру. Елизавета, однако, приняв помощь от шведов, никаких твердых обещаний им не дала.

Елизавета все еще колебалась, но Остерман, желая избавиться от нее, решил выдать Елизавету за герцога Людовика Брауншвейгского, а в случае отказа царевны заставить ее уйти в монастырь. Елизавета не желала замуж за герцога – к тому времени у нее уже был тайный муж, бывший пастух из малороссийского села Лемеши под Черниговом, Алексей Разумовский. Ну а в монастырь жизнелюбивой царевне идти совсем не хотелось.

К тому времени Швеция, желая оказать давление на Россию, объявила ей войну. Гвардейский Преображенский полк, в котором было много сторонников Елизаветы, собирались отправить на фронт. Елизавета могла лишиться реальной вооруженной силы, которая могла бы совершить переворот.

Последним толчком к действию для царевны стали картинки, которые показал ей лейб-медик француз Лесток. На них была нарисована Елизавета на троне и Елизавета в монашеском одеянии, а внизу надпись: «Выбирайте». И Елизавета сделала выбор.

Бескровный переворот

Царевна, которая была человеком глубоко верующим, долго молилась перед иконой Божьей Матери об успехе переворота. Поговаривают, что именно тогда она и дала обет: во время своего царствования не подписать ни одного смертного приговора. И она сдержала слово – за почти двадцать лет ее правления в России никто не был казнен. Она также заставила поклясться своих приверженцев в том, что в ходе переворота не будет пролито ни капли крови.

Елизавета надела кавалерийскую кирасу, села в сани и по темным улицам столицы Российской империи отправилась прямиком в казармы Преображенского полка. Там она обратилась к солдатам со словами: «Ребята! Вы знаете, чья я дочь, ступайте за мной». Гвардейцы отвечали: «Матушка, мы готовы». Елизавета взяла крест, встала на колени, а за нею и все присутствующие, и сказала: «Клянусь умереть за вас, клянетесь ли вы умереть за меня?» – «Клянемся!!!» – ответили преображенцы.

На Адмиралтейской площади Елизавета вышла из саней и в сопровождении трехсот солдат направилась к Зимнему дворцу. Царевна с трудом шла по глубокому снегу. Здоровенные преображенцы, сжалившись над ней, подхватили Елизавету на свои могучие плечи и внесли ее в Зимний. Караул сразу же перешел на сторону Елизаветы. Писали, что, ворвавшись в спальню правительницы Анны Леопольдовны, Елизавета произнесла: «Сестрица, пора вставать!»

Был «арестован» и младенец-император. Гвардейцы принесли его Елизавете. С ребенком на руках Елизавета, ставшая наконец царицей, поехала в свой дворец. Вернувшись домой, она направила во все концы города гренадер, в первую очередь в места расположения войск, откуда они привезли новой государыне полковые знамена.

Наутро после переворота был обнародован манифест, в котором говорилось лишь об узурпации власти иностранцами, а о появлении новой императрицы не упоминалось, так как Елизавета опасалась реакции сторонников Анны Леопольдовны, которые были и при дворе, и в среде аристократии. Русское общество, не привыкшее к женскому правлению, успело устать от него, поэтому многих удовлетворял император, пусть даже малолетний и нерусский по крови, а не императрица, дочь Петра.

Манифест же о восшествии на престол Елизаветы был провозглашен только 28 ноября. Министры правительницы Анны Леопольдовны были сосланы в Сибирь, хотя сначала их приговорили к смертной казни, но уже на эшафоте им объявили о помиловании.

Коронованная барыня

Хорошей или плохой царицей была Елизавета Петровна? На сей счет существует немало разных мнений. Большинство склоняется к тому, что правление «дщери Петровой» было «золотым веком России». Действительно, при ней была закончена война со Швецией, которая началась еще при правительнице Анне Леопольдовне. Кстати, Елизавета, получившая перед переворотом немалую денежную помощь от шведского посланника Нолькена, став императрицей, отказалась от всех своих обещаний и добилась того, что шведы подтвердили все статьи Ништадтского мирного договора и уступили России часть территории Финляндии.

Во времена императрицы Елизаветы Петровны Россия приняла участие в Семилетней войне, в ходе которой был разбит доселе непобедимый король Пруссии Фридрих II и занята Восточная Пруссия. Здесь впервые проявили себя будущие великие полководцы Румянцев и Суворов.

Во времена Елизаветы Петровны жили и творили великий русский ученый Ломоносов, архитектор Растрелли, поэты Сумароков и Тредиаковский, создатель русского театра Федор Волков.

А что же Елизавета? Насколько велик ее личный вклад во все это? Если сказать честно, то правительницей она была никудышной. По большому счету Елизавета была типичной русской барыней, которую в первую очередь интересовали развлечения, наряды и удовольствия. Лень ее была феноменальной. Случалось, что, подписывая важнейший государственный документ, она выводила пером первую часть своего имени «Ели…», а его вторую часть «…завета» дописывала лишь через полгода.

Но у нее хватило ума подобрать талантливых государственных деятелей, которые фактически руководили всеми делами Российской империи, и не вмешиваться в их работу. Что ж, возможно, в этом и заключается талант правителя огромной страны.

Умерла последняя русская императрица 5 января 1762 года. После нее на Российский престол взошла Гольштейн-Готторпская династия, которую по привычке называли в России династией Романовых.

Лейб-кампания

Из участников переворота, ворвавшихся в Зимний дворец и арестовавших правительницу Анну Леопольдовну и ее мужа, Елизавета создала суперэлитное подразделение, получившее название Лейб-кампании. Всего лейб-кампанцев было 364 человека. Командиром (капитаном) этой роты стала сама императрица, поручиками – граф Алексей Разумовский и Михаил Воронцов. При этом поручик Лейб-кампании был приравнен к чину армейского генерал-лейтенанта, а прапорщик – к армейскому полковнику. Сержант Лейб-кампании – к подполковнику, капрал – к армейскому капитану, а рядовой – к поручику.

Все лейб-кампанцы получили потомственное дворянство и гербы. В 1749 году для размещения Лейб-кампании был отведен Зимний дворец Петра I. Он находился на месте современного Эрмитажного театра. Все содержание на Лейб-кампанию отпускалось из придворной конторы. Во время коронаций и при других торжественных случаях лейб-кампанцы надевали кавалергардские мундиры и несли придворную службу кавалергардов.

4 (15) сентября 1755 года.

Российская империя, Санкт-Петербург

Вице-канцлер граф Михаил Илларионович Воронцов

Для приватной беседы я предложил Ивану Ивановичу Шувалову встретиться в таком месте, где нас не могли подслушать клевреты моего личного врага канцлера Бестужева. Этот мерзавец старательно собирал слухи и сплетни о честных и верных слугах ее императорского величества, а потом ловко подсовывал их государыне. Немало людей пострадало от этого. Среди попавших в немилость императрицы были и те, кого Бестужев называл своими друзьями. Ну, прямо как Иуда Искариот с его поцелуем в Гефсиманском саду.

Правда, против Шувалова Бестужев пока ничего не может сделать. Ведь Ивана Ивановича недаром называют «ночным императором». Но это пока. Ведь на что силен был Жан Лесток – цесаревна Елизавета считала его своим задушевным приятелем, а Бестужев поначалу вертелся вокруг француза, как кот вокруг блюдца со сметаной. А потом собрал все свои кляузы, да и выложил перед царицей. И загремел Жано прямиком в Тайную канцелярию на дыбу. Слава богу, что императрица наша Елизавета Петровна поклялась, что не подпишет в свое царствие ни одного смертного приговора. И вместо плахи ждала Лестока ссылка в Великий Устюг. Там он и сейчас сидит, дрожа как лист осины, боясь, что про него при дворе кто-то вспомнит.

Так что от греха подальше мы решили переговорить с Иваном Шуваловым в доме его старого приятеля профессора Академии наук Михаила Ломоносова. Тот жил на Васильевском острове в квартире из пяти комнат, которую Академия предоставила ему и его семье. Дом, ранее принадлежавший генералу Бону, был одноэтажный, с каменным фундаментом и деревянными стенами.

Иван Шувалов, любитель ученых и меценат, сейчас вместе с профессором Ломоносовым занимался созданием университета в Первопрестольной. Потому визит «ночного императора» к своему ученому другу не должен был никого удивить или насторожить. Ну, а я, как приятель Шувалова, из любопытства решил его сопроводить к профессору, который после скандала в Академии сейчас находился вроде бы как не у дел.

Разговор наш должен был пойти о событиях, которые произошли в Новом Свете. А случились там дела весьма непонятные, как следовало из депеши, которую переслали из Франции мои доверенные люди. Какие-то русские, причем военные, с невиданным доселе оружием, выступили вместе с французами против английских солдат и вооруженных колонистов. Кто эти русские и откуда они там взялись, никто не знает. Известно лишь, что вояки они изрядные.

То, что в Новом Свете давно уже идет война между подданными короля Людовика и подданными короля Георга, мне было хорошо известно. Как и то, что, по моему разумению, война пренепременно из Америки перекинется в Европу. Я опасался, что происками канцлера Бестужева и Россия окажется втянута в эту войну. А мне этого совершенно не хотелось. Зачем подданным нашей императрицы зазря проливать кровь? И самое главное – ради чего?

Именно поэтому нелишне было посоветоваться с Иваном Шуваловым. Ведь если мои доводы не доходят до Бестужева, то те же слова, сказанные «ночным императором» государыне нашей Елизавете Петровне, могут убедить ее не влезать в европейскую свару. Тем более что Российской империи ничто не угрожает. Если Австрия и Пруссия никак не могут решить, кто из них главный среди германских герцогств и курфюрств, то это еще не повод отправлять русские войска на помощь той же Австрии только потому, что канцлер Бестужев получает из Вены щедрый пансион.

Так что дела заморские меня заинтересовали. И особенно эти самые таинственные русские. У меня был свой человек в Новой Франции. Немец Михель Крамер ссужал меня деньгами еще тогда, когда я был камер-юнкером цесаревны. Потом, когда Елизавета Петровна взошла на престол и я был осыпан ее милостями, я сторицей вознаградил Крамера, сделав его моим доверенным лицом.

Михель оказался умным и верным человеком. Он выполнил несколько моих деликатных поручений, за что получил достойную награду. Но как-то раз он признался мне, что делает все это не только ради денег.

– Ваше сиятельство, я полюбил Россию. Эта страна мне стала не менее дорога, чем моя родная Вестфалия. И если я буду нужен вашей стране и вам, граф, то вы полностью можете рассчитывать на скромного немецкого негоцианта Михеля Крамера.

На днях я получил от Крамера весточку, которую тот переслал мне через шкипера гамбургского торгового корабля, пришедшего из Квебека. Правда, я толком не понял, о чем в ней идет речь. Крамер обещал в самое ближайшее время прислать мне новое донесение, в котором более подробно расскажет обо всем.

Но о том, что мне сообщил Крамер, я рассказывать Шувалову не буду. А вот о депеше из Парижа расскажу пренепременно…

17 сентября 1755 года. Порт-ля-Жуа, заведение мадам Констанс

Селест, сотрудница заведения, настоящее имя Анн-Мари Тибодо

Неплохой попался мужчина – оставил мне целую монету в пол-экю! Обычно я получала хорошо если восьмушку[23], а то и пару-тройку монет по одному-два су[24]… И оставил мне он эту сумму серебром, а не картами[25]. А деньги мне нужны… Конечно, живем мы за бесплатно, кормимся тоже, да и рабочее «место» нам предоставляет мадам Констанс – зато она и забирает всю оплату, а нам перепадают лишь чаевые. Есть у меня и второй источник доходов, но о нем мадам Констанс ничего не знает…

Я убрала монетку в потайное место в шкафу, чуть сполоснулась над тазиком, затем окинула простынь критическим взглядом и решила, что на еще одного клиента её хватит. Приоткрыв дверь, я крикнула:

– Следующий!

При виде вошедшего у меня душа ушла в пятки. Реми был связным от мсье Пишона, и мне предстояло выложить ему все, что я узнала за последние дни. Да, и получить свое «жалованье» – здесь я могла быть уверена, что он выплатит мне все до последнего денье[26]. Но этот ублюдок любил надо мной поизмываться – после его визита на моем теле опять появятся синяки и царапины, а место, не предназначенное для занятий любовью, вновь будет болеть и кровоточить. Когда я в первый раз попробовала возмутиться, он сделал это насильно, а потом мадам Констанс наорала на меня – мол, клиент заплатил за это отдельно. Впрочем, она с тех пор каждый раз выплачивает мне дополнительное вознаграждение за каждое подобное надругательство – целых два су, необыкновенная щедрость! Кстати, у меня иногда складывается впечатление, что Реми – содомит, ведь он ни разу не захотел делать это так, как положено по человеческим и божественным законам.

А как попала дочь зажиточного мельника из Гаспаро в подобное заведение? Началось все в тот злосчастный день, когда было объявлено, что мой жених, Жан Прюдомм, оказался преступником, его имущество конфисковано в пользу королевской казны, а за его голову назначена награда. Конечно, английский бейлиф объявил, что преступник, скорее всего, уже мертв…

А потом мне сообщили, что Жан жив и все еще меня любит – и что то, что произошло – не более чем недоразумение. Но я подумала – зачем он мне? Это раньше у него была своя парусная лодка, дом, который он покрасил в красный цвет по моей просьбе, и, главное, он принадлежал к клану Прюдомм, одному из самых богатых в Гаспаро и окрестностях. Моя старшая сестра, Прюданс, замужем за старшим братом Жана и живет припеваючи. Или жила – я слышала краем уха, что англичане недавно выгнали всех французов из Гаспаро, а мужа Прюданс – уже не помню, как его зовут или звали – расстреляли, как и многих других. Так им и надо – после того, как я ей сдуру рассказала, что я написала Жану, она перестала со мною общаться – зато об этом узнал весь поселок. И парни, ранее заинтересованные в женитьбе на мне, больше не делали мне предложений.

А ведь раньше я считалась завидной невестой – и не только потому, что отец давал за меня землю у реки, чуть ниже по течению. Внешность у меня такая, какую местные любят – огромная грудь, рыжая шевелюра, дородность, да и на лицо я не уродина. Была не уродиной – сейчас, когда я порой смотрю в небольшое зеркальце, которое мы получаем каждое утро, чтобы привести себя в порядок, мне совсем не нравится то, что я в нем вижу.

Тогда же в дома, где ранее жили Жан и его брат, въехали английские солдаты. С одним из них у меня начались амуры, что крайне не нравилось моему отцу. А потом было объявлено, что замуж выходит моя младшая сестра, и землю, предназначенную мне, отец передал ей в приданое. Тогда я разозлилась и ушла к Джону. Смешно, правда? Был Жан, стал Джон.

Вот только Джон оказался порядочной сволочью. Той же ночью он меня напоил, после чего мною воспользовались и он, и его дружки. А на следующее утро он мне сказал на своем ломаном французском:

– Ты никому не понравилась. Уходи.

Но в городе об этом он раструбил – и мне ничего не оставалось, как уйти далеко-далеко. Так я и оказалась у английского форта Лоуренс, находившегося по ту сторону реки Бобассен. Средств на пропитание у меня не было – отец поклялся, что я не увижу больше ни единого су. А голод, как известно, выгоняет волка из леса[27]. И я ушла в заведение мадам Мирей. И оказалось, что я как нельзя лучше приспособлена к подобной деятельности – ведь я и тогда не забеременела, и с тех пор ни разу не зачала ребенка, да и срамные болезни всегда обходили меня стороной.

Одним из моих первых клиентов стал Тома Пишон – француз, как и я, но лицом больше всего похожий на жабу. После третьего или четвертого визита он мне сказал, что отправляется в Порт-ля-Жуа, и предложил поехать с ним. Я было обрадовалась, но он добавил:

– Есть там заведение мадам Констанс, ты могла бы перейти к ней. Я ее знаю и замолвлю словечко.

– А какой мне в этом интерес?

– Я тебе буду платить за любую информацию про то, что там происходит – особенно если это касается военных дел.

И назвал мне весьма неплохую сумму. Должна сказать, что он ни разу меня не обманул – деньги сначала привозил он сам, а потом стал приезжать этот проклятый Реми. И, несмотря на заработок, я ждала его следующего визита с ужасом.

Так и сейчас – прежде чем мы перешли к делу, он сделал со мной все, что хотел, а потом только начал меня расспрашивать о русских. Знала я мало – ни один из них не пользовался услугами заведения мадам Констанс, и отнюдь не из-за конкуренции – таковой в Порт-ля-Жуа попросту не было. Все, что я узнала, было получено мной от местных чиновников и от тех, кто записался в ополчение. Я боялась, что Реми разозлится на меня – синяки на груди и животе и то самое место у меня болели, и сильно, а если он еще покуражится… Но он повеселел и даже меня похвалил, а затем (впервые!) выдал мне карту в целый экю.

– Будешь получать по стольку сверх того, что ты уже получаешь, если узнаешь больше. Я вернусь через три-четыре недели.

– Тогда уж целый деми-луи[28], и непременно золотом.

Реми с удивлением и, как мне показалось, с неожиданным уважением посмотрел на меня.

– Если информация будет этого стоить, хорошо, получишь деми-луи. Или даже целый луидор. Золотом, как ты и сказала.

И удалился, даже не настояв на «добавке», как это обычно бывало.

7 (18) сентября 1755 года.

Российская империя, Санкт-Петербург

Вице-канцлер граф Михаил Илларионович Воронцов

Профессор Ломоносов жил на Васильевском острове в доме, расположенном неподалеку от порта. Мне вспомнилось вдруг одно происшествие, не так давно случившееся с Михаилом Васильевичем. Возвращался он как-то раз домой уже в сумерках. И тут, как на грех, на него решили напасть трое матросов. Видимо, они пропили свои деньги в здешних кабаках и решили раздобыть еще хоть что-то на зелье окаянное. Матросики захотели раздеть припозднившегося путника. Но они не на того нарвались.

Стать у профессора была богатырская, да и силушкой его Господь не обидел. Да и драться он был привычен. В общем, одного из нападавших он уложил могучим ударом кулака, да так, что тот нескоро очухался. Второй с разбитой в кровь мордой сбежал с поля боя. А третьего Ломоносов раздел до исподнего и прогнал прочь пинками. После этого случая даже самые отчаянные грабители не рисковали связываться с профессором Академии и знатным пиитом. А государыня, узнав о приключениях Ломоносова, долго смеялась, подшучивая над генерал-полицмейстером Алексеем Даниловичем Татищевым. Дескать, ему следует пригласить профессора на службу в петербургскую полицию, тогда всем злодеям в столице станет тошнехонько.

Жил Михаил Васильевич в квартире из пяти комнат. Здесь же, во дворе дома, была построена химическая лаборатория, где Ломоносов проводил опыты со смальтой для своих мозаик. Вместе с ним в доме проживала супруга Михаила Васильевича, Елизавета, урожденная Цильх. Ломоносов взял ее в жены во время своего обучения в Марбурге. К сожалению, сын Иван и дочь Елизавета, родившиеся у него в Германии, умерли в младенчестве. И радовала Михаила Васильевича лишь младшая дочь, шестилетняя Елена. Девочка была веселой и озорной. Отец любил девочку и баловал ее.

В доме Ломоносова нас с Иваном Ивановичем Шуваловым встретили сам хозяин и его супруга. Поняв, что мы пришли к нему с серьезным разговором, Ломоносов пригласил нас пройти в его кабинет, где можно было без помех побеседовать о наших делах.

Так как речь должна была пойти о том, что происходило в далеких от России краях, мне пришлось первому изложить сведения, полученные от верных людей из Новой Франции. Ломоносов удивленно качал головой, услышав о неких русских, которые невесть откуда объявились на границе французских и британских колониальных владений и с ходу вступили в схватку с подданными короля Георга.

– Занятно, занятно, – пробормотал Ломоносов, задумчиво почесывая подбородок. – Ведь не далее как позавчера, я подал на имя нашей государыни записку, озаглавленную «О Северном ходе в Индию». В ней я упомянул о том, что португалец Мельгер еще в 1660 году якобы прошел Ледовитым океаном из Тихого океана до самой Португалии. Так это было или нет, сейчас уже с достоверностью установить невозможно. Но я все же написал, что «расположение островов, между Америкой и Камчаткой и Чукотскими берегами лежащих… служит нашему главному делу».

– А о каком таком «главном деле» вы написали? – с любопытством поинтересовался Шувалов.

– Под «главным делом», любезный Иван Иванович, – ответил Ломоносов, – я подразумеваю продолжение колонизации западного побережья Северной Америки. Ведь мы, после плавания покойного Витуса Беринга, да упокоит Господь его душу, – Михаил Васильевич тяжко вздохнул и перекрестился, – презрели заветы государя нашего, Петра Алексеевича, и забыли о плаваниях на наших рубежах далеко на Востоке. А зря…

– А зачем нам эти земли далекие? – спросил я. – Ведь мы и Сибирь-то освоить все никак не можем. Где мы людей возьмем? Да и с деньгами в государстве нашем, Богом спасаемом, всегда было плохо.

– Сибирь, граф, – Ломоносов нахмурился и строго посмотрел на меня, – это наше богатство, о котором мы даже еще и не подозреваем. Господа, вы же прекрасно знаете, что порой для приобретения малого лоскута земли в Европе посылают на смерть целые армии. А там, далеко на востоке, куда еще не добрались французы и англичане, приобрести можно целые земли в новых частях света для расширения мореплавания, купечества, могущества, для большего просвещения всего человеческого роду. Что же касается Сибири… Она уже давно наша, еще со времен царя Ивана Васильевича Грозного. А за Сибирью Камчатка, острова Курильские. На этих островах можно завести поселения, хороший флот с немалым количеством военных людей, россиян и сибирских подданных языческих народов, против коей силы не смогут ничего сделать прочие европейские державы. Таким образом путь и надежда для чужих нам народов пресечется, российское же могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном и достигнет до главных поселений европейских в Азии и Америке.

Ломоносов говорил эти слова с волнением, лицо его разрумянилось, глаза сверкали.

«Да, этот человек может быть весьма полезен нашему Отечеству! – подумал я. – Эх, почему многие у нас на виду и в почете разные болтуны и прожектеры, и почему такие люди, как Ломоносов, не в чести у властей предержащих?»

– Да, уважаемый Михаил Васильевич, вы, конечно, правы, – покачав головой произнес Шувалов, – но нам сообщили о русских, которые находятся не на землях на Тихом океане, ныне никем не заселённых либо даже не открытых, а во владениях французского короля Людовика XV. Пока еще во владениях… Только, как мне кажется, скоро их отберут у французов британцы. Ведь война между ними уже началась. В чем тут для нас польза?

– Как мне сообщил мой человек из Квебека, – сказал я, – русские, которые воюют на стороне французов, весьма храбрые и умелые воины. Они смогли разбить целую армию, которую возглавлял британский генерал. Если так дальше пойдет, то англичанам вряд ли удастся отобрать у короля Людовика Новую Францию.

– Так что же нам теперь делать? – поинтересовался Шувалов. – Ведь вы знаете, что канцлер Бестужев больше благосклонен к англичанам, чем к французам.

– Да, это так, – согласился я. – Только канцлер Бестужев – слуга нашей государыни Елизаветы Петровны. И решать, на чьей стороне быть России – ей, а не Бестужеву.

И я многозначительно посмотрел на Шувалова…

19 сентября 1755 года. Квебек

Кузьма Новиков, он же Ононтио, кузнец и представитель русских в Новой Франции

Я спросил у Жерома, как мне лучше всего передать весточку Хасу, и можно ли доверять местной почтовой службе. Тот лишь засмеялся и покачал головой:

– Можно, конечно, вот только неизвестно, когда твое письмо дойдет, да и дойдет ли оно вообще. Лучше передай его мне в запечатанном виде – у нас есть своя, купеческая почта, которая работает намного лучше. Завтра с утра в Порт-ля-Жуа уходят несколько кораблей, так что адресат получит твое письмо не позже, чем за десять дней – скорее, намного быстрее. И не прочитает его никто – у нас с этим строго…

– Да пусть прочитают – здесь вряд ли кто-либо знает русский, – усмехнулся я и подумал неожиданно: а ведь если Крамер знает наш язык, то, вполне может быть, что он не один такой в этих краях… Именно поэтому я зашифровал содержимое шифром, оговоренным с моими русскими друзьями. Был он весьма прост – и у меня, и у них был список букв, которыми нужно было заменить имеющиеся. «Конечно, это очень просто, – сказал мне тогда Леонид, – но вряд ли у них есть опыт расшифровки даже таких простых кодов, да и язык здесь мало кто знает».

А с обратной связью было проще. Перед уходом моих друзей Жером передал им шесть пар почтовых голубей – посылали их всегда парами в надежде, что хоть один из них долетит до Квебека. Долетели на сей раз оба – с разницей в несколько минут.

Хас прислал мне в ответ инструкции, в которых говорилось следующее. С Крамером мне надлежало и далее встречаться, но ничего ему прямо не говорить. Дескать, мне удалось кое-что узнать про тех русских, которые намяли бока англичанам, и даже передать им слова Крамера. А те велели сказать, что зимой в Квебек приедет самый главный из русских, и с ним тогда пусть посланник царицы и разговаривает. А я – просто сверчок, который знает свой шесток.

Я так все и сказал Крамеру во время следующей встречи. Не хочу сказать, что ему понравился мой ответ, но виду он не подал. Человек он был терпеливый и спокойный, как все немцы, хотя жизнь в Петербурге сделала его немного похожим на русского. К примеру, из всех напитков он предпочитал не пиво, а здешнее хмельное зелье – виски. Конечно, вполне может быть, что он просто хотел подпоить меня и выведать то, что я знаю, но не хочу ему рассказывать. Но я за время жизни у индейцев поотвык от крепких напитков, и потому был Крамеру в этом деле плохим помощником.

– Ну что ж, мой друг, – сказал он со вздохом, – если надо, то я подожду, когда в Квебек приедет этот самый главный, тем более что в это время года уже несколько поздновато что-либо отправлять через океан. Только господин вице-канцлер очень хотел бы узнать точно – друзьями России будут эти русские или нет. Герр Воронцов – человек знатный, и императрица ему благоволит.

– Это какой Воронцов? – спросил я. – Его случаем не Михаилом зовут?

Крамер, услыхав мои слова, удивленно уставился на меня.

– А вы что, господин Новиков, знакомы с графом Михаилом Илларионовичем Воронцовым? Как такое могло случиться?

Теперь и я удивился. Ведь надо ж такому случиться – юноша хотя и из знатных, но бедных помещиков, служивший при дворе великой княжны Елизаветы Петровны камер-юнкером, стал вице-канцлером и графом! Я хорошо помнил его – парень он был смышленый и ловкий. Он знал о наших с цесаревной отношениях. Знал, но помалкивал. А вот кто-то не удержался и поспешил донести обо всем царице Анне Иоанновне.

Крамер, заметив, что я смутился, внимательно посмотрел на меня.

– Мой друг, я вижу, что вы не такой уж простой человек, как стараетесь казаться. Эх, хотел бы я, чтобы вы доверились мне и рассказали о себе поподробнее. Тогда нам будет легче дальше вести беседу.

– Извините, герр Крамер, – ответил я. – Мы с вами еще недостаточно хорошо знакомы. И потому я не могу вот так все сразу вам рассказать. Когда настанет подходящий момент, вы узнаете мою историю, которая, смею надеяться, весьма вас удивит. К тому же, как мне кажется, и вы не просто купец, а лицо, занимающееся государственными делами. И потому вы поймете меня…

Крамер задумчиво покачал головой. Немного помолчав, он стал рассказывать мне о том, что сейчас происходит в Европе. Там, похоже, вот-вот должна начаться война.

– Молодой прусский король Фридрих, – сказал немец, – пятнадцать лет назад, узнав, что умер император Карл VI – последний мужчина из династии Габсбургов, – решил увеличить свои владения за счет Австрии и напал на Силезию. В сражении при Мольвице он разбил армию фельдмаршала Нейперга и впервые показал всему миру, на что способна прусская армия, руководимая талантливым полководцем. А именно таким и оказался король Фридрих. Сама же война продолжалась до начала 1745 года, когда в Дрездене был подписан мир, по которому Австрия отдала Силезию Пруссии. А вот война Франции с Англией продолжалась до 1748 года, причем противники сражались друг с другом на суше и на море.

– А Россия не участвовала в этой войне? – спросил я.

– Россия приняла сторону Австрии, – ответил Крамер, – но сразиться с прусским королем ей так и не удалось. Когда русское вспомогательное войско в 1747 году двинулось к Рейну, чтобы вступить в бой с французами, король Людовик XV решил закончить войну и подписал мир с англичанами.

– Здесь французы и англичане тоже воевали, – вздохнул я. – Было это десять лет назад. Я слыхал, что британцы захватили французскую крепость Луисбург, а французы в отместку вместе с союзными им индейцами сожгли английский поселок Саратога. Сколько крови пролилось, сколько людей было убито…

Я вздохнул. Крамер внимательно посмотрел на меня, хотел было что-то сказать, но промолчал. Потом он попрощался со мной, сославшись на какие-то свои торговые дела. А я задумался над тем, что он мне рассказал. Похоже, что, убегая от одной войны, мы попадем в Старом Свете в другую. И на этот раз России тоже придется в ней участвовать. Хотя кто его знает? Надо будет переговорить еще раз с Хасом. Может быть, люди из будущего смогут сделать так, чтобы русская кровь не лилась зазря…

Ночь с 19 на 20 сентября 1755 года.

Бухта Прим, остров Святого Иоанна

Лейтенант Аластер Фрейзер, командующий Шотландским легионом

Уже не знаю, почему я выбрал именно эту бухточку, находившуюся примерно в десяти километрах – да, мы уже перешли на русские меры длины – к востоку от пролива де-ля-Жуа, ведущего в глубь острова. Именно на этом проливе, на западном его берегу, и располагается местная «столица» – Порт-ля-Жуа.

Обыкновенно корабли приходят именно туда – если это не те, кто не хочет, чтобы об их вояже стало известно. До недавнего времени это были контрабандисты, доставлявшие товары из Восточной Акадии, захваченной англичанами, – как мне рассказали, в основном ткани, выделанную кожу, а иногда и охотничьи ружья. А отсюда везли главным образом предметы роскоши из метрополии – в первую очередь вина, а также французскую мебель. Вообще-то торговля с англичанами была запрещена, но велась она с теми же французами, попавшими под власть королевы Анны – а теперь и короля Георга, – более сорока лет назад, и на это обыкновенно закрывали глаза.

Но теперь французов там почти не осталось – сначала им позволяли отправиться восвояси в относительном комфорте, на паромах, которым дозволялось пришвартоваться в портах Татамагуш и Малагаш, находившихся в общем-то напротив Порт-ля-Жуа, а оттуда кто уходил в Квебек, кто в Западную Акадию, а кто и в метрополию. Недавно, после взятия фортов на перешейке, ручеёк беженцев превратился в бурный поток, и многим пришлось оставаться здесь, на острове Святого Иоанна – перевозчики стали требовать с пассажиров столько, что мало кто мог себе это позволить.

Но около полутора недель назад англичане – точнее, массачусетская милиция – вошли в Малагаш и Татамагуш. Малагаш они просто сожгли, а Татамагуш стал, наряду с фортом Гаспаро, их базой для патрулирования Красного моря[29]. С тех пор на остров больше никто не приходил. Впрочем, корабли из Квебека и из метрополии никто не трогал, если они оставались с нашей стороны Красного моря.

А позавчера пришло сообщение о том, что в полутора лье – или около шести километров – от порта кто-то видел спрятанную в кустах гребную лодку. То, что это вряд ли были местные, стало ясно сразу – лодки есть у многих, но это, как правило, каноэ индейской работы. Они лёгкие, маневренные и очень хорошо себя ведут как в реках, так и в прибрежных водах. Тогда я и послал своего кузена Аластера с десятком ребят. Увы, закончилось всё перестрелкой с полудюжиной неизвестных – у нас были ранены двое, включая Аластера, у врагов же двое сумели уйти, а четверых подстреленных наши в ярости поубивали. Аластера же успели оттащить чуть подальше, и он не смог предотвратить резню. Беглецов же подобрал корабль – судя по всему, английский, хотя даже при полной луне его было непросто разглядеть.

Именно поэтому я на следующий день организовал засады во всех близлежащих бухтах на западе, а сам решил прогуляться на восток с моими соплеменниками-сасквеханноками. Ведь шотландец я только на три четверти, а на четверть – самый настоящий индеец. Может, поэтому у меня иногда проявляется некое чутьё. Так, например, было перед тем памятным боем, когда я и попал к моим новым друзьям – я заранее предчувствовал, что отряд Вашингтона будет разгромлен. Так же было и на берегах Ниагары, когда на нас напали нью-гемпширские рейнджеры – и я до сих пор не могу себе простить, что счёл эту тревогу беспочвенной и не сообщил о ней Хасу, убоявшись, что меня обвинят в трусости. Так же произошло и сейчас – я был почему-то абсолютно уверен, что нам нужно было находиться именно в этой бухте.

Пришёл я туда с двумя отделениями – одним шотландским, а другим, состоявшим из моих соплеменников-сасквеханноков. А ещё мы взяли с собой пушечку из местного арсенала, пусть старую и малокалиберную, но лодку её ядро потопит. Индейцев я расположил в кустах поближе к самому удобному месту для высадки, шотландцев чуть подальше, а пушку – на небольшом склоне в пятнадцати метрах от берега.

Вчерашняя ночь прошла спокойно, зато сегодня – в самую лунную ночь в этом месяце – я увидел небольшой одномачтовый корабль, направлявшийся прямо на нас, в бухту Прим. Меня подмывало открыть огонь, но я всё же решил посмотреть, кто это – вдруг это акадские беженцы, идущие из Пикту или другой гавани дальше на восток. Ветер дул с юга, и до меня неожиданно донеслось: «Préparez-vouz!»[30] Это я смог понять – ведь когда-то я учил французский в школе, да и приходилось встречаться с французами при торговле с индейцами.

Шлюп – или как такие кораблики именуются – уперся носом на берег, и с него выпрыгнули двое, которые начали привязывать его к одному из деревьев. Тут появились мы, и я крикнул по-французски:

– Выходим с поднятыми руками!

– Мы свои! – послышался чей-то голос.

– Ты и подходи. Можешь взять ещё одного. Остальные оставайтесь на борту.

Человеку, появившемуся передо мной при свете луны, можно было дать и двадцать лет, и пятьдесят. Одет он был, насколько я смог увидеть, в кожаную куртку и такие же штаны – примерно такую одежду носят индейцы. А с ним был ещё один человек – несколько постарше, но одетый точно так же.

– Лейтенант Фрейзер, – представился я.

Мой визави ощутимо напрягся:

– Неужто мы попали к англичанам?

– Нет, мы – из Шотландского легиона.

– Ну что ж… Я – капитан Жан дю Буа[31], а это Аристид дю Буа.

– Вы родственники?

– Да нет, какое там родство… Просто все командиры отрядов, действующих в лесах, взяли себе кличку дю Буа.

– И как же вас зовут на самом деле?

Тот чуть замешкался, потом кивнул обречённо:

– Жан Прюдомм, из Гаспаро в Акадии.

– Не знаете ли вы Мартена Прюдомма? Он тоже из Гаспаро.

– У меня два кузена с этим именем. Молодой или постарше меня?

– Молодой.

– Он вам подтвердит, что я – это я. Впрочем, Аристида знают в Порт-ля-Жуа, он там нередко бывал во время войны отца Ле Лутра.

Я сделал знак, и мои индейцы опустили свои ружья.

– Сколько вас?

– Двадцать два человека, в том числе одна женщина. Моя супруга. Скажу сразу – все очень устали, ведь мы практически не спали три ночи. И еда у нас на исходе.

– Тогда сделаем так. Ваша супруга, господин Аристид, и вы пойдёте с нами на вашем шлюпе. Остальные могут заночевать здесь – ночь тёплая, да и у вас, я полагаю, не привыкать к такому ночлегу. Едой мы поделимся. А с утра мы вернёмся за остальными, если то, что вы говорили, подтвердится.

– Вот только… у нас трое раненых. Напоролись на англичан недалеко от Пикту.

– Возьмём их с собой. У нас там есть врачи.

– Ничего, что двое из них – индейцы? И супруга моя – тоже.

– А в чём разница? – удивился я. – Я вот тоже на четверть индеец. А многие мои люди – чистокровные. Часть из них останется здесь вместе с вашими. Кто хозяин шлюпа?

– Леонар Лалуш, мсье лейтенант, – вышел с поклоном один из тех, кто привязывал шлюп. – Честный негоциант из Пикту. А это – мой сын Марсель.

Я усмехнулся – откуда в Пикту «честные негоцианты»? – но ничего не сказал. Теперь мы все были в одной лодке. Буквально.

20 сентября 1755 года. Порт-ля-Жуа

Аристид дю Буа де ля Рош, бывший студент Сорбонны

– Мсье Аристид? – спросил вошедший в комнату человек лет, наверное, двадцати пяти. Правда, выглядел он постарше – обветренное лицо, натруженные руки, взгляд человека, привыкшего к жизни в лесу. Но я почувствовал, что ему довелось заниматься торговлей с индейцами. По-французски незнакомец говорил без всякого акцента, с парижским аристократическим выговором, примерно таким, как у большинства студентов Сорбонны. Каковым некогда являлся и я. Но мне было ясно, что он не француз – в ритме его речи, даже в такой короткой фразе, угадывался человек из вероломного Альбиона[32] – либо, что более вероятно, выходец из аристократической среды одной из их североамериканских колоний. Это подтвердилось, когда тот представился:

– Меня зовут Томас Робинсон. Очень приятно с вами познакомиться. Вас ожидают.

Я с некоторым сожалением посмотрел на накрытый стол, кивнул обоим Лалушам (Жана вызвали еще до меня) и вышел в коридор. Мне все еще хотелось есть, но я знал, что после трех дней сильного недоедания лучше питаться, как говорится, à petits pas – мало-помалу. Поэтому я, в отличие от обоих контрабандистов, не стал налегать на еду, хотя приготовлена она была на славу. Впрочем, те сидели с перекошенными рожами – похоже, что они переели еще ночью, в казарме, где нас разместили на ночлег.

Мой провожатый привел меня в небольшой кабинет, в котором находился не менее богато накрытый стол с четырьмя стульями. Жана не было, а за столом сидел высокий человек, одетый в странную пятнистую униформу. Я сразу подумал, что именно в такой одежде проще всего прятаться в лесу – вдали она, наверное, сливается с растительностью. По крайней мере, пока листья на деревьях не начали краснеть и опадать.

При виде меня он встал, и Робинсон представил меня ему по-английски, с выговором человека из одной из южных колоний. Тот ответил со странноватым акцентом:

– А меня зовут капитан третьего ранга…

Фамилию я, если честно, не разобрал, разве что начиналась она со звука З. Робинсон перевел сказанное «пятнистым» (впрочем, фамилию его я и на сей раз не разобрал) и добавил уже от себя:

– Он почти не говорит по-французски, поэтому переводить буду я.

– Я говорю и по-английски, – произнес я на языке наших заклятых врагов. – Позвольте представиться – меня зовут Аристид дю Буа де ля Рош. В отличие от моего друга Жана, дю Буа на самом деле моя родовая фамилия. Дед мой когда-то учился в Сорбонне – мой прадед захотел, чтобы один из его младших детей стал философом. Поэтому-то он и окрестил деда Аристидом – а меня позднее назвали в его честь. Но дед Аристид подрался на дуэли с кем-то «не тем» и тяжело его ранил, после чего ему ничего не оставалось, как бежать в Акадию. И хотя и мой отец, и я родились на американском континенте – он появился на свет еще тогда, когда Южная Акадия была французской, а я уже под английским владычеством – меня послали учиться в Сорбонну. Впрочем, я, как и дед, отбыл в Америку, не завершив свое обучение. Дуэлянтом я не был – мне попросту надоело читать то, что понаписали когда-то древние греки и римляне. Да и парижане мне не нравились – для них я был дикарем, «почти индейцем», о чем мне не раз и не два говорили мои однокашники. Как будто они знают что-либо про индейцев…

– Уважаемый мсье дю Буа де ля Рош… – с улыбкой начал русский офицер.

– Зовите меня просто Аристид, так привычнее.

– Тогда вы меня – Леонидом. Тоже, знаете ли, греческое имя. Угощайтесь!

Я улыбнулся.

– Спасибо, но ваши люди меня уже накормили.

– Тогда чаю, кофе или еще чего-нибудь?

– Разве что кофе… Я его давно уже не пил.

Леонид налил мне, себе и Робинсону по чашечке, а затем лицо его стало серьезным, и он спросил:

– Расскажите немного о себе, мсье, и особенно о том, как вы сюда попали.

Я вздохнул и выдал весьма краткую версию своей автобиографии, упомянув, что на остров Святого Иоанна я прибыл с Жаном Прюдоммом. А к Гаспаро я пошел потому, что Лалуш сказал мне, что, дескать, ходят слухи о том, что этот поселок собираются уничтожить. И мне показалось, что мой друг Жан – командир практически последнего отряда в Восточной Акадии, который до сих пор продолжает сражаться с англичанами, – обязательно окажется рядом. Так оно и произошло.

– Понятно… Ну что ж, все это совпадает с тем, что нам рассказал Прюдомм. Да и за вас… скажем так, поручились. Ну что ж, Аристид, вы свободны. Если, конечно, не хотите нам помочь.

– Очень хочу, – кивнул я. – Насколько я слышал, у вас есть кое-какие планы в отношении английских ублюдков, – тут я прикусил язык и виновато посмотрел на Робинсона.

– Для меня красные кафтаны такие же враги, как и для вас, – успокоил меня англичанин. – Поэтому вы ничуть меня не обидели.

– Рад, что вы с нами, – кивнул Леонид. – Нам нужен проводник. А вы, как я слышал, хорошо знаете Акадию. В том числе и перешеек Шиньекто с прилегающими к нему землями.

– Знаю, – кивнул я, – и действительно неплохо. Хотя, должен сказать, Жан, наверное, знает Акадию еще лучше меня – он исходил практически ее всю за последние года полтора. Но всем, чем смогу, я вам помогу. Для начала, если у вас имеются карты Акадии, то могу на них показать все, что я знаю о нынешнем положении дел в здешних краях.

– Ну что ж… Давайте начнем этим заниматься с завтрашнего утра. А сегодня вам лучше бы, наверное, немного отдохнуть. Все-таки три дня на ногах – не сахар.

– А что с Жаном?

– Он в больничке у своей супруги. – И, увидев беспокойство на моем лице, поспешил меня успокоить: – Насколько я знаю, у нее все нормально.

Жан, как оказалось, уже ждал меня у входа.

– Врачи говорят, что с женой все в порядке, но ей необходимо отдохнуть. Нам с тобой, наверное, тоже не помешало бы…

– Пойдем в казарму?

На первый взгляд Порт-ля-Жуа – крохотный городишко, если его вообще можно назвать городом. Но выделенный нам блок в казарме находился с другой его стороны, ближе к валам, защищавшим его со стороны леса. Мы чуть сбились с главной дороги и оказались у заведения с фасадом, покрашенным желтой краской, – именно так у нас в Акадии предписано «украшать» дома терпимости[33]. Я увидел, как Жан побледнел и вздрогнул. В окне виднелась физиономия довольно-таки дородной дамы, напоминавшей откормленную свинку, которая мне почему-то показалась знакомой. Немного подумав, я вспомнил, где я ее видел. Года полтора назад мне довелось ненадолго заскочить в английский форт Лоуренс, находившийся по ту сторону границы на перешейке, и, что уж греха таить, воспользовался услугами тамошнего заведения с веселыми девицами. Впрочем, дама эта тогда была намного более миловидной. Мне не довелось с ней переспать – она, как мне со смехом разъяснила тамошняя хозяйка, соглашалась поваляться в постели лишь с английскими офицерами и небедными купцами. Как она после этого оказалась в здешней глуши, для меня было непонятно – и я сразу же подумал, что неплохо бы в этом разобраться. Но для начала я спросил у Жана:

– Ты ее узнал?

Тот остановился и хриплым голосом произнес:

– Аристид, помнишь, я как-то раз рассказывал тебе про мою бывшую невесту? Так вот, это она.

20 сентября 1755 года. Порт-ля-Жуа, заведение мадам Констанс

Томас Робинсон, якобы клиент

– Я сейчас позову всех девушек, мсье, и вы себе выберете ту, которая вам больше всего понравится, – обворожительно, как ей показалось, осклабилась мадам Констанс. На самом деле она мне напомнила надувшуюся лягушку-быка, которой изобилуют водоёмы в моей родной Вирджинии.

Но я лишь улыбнулся в ответ:

– Мне очень понравилась та, которую я видел в окне. Знаете, рыжеволосая, веснушчатая, и вот… – и я очертил руками в воздухе огромную грудь. – Хотелось бы её.

– Она, – и мадам Констанс посмотрела на немецкие напольные часы, стоявшие в углу салона. – Она пока… не готова. Может, хотите другую? У нас есть весьма завидные девушки, ничуть не хуже Селест.

– Мне понравилась именно она. А долго придётся… ждать?

– Около четверти часа, каждый… сеанс у нас длится полчаса. Кстати, она предлагает и… другие услуги. Если вы, конечно, любите делать это… по-иному. Но тогда за дополнительную плату.

– Да нет, мне нравится так, как предназначено природой. Вот только я хотел бы её сразу на час.

– Отличный выбор! Это вам будет стоить один экю.

Я улыбнулся и выложил монету на стол. Мадам Констанс чуть поклонилась и засунула монетку в кошель, который она достала из своего декольте, после чего вернула его на место. Затем предложила:

– Если хотите, могу налить вам вина, пока вы ждёте. Всего за каких-то два су.

– Да нет, спасибо. Предпочитаю на трезвую голову. Для полноты ощущений, знаете ли…

Да, «для полноты ощущений». Сегодня Аристид неожиданно вернулся и рассказал нам о бывшей невесте Жана, на что Леонид предположил, что дама сия, вполне возможно, шпионка. И подумал, что неплохо бы её расколоть. Вот только кому? Аристида она уже видела, и, вполне возможно, знает, что он – «лесной бегун». Русские наши не знают французского.

– Так что, брат мой Томми, кроме тебя, никто не подходит.

– Но я… женат, и жене изменять не намерен.

И надо же, что в тот самый момент открылась дверь, и в комнату вошла Дженни – она тоже занималась нашим делом, но среди женщин. Ведь часто информацию проще почерпнуть в сугубо женской компании, а Дженни успела обзавестись кучей знакомств.

– Что ты тут про измену говорил, милый? – улыбнулась она не самой приветливой улыбкой. Но, когда Леонид рассказал ей о ситуации, посерьёзнела и сказала: – Леонид, мне кажется, ты прав. Я полностью доверяю своему Томми – хотя, я надеюсь, спать он с ней не будет.

– Не буду.

– А я в тебе и не сомневалась. Вот только сходи сегодня же. Как говорят наши русские друзья, нужно ковать железо, пока горячо.

Так я и оказался в приёмной мадам Констанс – а минут через двадцать я уже стучался в дверь бывшей невесты Жана.

Та оказалась ещё хуже, чем я подозревал. Жирная, с бюстом, которому позавидовала бы любая корова, а ещё и пахло от неё немытым телом – и недавним половым контактом. Хотя подмывочный тазик – с довольно-таки грязной водой – присутствовал. На её недовольном лице промелькнуло подобие улыбки, и она проблеяла:

– Добро пожаловать! Меня зовут мадемуазель Селест.

И одним движением скинула с себя грязный балахон, под которым ничего не оказалось.

– Ну что вы стоите? Раздевайтесь.

– А я тебя на час заказал.

– С… особыми пожеланиями?

– Да. – И лицо её омрачилось. – Но не такими, как обычно. Хочу поговорить.

– О чём?

– О том, как ты дошла до жизни такой, Анн-Мари. И как ты сюда попала.

– Откуда вы знаете, как меня зовут? Да и вообще, вы что, священник? Не похожи. Да и акцент у вас слишком уж правильный… вы, наверное, англичанин?

– Теперь русский. Так вот, Анн-Мари, расскажи для начала, почему ты перебралась из Лоуренса сюда.

– Можно мне… отлучиться? Очень хочется, – И она натянула вновь тот же балахон. – Я скажу мадам Констанс, что я… до ветру. Она продлит ваше время.

– Вон же у тебя горшок, – показал я на предмет, виднеющийся под кроватью.

– Я стесняюсь при вас… хотя бы выйдите на минутку, ладно?

Я вышел и прислушался – никакого журчания я не услышал, толкнул дверь и успел схватить Селест, каким-то чудом практически выбравшуюся из узкого окна, за толстые ляжки, и втащить её обратно.

– А теперь рассказывай.

К моему удивлению, мадемуазель сообразила, что единственная её надежда – некоторая откровенность. Несколько раз она запутывалась во вранье, но потихоньку я узнал и про Пишона, и про Реми, и про Леонара Дидье, шпиона в ополчении.

– Он только что ушёл, мсье, как раз до вас.

– А почему я его не увидел?

– Выход – через заднюю дверь, это чтобы клиенты друг друга не видели. Я хотела бежать именно через неё, если бы вы меня пустили – тем более что сортир там же, за выходом. Да я его вам опишу – низенький, чёрные кудри, длинный нос. Но, главное, у него заячья губа, он, наверное, один такой.

– Понятно. А теперь про этого твоего Реми.

– Это очень опасный человек, мсье. И подозреваю, что содомит – он ни разу меня не… употребил по назначению, только так.

– Опиши нам его так, чтобы мы смогли его узнать.

– Мсье, если он даже заподозрит, что я что-либо разболтала, то он меня убьёт.

– Если ты будешь с нами откровенна и поможешь нам, то я могу тебе пообещать – ничего с тобой не будет. Более того, ты сможешь… сменить профессию.

– Знаете, я уже как-то привыкла, да и все уже знают, чем я занималась. Может, я смогу открыть свой… салон?

– Ну это уже тебе решать. Бежать, как ты хотела – не альтернатива. Если народ узнает, чем ты занималась, тебе конец по всей Новой Франции. Да и англичанам ты без надобности – тем более если они заподозрят, что ты нам «что-либо разболтала».

Анн-Мари склонила голову, затем решительным движением стащила обратно балахон, добавив:

– Если придёт мадам Констанс, и я буду одета, то она вполне может сообразить, что вы здесь не ради моего тела. Вы тоже разденьтесь хотя бы частично.

Я кивнул и стащил с себя всё, кроме панталон.

– Вы красавец, мсье. Вы уверены, что не хотите заняться… тем, за что заплатили? Ради вас я готова даже на то, за что обычно берут… дополнительные деньги.

– Да нет, спасибо, видишь ли, я женат. – И, кривя душой, добавил: – Ты мне очень нравишься, ты не подумай.

Вообще-то, даже будь она красавицей, я бы побрезговал— я никогда не занимался любовью за деньги. Конечно, первый свой опыт я получил с индианками, но это было по обоюдному желанию – хотя, конечно, я их потом одарил, как мог. Но Анн-Мари лишь покачала головой.

– Женат! Да половина из тех, кто ко мне ходит, женаты. Впрочем, я вас уважаю. Эх, не будь я такой дурой, сама вышла бы замуж – пусть за человека, за чью голову назначили награду, но человека достойного. Но достаточно было один раз свернуть на кривую дорожку… Ладно, расскажите лучше, чем именно мне нужно будет заниматься.

– Во-первых, ты мне расскажешь всё, что тебе рассказал этот твой… Леопард или как там его…

Я умышленно исказил его имя, но Анн-Мари меня поправила:

– Леонар. Леонар Дидье.

– Или так. И то же про Реми – нам хотелось бы узнать, что именно его интересовало. Во-вторых, опишешь его так, чтобы мы могли его по возможности узнать. И, в-третьих, не факт, что мы этого Реми сразу же отловим, поэтому мы тебе расскажем, что именно ты должна будешь ему доложить. Но для этого я навещу тебя ещё раз – например, завтра.

– Согласна. – И она начала своё повествование, на сей раз подробно и без обиняков.

Она только-только успела закончить, как в дверь постучали. Я открыл её, там стояла мадам Констанс.

– Ваш час прошёл, мсье. Одевайтесь! Или вы хотите… продлить ваше время? Всего лишь пол-экю за полчаса.

– Да нет, спасибо. Но девушка – прямо огонь! Я её завтра, наверное, ещё раз навещу.

– Рада стараться, мсье, – кокетливо потупила глаза мадам, хотя старалась явно не она.

24 сентября 1755 года.

Остров Святого Иоанна

Майор Андраник Саркисян, позывной «Урал»

Андраник свистнул, и тут же раздался залп. Он выждал примерно пятнадцать-двадцать секунд и свистнул ещё раз. Через некоторое время раздался второй залп. «Не успевают», – подумал Андрей и, оторвавшись от дерева, за которым он стоял, громко скомандовал по-французски: «К мишеням!» Стрелки вышли из-за деревьев, за которыми они укрывались, и пошли смотреть результаты своей стрельбы. Осмотрев мишени, Урал удовлетворенно констатировал про себя, что если со скоростью было пока не очень, то с меткостью – вполне себе, на уровне. Благо большинство ополченцев родились и выросли в лесу.

Тренировали ополчуг, как выразился Хас, по «методу Илоны Давыдовой»[34]. Самум изначально твёрдо решил отказаться от линейной тактики, и потому стрельбе людей учили только в рассыпном строю, из-за укрытия, постоянно перемещаясь и меняя позицию.

Поскольку командовать при таком стиле стрельбы было невозможно, то определились, что сигналом для открытия огня будет свист. Благо нормально свистеть умели две трети членов группы. Насколько Хас помнил, солдат линейной пехоты должен был делать два-три выстрела в минуту. Лейтенант Шарп как-то показывал королевским солдатам, как схитрить и сделать четыре выстрела в минуту, а Бернард Корнуэлл знал, о чем писал, потому как был не просто писатель, а ещё и историк[35]. Но с перемещениями и сменой позиций получалось все равно два выстрела в минуту, и парни мудрили, пытаясь придумать, как все-таки выйти на уровень «три за одну». Пока получалось не очень… Индейцы, влившиеся в отряд, тренировались вместе с остальными, попутно обучая своим индейским хитростям и впитывая то, что им показывали в свою очередь ополченцы и русские. Хас стремился вывести средний уровень отряда, который бы на голову превосходил любые регулярные и иррегулярные части любой существующей на сегодняшний момент державы…

Распорядок дня был составлен достаточно жесткий, и поначалу многие ворчали, но Самум был неумолим. Его любимой фразой стала: «учиться военному делу настоящим образом». Правда, иногда он добавлял и вторую часть этой фразы, написанную красной краской на одном грузинском заборе[36]. В целом расписание было насыщенным. Физическая подготовка, рукопашный бой, следопытство, основы выживания в лесу, огневая и тактическая подготовка. Тактика иностранных армий, основы медицины… На неопределенное время все члены группы превратились в преподавательский состав. Хорошо ещё, что «старики» имели опыт инструкторской деятельности с армиями дружественных стран и знали, как подать материал и работать с обучаемыми. И добровольцы пыхтели, стонали, ворчали, но никто не ушёл, не выдержав нагрузок.

Между тем стрелки опять заняли позиции среди небольшой лесопосадки, и птичья трель «доложила» Андранику, что все готовы к ведению огня. Андраник внимательно осмотрел поляну, чтобы ещё раз убедиться в отсутствии на ней случайных и отставших людей, и вновь пронзительно свистнул…

25 сентября 1755 года. Париж

Государственный секретарь по иностранным делам Антуан Луи Руйе граф де Жуи

Вчера я получил неожиданные известия из Нового Света от губернатора наших территорий маркиза де Меннвилля. Я знал, что в тех краях давно уже идет необъявленная (пока необъявленная!) война между нашим королевством и наглой и алчной Англией. С горечью наблюдал я за тем, как бедных французов медленно, но верно выдавливали из мест, где они давно уже обосновались. И ничего с этим поделать было нельзя – к большому сожалению, его величество довольно равнодушно относится к происходящему. Мне и маркизу де Меннвиллю не раз намекали на то, что для Франции нежелателен открытый конфликт с Англией.

И вот радостная новость – маркиз сообщил мне о полном разгроме большого отряда английских войск, вторгшихся на земли, законно принадлежащие Франции. Но было в письме де Меннвилля нечто, что меня весьма насторожило. Маркиз сообщил о неких русских, которые, по его словам, сыграли главную роль в разгроме англичан. Только откуда в Новой Франции русские?! Как они туда попали?! Почему они решительно встали на нашу сторону и не побоялись вступить в бой с британцами?!

Об этом в донесении де Меннвилля не было ни слова. Единственное, о чем сообщил маркиз, было то, что он обещал этим таинственным русским за помощь в отражении нападения англичан и восстановление контроля над перешейком Шиньекто передать в полное их распоряжение остров Святого Иоанна и Королевский остров.

Что ж, помощь редко бывает безвозмездной. Но, немного поразмыслив, я пришел к выводу, что, отдав два острова, Франция фактически ничего не теряет. Ведь если так пойдет дальше, то мы все равно потеряем наши заморские территории в Новом Свете. Англичане упорны в достижении своих целей и не успокоятся до тех пор, пока не отберут все наши земли. А так у нас появится хотя бы шанс остановить наглых захватчиков.

Вот только… Я положил донесение де Меннвилля на стол и задумался. Что скажет об этом его величество?! Точнее, Луи Франсуа де Бурбон, принц де Конти. Наверняка его клевреты отправили подобное донесение в «Секрет короля», сеть авантюристов, раскинувших свою паутину по всему миру и регулярно вставлявших палки в колеса французским дипломатам. Думаю, что и в этом случае, под влиянием своего крестника[37], его величество может приказать маркизу де Меннвиллю отказаться от обещаний, данных им русским. И тогда…

Я встал и подошел к окну своего кабинета. Солнце уже село, и город погрузился в полумглу.

«Бедная Франция, – подумал я, – за что ее наказал Господь, поставив управлять нашей страной людей, которые меньше всего думают о ней и больше всего о себе? А ведь жизнь человеческая коротка. Уйдем мы – кто о нас вспомнит? А если вспомнят, то как?»

Мне вспомнилась моя работа в должности военно-морского министра Франции. То, что я принял от своего предшественника, трудно было назвать флотом. Корабли годами не ремонтировали, матросы не получали жалованья, офицеры были некомпетентны. Я основал военно-морское училище в Бресте, начал строить фабрики, изготовлявшие парусину и канаты, как мог, поощрял торговлю с Левантом. Не забывал я и о наших колониях в Новом Свете. И потому мне было очень горько видеть то, как британцы везде стараются нам нагадить. Новая Франция могла бы стать житницей для нашего королевства. Вот только не все это понимали.

И тут у меня в голове мелькнула мысль: а что, если мне посетить отель д'Эврё[38]. Конечно, маркиза Помпадур уже не любовница его величества, но влияние свое на сердце монарха она не утратила. Может быть, с ее помощью мне удастся победить козни принца де Конти? Тем более что мне было хорошо известно о той стойкой неприязни, которую маркиза испытывала к принцу.

Я еще немного подумал, а потом вызвал своего камердинера, велев принести мой парадный костюм. Маркиза любила, когда посещающие ее люди выказывали ей почтение. Письмо, полученное из Новой Франции, я захватил с собой. Мадам отличается дотошностью, и не исключено, что она может попросить лично ознакомить ее с донесением маркиза де Меннвилля.

Историческая справка:

Мадам де Помпадур

Королева без короны

В представлении большинства наших читателей фаворитка французского короля Людовика XV маркиза Помпадур – похотливая баба, забравшаяся в постель монарха и, пользуясь своими природными достоинствами, запустившая загребущую руку в королевскую казну. На самом же деле эта женщина, которая была любовницей короля лишь пять лет, на протяжении последующих пятнадцати фактически руководила политикой Франции. А сколько она сделала для развития французской науки и культуры!

Дочь лакея

Жанна-Антуанетта Пуассон (таково было подлинное имя будущей фаворитки короля) родилась 21 декабря 1721 года в семье лакея. Впрочем, ходили упорные слухи о том, что ее настоящим отцом был богатый дворянин Ленорман де Турнэм. Во всяком случае, именно благодаря ему девочка получила блестящее образование.

Жанна обладала немалым артистическим талантом: у нее был хороший голос, она неплохо играла на музыкальных инструментах, прекрасно декламировала стихи. Кроме того, девушка хорошо рисовала. Когда Жанне было девять лет, местная гадалка предсказала ей, что она станет фавориткой самого короля. И прорицательница не ошиблась.

А пока что в возрасте девятнадцати лет Жанну выдали замуж за племянника своего покровителя (или отца?). Так Жанна Пуассон (что в переводе с французского – означает «рыба») стала мадам д’Этиоль. Муж ее был невзрачен, но богат и имел связи при дворе короля Людовика XV. Таким образом, у Жанны появился шанс познакомиться поближе с монархом. А там – будь что будет.

Первая встреча короля и его будущей фаворитки произошла в феврале 1745 года в Парижской ратуше, где столичный магистрат устроил бал-маскарад. Жанна была в маске, но король, воспользовавшись своими правами, попросил прекрасную незнакомку показать ему свое лицо. Впечатление от увиденного было благоприятным. И немудрено. Вот как выглядела в то время Жана, по описанию современников: «У нее был прекрасный цвет лица, густые, пышные волосы с каштановым отливом, совершенной формы нос и рот, созданный для поцелуев».

Впрочем, понадобилось еще какое-то время для того, чтобы Жанна прочно заняла место в сердце любвеобильного монарха. А заняв его, она осталась в нем навсегда.

Добрый гений Франции

Получив место в постели Людовика XV и титул маркизы (и в довесок фамилию хоть и угасшего, но старинного и уважаемого дворянского рода), Жанна решила, что она должна остаться в памяти своих соотечественников как покровительница изящных искусств и науки.

Достаточно вспомнить, что именно в ее салоне король впервые познакомился с такими представителями художественной и интеллектуальной элиты Франции, как Монтескье, Буше, Ванлоо, Рамо. Именно при ее содействии Вольтер, которого маркиза считала своим учителем, стал академиком и главным историком Франции. Она же покровительствовала скульптору Фальконе, позднее ставшему автором знаменитого Медного всадника в Петербурге.

В одном из своих имений маркиза решила открыть фабрику по производству фарфора. В то время художественный фарфор в Европе изготовляли только в Саксонии. В 1756 году были построены два великолепных здания – одно для работников фабрики, второе – для производства изделий из фарфора. Сама маркиза нашла время для того, чтобы поучаствовать в выборе форм и красок для будущих изделий. Позднее редкий розовый цвет фарфора получит название в ее честь – «Rose Pompadour». Имение, в котором была построена фабрика, называлось Севр. Так появился знаменитый севрский фарфор.

Маркиза любила театр и сама участвовала в представлениях придворной труппы. Камерный театр был открыт ею в 1747 году в Версале. Первым спектаклем его стал «Тартюф» Мольера. В числе актеров была и маркиза. Она играла так, что сам король пришел в восторг и сказал своей фаворитке: «Вы самая очаровательная женщина во Франции!»

Обязана Франция маркизе и тем, что по ее инициативе в Париже была основана Военная школа для сыновей ветеранов войны и обедневших дворян. Когда денег, выделенных для строительства этой школы, оказалось недостаточно, маркиза Помпадур пожертвовала на завершение строительства немалую сумму из своих личных сбережений. Кроме того, для его финансирования король, по совету маркизы, обложил налогом любителей игры в карты.

Начиная с 1777 года новое учебное заведение стало принимать для обучения кадетов из провинциальных военных училищ. Именно сюда в октябре 1781 года прибыл на обучение 19-летний кадет Наполеон Бонапарт.

Умерла Жанна довольно рано. Ей исполнилось всего 43 года, когда она почувствовала недомогание во время одной из поездок и потеряла сознание. 15 апреля 1764 года маркизы не стало. Скончалась она в Версале. Похоронили ее в усыпальнице парижского монастыря капуцинов. Но могила маркизы Помпадур не сохранилась. В начале XIX века монастырь снесли, и сейчас на его месте находится улица де ла Пэ.

28 сентября 1755 года.

Остров Святого Иоанна

Реми Мишо, английский шпион

Доставившего меня поближе к берегу корабля его величества «Badger»[39] уже не было видно на горизонте. Да, кораблик этот хоть куда, маленький, верткий… Еще недавно он назывался «Сен-Дени» и ходил по Красному морю под французским белым флагом с золотыми лилиями – но, согласно договоренности о сдаче форта Гаспаро, все патрульные корабли достались победителям.

Глинистый пляжик, на который я высадился, был известен немногим. С обеих его сторон возвышались утесы, на которые был столь богат южный берег острова Святого Иоанна, а найти вход в бухточку ночью было ох как непросто, особенно в почти безлунную ночь – если не знать местные течения. А теперь мне предстоит небыстрый путь на север, подальше от входа в залив Ля-Жуа, где мне придется пересечь искомый залив в этом самом каноэ. И я, чуть передохнув, прицепил одноместное каноэ к самодельному кожаному рюкзаку, повесил весло на одно плечо, ружье на второе и потихоньку захромал в глубь острова.

Именно что захромал – в прошлый раз я еле ушел от преследования – пуля прошла по касательной, но вырвала клок мяса из правой икры. Четверо моих спутников погибли сразу, а пятый сумел догрести до все того же «Барсука», но позднее умер от лихорадки. Так что на этот раз я высадился в одиночку – и намного восточнее, чем в первый раз.

Заночевал я в полутора лье к северу от Порт-ля-Жуа, в небольшой рощице, куда я затащил и каноэ – ведь возвращаться мне придется таким же образом. Поспав около трех часов, я вскочил еще до рассвета и направился в столицу острова.

На всякий случай одет я был в одежду простолюдина и, кроме того, отпустил бороду и взлохматил волосы – вряд ли они про меня что-либо знают, но, как говорится, Бог помогает тем, кто помогает сам себе[40]. И, наверное, не зря – стража у ворот, ранее либо не наличествовавшая, либо заинтересованная лишь в получении мзды от путников, на сей раз денег не потребовала, зато один из них окинул меня весьма неприятным цепким взглядом. Тем не менее меня беспрепятственно впустили в сей город.

Мадам Констанс меня не признала и даже не хотела впускать на порог, пока я не показал ей два экю и не сказал сиплым гнусавым голосом, что слыхал от друга о мадам Севилль и хотел бы ее навестить – с «особыми пожеланиями». Она странно посмотрела на меня:

– Вы, наверное, имеете в виду мадам Селест? А вашего друга зовут случайно не Реми?

– Друг… просил, чтобы я не упоминал его имени.

– Понятно… И сколько же времени вы хотите провести с мадам Селест?

– Два часа. Этого хватит? – и я протянул ей монету.

– С «особыми пожеланиями» – еще два экю, – ответила та. – Проходите. По коридору направо, последняя дверь справа.

В отличие от мадам Констанс, Селест меня узнала сразу.

– Ну вы и вырядились.

– Ты лучше скажи, есть у тебя информация, или я зазря сюда пришел.

– Есть. Вот только сначала покажи деньги.

Я выудил из-за подкладки куртки луидор, покрутил его между пальцами и положил обратно.

– Хорошо. Значит, так… – И она принялась рассказывать и про новости от ополчения, и про англичанина, который работает на русских. А потом и про то, что она узнала от этого предателя: – Когда я у него спросила, как часто он будет ко мне приходить, он сказал, что до января как минимум – пока лед не станет достаточно прочным.

– Я и сам бы догадался, что они ждут ледостава – иначе они понесут серьезные потери от действий патрульных кораблей в Красном море. И за это ты хотела пол-луидора?

– Но вы же не знали, что они вообще собираются нападать.

– Нет…

– Это не все. Я его так невзначай спросила, не попадут ли они в мои родные места.

– А это где?

– Гаспаро. Он сказал, что форты на перешейке – слишком крепкий орешек, так что пойдут туда, где несет службу лишь колониальная милиция.

Я дай ей луидор, который она бросила в свою шкатулку, после чего использовал ее так, как привык. А затем как бы невзначай спросил:

– Слишком уж ты складно все мне рассказала. Как будто тебе кто-то все это подсказал.

По мимолетной заминке и тени испуга на лице я понял, что так оно и было. Она пыталась поклясться, что не виновата ни в чём, но я ударил ее под дых, а затем задушил. Получилось не сразу, слишком уж много жира было на этой шее. Правда потом у меня появилась запоздавшая мысль, что зря я это сделал – мне еще надо было уйти из города. Но, с другой стороны, я оплатил два часа – а провел у нее хорошо, если час, и хватятся её нескоро.

Достав шкатулку, я ссыпал в кошель все, что в ней было – а было там, кроме луидора, полдюжины серебряных монет, не более того. Похоже, что у нее была более серьезная заначка в другом месте, но искать её времени не было. Труп я уложил на кровать и накрыл простыней – на первый взгляд подумают, что она спит. А затем тихонько вышел в коридор, в котором, к счастью, никого не было, и направился к задней двери. Она даже не скрипнула – мадам Констанс всегда следила за тем, чтобы петли были хорошо смазаны.

Я почти дошел уже до самых ворот, как кто-то неожиданно схватил меня за руку и закричал:

– Вот он! Вот он! Реми Мишо. Это он надругался над мальчиком у нас в Вильбоне! Держите его!

Во мне все вдруг похолодело – я узнал своего соседа Рене, дядю того самого мальчика. Я попытался вырваться, но меня уже держала дюжина рук. Меня повалили на землю и начали избивать. Неожиданно раздался чей-то громкий и властный голос:

– Что здесь происходит?!

Кто-то из тех, кто чинил надо мной расправу, рассказал про историю пятилетней давности. Увы, это была чистая правда – меня тогда избили и заперли в сарае, пообещав на следующий день повесить. Как я оттуда выбрался, до сих пор не знаю – но я чувствовал тогда, что нужно ползти как можно дальше. Меня бы все равно поймали – как потом оказалось, они во все стороны разослали погоню, – но неожиданно меня подобрал на дороге какой-то благообразный человек и спрятал в ящике для багажа своей кареты.

А когда он въехал в деревню, то его спросили, мол, доктор Пишон, не видали ли вы такого-то человека? И рассказали, за что меня собирались повесить. Тот повозмущался вместе со всеми, но меня не выдал. Я еще подумал, что он тоже мужеложец, а после того, как доктор, когда мы отъехали подальше от моих родных мест, осмотрел меня и принялся за лечение, моя уверенность окрепла. Оказалось, впрочем, что нет – подобные забавы его не прельщали. Вместо этого он предложил мне работать на него. И, кстати, неплохо платил.

На мой вопрос, зачем он работает на англичан, он ответил, что и ему соплеменники нанесли кровную обиду. Единственным условием его было, что я больше не буду заниматься этим с мальчиками – «если, конечно, ты не на вражеской территории».

И все у меня было хорошо до сегодняшнего дня. Впрочем, бить меня перестали, а тот же голос добавил:

– Господа, переверните его. Аристид, ты его знаешь?

– Видал, и не раз. Реми Мишо собственной персоной. Тот самый.

– Господа, мы забираем этого ублюдка к себе.

29 сентября 1755 года.

Красное море у острова Святого Иоанна

Капитан Магомед Исаев, позывной «Ирокез»

Ночь выдалась темная, убывающая луна спряталась за тучи, и мрак был, как у негра в ухе – именно такая ночь была нужна для этой операции, поэтому Хас решил провести операцию, не откладывая в долгий ящик.

Четыре шлюпки медленно и беззвучно скользили по глади пролива по направлению к кораблю, стоявшему на якоре. Не дойдя примерно четверть морской мили, три из них остановились, удерживаемые вёслами гребцов. Четвёртая же, подойдя к «Барсуку» чуть ближе двух кабельтовых, тоже замерла на месте.

Со дна шлюпки поднялись человеческие фигуры. По команде одного из них люди стали быстро намазывать друг друга какой-то мазью. После того, как они закончили это дело, раздалась команда, и фигуры беззвучно перевалили через планширь шлюпки и поплыли по направлению к кораблю.

Вода в Красном море, как французы пафосно окрестили пролив между островом Святого Иоанна и Акадским полуостровом, ничуть не напоминала настоящее Красное море в конце сентября – градусов было, наверное, четырнадцать, не больше. Медвежий жир, которым они намазались перед входом в воду, давал им слабую надежду на то, что они успеют добраться до цели до того, как окончательно закоченеют. Увы, ничего лучше Хас придумать не смог.

До цели было примерно триста метров. Они двигались вчетвером: сам Мага, Самум, Удав и Кошмар. На них не было ничего, кроме плавок и ножей, да у Хаса еще была обмотана вокруг пояса пеньковая веревка.

План, конечно, рискованный, ни у кого не было опыта штурма парусных кораблей. У них не имелось ни линеметов, ни штурмовых лестниц, ничего. Все основывалось на одном-единственном опыте Хаса, который ещё в 2003 году, под выпуск из училища, принимал участие в праздновании Трехсотлетия Санкт-Петербурга и был в команде курсантов военно-морских училищ, которые ставили военно-историческую показуху-реконструкцию, рассказывающую о захвате русскими моряками и солдатами при Гангуте под командованием царя Петра Алексеевича шведского фрегата «Элефант». Роль «Элефанта» тогда досталась российскому фрегату «Штандарт», на котором Хас вместе с другими курсантами, участвующими в шлюпочных походах, периодически ходил матросом.

Тогда они сумели забраться на борт корабля по вантам. Но «Барсук» имел несколько иную конструкцию, поэтому по плану «А» они должны были забраться на палубу по шверцам[41], а если не получится, то тогда в действие вступал план «Б» – взобраться на палубу по перу руля.

Мага размеренно греб и думал о Василисе. Возможно, это было самовнушение, но мысли о девушке грели лучше любого медвежьего жира. Незадолго до ухода группы на остров Святого Иоанна Вася наконец-то начала принимать ухаживания Маги, и вроде как все внушало ему сдержанный оптимизм. Пользующийся популярностью у девушек благодаря своему росту, стати и внешности, Ирокез столкнулся с крепостью, которую было не взять кавалерийским наскоком. Самое смешное, девушка была далека от всевозможных гаджетов, девайсов, машин, квартир и прочих материальных благ – впрочем, их и в наличии-то не было.

Благо Магомед, как нетипичный дагестанец, был начитан, образован и не чужд прекрасного. Потому пара козырей в рукаве у него имелась. Кузьма, который вначале не слишком приязненно воспринимал ухаживания Маги (как потом сообразил Мага, у него были свои планы на будущее Василисы, связанные с другим гостем из будущего), наконец-то сдался и махнул рукой, дескать, «пусть дочь решает сама, взрослая уже». И Магомед все свободное время до отплытия проводил с девушкой…

Уже подплывая к «Барсуку», Хас изменил направление и начал забирать в сторону кормы. Парни все поняли и повернули вслед за ним. Подплыв к рулевому перу, Хас схватился за него и сделал им знак рукой. Мага и Леня подплыли к нему и, держась одной рукой за перо руля, второй полуобняли друг друга. Хас по-обезьяньи вскарабкался на этот импровизированный трамплин, то и дело поскальзываясь на измазанных жиром телах, подпрыгнул и, ухватившись руками за выступающие части обшивки, начал взбираться по перу. Вскоре он исчез за бортом.

Парней уже начала бить мелкая дрожь, когда сверху раздалось долгожданное «чи-чи», и вниз упал конец веревки. Упираясь ногами в обшивку, они начали карабкаться наверх.

Когда Мага перевалил через планширь корабля, он увидел тело кормового вахтенного, лежащего в луже крови, натекающей из располосованного горла. Впереди Кошмар, по-кошачьи бесшумно ступая по палубному настилу, нёсся в сторону носового вахтенного.

Через пару минут все было кончено. Хас взял фонарик «Петцл», который висел у него на шее на узеньком ремешке, и, включив синий свет, прикрывая его ладонью, дважды описал круг в воздухе. По этой команде три шлюпки, стараясь грести как можно тише, понеслись к кораблю.

Офицеры тем временем готовили концы для подъёма абордажников. Вскоре палуба заполнилась вооруженными людьми. Маге и остальным подали сухую одежду и фляжку с ромом. Ирокез быстро оделся, глотнул обжигающего напитка и посмотрел на Хаса. Тот кивнул, и люди беззвучно стали спускаться на нижнюю палубу. А затем началась резня…

30 сентября 1755 года.

Дом Лалушей у Пикту, восточная Акадия

Доктор Тома Пишон, ранее врач, а ныне английский агент

Неплохо живут контрабандисты… Точнее, жили – Лалуши ушли на своём баркасе буквально за несколько часов до того, как массачусетская милиция прибыла в их «гнездо» вскоре после зачистки Пикту. Основной их амбар был целиком и полностью разграблен, да и в доме они «постарались», но его, к счастью, не подожгли. Я заставил тех из них, кто остался в Пикту, доставить мне целую мебель, посуду и постельное бельё с одеялами – такое впечатление, что им пришлось отдать мне часть того, что они «позаимствовали» из селения – то-то у них столько телег с награбленным. Интересно ещё, как эти вояки будут воевать, если то, что дошло до меня с острова Святого Иоанна, воплотится в жизнь…

Сегодня вечером сюда должен прибыть «Барсук» с Мишо на борту. Да, Реми ещё тот ублюдок – терпеть не могу мужеложцев, да ещё и тех, кто делает это с маленькими детьми, – но после случая в Вилльбоне, в результате которого мы познакомились, он пообещал мне этого больше не делать. Слыхал я краем уха, что он не раз и не два нарушал своё обещание, но исключительно в зачищаемых акадских посёлках, так что я закрывал на это глаза. Да, он ублюдок – но он мой ублюдок[42], и, пока Новая Франция не станет полностью английской, я его трогать не буду. А вот потом, я надеюсь, он получит по заслугам…

Впрочем, я вполне могу понять, почему Мишо получился таким, какой он есть. Как мне рассказали в Вилльбоне, мать прижила его от одного из трёх сожителей, которых, кстати, всех звали Мишель – оттуда и придуманная ей для него фамилия, а потом его «пользовали» очередные её «спутники жизни». Но всё равно для английской Акадии – и любых других её владений – этот человек опасен.

Меня пронзила нежданная мысль: а какое будущее у меня после того, как Англия победит в этой войне и необходимость в моих услугах отпадёт? Чего только мне ни обещали – и крупного денежного вознаграждения, и врачебной практики в Лондоне, и английского дворянского титула… Будем надеяться, конечно, что они сдержат свои обещания[43].

Послал я его на остров Святого Иоанна для получения информации от Анн-Мари Тибодо – надеюсь, она смогла наладить контакты с русскими и людьми, близкими к ним, да и Леонар должен был доложить ей о том, как формируется и обучается ополчение. Да и, возможно, какие задачи им собираются ставить – вполне вероятно, что им хоть немного, да объяснили, к чему их готовят. А после нашей встречи Реми отправится на баркасе на Королевский остров – там, хоть остров тоже номинально был передан русским, до сих пор никого из них нет, и всё идёт примерно так, как и раньше. По крайней мере, так было до недавнего времени. Как бы то ни было, нет причины придумывать сложный метод засылки агента на тот остров – кроме Луисбурга, там практически нет ни солдат, ни какой-либо системы проверок.

Я налил себе из графина мартелловского коньяка и сделал небольшой глоточек. Да, я смог-таки найти замаскированное хранилище особо ценной продукции – что-то, наверное, Лалуши успели вывезти, но не всё. Там были и ценные ткани, и бочонки с дорогим вином и коньяком, и даже бочонок с набирающим популярность розовым игристым вином с виноградников Шампани. А я так по всему этому стосковался после того, как в последние месяцы мне пришлось пить ужасный английский джин и ещё более мерзкий шотландский виски…

Я так был занят смакованием божественного напитка, что не заметил, что в доме появились люди. Впрочем, я не ожидал увидеть никого, кроме Реми – дом охранялся «красными кафтанами», привезёнными мною из Босежура, – не буду же я доверяться мародёрам из Массачусется… А у них были строжайшие инструкции – не допускать в дом никого, кроме Мишо либо человека от Монктона, буде такой появится. Хотя, конечно, Монктону не было известно, где именно я нахожусь. А после этой встречи я собирался вернуться в Гаспаро на «Барсуке» – как я уже говорил, без Мишо, – а оттуда в Босежур через перешеек для доклада полковнику. Затем, конечно, вновь придётся возвращаться в эти же места, чтобы получить новую информацию от Мишо, на сей раз про Королевский остров.

Внезапно я оказался на полу с заломленными за спиной руками, и незнакомый голос сказал мне по-английски:

– Ну что, Пишон, помогли тебе твои англичане?

1 октября 1755 года. Квебек

Кузьма Новиков, он же Ононтио, кузнец и представитель русских в Новой Франции

Каких только людей можно повстречать у мсье Жерома! Тут и почтенные негоцианты, у которых в кошельке звенят золотые луидоры и гинеи, и бедно одетые рыбаки и охотники, у которых и кошельков-то нет, а если порыться в их карманах, то вряд ли можно найти с десяток мелких монет…

А сегодня к хозяину дома, в котором остановились мы с Василисой, заявился бравый военный со своей супругой. Почему военный? А потому, что мсье Жером называл его майором и был к нему весьма почтителен. Да и глубокий шрам на лбу гость получил явно не во время кабацкой драки. К тому же на левой руке майора не сгибался мизинец. На боку его висела длинная шпага в потертых ножнах. Она была непохожа на жалкие зубочистки, которые так любят носить наряженные в расшитые одежды кавалеры, пытающиеся изобразить из себя настоящих рубак. Звали его Пьер Габен. Мне он почему-то сразу понравился. Надо будет потом поподробней расспросить о нем мсье Жерома…

Супруга же майора, которую звали необычным для здешних мест именем Сольвейг, была явно не француженкой. Во всяком случае, по-французски она говорила с сильным акцентом. Да и похожа она была больше на моих сородичей – карелов, такая же светловолосая, голубоглазая, со вздернутым носиком, усыпанным конопушками. Мне показалось, что она, возможно, финка или шведка.

О чем майор с супругой говорили с мсье Жеромом, я узнал позднее, во время ужина, на который наш хозяин порой приглашал меня, чтобы поболтать и обсудить свежие новости. Как оказалось, майор Габен прибыл в Новую Францию буквально на днях. Он привез из Парижа мсье Жерому рекомендательное письмо от весьма уважаемого банкира, в котором тот просил помочь майору освоиться в Квебеке и найти для него и его супруги подходящее жилье.

Еще мсье Жером сообщил мне, что майор Габен действительно был отменным военным, успевшим поучаствовать во многих битвах. Он был адъютантом фельдмаршала Ульриха Левендаля, сражавшегося в свое время под знаменами графа де Сакса. Но в конце мая этого года Левендаль умер, и майор, не наживший за время своих военных скитаний большого богатства, решил покинуть Францию и отправиться в Новый Свет, где, как он слышал, неспокойно и, вполне возможно, что в самое ближайшее время начнется война с англичанами.

Супруга же майора и в самом деле была родом из Швеции. Она жила в мызе, принадлежавшей ее отцу, отставному шведскому офицеру, недалеко от Нюслотта в провинции Саво. Я вспомнил, что город сей у нас называли Нейшлотом, и во времена правления императора Петра Алексеевича он был захвачен русскими войсками. Правда, после подписания мирного договора в 1721 году его снова вернули шведам.

Так вот, мсье Габен служил в русской армии и воевал против шведов. Он участвовал во взятии Нейшлота в 1742 году. Именно тогда он и познакомился со своей будущей женой. После же окончания войны майор обвенчался с ней. Правда, из-за боевых действий она оказалась бесприданницей – мыза сгорела, люди, населявшие ее, разбежались, а отца Сольвейг из-за огорчения хватил удар, и он умер. Девушка со своей сестрой остались совсем одни без средств к существованию. Мсье Габен увез сестер из разоренного войной края в Петербург.

В 1743 году он вместе с Левендалем отправился из России во Францию. Там Ульриху Левендалю вручили патент генерал-лейтенанта. Майор участвовал в сражении при Лауфельде[44]. Именно там он и получил шрам на лбу и ранение в руку.

Интересно, очень интересно… Надо будет послать весточку Хасу, чтобы тот подумал, не пригодится ли нам майор Габен. Во-первых, он уже сражался за Россию и потому может снова обнажить оружие для защиты ее интересов. Да и за Францию он может тоже повоевать – ведь именно для этого он и приехал в Квебек.

Во-вторых, майор воевал под началом таких известных полководцев, как граф де Сакс[45] и фельдмаршал Левендаль. Как я слыхал, у этих военачальников было чему поучиться. К тому же они в последних войнах сражались против англичан и хорошо знали нашего нынешнего противника.

Так что резон в том, чтобы воспользоваться услугами майора Габена, был. Вот только с какого бока к нему подступиться? Ведь я – простолюдин, титулов и званий у меня нет. И тут я вспомнил французскую пословицу: сherchez la femme – «Ищите женщину». А что, если попробовать познакомить Василису с супругой майора? Надо посоветоваться с дочерью. Может быть, она подскажет, как мне лучше поступить?

2 октября 1755 года. Форт Босежур

Подполковник Роберт Монктон, командующий английскими войсками в Северной Акадии

– Сэр! – приподнял свою шляпу вестовой[46]. – Послание вам лично в руки от капитана Невиса.

– Благодарю вас, сержант. Подождите меня у входа.

Сержант-колониал, от которого невыносимо пахло дешевым табаком, еще раз приподнял свою шляпу и вышел, а я срезал ножом печать с известным мне гербом Невиса и вытащил записку и конверт. В записке было указано, если отбросить всю словесную шелуху, что доставит конверт некий сержант Джефферсон, прибывший на «Барсуке», после чего сей сержант отбудет на том же самом судне на восток.

Печать на внутреннем конверте я узнал сразу. Щит с тремя перевернутыми раковинами-гребешками принадлежал родовитой бретонской семье Пишонов. Вот только я в свое время навел справки – Тома Пишон был всего лишь сыном разбогатевшего сапожника из Нанта. Сам он утверждал, что принадлежит к обедневшей ветви семьи, но мало кто в это верил. Тем не менее он пользовался их гербом, и, пока он нам был полезен, я не видел смысла это запрещать.

Но сейчас я разозлился на лягушатника – по нашей договоренности, он обязан был явиться ко мне лично. И это не только моя прихоть, ведь у меня, скорее всего, будут вопросы к содержимому его доклада, на которые ответить мог лишь он сам. Тем не менее я вскрыл и этот конверт и принялся за чтение.

Пишон писал, что на острове Святого Иоанна готовятся три неполные роты ополченцев – первая, прибывшая из Квебека, состоит из предателей-шотландцев. Вторая – из акадцев (в ней служит и некий агент Пишона), а третья – из индейцев-микмаков, а также некого племени, прибывшего из пограничья Вирджинии и Мэриленда. И это было всё.

Также на острове появилось около десятка каких-то русских, которые, во-первых, подмяли под себя местную администрацию, а, во-вторых, возглавили ополчение. Данные, как написал француз, частично от его агентессы в тамошнем «салоне», частично от одного из ополченцев, и они в общем и целом совпадают. Я кивнул при прочтении – если бы они совпадали полностью, то, скорее всего, сообщения были бы сфабрикованы.

Далее. Готовят их к удару по Новой Шотландии – именно так теперь официально именуется восточная Акадия, но только после ледостава, чтобы можно было не только пересечь Красное море по льду, но и не опасаться патрульных кораблей в этом самом море. Нападение на форты, судя по информации от агентессы, признано слишком опасным – еще бы, три неполные роты – это меньше, чем регулярных войск в моем отряде. В планах – рейд по тылам с уничтожением как можно большего числа колониалов, занимающихся – по моему приказу, должен сказать – выдворением жителей-лягушатников и поджогом их селений, дабы им некуда было возвращаться.

Ну что ж, усмехнулся я про себя, еще лучше. К январю – а ледостав закончится не раньше – акадцев в северной части полуострова оставаться не должно. Правильно я приказал начинать именно с этих земель. Сама же высадка планируется в районе Пикту, за ней последует марш на Гран-Пре.

Очень хорошо, господа русские. Из Пикту в сторону Гран-Пре идет лишь одна дорога, разветвляющаяся примерно через сорок миль у селения Кобекид. Его я приказал пока что не сжигать, и там сейчас находится гарнизон из солдат Йоркширского полка – им, в отличие от колониалов, я полностью могу доверять. А чуть ближе к Пикту мне известно несколько хороших мест для засады – и для расстановки артиллерии. Заблокируем дорогу с обеих сторон – местность там не располагает к маневрам, особенно в снегу. Затем расстреляем их из пушек и примем капитуляцию, если, конечно, ее будет у кого принимать.

Примерно так мы взяли Босежур – окружили его, поставили на холмах пушки и ударили по местам, указанным Пишоном, взорвав оба склада боеприпасов и уничтожив казармы лягушатников. Через две недели, когда им практически нечем оставалось воевать, а подкрепление из Луисбурга так и не пришло, их командир, Луи дю Пон Дюшамбон де Вергор, прислал к нам делегацию с предложением сдаться. Впрочем, военачальником он был весьма посредственным, зато, по слухам, очень разбогател при строительстве форта.

Конечно, русские, возможно, будут лучше, но у них не будет ни стен, за которыми можно укрыться, ни возможности для маневра, да и подготовиться я им не дам. Впрочем, и почетной капитуляции не будет – все, что я готов предложить, это гарантировать жизнь русским – всех же прочих ждет виселица. Ведь шотландцы – предатели, а акадцы и индейцы могли бы жить под мудрой властью его величества и не тужить, если бы вовремя приняли английское подданство. А те, кто это сделал – вдвойне предатели и не заслуживают снисхождения.

Оставался у меня лишь вопрос, почему Пишон не прибыл ко мне лично, как мы с ним договаривались. Но на отдельном листочке было написано, что до него дошли слухи о некоем подкреплении, которое то ли прибыло, то ли вот-вот прибудет из Франции в Луисбург на Королевском острове.

А вот это уже серьезнее, чем десяток русских, а с ними пара сотен увальней-французов, шотландцев в килтах и индейцев, которые вознамерились бросить нам вызов. Именно поэтому Пишон уходит в Гавр-о-Буш[47]; именно там он будет ожидать новостей от своих людей – помнится, он мне рассказывал, что у него есть агенты и в Луисбурге, и в некоторых других местах на том острове.

Ну что ж, раз так, то нечего на него сердиться – он принял, как мне показалось, абсолютно правильное решение. Тем более мне есть чем заняться – нужно подготовить мышеловку для русских, чтобы отомстить за генерала Брэддока и за разгром на Мононгахеле.

Единственное, что может нам помешать – это если подкрепления действительно прибыли в Луисбург и присоединятся к русским. Сам гарнизон Луисбурга вряд ли на это решится – в июне они даже не захотели помочь гарнизонам Босежура и Гаспаро, что и предопределило участь обоих фортов. А теперь ситуация для французов намного более серьезная, так что бояться нечего. Но вот если это регулярные части из материковой Франции… Тогда надо будет планировать западню намного тщательнее. Да и необходимо будет обустроить место для постоя для достаточно большого отряда – а это означает постройку дополнительных казарм в Кобекиде, а также завоз туда продовольствия и боеприпасов. Людей и вооружение придется туда перебросить по воде из Босежура не позднее конца октября – снег может выпасть в ноябре в любой момент, сильно усложнив мою задачу.

В фортах же я оставлю по взводу «красных кафтанов» и по трем сотням колониалов – этого хватит за глаза. А форт Лоуренс я прикажу сжечь – после взятия Босежура, находящегося всего лишь в двух милях к западу, Лоуренс стал абсолютно не нужен, и есть опасность его захвата французами – понятно, не русскими с их ополчением, а регулярными войсками[48].

Меня беспокоила лишь одна мысль. Дело в том, что среди многих факторов, которые помогли нам так легко взять Босежур, был и такой: Пишон убедил де Вергора, что боевые действия начнутся не ранее следующего года. Дескать, он часто бывал в Лоуренсе и других селениях в Восточной Акадии в качестве врача и не видел никаких приготовлений к боевым действиям, да и английские офицеры, которых он лечил, говорят лишь о подготовке зимних квартир. Это было то, что хотел услышать де Вергор – и он даже не послал никого, чтобы перепроверить информацию от Пишона.

А что если то, что написал мне Пишон, точно так же не соответствует действительности, и русские ударят не там, где мы ждем, и совсем другими силами? Но, по зрелом размышлении, я понял, что это маловероятно.

Во-первых, мне доподлинно известно, что после прибытия русских на остров Святого Иоанна никакого подкрепления – ни из Квебека, ни из Луисбурга – туда не приходило, иначе бы об этом сообщили патрули в Красном море. Во-вторых, Пишон для французов – предатель, и с ним не просто не захотят иметь дела – его схватят и повесят при первой возможности. Увы, есть и в-третьих – у меня нет своей агентуры ни на острове Святого Иоанна, ни на Королевском острове, я всегда – и небезуспешно – полагался на агентуру Пишона.

Должен сказать, что в первый свой приезд в Акадию я озаботился созданием собственной сети агентов в Босежуре, Луисбурге и в некоторых акадских – точнее, теперь уже новошотландских – городах и сёлах. Именно тогда я завербовал Пишона, но он был далеко не единственным моим человеком. Но потом я вернулся в Англию, а тем, кто оставался в Новой Шотландии, не хотелось платить «каким-то французам непонятно за что», как мне в сердцах высказал недавно губернатор Новой Шотландии Чарльз Лоуренс. И когда я вернулся в Новую Шотландию, оказалось, что только Пишон продолжал моё дело – на те деньги, которые я, к счастью, ему тогда оставил. Их еле-еле хватило, причём он предоставил мне полный расклад по всем выплатам. Именно поэтому я не вижу причин ему не доверять.

Так что, как сказал Юлий Цезарь на Рубиконе, alea iacta est – жребий брошен. Я набросал на бумаге несколько слов для капитана Невиса и отдал ее вестовому, после чего начал готовить необходимые распоряжения.

ИНТЕРЛЮДИЯ

20… год. Подмосковье

Капитан Сергей Наумов, позывной «Хазар»

Сергей сидел в канцелярии группы и пил кофе с Лёней и Андреем, когда в неё зашёл Хас. Лицо Самума было непроницаемо загадочным, лишь в уголках рта блуждала слабая улыбка. Или скорее даже намёк на улыбку. В руках у него была пачка листов формата А4.

– Серёжа, – медовым голосом обратился к Хазару Хас. – А ты СБХ[49] сам же на себя писал?

– Сам, – спокойно ответил Сергей, который по характеру был флегматиком, и его практически невозможно было вывести из равновесия.

– Молодец какой. А писал ты строго по образцу?

– Ага, – подтвердил Сергей

– Что там случилось? – заинтересованно включился в разговор Леня.

Дело пахло очередной залепухой…

– Начну издалека, – деликатно начал Хас. – Как вам всем хорошо известно, наше начальство после командировки приняло судьбоносное и историческое решение: представить всех нас к высоким и не очень государственным наградам. Когда я зашёл в кадры, чтобы взбодрить НОКИСа[50], то услышал стандартное «я за вас свою работу делать не буду». Но, будучи в хорошем расположении духа, кадровик все же снизошёл до того, чтобы дать мне образец СБХ. Поскольку наша группа собрана по принципу «Алло, мы ищем таланты», то я заранее подстраховался и в образце прописал данные, которые заведомо не могли иметь отношения как к окружающей реальности вообще, так и к нашей группе в частности. Например, в графе «кто» я указал «лейтенант Обоев Гараж Сараевич». В расчёте, что каждый сообразит подставить своё воинское звание и ФИО. В графе «представляется» я написал «красные революционные шаровары». Потому что ими награждали только в фильме «Офицеры» и нигде больше. В…

Хас обернулся на вошедших в канцелярию Салавата с Волгой и продолжил:

– В графе «должность» я указал «брадобрей ЕИВ двора государева», в расчёте, что у нас нет офицеров с такой должностью…

Сергей уже начал понимать, куда клонит Самум, но тот так увлечённо рассказывал, что хотелось уже дослушать до конца.

– Так вот, – продолжал разглагольствовать Хас. – Большинство офицеров справилось с возложенной на них миссией. В том числе и те, в ком я не был уверен, – Хас посмотрел на Волгу, который иногда мог «обнять тупого» и затроить, казалось бы, на простых вещах. – Но нашёлся один человек, который умудрился-таки сначала вляпаться в историю, а потом войти в неё. И если со всеми практически графами у него получилось, то графу «представляется» он решил не исправлять, видимо, посчитав, что медаль ордена «За заслуги перед Отечеством» с мечами 2-й степени есть недостаточное признание его заслуг. В итоге: сержантик-контрактник в кадрах представление, конечно, прочитал, но исправлять ничего не стал, видать, посчитав, что он что-то упустил в военной геральдике. НОКИС же, видимо, вообще ничего не читал и подмахнул не глядя, хотя таковой привычки обыкновенно не имеет. Ну, командиру сам бог читать не велел. А теперь… – Хас перевернул листы, которые до этого держал текстом к себе. – Пришёл ответ из главка….

И все офицеры увидели надпись, сделанную размашистым почерком начальника кадров главка, прямо поперёк представления Сергея чёрной чернильной ручкой было написано: «И где я этому долбодятлу возьму красные революционные шаровары? Вот пусть сам себе и купит! И вообще, прекращайте пить в рабочее время…»

Комната взорвалась громким смехом всех присутствующих…

4 октября 1755 года. Порт-ля-Жуа, остров Святого Иоанна

Йоханнес Кинцер, оружейник

Выстрел! Перезарядка – передвигаешься чуть в сторону, чтобы выйти из клуба дыма, открываешь затвор, вставляешь пулю, добавляешь пороха – чуть больше, чем нужно – закрываешь затвор, лишний порох стряхиваешь. Выстрел! Перезарядка. Выстрел! Перезарядка. Не успел…

– Всё, минута прошла! – сказал Хас. – Три выстрела в минуту – неплохо. Лёня, посмотри, что там с мишенями.

– В умелых руках было бы быстрее, – сокрушённо пробормотал я.

– Все три в кругу, «девятка», «восьмёрка» и «шестёрка», – послышался голос Леонида.

– И это на двухстах метрах, – удивился наш командир. – Неплохо стреляешь…

– Да что я… это у винтовки такая точность. Испытывал её и на трёхстах – вот, другая чёрточка на целике, – но там у меня было одно попадание из четырёх. Хотя в саму мишень попали все четыре.

– И сколько таких винтовок ты можешь произвести?

– Три готовы, три в процессе изготовления, на каждую уходит в общей сложности по две недели – как вы и присоветовали мне, работаем методом конвейерной сборки. Ленотр и Жосслен делают ложи, Метцелер с подмастерьями варит сталь, Андрей с Акимом – стволы, а я работаю над затворами.

– Сможете сделать дюжину к концу месяца?

– Сможем, наверное, и побольше – среди беженцев нашлись новые оружейники, деревщики и кузнецы. Единственное, что нас тормозит – это затворы, там слишком уж ювелирная работа. Я хочу попробовать научить либо Андрея, либо Акима, но стволы тоже дело важное – как вы и говорили, мы делаем стандартный диаметр ствола, да и правильная нарезка важна. Кроме того, они наловчились делать целики.

– Женя, ты мастер! – это было сказано уже по-русски.

Я зарделся – ведь у нас не принято хвалить за хорошую работу. Мои соплеменники-швабы говорят «ned dadld isch gnuag globt» – не поругал, значит, достаточно похвалил. И ответил:

– Мастер – это мой учитель, светлой памяти Фридолин Фаренбах. Ему я обязан всем, в том числе и идеей этой винтовки.

Помню, когда я был на третьем году обучения, мастер привёз из города какие-то чертежи с текстом по-французски.

– Вот это, мой мальчик, – показал он мне эту бумагу – конструкция затвора для казнозарядной винтовки, изобретённой две декады назад Исааком де ля Шометтом. Он сумел заинтересовать Морица Саксонского, который потом стал маршалом Франции, и тот запатентовал эту конструкцию в тридцатом году. Но, насколько мне известно, так эта идея и была позабыта – слишком уж она была сложной. А мы с тобой попробуем довести её до ума. И затвор, и ствол…[51]

Все эти годы мы всё свободное время посвящали этой винтовке. Мы и переделали затвор, и придумали, как изготавливать нарезной ствол примерно одинакового диаметра, и стандартизировали боеприпас. Изготовили мы три образца. Один из них купил какой-то заядлый охотник, две другие винтовки так и остались непроданными, но герр Фаренбах не унывал – денег на жизнь ему и так хватало, и, как он говорил, покупатель рано или поздно найдётся. Чертежи после смерти мастера попали к его брату, где, как я полагаю, благополучно сгинули, но для меня нестоило больших усилий вспомнить все наши наработки.

Ну что ж, подумал я, поднажмём – дюжину успеем изготовить в любом случае, попробуем сделать побольше. Вот только зря они называют винтовку «кинцеровской» – «фридолиновой» было бы намного правильнее. И, как только демонстрация закончилась, я вернулся к себе, встал на колени и горячо помолился за упокой души мастера, ставшего мне вторым отцом.

Часть II. Пяди и крохи

8 октября 1755 года.

Леса Акадии к северо-западу от реки Тидниш

Франсуа-Анри Лефевр, отставной мажор[52],  а ныне владелец фермы по разведению лошадей

«Ту-ту-ту», – заунывный крик мохноногого сыча я услышал издалека – слава Господу нашему, Иисусу Христу, слух у меня до сих пор неплохой. Днем эти пернатые бестии, как правило, спят, поэтому я могу полностью быть уверен, что это кричал один из моих сыновей – именно такой у нас с ними был условный сигнал.

Через десять минут на поляне появился Рене, мой старший сын. Мы обнялись, после чего он сразу перешел к делу, как я его и учил. Ведь, когда ты служишь в драгунах, у тебя просто нет времени долго точить лясы, как это любят делать пехотинцы и моряки… А я двадцать пять лет отслужил его величеству королю и дослужился до мажора, прежде чем выйти в отставку вскоре после окончания войны с этими английскими мерзавцами. А на деньги, которые мне удалось скопить за эти годы, я открыл конскую ферму – и с тех пор поставлял коней французской армии. Тогда же я женился, и моя Марта родила мне семерых сыновей. Все они помогают мне на ферме. Пятеро из них уже женаты, и Марта вместе с нашими невестками занимается пошивом одежды. В том числе и униформы – и для своих, и для росбифов – понятно, что они враги, но это ладно. А вот коней я продавал только своим.

Сразу после падения Босежура я решил, что под англичанами жить не буду – это было еще до того, как англичане начали жечь акадские поселения и изгонять мирных людей с их пепелищ. Старшие сыновья с семьями и с моей Мартой сразу же ушли на остров Святого Иоанна, а двое младших остались со мной на моей заимке к северу от Босежура, в лесах недалеко от сожжённой англичанами индейской деревни. Как только окрепнет лед, мы уйдем с нашими конями туда, куда еще не успели дотянуться руки врага – в Луисбург, единственный сохранившийся французский форт, где мои кони будут востребованы, да и умение наших женщин шить тоже пригодится.

– Отец, – сказал Рене. – А на острове Святого Иоанна теперь обосновались русские.

– Какие такие русские?

– Самые настоящие. Они пришли туда по договоренности с губернатором де Меннвиллем. Именно они и прислали меня к вам.

Да, у нас в семье дети обращались к родителям на «вы», как и положено в хорошо воспитанных французских семьях.

– И что же они хотят? – озадаченно спросил я.

– Они собираются отвоевать оба форта на перешейке, – сказал сын, – а может быть, и не только эти форты.

– И сколько их всего? – сообщение о том, что в наших краях появилась сила, способная противостоять проклятым лимонникам, удивила меня.

– Примерно с десяток. Но именно они помогли нашим наголову разбить англичан в битве при Мононгахеле – более того, рассказывают, что без них армия Брэддока, скорее всего, взяла бы форт Дюкень.

– Эти еще не такое расскажут, – я покачал головой и, улыбнувшись, взглянул на сына. – Запомни – нигде так лихо не врут, как на войне и на охоте.

– Они как раз ничего и не рассказывали, – усмехнулся Рене. – О случившемся я узнал от человека, бывшего там и видевшего все своими глазами.

– Понятно, – кивнул я, хотя, если говорить по чести, многое из услышанного мне было непонятно. – И что же они хотят от меня?

– Они хотят купить всех оставшихся у нас коней. Кроме, понятно, тех, которых мы хотим оставить себе на племя. Еще они были бы весьма нам благодарны, если бы мы – в первую очередь, вы, отец, – обучили выездке конный отряд. А маме и нашим женам они заказали пошить форму. У нас же осталось сукно – и для наших драгун, и для краснокафтанников.

– Могу им продать сто сорок девять коней, не больше, – я лихорадочно подсчитывал в уме, что можно еще сделать для этих людей, которые желают как следует проучить британских наглецов. – Денег с них много не возьму – это же за правое дело. Но вот только зачем им конный отряд? И форма?

– Вот письмо от их главного, – сын достал из кармана своего камзола свернутый вдвое лист бумаги. – Только оно написано по-английски, но вы, отец, умеете читать на языке врага.

– Понятно. – Я развернул послание таинственных русских и, подслеповато щурясь – зрение у меня было уже не то, что в молодости, – углубился в чтение.

12 октября 1755 года. Река Тидниш, Акадия

Сержант Жан Ленуар, разведчик

Будь я поэтом, зрелище показалось бы мне величественным – по багряной реке тихо идёт в предзакатной дымке парусник. Вот только шёл он под английской белой тряпкой с красным крестом, а самого его я узнал сразу – это был «Сен-Дени», захваченный англичанами летом этого года и переименованный то ли в «Скунса», то ли в «Росомаху». Я сплюнул и пробормотал про себя:

– И сюда эти сволочи добрались…

Более того, этот «Барсук» – так, я вспомнил, он теперь назывался на самом деле – шёл прямо в заросли камыша, туда, где находился причал, известный лишь немногим «лесным бегунам» – с реки его не было видно, равно как и небольшую избушку в двух десятках туазов[53] от причала. В ней находились нары на четырёх человек, грубо сколоченный стол с четырьмя стульями и небольшая печь – а также дрова для обогрева (топить полагалось лишь ночью, чтобы никто не заметил дым) и кое-какая еда. И то, и другое полагалось по возможности восполнять. И именно в этой избушке я намеревался заночевать. А теперь, понятно, придётся опять устроиться где-нибудь в лесу подальше отсюда…

Четыре дня назад меня вызвал наш командир, секунд-майор Шарль Дешамп де Буаэбер э де Рафто.

– Жан, мне нужно узнать как можно больше о количестве войск в Гаспаро, а также о том, что происходит к востоку от форта.

– Oui, monsier le commandant![54]

– Сколько тебе понадобится людей?

– Они мне будут только мешать, мсье командир. Пойду один.

– И возвращайся не позднее пятнадцатого числа.

– Oui, monsier le commandant!

Начало моей рекогносцировки было достаточно успешным. Англичане – точнее, судя по канареечно-жёлтым камзолам с зелёными рукавами, массачусетская милиция – несли службу спустя рукава. Я не обнаружил ни единого секрета в близлежащих лесах, а вид с холмика, поросшего лесом и находившегося в трёхстах туазах[55] от форта, дал мне возможность рассмотреть сам форт. Людей я увидел не более сотни; часть из них, вероятно, находилась в казармах, но вряд ли там всего было более полутора сотен человек, скорее даже меньше. Практически вся артиллерия была снята, кроме полубатареи, нацеленной на Зелёный залив, а в гавани находились два патрульных корабля из четырёх, которые, по моим сведениям, были приписаны к форту.

Сам форт представлял собой квадрат, окружённый бревенчатыми стенами, и небольшую гавань на Зелёном заливе Красного моря. Я ещё подумал, что мы вполне сможем взять его даже теми силами, которые у нас наличествовали[56]. Впрочем, лучше это будет сделать после ледостава, дабы захватить и корабли в гавани – к тому времени там, вероятно, будут находиться все четыре.

Зато к востоку от Гаспаро англичане «порезвились» на славу. И деревни недалеко от форта, и деревушка Бэ-Вер на востоке Зелёного залива, и рыбачий посёлок Тидниш недалеко от впадения одноименной реки в Красное море – все представляли собой груды головёшек, и только в Тиднише сохранился обгорелый каменный остов церкви Успения Божьей Матери, в которой я не раз и не два слушал мессу. Что же насчёт людей… может, они успели уйти к нам, может, на остров Святого Иоанна, но в каждой из деревень я увидел свежезакопанные ямы – скорее всего, именно там нашли своё последнее пристанище многие из тех, чьи семьи поколениями жили в этих селениях.

Не так давно я занимался торговлей с микмаками, а также с новыми поселенцами в английской части Акадии – в основном это были шотландцы и, как ни странно, немцы. Тогда я даже не помышлял о том, чтобы взять в руки оружие кроме как для охоты. И большую часть войны отца Ле Лутра я продолжал заниматься своим делом, решив, что мне всё равно, кому формально будет принадлежать Восточная Акадия – главное, чтобы мне разрешили торговать. Но два года назад меня схватили массачусетские ополченцы по подозрению в работе на отца Ле Лутра. Три дня меня избивали, прикладывали к телу горящие головёшки, а затем их главарь приказал меня повесить на следующее утро. В ту ночь я каким-то чудом сумел бежать из моего узилища, попутно убив охранника, и стал «курьером дю буа» – «лесным бегуном». Другой дороги у меня не было.

В июне я лицезрел падение Босежура, а также позорную сдачу Гаспаро, после чего как можно скорее отправился в третий и последний наш форт в материковой Акадии, форт Менагуэш, где находился небольшой гарнизон под командованием секунд-майора де Буаэбера, с которым я уже был знаком. Когда я рассказал ему о том, что случилось на перешейке Шиньекто, тот сказал мне:

– Жан, предлагаю вам вступить в мой отряд разведчиком. Я имею право присвоить вам чин сержанта, после чего вам будет положено пусть небольшое, но жалованье. Если, конечно, вы – да и все мы – его получим.

Я не колебался ни секунды – де Буаэбера я уважал, в отличие от де Вергора, провалившего и укрепление Босежура, и его оборону, зато, по слухам, удвоившего либо утроившего своё состояние, присвоив немалую часть денег, выделенных на достройку Босежура. Именно я сумел вовремя обнаружить, что несколько сотен англичан под командованием Монктона идут на Менагуэш, после чего было принято судьбоносное решение сжечь форт. Должен сказать, что мы сумели вывезти практически все припасы, а также все четыре полевых орудия – больше у нас не было, хотя по плану де Вергор должен был поставить ещё дюжину в форт. Я же провёл наших людей к деревне Птикодьяк, которую как раз намеревались сжечь англичане. Хоть их отряд и превосходил наш, насчитывавший тогда сто двадцать человек, мы разбили их наголову, убив несколько десятков «канареечников», потеряв при этом лишь одного своего. Да, эту несчастную деревню пришлось оставить, но людей вывели всех, а также немалую часть их движимого имущества и, главное, их припасы. Два десятка мужчин из деревни пополнили наши ряды.

Подобные акции проводились и в других деревнях, а, кроме того, к нам стекались многочисленные беженцы из других сожжённых деревень. Так что отряд наш вырос до двухсот двадцати и продолжал расти, как на дрожжах, а на одном из островов реки Сан-Жан появился крупный лагерь беженцев. Но остро не хватало одежды и многого другого, а особенно еды, хоть её и заготавливали везде, где только могли. А вот стрелковое оружие и боеприпасы имелись – частично из запасов форта Менагуэш, а больше от наших английских «друзей». Но в Гаспаро находились и провиант, и обмундирование, и оружие – разве что артиллерии там почти не осталось. Именно поэтому, так я понял, мой командир и собирался брать этот форт – и, конечно, для того, чтобы англичане почувствовали, что их положение в Акадии достаточно шаткое.

«Барсук» причалил к мосткам, и с него соскочили несколько матросов и, негромко переговариваясь, начали привязывать его к торчащему из воды бревну. Я не мог слышать, что они говорили, но мне показалось, что разговаривали они по-французски. А затем с корабля сошли мой старый знакомый Аристид дю Буа и двое незнакомых мне людей.

Я решился и негромко позвал Аристида. Неожиданно корабль ощетинился стволами, но Аристид что-то сказал своим спутникам, и те выдали команду на незнакомом мне языке. После чего я встал, держа руки над головой, чтобы было видно, что на мне нет оружия, и подошёл к Аристиду. Тот обнял меня и неожиданно заговорил по-английски:

– Господа офицеры, позвольте мне представить вам моего друга и коллегу, «лесного бегуна» Жана Ленуара. Жан, это полковник Асканофф[57]и капитан Исаефф.

Я приподнял шляпу и ответил:

– Господа, я действительно Жан Ленуар, но я теперь сержант в отряде секунд-майора Дешампа де Буаэбера.

– Разведчик? – спросил меня полковник с труднопроизносимой фамилией. – Очень хорошо. Слыхал я про секунд-майора де Буаэбера. Спешу вас заверить, что и он, и мы имеем схожие цели – и предлагаю кое-что обсудить. Я слыхал, у вас здесь рядом имеется домик?

– Именно так.

– Ну что ж, там и поговорим. А ребята, с вашего позволения, тем временем устроятся рядом.

12 октября 1755 года. Река Тидниш, Акадия

Сержант Аристид дю Буа

Да, подумал я, лучше места не придумаешь. Река Тидниш и раньше-то была почти безлюдной, кроме одноименной деревушки недалеко от устья, а теперь и ту наши английские друзья стёрли с лица земли. Раньше чуть южнее жили индейцы, но они шесть лет назад поддержали акадцев в войне отца Ле Лутра, и их деревню разгромили англичане в прошлом году. Так что, кроме лосей и волков, ну и лис с зайцами, здесь ничего особо не встретишь.

Кроме того, про этот причал и эту избушку практически никто не знает – неписаный кодекс «лесных бегунов» не разрешает раскрывать их местоположение никому, кроме «собратьев по цеху», да и то не всех – кроме как в экстренных ситуациях. К которым, по моему скудному разумению, можно и причислить захват фортов англичанами – и переход всей Акадии под их контроль.

Наша группа состояла из нескольких русских, двух индейцев и меня – в качестве проводника. Шли мы сюда на «Барсуке» – его переименовали в «Грозный», хотя надпись на корме так и осталась прежней – капитаном которого стал старший Лалуш, а шкипером их баркаса пока что сделали младшего. Увы, это почти весь флот, которым мы обладаем на данный момент, – от нас неожиданно ушли оба военных корабля, стоявших в Порт-ля-Жуа, а также три «купца» из четырёх – насколько нам известно, все они перешли в Луисбург, причём безо всякого уведомления. Дополнительно имеются четыре рыболовных лайбы и ещё один баркас, поменьше, чем лалушевский, на котором также прибыли беженцы. Четвёртый же «купец» также ходит на Королевский остров – именно он перевозит на наш остров железную руду, уголь и что-то ещё по заказам наших друзей-оружейников.

Причал на Тиднише я выбрал сам – вряд ли англичане появятся на этой реке, тем более что у них есть «дела» и «поважнее» – война с мирным населением этих краёв. Но на всякий случай мы шли под английским флагом – тем самым, который реял над «Барсуком», когда мы – понятно, что не я, а мои русские друзья и командиры – его захватили. И, наверное, не зря – прошли мимо «Бобра», однотипного патрульного корабля – в «девичестве» «Сент-Женевьев», – и те не обратили на нас внимания.

Но нас поджидал сюрприз, поначалу не слишком мне понравившийся – когда я только-только сошёл на причал, меня вдруг окликнули:

– Аристид!

По голосу я узнал Жана Ленуара, старого знакомого и тоже «лесного бегуна». Друзьями мы так никогда и не стали – слишком долго он «сидел на заборе» и не поддерживал ни нас, ни наших врагов, не гнушаясь сотрудничества и с ними, и с нами. Но пару лет назад всё изменилось, почему, не знаю. Так что я дал знак своим – не трогать его, по крайней мере, пока не выяснится, что он здесь делает, и, как оказалось, поступил правильно. Жан ныне был человеком секунд-майора де Буаэбера – а я не раз и не два рассказывал нашим про этого человека, единственного, кто успешно воевал с англичанами после падения фортов. Знал я его ещё тогда, когда он был лейтенантом, во время операции по захвату столицы английской Акадии, переименованной в Новую Шотландию – города Аннаполис-Ройял. И в том, что операция не удалась, вины де Буаэбера не было – вместо обещанных подкреплений из Луисбурга пришли два корабля из Бостона с англичанами на борту, а, главное, с десятками пушек. С тех пор Буаэбер не раз и не два участвовал в операциях против англичан, и весьма успешно. В прошлом году его сделали комендантом форта Менагуэш на реке Святого Иоанна в Западной Акадии, и он прислал де Вергору в Босежур список того, что было жизненно необходимо, чтобы Менагуэш можно было защищать. Но де Вергору этого нужно не было – главное для него было набить мошну, и, если верить многочисленным слухам, именно это у него неплохо получалось.

Так что и падение Босежура и Гаспаро, и сожжение Менагуэша имеют конкретного виновника – Луи дю Пона Дюшамбона де Вергора[58]. А де Буаэбер с тех пор наводит ужас на англичан в северо-западной Акадии, и я рекомендовал полковнику Хасханову (эх, непросто выговорить эту фамилию!) обязательно навести с ним контакт.

Расположились мы в избушке. На столе стояла бутылка какого-то местного пойла и тарелка с вяленой олениной. Ленуар разлил жидкость по глиняным кружкам, кто-то из русских произнёс по-английски тост «за победу нашего оружия» – тост этот удивил Ленуара, как когда-то и меня, ведь ничего подобного у нас не практиковалось[59].

А затем Ленуар удивил уже нас, сказав на том же языке:

– Так, значит, слухи о неких русских, победивших англичан на Мононгахеле, не лишены основания?

– Именно так, – ответил полковник, не вдаваясь в подробности. – И пришла пора сделать то же в Акадии. Мы знаем, что ваш командир делает всё, чтобы спасти акадцев от англичан. Но ещё лучше было бы вернуть Восточную Акадию её жителям. А для этого нужно сначала взять оба форта на перешейке. С Босежуром мы, я надеюсь, справимся, а вы бы могли поучаствовать во взятии Гаспаро.

– Я сообщу об этом секунд-майору де Буаэберу, – кивнул Ленуар. – Вот только как именно вы намереваетесь этого добиться?

– Точно ещё не знаем, – ответил полковник, – но кое-какие намётки имеются. А в скором времени мы сможем сообщить вам конкретные данные. Но давайте пока что обсудим предварительное видение ситуации, а также вопрос связи.

Историческая справка:

Фридрих Великий

Великодушный деспот

Прусский король Фридрих II, правивший своей страной в середине XVIII века, был одним из немногих монархов, заслуживших прозвище «Великий». Он вошел в историю как талантливый полководец и мудрый политик. В то же время Фридриха часто изображают в различных исторических трудах солдафоном, единственная радость которого была война, коварным и бесчестным человеком, слову которого нельзя было верить ни на пфенниг. Так кем же был этот прусский король – злодеем или мудрым правителем?

Свистун и поэт

Фридрих II родился в 1712 году в Берлине. Его отцом был король Пруссии Фридрих Вильгельм I из династии Гогенцоллернов, матерью – София Доротея, дочь английского короля Георга I.

Отец Фридриха был первым королем Пруссии. Именно при нем захудалое курфюршество Бранденбургское превратилось в королевство. Король Фридрих Вильгельм вошел в историю под прозвищем Зольдатенкайзер[60]. Единственной его страстью была армия, и он тратил на ее содержание две трети доходов королевской казны.

Зольдатенкайзер держал в ежовых рукавицах не только своих подданных, но и родного сына, который, по мнению коронованного фельдфебеля, занимался не тем, чем нужно. Он прозвал своего наследника «свистуном и поэтом». Свистуном – потому, что юный Фридрих обожал игру на флейте и достиг в этом немалого успеха, а поэтом – потому, что кронпринц совершенно бесполезно (с точки зрения отца) тратил время не на военные экзерциции, а на сочинение стихов, к тому же на французском языке.

Однажды Фридрих Вильгельм чуть было не отправил сына на эшафот. Случилось это после того, как Зольдатенкайзер получил известие о том, что его отпрыск собирается тайно бежать в Англию. В конце концов, он все же помиловал 18-летнего Фридриха, ограничившись тем, что на пару лет заточил его в тюрьму города Кюстрина.

После освобождения кронпринц еще долго был в немилости у короля. Фридрих играл на флейте, вел переписку с Вольтером, занимался стихотворчеством. Словом, наследник Зольдатенкайзера ничем не походил на своего отца-солдафона. Так продолжалось до мая 1740 года, когда умер прусский король и его сын наследовал отцовский трон.

Великий Фриц

Вскоре после воцарения Фридриха австрийский посол в Пруссии написал в донесении своему монарху: «Король признался мне, что он поэт и может написать сотню строк за два часа. Он может стать музыкантом, философом, физиком либо механиком. Кем уж точно он не станет – это полководцем или солдатом».

Посол оказался плохим пророком. Именно как талантливый военачальник Фридрих вошел в мировую историю. Даже Наполеон, сам гениальный полководец, заняв в 1806 году Берлин, посетил могилу Фридриха в Потсдаме, снял перед ней шляпу, а затем приказал своей Старой гвардии пройти парадным маршем перед часовней, в которой был похоронен прусский король. Но мы будем писать не о его победах, а расскажем о Фридрихе II – государственном деятеле.

Взойдя на престол, Фридрих первым делом запретил пытки в тюрьмах, отменил цензуру и ввел свободу печати. В 1749 году он под страхом шестилетнего тюремного заключения запретил чиновникам бить крестьян палками. А в 1763 году Фридрих издал указ об освобождении прусских крестьян от крепостной зависимости. Еще через несколько лет Фридрих своим указом гарантировал крестьянам право собственности и наследования их земельных наделов. Король провозгласил принцип независимости судей. Все это не было пустыми декларациями – при нем дворяне сидели в тюрьме за обиды, нанесенные простолюдинам.

Фридрих объявил в Пруссии полную веротерпимость. Это дало свои плоды – в страну потянулись те, кто в Европе терпел лишения по религиозным мотивам. Экономические реформы Фридриха привели к развитию промышленности и сельского хозяйства в Пруссии. Именно поэтому экономика страны выдержала напряженнейшую Семилетнюю войну против нескольких сильнейших европейских держав.

Фридрих создал классическую систему образования. Все его подданные должны были окончить начальную школу. Пруссия стала единственной в Европе страной всеобщей грамотности. Сам Фридрих в промежутках между боями и походами продолжал заниматься музыкой и литературным творчеством. Он написал несколько философских трактатов и целый ряд выдающихся музыкальных произведений.

Все это, плюс военные победы Великого Фрица, превратили Пруссию из второразрядного королевства в ведущую европейскую державу. За время его правления территория Пруссии удвоилась.

Умер Фридрих Великий в своем любимом дворце Сан-Суси в Потсдаме 17 августа 1786 года и был похоронен рядом со своим отцом, Зольдатенкайзером.

15 октября 1755 года. Королевство Пруссия.

Потсдам. Дворец Сан-Суси

Генерал-фельдмаршал Джеймс Кейт

– Вы уверены в правдивости сведений, которые были получены вами из Петербурга? – спросил король.

Он взглянул на меня снизу вверх, склонив голову чуть набок, став при этом похожим на любопытную ворону, услышавшую писк мыши под ворохом осенних листьев.

– Ваше величество, – ответил я, – вы ведь знаете, что в России, которой я прослужил без малого двадцать лет, у меня осталось немало друзей. И они по мере возможности снабжают меня информацией о том, что происходит в России и во дворце императрицы Елизаветы. Сведения, полученные мною, абсолютно точные. Впрочем, я прекрасно понимаю вас – я и сам сперва не поверил тому, что мне стало известно. И лишь получив подобную же информацию из других источников, я поспешил сообщить ее вам.

– Значит, в Новом Свете появились русские военные, которые в союзе с французами воюют против англичан… – задумчиво произнес король. – Как вы полагаете, Кейт, они посланы туда императрицей Елизаветой? Или это искатели приключений, на свой страх и риск отправившиеся в захваченную британцами Акадию и там нанятые французами для войны против их врагов?

– Ваше величество, я не могу сейчас ответить на ваши вопросы. Мне понадобится какое-то время, чтобы послать письма с просьбой уточнить информацию, которая вас интересует, и получить ответ.

– Кейт, вы должны понять, что сейчас, когда я должен принять судьбоносное решение в преддверии решающей схватки с проклятой Австрией, мне необходимо точно знать, кого мне взять в союзники. Возможно, это будет Франция. Пусть Пруссия и сражалась против нее, когда русские пытались посадить на варшавский трон саксонского курфюрста Августа[61], а король Людовик XV пытался сделать главным в Польше своего тестя Станислава Лещинского. Но уже во время первой войны за Силезию[62] вместе с нами против австрийцев сражались французские войска маршала Бель-Иля. Во время второй войны за Силезию[63]французы были на нашей стороне, а британцы оказались в стане наших противников. Австрия никогда не простит мне того, что Силезия стала прусской. И она готовит новую войну, сколачивая союз против моей любимой Пруссии. Мне надо тоже найти надежных союзников для войны против Австрии. Или хотя бы добиться нейтралитета от тех стран, которые могут стать моими противниками.

– Я понимаю вас, ваше величество, – произнес я, на мгновение задумавшись. – Вы имеете в виду Россию, которая в настоящее время тоже еще не определилась с союзниками. Только вот захочет ли она воевать в Европе? С польскими и шведскими проблемами она уже разобралась. Швеция после разгрома под Гельсингфорсом больше не собирается силою оружия возвращать свои земли, утерянные еще во времена Карла XII. В Польше же правит ставленник русских саксонский курфюрст Август. У России есть постоянный противник – турки, которые регулярно натравливают своих вассалов – крымских татар – на ее южные рубежи. Поверьте, ваше величество, я хорошо знаю, что такое татарский набег. Ведь я три года был наместником в Малороссии и даже гетманом казаков.

– Но, как я слышал, – осторожно произнес король, – канцлер Бестужев находится под сильным влиянием австрийцев. И, вполне вероятно, он сможет убедить императрицу Елизавету поддержать эту ханжу Марию-Терезию. Против меня выступит «бабий альянс»!

Король расхохотался, но глаза его оставались серьезными. Я знал, что он на дух не переносит женщин, и дворец Сан-Суси, что в переводе с французского означает «Без забот», остряки прозвали «Sans femmes»[64]. Даже свою супругу, королеву Елизавету Кристину Брауншвейгскую, Фридрих отправил в королевский дворец в Берлине.

– Однако, ваше величество, – ответил я, – для Пруссии было бы крайне нежелательно вступление в войну против нее России. Эта огромная страна с превосходной армией, которая могла бы сотворить немало неприятностей Пруссии. Поверьте мне, я хорошо знаю русских…

– Я полностью согласен в вами, Кейт, – задумчиво сказал король. – Знали бы вы, сколько сил и времени я трачу на то, чтобы найти выход из этой непростой ситуации. Помнится, поступая на службу Пруссии, вы поставили одно пренепременное условие – не посылать вас против русских…

– Да, ваше величество, именно так. Я очень многим обязан России и русским, и потому мне не хочется проливать их кровь.

– Кейт, я прошу вас, да-да, не удивляйтесь – я, король, прошу вас, – сделайте так, чтобы России не пришлось воевать с Пруссией. Используйте ваши личные связи, связи ваших братьев – вольных каменщиков[65], словом, все, что позволило бы мне добиться нейтралитета России в будущей схватке с Австрией. Ну а что касается Франции и Британии… Тут, Кейт, все будет зависеть от политической ловкости, с помощью которой я выберу себе выгодного для Пруссии союзника. И потому известия, полученные вами о русских, воюющих в Новом Свете против Англии, для меня очень ценны. Я с нетерпением жду информации, которая прояснит, что, собственно, там происходит…

15 октября 1755 года.

Перешеек Шиньекто, Акадия

Майор Владислав Амосов, позывной «Динго»

На рекогносцировку они выдвинулись восьмеркой: командирское ядро плюс головняк. Сопровождал их патруль Следопытов из индейской сотни (Хас наконец-то определился с названием своего воинства, из двух вариантов выбрав третий и вспомнив про подразделения «Pathfinders»[66] в британской и родезийской армиях. Организационно-штатная система была наполовину слизана с казачьих войск Российской империи. Подразделения состояли из сотен по национальному или территориальному принципу. Сотни делились на патрули, примерно соответствующие численности разведвзводов Советской армии, а патрули – на скаут-группы, соответствующие отделению).

Рекогруппу вёл Аристид, который прекрасно знал эти места. Задача была – осмотреть окрестности и подступы к форту и при удачном стечении обстоятельств наметить план штурма. Индейцы, как умеют только они, бесшумно скользили по лесу, благо Хас попросил проводника выбрать маршрут, который бы пролегал в основном по лесистой местности. Понятно, что перед фортом растительности уже не будет, но Самум надеялся подобраться к нему как можно ближе.

Реальность оказалась несколько хуже ожиданий. Ближайшая лесополоса находилась на невысоком кряже почти в семистах метрах от первого частокола, ограждавшего форт. А между ней и крепостью было ровное поле, которое штурмующим необходимо будет преодолеть под огнём орудий противника.

Сам форт представлял собой пятиконечную звезду. Вокруг него был выстроен забор из деревянных досок, плотно подогнанных друг к другу. Метрах в ста пятидесяти от забора были насыпаны валы форта. На них находился еще один забор со сторожевыми башнями. Вход в форт был устроен между двумя «лучами» звезды.

Насколько они сумели разглядеть, вход был один, и это было весьма странно. Обычно в подобных фортециях было как минимум два портала. Разведчикам не удалось разглядеть, что находилось между первым забором и насыпанными валами, но Хас предполагал худшее, а именно ров с водой.

За три дня наблюдения офицеры составили схему постов и расписание смен караулов, посмотрели, как осуществляется пропуск внутрь крепости, но ни на йоту не продвинулись к мысли, как захватить его малыми силами. Пеммикан и вода уже подходили к концу. Ещё день, максимум два, и придётся сворачиваться и уходить.

Влад перевернулся на другой бок и подтянул к себе «фридолинову» винтовку. Руки скучали по пулемету – Динго был убежденным пулеметчиком и искренне считал, что группа спецназа состоит из пулемётчиков и всех остальных, кто носит их БК на выходе. Жаль, что «красавчика»[67] пришлось оставить в схроне, как и все остальное оружие и снаряжение группы. Все офицеры были одеты в индейскую одежду из оленьих шкур, легкую и удобную, а на ногах у них были мокасины.

Влад ещё раз вздохнул, обнял винтовку и прикрыл глаза. Когда нечего делать, разведчик либо ест, либо спит. Поскольку с едой напряг, то остаётся спать…

К исходу пятого дня Хас, пошушукавшись с Лёней, дал команду на съем группы. Как Влад понял из обрывков разговоров, какие-то намётки плана у Самума в голове сложились, но до окончательного решения было ещё далеко. Группа построилась в походный порядок, выдвинула боковые и головной дозоры, и бодро порысила в обратный путь…

19 октября 1755 года.

Акадия, избушка у реки Тидниш

Полковник Хасим Хасханов, позывной «Самум»

Неделю назад Хас в этой самой избушке познакомился с «лесным бегуном» Жаном Ленуаром, который ныне служил у секунд-майора Шарля Дешампа де Буаэбера де Рафто. А ныне тот самый секунд-майор с гроздью имён – а ещё, как Хасу успел рассказать Аристид дю Буа, самый настоящий аристократ и будущий наследник титула маркиза – сидел напротив Хаса, одетый не в шелка и бархат, а в примерно такую же замшевую индейскую одежду, что и сам Хас. А ещё в избушке находились Ленуар и Лёня – больше в неё попросту не помещалось.

Француз не знал ничего про события на Мононгахеле и был весьма приятно удивлён новостью о том, что армия генерала Брэддока была полностью уничтожена. А вот слухи о том, что на острове Святого Иоанна появились какие-то люди, которые якобы создавали некую «армию Акадии», до него дошли – но, пока к нему не прибыл Ленуар с новостью о том, что он познакомился с этими таинственными людьми, он в это не особенно-то и верил. По его словам, слишком много ходило различных слухов, как правило, не подтверждавшихся.

Зато известие о том, что эти люди должны вернуться к избушке в ближайшее время, заставило его действовать – и он в сопровождении Ленуара немедленно направился сюда и дождался прибытия группы Хаса.

Разговаривали они на некой смеси английского и французского – Буаэбер английский знал весьма посредственно, Ленуар получше, но именно на уровне торговца – ведь он много лет торговал с английскими и немецкими переселенцами в английской части Акадии. Зато и Хас, и Лёня успели несколько подтянуть язык Вольтера за время, проведённое в Квебеке и на острове Святого Иоанна.

Обычно французы предпочитали сначала вдоволь поговорить о погоде, о здоровье, о винах и так далее. Но Буаэбер сразу перешёл к делу. Француза, которого Хас для простоты попросил разрешения называть просто Шарлем, интересовало буквально все: что произошло на Мононгахеле и на Ниагаре, что происходит на острове Святого Иоанна, какими силами располагает Хас и, главное, каковы у него дальнейшие планы. Про события у форта Дюкень и про засаду на пути в Квебек Самум рассказал достаточно подробно, а вот про собственные силы и дальнейшие фразы отделался общими словами и туманными намеками. Доверяй, но проверяй.

Но будущий маркиз задумался, а затем неожиданно спросил:

– Мсье Хас, или я очень ошибаюсь, или вы здесь с разведывательной миссией, и в ваших планах усложнить жизнь нашим английским «друзьям», захватившим форт Босежур?

– Именно так, Шарль. Более того, мы намереваемся в ближайшее время отбить и этот форт, и форт Гаспаро у неприятеля.

– Вот, значит, как… – И он задумался.

Но вместо ожидаемых фраз о том, что это невозможно, он неожиданно спросил:

– Господа, а мои люди могут вам чем-нибудь помочь?

– Можете, Шарль. Босежур мы, надеюсь, возьмём своими силами. А вот при Гаспаро, как мне кажется, ваша помощь была бы очень кстати. Тем более, по рассказам мсье Ленуара, – он кивнул в сторону бывшего «лесного бегуна», – у вас и у самих были такие планы.

– Буду очень рад, если вы позволите мне поучаствовать в этом деле.

– Тогда слушайте…

Договорившись о дальнейших шагах и планах, офицеры пожали друг другу руки, и каждый двинулся в свою сторону – Хас и Леонид к ожидавшему их кораблю, а французы к привязанным у кромки леса лошадям. Погруженный в свои мысли, Хас шёл и мурлыкал под нос песенку «война – работа спецназа», что было явным признаком его задумчивости… А Лёня, чтобы не отвлекать Хаса, шагал молча и думал о том, как претворить в жизнь то, что только что обсуждалось в избушке.

25 октября 1755 года.

Акадия, избушка у реки Тидниш

Капитан-лейтенант, а ныне майор Леонид Зинченков, позывной «Удав»

Лёня уже в третий раз сидел в этой избушке и начинал думать, что он к ней потихоньку привыкает. Она уже стала казаться ему какой-то родной, что ли… Вторая встреча с майором Шарлем (в остальные имена и титулы Лёня даже не вникал) была уже предметной. У Хаса сложился замысел захвата Босежура, дело оставалось за малым, сиречь за реквизитом. И пока Лёня не спеша пил с Жаном принесённый с собой травяной чай, Хас с Шарлем обсуждали детали.

Хас сидел на низком стуле, лицом к двери. Давняя привычка, которая вырабатывается у офицеров соответствующего профиля годами пиратской жизни… Томагавк был прислонен к ножке столика, карабин стоял в углу, за плечом Самума. Но Лёня наметанным глазом видел, что и карабин, и топорик стоят так, что Хас при необходимости мог бы их подхватить, не слезая со стула.

Хас просил у Шарля французскую военную форму. Требовалось ни много ни мало, а около сотни комплектов.

Майор Шарль задумчиво повертел в руках стаканчик чая и сказал:

– Друг мой, в нашем распоряжении остался один склад, до которого англичане пока не добрались. И он, кстати, недалеко от этих мест. Мы думали, там будут запасы пороха или, на худой конец, провизии. Но там оказались как раз-таки запасы формы, шанцевого инструмента и ещё какой-то мелочи…

– Будьте любезны, посмотрите, пожалуйста, – настойчиво попросил Хас. – Если она там есть, вы нам очень поможете.

– Могу я и мои люди принять участие в вашей кампании?

Хас откинулся на стульчике. Он очень хорошо помнил одну из основных аксиом спецназа: «Командир группы должен быть трусом. Он должен бояться идти в бой с неподготовленными людьми». А Шарль и его люди не были подготовлены к тому, что задумал Хас.

– Не в этот раз, Шарль, – мягко сказал Самум. – Операция уже спланирована, все роли уже расписаны. Менять сейчас что-либо не только не имеет смысла, но и может навредить нашему замыслу. Тем более что форт Гаспаро мы будем брать практически сразу после Босежура, и там нам очень пригодится ваша помощь, – поспешно добавил он, видя обиду в глазах майора.

Надо отдать должное французу, он совладал со своими эмоциями. Кивнул Хасу, и они продолжили разговор.

Лёня прихлебывал чай, слушал болтающего Жана и думал, что они не такие уже и чужие в этом мире. И эта сцена в избушке кажется ему уже чем-то обыденным и само собой разумеющимся. Конечно, парни скучали по семьям, у кого они были, скучали по тому миру, который остался в прошлом (или в будущем?), но все уже вписались в местные реалии, перед ними была цель, и они планомерно шли к этой цели…

2 ноября 1755 года.

Форт Кобекид, Новая Шотландия

Подполковник Роберт Монктон, командующий английскими войсками в Северной Акадии

Я сидел на крыльце нарядного красного дома – вряд ли его бывший хозяин полагал, что строит штаб-квартиру для английского командования – и наблюдал, как пленные французы возводят стену вокруг Кобекида. Домики французов я приказал превратить в казармы для регулярных войск, а колониалам строить своё жильё, если они не хотели жить в палатках. Но после того, как две недостроенные казармы рухнули, покалечив полторы дюжины этих увальней, я принял решение пригнать несколько сотен французов из ещё не очищенных поселений – если кто-нибудь из них погибнет, невелика потеря, да и людей, умеющих плотничать, среди них было немало. Их жёны готовили еду, для них и для нас, а нередко и скрашивали наш досуг. Дети постарше им помогали, а те, кто не мог это делать по возрасту, были нашими «гостями» в одном из сараев – сначала я хотел их отпустить, но потом понял, что более действенного рычага воздействия на лягушатников трудно себе представить.

В первую неделю тридцать или сорок французов – как правило, тех, у кого не было семей – смогли бежать из Кобекида, – десяток из них мои люди смогли подстрелить, но не более того. После этого я сообщил колониалам, что, если казармы не будут построены, им придётся зимовать в палатках – и что я даю им полную свободу действий по отношению к лягушатникам, которые посмеют бежать либо просто будут работать спустя рукава. И после нескольких показательных казней – а нередко нерадивых французов попросту забивали до смерти либо калечили – качество работы резко возросло, и Кобекид превратился в крепость. Через три-четыре недели всё будет закончено, после чего мы оставим пару десятков плотников, печников, кровельщиков и других ремесленников, а остальных выгоним на лёд Кобекидского залива, который к тому моменту уже должен будет сформироваться – пусть идут, куда хотят. И если кто провалится, ну что ж, сами французы говорят, à la guerre comme à la guerre – на войне как на войне.

Да, не так давно я и сам был сторонником более мягких мер. Два года назад, в первую мою командировку в эти места, немецкие поселенцы в Луненбурге устроили мятеж. Вице-губернатор Чарльз Лоуренс – в честь которого был назван недавно сожжённый форт – потребовал «самых решительных и жестоких мер» против «зарвавшихся колбасников, которым была оказана милость и разрешено было поселиться на землях его величества». Я вместо этого провёл расследование и выяснил, что новый фискальный агент того района – уже запамятовал, как его звали – требовал с них почти в три раза больше налогов, чем было положено. Разницу он, естественно, клал в свой необъятный карман, не забывая делиться с вышестоящими – почему иначе Лоуренс был столь недоволен, когда я восстановил справедливость?

Но вскоре я понял, что всё же совершил ошибку, – после этого и другие, в первую очередь французы, решили, что им теперь всё дозволено, и война отца Ле Лутра возгорелась с новой силой. Да, если бы мы не взяли Босежур и Гаспаро, она продолжалась бы до сих пор… Так что с тех пор меч правосудия в моих руках карает неотвратимо. Ведь моя задача – соблюдать интересы правительства его величества, а не проявлять неуместную заботу о его врагах. И в данной ситуации я не собираюсь ни кормить лягушатников и их семьи, ни дать кому-либо из них возможность доложить врагу о наших планах. Имеющих все шансы на успех, кстати.

Полторы недели назад я получил голубя от Пишона. Когда мы захватили Босежур, нам досталась и тамошняя голубятня с двумя дюжинами почтовых голубей. Две пары я передал лягушатнику на случай непредвиденных обстоятельств. И недавно два из них – их всегда запускают парами на случай, если один не долетит до цели – доставили мне следующее.

Лягушатник докладывал, что в Луисбурге со дня на день ожидают прихода флотилии из Франции с солдатами на борту – точное количество пока что не установлено, но, по информации его агента в Луисбурге, их будет не менее полка, а то и два. Большая часть из них вскоре уйдёт на остров Святого Иоанна. Откуда это ему известно, он не написал, но он рассказал в своё время, что у него имеются агентессы в обоих «салонах» столицы Королевского острова. Полагаю, что информация от них. Можно ли ей верить? В прошлый раз именно эти дамы сообщили человеку Пишона, что находящиеся там солдаты не готовятся к отплытию. Следовательно, подкреплений для Гаспаро и Босежура можно было не опасаться. Именно поэтому я распорядился начать боевые действия – и, как видим, не прогадал.

Была и менее приятная новость. Связного Пишона опознали и забили до смерти, что меня не удивило. Два раза лягушатник просил меня посодействовать освобождению некого Мишо, уличённого в надругательстве над мальчиками, – по его словам, ему известно, что этот Мишо извращенец, но он – его связной. Так что убили его, я не сомневался, родственники либо соседи одной из жертв. Но именно поэтому Пишон написал, что ему пришлось задержаться, чтобы наладить связь со своими людьми на обоих островах.

Всё бы ничего, но у меня нет никакой возможности связаться с Пишоном, разве что послать к нему своего человека. Сначала я собирался поступить именно так, но потом подумал, что Пишон уже выполнил свою основную задачу, да и людей, которые были осведомлены о его миссии, можно было пересчитать на пальцах одной руки. И все они были мне нужны именно здесь, в Кобекиде. А Пишон пообещал вернуться ещё до окончания ледостава, не позднее середины декабря – так что у меня будет время поспрошать его до прибытия лягушатников и этих русских. А затем и устроить незваным гостям радушный приём.

2 ноября 1755 года.

Река Тидниш, Акадия

Лейтенант Аластер Фрейзер, Шотландские скауты

Вышли из Порт-ля-Жуа мы вечером, при свете звёзд и четвертинки луны. В строю находились пять кораблей – первым шёл «Грозный», за ним два баркаса, недавно принадлежавшие контрабандистам, и «Алуэтт», единственный наш «купец», недавно вернувшийся с Королевского острова. А замыкающим шёл наш «Ереван», в девичестве «Сен-Жан», который англичане превратили в «Бобра».

Попал он к нам не так давно при достаточно курьёзных обстоятельствах. Когда «Грозный» возвращался с рекогносцировки форта Босежур, недалеко от Тидниша ему повстречался тот самый «Beaver», он же «Бобр», которого выслали из Гаспаро на поиски «Барсука», – а «Грозный» шёл тогда под английским флагом и с английским же названием на корме.

Ничтоже сумняшеся, англичане позволили партии «своих» взобраться на борт, после чего «Бобра» постигла участь «Барсука», с той разницей, что команда практически сразу же задрала лапки кверху – и, за исключением пары возмутителей спокойствия, ныне пребывает в Порт-ля-Жуа в целости и сохранности, разве что под замком. А переименованный «Бобр» вошёл в состав нашего флота – кого-кого, а людей, умеющих обращаться с парусами, среди беженцев было достаточно.

Наш караван, пересекая Красное море в относительно лунную ночь, был составлен таким образом, чтобы любое патрульное судно приняло нас за двух англичан, эскортирующих захваченные французские суда. Увы – или к счастью – в море, кроме нас, не было никого, хотя в устье реки Тидниш мы входили уже перед рассветом. Выгружались мы, впрочем, сразу после десанта с «Грозного» – и там, и у нас было по восемьдесят человек, не считая команду. Потом шли баркасы – на один смогли впихнуть двадцать пять, на другой еле-еле влезло пятнадцать – и около сотни на «Алуэтт». Высадив нас, корабли отправились обратно в Порт-ля-Жуа – двум «близнецам» предстоят дальнейшие операции, «Алуэтт» пора в последний вояж на Королевский остров, а баркасы останутся на приколе до весны – в этом году дыхание зимы почувствовали все, температуры резко упали, а это значит, что не за горами нористеры – северо-восточные ветры ураганной силы, с которыми и «Алуэтт» или «близнецам» справиться проблематично, а для баркасов это верная смерть.

Отдыхали мы ночью во время перехода через Красное море, поэтому сегодня мы немедленно двинулись в путь – нам предстоял путь более чем в двадцать километров, русских мер длины – это примерно соответствует пяти парижским лье. Причём именно моим скаутам предстояло идти в дозоре вместе с Аристидом и русскими.

Места эти, по рассказам Аристида, и раньше были пустынными, теперь же англичане сожгли и немногие акадские хутора, и микмакские деревни, а их жителей либо поубивали, либо прогнали. Так что почти всю дорогу к форту Босежур мы не видели ни одной живой души – если, конечно, не считать оленей, лосей и зайцев, а пару раз – и волков, и даже одинокого медведя, которому встреча с нами улыбалась ещё меньше, чем нам. Шли мы сквозь нескончаемые леса – в основном широколиственные, хотя в более холмистой местности мы нередко видели столь знакомые нам по Аппалачам тсуги[68]. К вечеру вышли на небольшую поляну, Аристид поднял руку, и мы остановились.

– Для тех, кто здесь впервые – за этим кряжем и находится Босежур.

ИНТЕРЛЮДИЯ

20… год. Одна из арабских республик

Капитан-лейтенант Хасим Хасханов, позывной «Самум»

Хас ехал на «Тигре» к соседнему блоку. Заводченко послал его к «соседям», потому что очередные сведения о наступлении противника из категории «слухи» стали стремительно переходить в категорию «реальность». Все признаки этого были налицо: во-первых, местные «союзники» стали потихоньку сбегать, простите, тактически маневрировать в направлении собственного тыла; во-вторых, участилось движение машин на позициях противника, подвозили боеприпасы и людей; в-третьих, по всем сводкам, а, главное, по собственным радиоперехватам прошло, что «душки» все-таки планируют отжать территорию.

На блоке не было тяжелого вооружения, а весь «тяжеляк» группы (ПТРК, АГС и НСВ)[69] не «плясал» против духовских «тачанок»[70].

У соседей на блоке обнаружился танк. Даже два. Но в одном был полностью российский экипаж. Самум подошёл к старшему сержанту, командиру танка, курившему, сидя на броне:

– Приветствую, джентльмены. Огоньком не выручите при оказии? Сорока на хвосте принесла, что «душки» очередное наступление планируют и даже вроде как наконец-то сходят в него. А у нас «тяжелого» на блоке нет.

Сержант не спеша оглядел Хаса с ног до головы – кепка, борода, плитник 5.11[71], обвешанный подсумками с магазинами и гранатами, боевой пояс, на котором висит кобура с «Гюрзой», аптечка и подсумки, на левом бедре – платформа с выстрелами к «подствольнику». На ногах немецкие треккинговые ботинки, облегчённые для пустыни. Одет в американский камуфляж мультикамного цвета. В руках «обвешенная» «семьдесятчетверка» с ГП[72].

– Помочь-то можно, – степенно сказал танкист с сибирским говором. – Только на открытом пространстве мы вам недолго помогать будем. До первого залпа из РПГ.

– Варианты?

– Видишь бугорок? – Танкист рукой указал на бархан метрах в тридцати от блока. – Мы за ним стоять будем. Как «душки» подъедут к вам метров на триста-четыреста, ты нам просигналь, от нас это метров семьсот-восемьсот будет. Мы выкатимся, отработаем и опять за барханчик спрячемся.

– А сумеете? – засомневался Хас. – С ходу? По двигающейся технике? Ночью?

Танкист усмехнулся:

– Вы нас сориентируйте, где вы будете и откуда ждёте противника. Мы сдюжим.

Хас достал «джипер»[73] и сориентировался, где находится их блок, где позиции противника и откуда они ждут наступления. Быстро накидал диспозицию танкисту. Сержант привстал на танке, осмотрел горизонт и снова присел.

– Добро. Как противник появится, выйдите по связи на нас, скажите «коробочка, работай», дистанция такая-то, двигаются оттуда туда. Или наоборот. Дистанцию от вас давайте. Мы сориентируемся. Расстояние между нашими блоками мы знаем.

– Добро! – Хас «дал краба» танкисту, уселся в «Тигр» и поехал к своему опорнику…

3 ноября 1755 года.

Перешеек Шиньекто у форта Босежур

Полковник Хасим Хасханов, позывной «Самум»

Хас вместе со своей сотней укрывался в лесополосе и ждал. Операция по захвату форта Босежур, которую он вначале планировал назвать «Операция „Маскарад“», а потом со свойственным ему чувством юмора назвал «Операция “Ы”»[74], должна была вот-вот вступить в свою начальную фазу.

Самум пристально вглядывался в пространство перед собой, сжимая винтовку. Наконец, он увидел то, что хотел: эскадрон французских драгун, преследующий отряд англичан. Англичане выбежали из леса и со всех ног понеслись в сторону форта. Всадники, которые не так шустро передвигались по лесу, как пешие, на открытом пространстве сразу снивелировали свое отставание, стремительно сокращая дистанцию до «красных мундиров».

Поняв, что им не уйти, англичане развернулись и дали нестройный залп из ружей. Несколько французов упало с коней, и всадники чуть замедлили свой ход. Англичане снова, собрав все силы, понеслись к воротам форта.

Хас переключил свое внимание на Босежур: там, на сторожевых башнях и насыпных валах, за забором стояли люди и внимательно следили за тем, что происходило. Гарнизон крепости состоял из ополченцев, которых в Босежуре насчитывалось около трехсот. Хас рассчитывал, что отсутствие армейской выучки и дисциплины окажется серьезным подспорьем в захвате форта. Теперь же весь план грозил полететь в тартарары. Как там пела Алла Пугачева? – «Фарш невозможно провернуть назад, и мясо из котлет не восстановишь?»[75]

Наконец, группка людей в форте – человек десять-пятнадцать – понеслась к первым воротам, чтобы открыть их и впустить красномундирных солдат под защиту спасительных стен. Одновременно пушки с валов дали залп в сторону французов. Но он оказался неприцельным – ядра зарылись в землю далеко за спинами кавалеристов. «Конечно, – злорадно подумал Хас, – попробуй прицелиться по быстро двигающейся мишени из неповоротливой и тяжелой пушки».

Залп артиллерии словно пробудил второе дыхание в бегущих солдатах. Они обернулись, дали еще один неприцельный залп в сторону французов и, словно игрок в регби с мечом, ломанулись к воротам. Англичан было около полусотни. Видимо, французы подловили на марше и разбили британскую пехотную роту, следовавшую в форт на усиление гарнизона. Пушки выстрелили еще раз, и опять мимо. Хас порадовался, что англичане не догадались оборудовать стрелковые позиции у первого забора – он был предназначен для того, чтобы просто задержать наступающих. Но погоню французы явно проигрывали…

ИНТЕРЛЮДИЯ

20… год. Одна из арабских республик

Капитан-лейтенант Хасим Хасханов, позывной «Самум»

Подъехав к своему блоку, Хас пошёл к Антохе докладывать о результатах переговоров с танкистами.

Заводченко он нашёл сидящим возле джет-бойла и пьющим кофе.

– Ну что, – спросил Антоха, протягивая Хасу кружку. Заводченко был с Балтийского РП[76], прослужил там несколько лет группником, сначала в РСпН[77], затем в РПМ[78]. Антоха был выпускником факультета спецразведки Новосибирского института, но на флот попросился сам, море принял, водолазную службу полюбил. И искренне считал себя моряком. Он был на пять лет помладше Хаса, у него ещё не было такого опыта, потому Самума и поставили к нему «замком». Но Леший был толковым группником и матерел на глазах. Они были в одном звании, оба каплеи, но Хас уже третий год перехаживал, а Тоха только полтора года назад получил.

– Все белиссимо, – ответил Самум, присаживаясь к группнику, принимая кружку с кофе и закуривая сигарету. – Танков там даже два. Но один союзный, на него надежды мало. Там главное, чтобы, если что начнётся, они с перепугу по нам не влупили. А второй наш, российский. Там экипаж толковый вроде…

– Наш? – брови Лешего поползли вверх. – Откуда здесь наш танк?

– Не знаю, – Хас пожал плечами. – Я как-то не спросил…

– А связь как держать будем с ними?

– По «тапику»[79]. У командира танка есть «тапик», мы обменялись номерами…

– Добро. Давай отдыхай, через шесть часов твоя подгруппа на фишку заступает.

– Добро. – Самум допил кофе и выплеснул остатки на песок. Сполоснул кружку кипятком из бойла и пошёл к своему спальнику. Когда разведчику нечего делать, он либо спит, либо ест…

3 ноября 1755 года.

Перешеек Шиньекто у форта Босежур

Капитан Андрей Пилецкий, позывной «Север»

Как и положено связисту, Андрей находился возле командира. Потому Север тоже стал свидетелем захватывающей гонки под названием «Нас не догонят». Кто бы знал, что хит группы «Тату» может иметь такой захватывающий «риал-тайм» клип.

Он видел, что артиллеристы англичан не могут пристреляться, и порадовался за союзников: вход в крепость располагался между двумя бастионами, на каждом из которых был оборудован люнет. Всего в форту, как говорил Хас, находилось двадцать четыре орудия – примерно по пять на каждом люнете. С учетом того, что вход в крепость обстреливался с двух бастионов, Андрей мог предположить, что могли бы натворить десять орудий с полутора сотнями всадников при грамотной и обученной артиллерийской прислуге. К счастью, орудия были расставлены в люнетах таким образом, что огонь с двух бастионов по французам могли вести не более пяти-шести пушек. Бойницы остальных смотрели в другую сторону.

Группа ополченцев наконец-то добежала до первого периметра и открыла ворота, впуская вконец уже выдохшихся англичан. Часть солдат под командой сержанта, забежав внутрь, тут же развернулась и начала перезаряжать ружья, практически скрыв за краснотой своих мундиров ополченцев, которые тоже, видимо, решили пострелять по французам. Андрей удивился такому решению – ведь первый периметр не предусматривал стрелковых бойниц или ячеек. Для этого надо было открыть ворота и лишь после этого стрелять по врагу, стоя в открытых створках, что солдаты, судя по всему, и собирались сделать.

Вторая часть отряда, человек двадцать во главе с офицером в изрядно измятом мундире, устремилась по мостику, перекинутому через ров с водой, в редан, который служил промежуточным укреплением перед тем, как из него перейти по еще одному мостику уже непосредственно к воротам второго периметра. Французы, видимо, решили сыграть ва-банк: они разогнали коней и устремились к открытым воротам, в которых, построившись в две шеренги, выстроилась британская пехота. Север подивился хладнокровию английского сержанта, который ждал, пока драгуны не подскачут к ним на пистолетный выстрел, видать, желая уложить наверняка как можно больше этих лягушатников. И тут неожиданно началось…

3 ноября 1755 года.

Перешеек Шиньекто у форта Босежур

Майор Андраник Саркисян, позывной «Урал»

Андрей выдернул нож из груди британского ополченца, придержал его и громко свистнул, подавая сигнал Антохe:

– Малыш, давай связь! «Сигнал-1»!

Антон, из пулеметчика в связи с отсутствием пулемета переквалифицировавшийся в связиста при Андрее, извлек из сумки «уоки-токи» и заорал:

– Самум – Уралу! «Заря»! Самум – Уралу! «Заря»!

– Самум – да! Работаем!

Урал уже слышал со стен недоуменно-гневные крики англичан, старший британский офицер истошно заорал, требуя срочно закрыть ворота второго периметра, и с тоской подумал, что его люди не успеют. Ладно, у него другая задача. Он вскинул винтовку и заорал:

– Огонь, парни! Стреляйте в артиллеристов! Не давайте им вести огонь из пушек!

И разрядил винтовку в британца, который упал вовнутрь люнета. Шотландские скаут-группы открыли огонь по заранее распределенным целям. Андрей перевел взгляд на ворота и увидел, что его люди не успели. Ворота захлопнулись перед самым их носом. Более того, британцы умудрились дать в воротах залп по шотландцам, и теперь трое или четверо его парней лежали на земле, скорее всего, убитые.

– Малыш! «Сигнал-2»!

Тот тут же забубнил в радиостанцию:

– Самум – Уралу! «Зацеп»! Самум – Уралу! «Зацеп»!

– Самум – да! – услышал Андрей срывающийся голос Севера. – Бежим!

«План-минимум выполнен, – подумал Андрей, – мы взяли первый периметр, зацепились за редан. Не смогли только с ходу прорваться во второй периметр. Ну так Хас не очень-то на это и рассчитывал».

Он перезарядил винтовку и начал осматривать близлежащие бастионы, руководя действиями своего патруля…

3 ноября 1755 года. Квебек

Полковник Пьер Габен

Сегодня вечером я снова загляну в гостеприимный дом мсье Жерома. Поводом для моих частых визитов в его дом было несколько. И прежде всего – женщины. Ну не можем мы, французы, обойтись без них! Нет, я остался верен моей прекрасной супруге Сольвейг, хотя дочь мсье Новикова была очаровательна, и будь я холост, то кто знает…

Тут не обошлось без сестры Сольвейг, Кристины. Получилось так, что дочь мсье Новикова познакомилась с Кристиной, и эти две девицы быстро нашли общий язык. А далее произошло следующее. Как-то раз в дом к нам вместе со своей дочерью заглянул мсье Новиков. Он поговорил со мной, пообедал вместе с моей супругой и ее сестрой, после чего откланялся, сославшись на какие-то свои дела.

После его ухода Кристина долго расспрашивала мадемуазель Базилисс о ее отце. Похоже, что этот мужчина, которому, как сказала его дочь, было уже за сорок, произвел на Кристину большое впечатление. Не знаю, что в нем такого она нашла, но интерес сестры моей супруги к этому русскому не исчезал. Я начал подозревать, что Кристина в него влюбилась.

Как оказалось, и она произвела впечатление на мсье Новикова. Он стал чаще заглядывать в мое скромное жилище, и при встрече с Кристиной на его лице появлялась улыбка. Сольвейг тоже заметила, что между ее сестрой и мсье Новиковым возникла некая связь, – «к счастью, пока ещё духовная».

Впрочем, должен признаться, что этот русский мне тоже понравился. Пусть он был и не знатного происхождения, и прожил большую часть своей жизни в лесу в окружении дикарей, но он был честен, деликатен в обращении и умен. Кроме того, в числе его знакомых были русские, которые помогли нам отбить наступление англичан и разгромить отряд генерала Брэддока у форта Дюкень. А сейчас их командир готовился отвоевать у британцев захваченную ими Акадию. Этот человек мог принести большую пользу Французскому королевству.

В разговоре со мной мсье Новиков признался, что в молодости он жил при дворе нынешней российской императрицы Елизаветы Петровны. Правда, тогда она была всего лишь великой княжной. Но Елизавета была прекрасна, добра и любима народом, и потому большинство населения Российской империи с радостью приветствовало ее восшествие на престол.

Мсье Новиков знал многих приближенных императрицы, которые в годы его молодости были молодыми дворянами, не имевшими ни влияния при дворе тогдашней императрицы Анны Иоанновны, ни богатства. Сейчас же эти люди во многом определяли внешнюю политику России. И потому, несмотря на незнатное происхождение, мсье Новиков был человеком, выдать за которого супругу моей сестры уже не казалось невозможным.

Сегодня мсье Новиков познакомил меня с одним своим приятелем. Он был немцем, но так же, как и я, долгое время жил в России. Звали моего нового знакомого герром Крамером. В Новой Франции он обосновался не так давно, но уже успел обзавестись связями и знал очень многих. Так что знакомство с ним тоже могло быть весьма полезным.

Как оказалось, мы с Крамером могли лично встретиться во время моей службы в России. Я состоял в армии фельдмаршала Миниха, когда тот совершил свой победоносный поход против турок, закончившийся разгромом армии Вели-паши при Ставучанах и взятием Хотина. А мсье Крамер в числе прочих маркитантов обеспечивал снабжение русских войск продовольствием. Следует помнить, что вокруг двигавшейся по территории Молдавии армии Миниха, словно стервятники, кружились разъезды татар, и маркитанты так же рисковали своей жизнью, как и простые солдаты.

– Да, мсье полковник, – вздохнул Крамер, – трудно забыть тот великий поход. Я помню, как пал неприступный Хотин, и его комендант Колчак-паша[80] положил к ногам фельдмаршала Миниха свое боевое оружие. Помнится, один русский поэт сложил прекрасные стихи в честь этого события.

Мсье Крамер задумался, а потом произнес по-русски:

Златой уже денницы перст

Завесу света вскрыл с звездами;

От встока скачет по сту верст,

Пуская искры конь ноздрями.

Лицем сияет Феб на том.

Он пламенным потряс верхом;

Преславно дело зря, дивится:

«Я мало таковых видал

Побед, коль долго я блистал,

Коль долго круг веков катится»[81].

Я не настолько хорошо знал русский язык, чтобы оценить красоту этого стихотворения. Но мсье Новиков с нескрываемым удовольствием выслушал то, что продекламировал Крамер, а потом спросил:

– Скажите, господин Крамер, а кто сочинил сии прекрасные стихи? Как зовут этого человека?

– Господин Новиков, – ответил Крамер, – пиит сей – господин Ломоносов. Он служит в Академии наук и достиг немалых высот среди российских ученых. Кстати, супруга его – немка, родом из Марбурга. Я когда-то бывал в этом красивом городе в Гессене.

– Господин Крамер, как вы сказали? – удивленно воскликнул мсье Новиков. – Это написал Михайло Ломоносов?! Так я его знаю… Помню, как-то в молодости…

Тут мсье Новиков прикрыл глаза и погрузился в воспоминания. А я еще раз подумал, что этот человек не так-то прост, как кажется.

Мсье Новиков неожиданно улыбнулся и сказал:

– До чего же все-таки тесен мир. Вот мы сейчас здесь втроем – русский, немец и француз. Судьба закинула нас в Новый Свет, за тысячи миль он наших родных мест. И все равно мы нашли здесь общих знакомых. Может быть, по этому поводу нам стоит выпить?

– Согласен, мсье Новиков, – ответил я. – сейчас я прикажу слуге принести бутылочку хорошего французского вина.

– А, может быть, – подмигнул мне Крамер, – лучше будет выпить русского хлебного вина?[82] У меня завалялась бутылочка этого божественного напитка. Я сейчас напишу записочку, ваш слуга, мсье полковник, сбегает ко мне домой и принесет ее.

Мне идея мсье Крамера понравилась. Да и мсье Новиков, похоже, не возражал. В ожидании гостинца из далекой России мы втроем продолжили нашу беседу…

3 ноября 1755 года.

Перешеек Шиньекто у форта Босежур

Полковник Хасим Хасханов, позывной «Самум»

«Ну, вот и все! – подумал Хас. – Начали!» И тело охватило сладкое предвкушение предстоящего боя, по телу тысячей ледяных иголочек прошла волна адреналина, разгоняя кровь, Хас непроизвольно оскалился…

В тот момент, когда французские кавалеристы подскакали к открытым воротам первого периметра, строй англичан распался, и они ломанулись через мостик в редан. У ворот остались трупы британских ополченцев, открывавших ворота. Странно, ведь никто вроде бы не стрелял… Однако только внимательный наблюдатель мог бы заметить, что в момент, когда англичане образовали двухшереножный строй в воротах, пока ближняя к форту шеренга загораживала вид своими спинами, вторая взяла в ножи ополченцев. Когда французы подскакали к воротам, англичане бросились наутек, вот только бросились как-то странно. Часть забежала в редан, а часть рассыпалась вдоль него, беря на прицел люнеты.

Французские кавалеристы, проскочив в ворота, на ходу спешивались, смешиваясь с англичанами и беря бастионы на прицел, готовясь к броску вовнутрь второго периметра.

– «Заря»! «Заря»! – услышал Хас из радейки отирающегося рядом Севера. Он вскочил на ноги и заорал: «Вперед! Быстрее!»

Было необходимо преодолеть семьсот метров открытого пространства. Желательно, чтобы по ним в это время не отработала британская артиллерия. Но это уже забота Урала и Удава. Вместе с четверкой Самума подскочила четверка Хазара. За ними рысили следопыты индейской сотни. Рядом с Хасом бежал Руссо, где-то за спиной сопел Кошмар, тащивший две пластиковые полторашки с водой для Наиля. Леха, несмотря на возраст, был в отличной физической форме, поэтому Самум решил, что бутылки потащит именно он…

ИНТЕРЛЮДИЯ

Кузьма Новиков

Да, с какими только людьми мне, приходилось встречаться, когда служил я у царевны Елизаветы Петровны! Помню, как-то раз послали меня с санным обозом в Москву. Дело было ближе к Великому посту, и управляющий всеми делами царевны решил отправить в Первопрестольную на продажу товар, купленный у чужеземных купцов в Санкт-Петербурге. Ну и я поехал, чтобы людей посмотреть и себя показать.

Торговля в Москве шла бойко, товар мы свой продали быстро и выгодно. Управляющий пересчитал выручку и сказал, что можно на московских базарах кое-что подкупить для двора царевны. Дал он нам, тем, кто в обозе ехал, по пятиалтынному и отпустил погулять по Первопрестольной, сторговать что-нибудь на память о поездке в Москву. Правда, он предупредил, что в Москве полно людей лихих, и если зазеваешься, то быстро без денег останешься.

– Вы денежку суньте за щеку, за языком придерживайте, – наставлял он нас. – Хотя, если будете рот раззявя ходить, то и оттуда у вас ее утащат вместе с зубами.

Подумал я, подумал, да и решил, чтобы судьбу не испытывать, пойти в кабак, да и пропить этот пятиалтынный. А деньги, которые я выручил от продажи сделанных мною замков и запоров, я отдал управляющему – пусть они у него пока хранятся – целее будут.

Вот там, в кабаке, в Китай-городе, я и познакомился с человеком прелюбопытным. Звали его Михаилом, и оказался он родом откуда-то из-под Архангельска. Он, пожалуй, был мне ровесник, да и телом был схож со мной – высокий, крепкий, в кости широкий.

Слово за слово, разговорился я с ним. Он, как оказалось, учился в Славяно-греко-латинской академии, которая располагалась тут же, в Китай-городе. Михаил изучал риторику – умение красиво, умно и правильно говорить. Но, как я понял, хотел он совсем другого – понять, что из чего происходит и каковы законы природы, которые управляют миром.

– Верь, Кузьма, я узнаю все про эти законы. И опишу их, чтобы от меня о них узнали и другие люди.

– Я верю тебе, Михаил, только для этого надо изучать не риторику, а другие науки. У нас в Петербурге есть Академия наук, где сидят ученые, законы природы разгадывающие. Только они все немцы, и о чем говорят, русскому человеку не понять.

– Да ладно, Кузьма, языки иноземные выучить нетрудно. Мы вот в своей академии латинский и эллинский язык учим. Читаем и пишем на них. Тут главное – желание и трудолюбие. А у меня их на десятерых хватит с избытком.

Вот так посидели мы, винца хлебного выпили, блинов да пирогов с икрой поели. Деньги у меня кончились, у него тоже. Решили мы по Москве погулять, посмотреть на Первопрестольную.

Михаил жил здесь не первый год и много интересного рассказал о городе и его обитателях. Вдоволь насмеявшись над его рассказами, я начал описывать своему новому другу наши петербургские дела. Так незаметно вышли мы с ним на берег Москвы-реки. А там как раз местные удальцы на кулачках биться собрались. Взыграло у нас ретивое, и решили мы с Михаилом и себя потешить молодецкой забавой.

Правила кулачного боя мы хорошо знали – биться можно было только голыми руками, меховые рукавицы надевать запрещалось. А уж тем более брать в ладонь что-нибудь тяжелое – камень или кусок свинца. Бить противника можно было только в грудь или в голову. Удары в пах или по ногам были запрещены. Нельзя было бить лежачего или того, у кого сильно шла кровь из носа или рта. Если же кто-то нарушал эти правила, то его за это наказывали все – и свои, и чужие.

Как оказалось, у Михаила было много знакомых среди кулачных бойцов. Они стали зазывать его в свою стенку. Переглянулись мы с ним, да и дали согласие. Драться нам пришлось против замоскворецких – ребята там были крепкие, да и дрались они умело. Это я понял, когда один из них мне крепко в глаз кулаком заехал, да так, что у меня искры посыпались. Только я тоже был не промах – врезал я этому бойцу под дых, он крякнул, согнулся и опустился на колени. По правилам кулачного боя он считался как бы лежащим, и бить его было теперь нельзя.

Михаил оказался бойцом опытным – от его ударов противник разлетался во все стороны, словно мешки с сеном. Мы стали с ним спиной к спине и прошли каруселью сквозь «стенку» замоскворецких.

В общем, побили мы их. А потом все вместе зашли в кабак, где знатно отметили нашу викторию. На прощание я велел Михаилу, чтобы он, если окажется в Санкт-Петербурге, обязательно зашел ко мне в Смольную слободу.

– Спросишь Кузьму Новикова, кузнеца, там меня каждый знает, – сказал я.

– Ну, а ты, если меня найти захочешь, спроси в нашей Заиконоспасской академии Михайла Ломоносова, – ответил мне мой новый знакомый.

На том мы и расстались. Вечером меня бранил управляющий – глаз у меня заплыл, а овчинная шубейка порвана. Я честно рассказал ему о том, что дрался на льду Москвы-реки «стенка на стенку».

– Ну и как, Кузьма, не посрамил ты наших петербургских молодцев? – поинтересовался управляющий.

– Побили мы замоскворецких, – с гордостью сказал я. – Хотя ребята они крепкие и в кулачном бою умелые.

– Это я вижу по твоему глазу, – рассмеялся управляющий. – Ладно, иди с Богом. И до нашего отъезда больше не дерись…

А теперь, значит, Михаил Ломоносов уже важная птица, и так просто с ним не поговоришь. А, может, он все же не забыл своего приятеля? Бог весть…

Интересно, раскрыл ли Михаил тайны природы? Вижу только, что в стихосложении он преуспел. Какой он сейчас на вид? Небось, раздобрел, одевается нарядно и говорит мудрено. Если попаду когда-нибудь в Россию, обязательно его найду. Думаю, что его заинтересуют люди из будущего. Ведь они – самая большая тайна природы, о которой Михаил и не слыхал. Впрочем, когда мы еще домой вернемся… Тут, на земле нерусской, такое сейчас творится, что ум за разум заходит.

3 ноября 1755 года.

Перешеек Шиньекто у форта Босежур

Капитан Наиль Хурамшин, позывной «Салават»

– Огонь! – заорал Хас, вскидывая винтовку и делая прицельный выстрел. – Придавите их огнем! Мастер! Дави их!

Мастер и Казак, единственные, кому Хас разрешил взять их родные винтовки, с которыми они попали в Канаду, а не «фридолиновские», начали методично выбивать наиболее смелых (или наиболее глупых) англичан, которые пытались высунуться из-за укрытия, чтобы разрядить оружие в нападающих.

– Держим! – наконец-то раздался голос Мастера. – Салават, вперед!

По команде Самума Наиль рванул вперед, держа в руках две наполненные водой пластиковые двухлитровые бутылки, связанные между собой метровым куском паракорда.

Добежав до ворот, Салават укрылся под аркой от огня защитников и, достав томагавк и колышек, сноровисто забил последний в дерево. Перекинул через колышек бутылки с водой, выверил их, чтобы они висели на одном уровне и, достав «трехсотый» ЗТП, вставил его в ПВВ. Повернул чеку, дернул ее и по привычке засек время, когда увидел вспышку шнура.

Крикнул: «Иду!» и, дождавшись ответа Мастера: «Держим!», пулей метнулся назад, под укрытие редана. Потянулись минуты ожидания, разбавляемые частой и не всегда точной стрельбой.

Через пять с небольшим минут раздался взрыв, и все, защитники и нападающие, увидели, как одну из створок сорвало с верхней петли, и она наполовину завалилась во внутренний двор форта. Раздался единый слитный вопль – яростный и отчаянный защитников, и восторженный и торжествующий – осаждавших.

– Вперед! – заорал Хас. – Вперед! Или вы хотите жить вечно?!

Следопыты небольшими группами, прикрывая друг друга, рванули по направлению к раскупоренным воротам и тут же начали растекаться по бастионам, выдавливая англичан из люнетов. Закипели ожесточенные рукопашные схватки.

Через полтора часа все было кончено. Люди Хаса контролировали все люнеты – по факту, господствующие вершины. Выжившие англичане укрылись в зданиях внутри форта.

– Ну вот и все, – сплюнул на землю Хас, куском материи вытирая окровавленное лезвие томагавка, – теперь можно предлагать им почетную и безоговорочную капитуляцию. Отсюда мы их рано или поздно перестреляем, как куропаток. У них нет ни выхода, ни выбора…

ИНТЕРЛЮДИЯ

20… год. Одна из арабских республик

Капитан-лейтенант Хасим Хасханов, позывной «Самум»

Хас проснулся от того, что его осторожно трясли за ногу. Он откинул полу спальника, рывком сел и посмотрел на Гудвина.

– Началось, – тихонько сказал Вова. – «Душки» покатили в нашу сторону.

Хас быстро выпростал тело из спальника, сунул ноги в ботинки, быстро надел пояс с плитником, подхватил автомат и быстрым шагом пошёл к позиции. Тоха уже находился там и наблюдал за «душками» в тепловизионный прибор. Группа споро занимала места согласно определенной заранее диспозиции. Расчеты «тяжелого» приводили свои стволы в готовность, проверяли работу оптики.

– Ну что там? – спросил Самум у Антохи. Леший подвинулся, давая ему место, и Хас приник к окуляру прибора. Четыре пикапа тихонько, с выключенными фарами, катили по направлению к их блоку. За ними, держа дистанцию метров в двести, шло параллельно ещё две колонны машин. Хас быстро достал из подсумка телефон, набрал номер. Дождался, пока на том конце довольно бодрый мужской голос скажет «алло».

– Коробочка, это Бродяги. Не спите?

– Не, дежурим. Тоже проинструктировали по поводу этого наступления.

– А, хорошо. Потому что оно уже началось.

На том конце провода оживились:

– Вот как! А много наступает?

– Нормально. Тремя колоннами идут. Я так понимаю, одна нас прижмёт, пока две другие к трассе прорываться будут.

– Добро. Ну, мы готовы. Сориентируйте – и мы отработаем.

– Добро.

Когда до ближайшей колонны оставалось уже четыреста с небольшим метров, Хас опять вышел на танкиста:

– Коробочка, это Бродяги. Четыре пикапа в секторе с десяти до двух. Двигаются слева направо.

– Принял тебя, Бродяга, работаем.

Через полминуты слева сзади раздался выстрел танковой пушки. Затем с интервалом в восемь секунд ещё три.

– Ого! – сказал Антоха, поднимаясь от прибора, в который наблюдал за движением противника. Хас и сам видел четыре костерка на месте первой колонны. Оставшиеся две колонны «духов», пометавшись по пустыне, повернули назад. Хас опять набрал номер:

– Коробочка, это Бродяга. Противник в секторе от трёх до двенадцати, сейчас будет в секторе от часа до одиннадцати. Дистанция семьсот, двигаются справа налево.

– Работаем, – прохрипел динамик телефона.

Хас в «тепляк»[83] автомата наблюдал за колонной противника из шести машин, которая стремительно пыталась убраться в исходное. Вдруг опять бахнула танковая пушка, а потом ещё дважды. Хас с удовлетворением отметил ещё три костерка и стремительно улепётывающую голову колонны противника. И поразился искусству танкистов…

На следующее утро он на «Тигре» катил в гости к танкистам. С собой у него были кофе, шоколадки, которые они привезли с родины, и прочие ништяки, которые удалось собрать с группы. Подрулив к танку, он опять увидел сержанта, сидящего на броне.

– Держи, братан, – сказал Хас, протягивая ему пакет с ништяками. – Выручили вы нас. Даже до стрельбы не дошло.

– Ого! Спасибо! – сказал танкист, заглядывая в пакет. – У нас как раз свои шоколадки кончились. А эти родные…

– Как вы умудрились с ходу так отработать? – спросил Хас. – Я думал, такое только в фильме возможно…

– Так мы «спортивный» экипаж, – ответил танкист. И, видя недоуменное лицо Самума, пояснил: – Третье место на танковом биатлоне. Из ЦВО[84] мы…

3 ноября 1755 года. Форт Босежур

Капитан Максим Носов, позывной «Дарт»

Макс мотался как электровеник, пытаясь оказать помощь всем нуждающимся. Как и предполагал Хас, англичане задрали лапки кверху – как из-за своего незавидного положения, так и от отсутствия привычки сражаться до последнего. Хотя когда-то и они это умели делать. Хас пообещал сохранить всем жизнь, а офицерам личное оружие под честное слово джентльмена, что уже было немало.

Потери участников взятия форта, однако, впечатляли. Больше всего досталось шотландцам. Их сотня приняла основной удар на себя. У акадцев и индейцев потери оказались на порядок меньше. Да и дрогнули ополченцы, когда дело дошло до рукопашной, особенно когда увидели индейцев. И вообще, все это разномастное воинство, причудливо объединяющее шотландцев, акадцев и индейцев, внушало какой-то непонятный ужас.

У шотландцев было порядка шестнадцати убитых и почти в полтора раза больше раненых. У акадцев – шесть убитых и до десяти раненых, плюс люди с различными ушибами, которые изображали «убитых» французских драгун, рухнувших на землю с коней после залпа «британской» пехоты. Хас просил сыграть как можно натуральнее, и парни постарались от души. Итог: ушибы, вывихи, гематомы…. Но до свадьбы заживет, как пошутил Леня.

У индейцев – четверо убитых во время рукопашной схватки и восемь раненых от огня ополченцев. С учетом того, что подкрепления взять было просто негде – потери удручающие. Все убитые – микмаки, а один из раненых – подросток-сасквеханнок, с которым Макс прошёл весь нелёгкий путь от деревни Аткваначуке на реке Джуниатте и битвы с Джорджем Вашингтоном и его людьми…[85]

Но для грусти времени не было – Макс еле успевал перемещаться от одного пациента к другому. К тому же Самум дал команду помочь ещё и раненым англичанам. С одной стороны, Макс был не против. Как говорил Гиппократ: война – лучшая школа для полевого хирурга. С другой же – они враги, как ни крути. Любой бритт, поставленный в строй, – потенциальный враг, который в будущем наверняка опять обнажит орудие против них. Однако приказ есть приказ. Вот и мельтешил Дарт, забыв про еду и сон…

3 ноября 1755 года. Берлин, дворец Сан-Суси

Генерал-майор Кристоф Герман Манштейн

Приглашение срочно явиться к королю не стало для меня неожиданностью. Его величество десять дней назад вызвал меня и дал поручение – с помощью моих людей, оставшихся в России, попытаться узнать что-либо о русских, которые в Новом Свете вместе с французами вступили в бой с британцами и разбили войско генерала Брэддока. При этом сам генерал был убит. Для меня не было новостью то, что в заморских владениях короля Людовика уже давно идет война британцев с французами. Но вот появление там русских, причем не каких-то там колонистов, а военных, сказать по чести, удивило меня.

После моего спешного отъезда, а, точнее, бегства прошло уже одиннадцать лет. Императрица Елизавета, испытывавшая ко мне стойкую неприязнь за то, что я был адъютантом ненавидимого ею фельдмаршала Миниха, грозила привлечь меня к суду, как дезертира[86]. Для меня было горько то, что русские власти пытались отыграться за мои грехи – вольные и невольные – на моих престарелых родителях, которые жили в Ревеле.

А ведь мой отец, родом из Богемии, поступил на российскую службу еще при царе Петре Великом. Он женился на шведской дворянке, жившей в Лифляндии. Сам же я родился в Петербурге в 1711 году и считал себя больше русским, чем немцем. В 1736 году я, послужив немного в прусской армии, приехал к родителям в Ревель и по настоянию отца поступил на российскую службу. Я доблестно сражался под знаменами императрицы Анны Иоанновны в Крыму, под Очаковом, и в Швеции, был несколько раз ранен.

А обозлилась на меня императрица Елизавета Петровна за то, что я по приказу фельдмаршала Миниха принял участие в аресте бывшего фаворита императрицы Анны герцога Бирона. Видимо, ей не понравилось то, что мы, немцы, влезли не в свое дело. И после первого ареста – меня, правда, тогда оправдали – я поспешил покинуть Россию.

Сейчас я служу королю Фридриху, который высоко ценит мое знание России и не стесняется советоваться со мной, когда дело касается всего, что связано с этой огромной и могучей страной.

Да, у меня остались знакомые в Санкт-Петербурге и Ревеле, поэтому, получив задание от короля, я попытался с ними связаться и узнать что-либо о таинственных русских, которые так помогли французам в Новом Свете. Мне удалось получить кое-какую информацию, но все же сведений оказалось так мало, что я даже не знал, что и докладывать королю.

Его величество принял меня в своем кабинете. Он сидел в своем любимом кресле и внимательно читал какую-то бумагу. На лице его я заметил недоумение – сказать по правде, нечасто мне приходилось видеть короля удивленным и озадаченным.

– О, мой верный Манштейн! – воскликнул король, оторвавшись от бумаги, которую он только что тщательно изучал. – Я догадываюсь, что вам не удалось узнать ничего нового о русских, которые неизвестно откуда появились в окрестностях Квебека. Мне тут сообщили подробности разгрома отряда генерала Брэддока при… – король на минуту взглянул в бумагу, которую держал в руках, – при Мононгахеле. Ну и название, язык сломаешь! Так вот, сражение происходило не совсем так, как это принято. Французы и русские буквально засыпали британцев пулями, уничтожив большую их часть, так и не доведя дело до рукопашной схватки.

– Так и наши солдаты, ваше величество, – заметил я, – стараются не доводить дело до штыковой схватки. Они стреляют быстрее своих противников, поражая их не только пулями, но и своим бравым видом.

– Манштейн, – досадливо отмахнулся от меня король, – вы ведь прекрасно понимаете, что я имею в виду. Одно дело палить плутонгами, практически не целясь, так как через клубы порохового дыма не видно, куда летят пули. Другое дело – стрелять так, чтобы каждым выстрелом убивать врага. Именно так стреляли французы и русские в том сражении. И если нам придется столкнуться с ними на поле боя… Манштейн, вы, наверное, понимаете, чем это нам грозит?

Я покачал головой.

– Ваше величество, но мои информаторы в России ни о чем подобном мне не докладывали. Солдаты русской армии меньше полагаются на стрельбу из мушкетов, а больше на штыковой бой. Поверьте мне, это еще более опасно, чем пальба плутонгами…

– Вздор, Манштейн! – король резко вскочил со стула и принялся расхаживать по своему кабинету. – В конце концов меня больше интересует, на чьей стороне будет Россия в будущей европейской войне. Англия и Франция уже воюют. Моя коронованная сестрица Мария-Терезия все никак не может меня простить за то, что я забрал у нее Силезию. Сейчас ко мне зачастил британский посол, который склоняет меня к тому, чтобы в будущей европейской схватке Пруссия оказалась на стороне Англии. Как обычно, британцы сами постараются остаться в стороне от схватки, зато за них будет воевать их золото. Манштейн, я слышал, что русский канцлер Бестужев находится под сильным влиянием британского посла Уильямса. Король Георг обещает выплатить России немалую субсидию, если русские войска возьмут под охрану Ганновер – наследственное владение королей Англии. И знаете, Манштейн, от кого русские должны были защищать Ганновер?

Его величество сардонически ухмыльнулся:

– От меня они должны защищать!

У меня голова пошла кругом.

– А что же от вас, ваше величество, желают британцы? За что они вам предлагают деньги?

– Манштейн, вы ведь умный человек. Британцы желают, чтобы Пруссия разорвала свой давний союз с Францией. Мы же хотим оказаться в одной команде с Россией. Тогда в будущей вой не с Австрией мы можем не бояться удара с востока.

– Я понял вас, ваше величество! Вы хотите, словно карты, перетасовать все уже сложившиеся европейские альянсы. И тот пасьянс, который вами будет сложен, поможет нашей Пруссии заполучить неплохую добычу.

– Вот именно, Манштейн! И потому известия, полученные мною из Нового Света, весьма меня смущают. Скажите, Манштейн, у вас есть свои люди в Квебеке? Ведь в тех краях селились выходцы из германских княжеств и герцогств. Может быть, вам удастся узнать что-либо о таинственных русских? Поверьте, мысли о них мне никак не дают покоя.

– Ваше величество, – сказал я. – Помнится, что во время моей службы в России я познакомился с одним негоциантом, который примерно в одно время со мной покинул неожиданно ставшую негостеприимной для нас страну. Звали его Михаэль Крамер. Примерно год назад я узнал, что мой знакомый из Кёнигсберга, где он обосновался, перебрался в Квебек.

Король, услышав слово «Квебек», встрепенулся.

– Это интересно, Манштейн, очень интересно. Не могли бы вы связаться с этим Крамером и узнать у него поподробнее как можно больше об этих русских. Поверьте, это очень важно! Ступайте, я вас больше не задерживаю!

Я щелкнул каблуками, показывая, что слова моего короля – боевой приказ, который следует выполнить во что бы то ни стало… Только как мне найти Крамера в Новом Свете? В тех диких местах легче, наверное, найти иголку в стоге сена. Нужен человек, который хорошо знает русский, английский и французский языки. Кроме всего прочего, тот, кого я направлю на поиски Крамера, должен быть умен, храбр и находчив. То есть для начала мне требуется найти такого человека. А уж потом постараться отправить его в Квебек…

3 ноября 1755 года. Акадия, форт Босежур

Сержант от артиллерии Анри-Пьер Делёз

Проснулся я, как обычно, когда сквозь крохотные оконца, расположенные у самой крыши, просачивался первый свет. Привык, знаете ли – когда в форте хозяйничали настоящие английские росбифы, то примерно в это время раздавался стук в дверь, а вслед за ним вопли на английском: «Вставайте, проклятые лягушатники!» Делали это, конечно, колониалы из Массачусетса – «лобстеры» подобной работой не занимались, – но полковник Монктон был любителем железной дисциплины. А ровно через полчаса всех, включая больных, выгоняли на работы – и горе тем, кто не вышел на улицу, их избивали до полусмерти. Не до смерти – надо же кому-то было работать, восстанавливать повреждённые постройки, укреплять валы и частоколы, разгружать корабли с припасами… Именно поэтому, так мне кажется, нас до сих пор не отпустили – в нарушение условий капитуляции, согласно которым нас должны были немедленно отправить в Луисбург. Офицеров, в конце концов, отпустили, и то не так давно, а мы до сих пор живём в одном из складских помещений и спим на земляном полу. До недавнего времени хотя бы было тепло, а сейчас, когда резко похолодало, жизнь стала и вовсе невыносимой.

А ещё где-то месяц назад Монктон куда-то ушёл с большей частью своих вояк, включая практически всех росбифов; именно нам пришлось тогда загружать корабли, на которых они ушли. На следующий день за нами пришли лишь часа через полтора после рассвета – надо же самим конвойным сначала проснуться и позавтракать. Зато кормить стали намного хуже и реже, а если били, то нередко до смерти. И почти каждый день умерших от болезни, холода и побоев нам приходилось хоронить в полях у Босежура, повторяя про себя молитвы за упокой души умерших и крестясь на то место, где недавно ещё в посёлке Бобассен возвышалась колокольня собора.

Переступая через тела моих товарищей, я отправился в дальний угол здания, где в бывшей кладовке находился неофициальный наш нужник. Увы, умыться было негде, побриться тем более, и все мы выглядели хуже, чем нищие на нашей французской родине, – исхудавшие, заросшие, кутающиеся в лохмотья, в которые превратилась наша форма. Но сегодня был хотя бы один повод для радости – ни единого трупа я не увидел.

Да, ещё недавно мы жили в каких-никаких, но казармах, питались не то чтобы хорошо, но довольно-таки сытно, и даже могли себе время от времени позволить пару кружек пива и визит к девочкам в Бобассене. На вино денег не хватало даже мне, с моей сержантской зарплатой – стоило оно в этих краях совсем недёшево, разве только то приторно-сладкое пойло, которое иногда делают из местного винограда. Но орудия нам подвезли лишь за несколько дней до начала боевых действий, а боеприпаса почти не было, кроме как для устаревших мелкокалиберных пушек. И когда росбифы начали нас обстреливать из Бобассена, наши ядра пролетали хорошо, если половину дистанции между нами и ними. Я скрежетал зубами – дайте мне достаточно пороха и нормальные ядра, и мы с ребятами показали бы врагу. Англичане, кстати, потом привезли и ядра, и порох, и банники – я знаю, ведь нам пришлось всё это выгружать, а затем, вместе с частью орудий, вновь затаскивать на корабли, которые куда-то ушли.

Сегодня же вместо побудки я неожиданно услышал выстрелы – сначала в основном ружейные, но время от времени раздавался гром артиллерии. А потом всё стихло, и через некоторое время я услышал голос сначала на английском, а затем и на родном французском языке:

– Есть здесь кто?

– Да, – закричал я. – Пленные французы.

Нас накормили, переселили в одну из казарм, а тех, кто был особенно болен, осмотрел русский врач. Именно русский – хотя большинство наших освободителей были французами, но командовали ими откуда-то взявшиеся русские, да благословит их Господь! А потом, когда нам предложили вступить в Акадскую армию, вызвались все, даже тяжелобольные.

24 октября (4 ноября) 1756 года. Российская империя. Санкт-Петербургская губерния, Копорский уезд, мыза Усть-Рудица

Профессор химии Михаил Васильевич Ломоносов

В подаренную государыней-императрицей мызу Усть-Рудица я заезжал довольно часто. Столичный город с его склоками и интригами порой так надоедал мне, что весь свет делался не мил. А здесь, в Усть-Рудице, мною была открыта небольшая фабрика, где мастеровые из числа местных крестьян изготовляли разные предметы и украшения из цветного стекла и смальты. Наука наукой, но ведь надобно было кормить семью. Ведь после того, как воспользовавшись моей горячностью подлец Миллер[87] добился, чтобы меня лишили кафедры химии, мне пришлось найти новые способы заработка. И фабрика в Усть-Рудице приносила мне стабильный доход – сделанные на ней украшения пришлись по нраву петербургским дамам.

Я же продолжал здесь, на лоне природы, свои опыты со смальтой, пытаясь заново открыть утерянные секреты римской мозаики. Несколько выполненных мною мозаичных портретов по достоинству оценили вельможи из числа приближенных императрицы. Понравились они и Ивану Ивановичу Шувалову, моему благодетелю, который, собственно, и попросил царицу Елизавету Петровну подарить мне мызу Усть-Рудицу и четыре соседние с ней деревеньки – Шишкина, Калищи[88], Перекули и Липова. Населяли их местные чухонцы, народ тихий и работящий. Я предложил им работу на своей фабрике и хорошо платил мастерам, которые быстро освоили производство бисера и разных стеклянных женских украшений.

В Усть-Рудицу ко мне в гости часто заглядывал Иван Иванович Шувалов, с которым мы вели порой долгие и горячие споры о судьбе нашей любимой страны. Я знал, что Иван Иванович пользуется благосклонностью императрицы, и надеялся на то, что мои слова через него дойдут до ушей государыни.

Вот и сегодня мы засиделись с ним допоздна, беседуя о том, что происходило сейчас на другом конце света – в далекой Канаде, стране в Америке, колонизированной французами, у которых жадные и бессовестные англичане пытаются ее отобрать. К сожалению, в нашем несовершенном мире такое происходит часто – более сильные отбирают то, что им захочется, у слабых. Только вот одно смущало меня и Ивана Ивановича – в спор французов с англичанами вмешались неизвестно откуда появившиеся в тех краях русские. И не просто волонтеры, которые по велению своего сердца присоединились к обижаемым британцами французам, а целая военная команда. Из Парижа и Лондона докладывают, что, по сведениям от тамошних придворных, те, кому удалось повидать этих людей в деле, в один голос утверждали, что лучших бойцов, чем эти русские, они не встречали.

Мы сошлись с Иваном Ивановичем на том, что русские и в самом деле во все времена были отличными воинами. Но откуда они появились во французских владениях в Новом Свете? Иван Иванович попробовал разузнать в Военной коллегии об этих загадочных русских военных, но там ничего о них не знали. Да и в самом деле – откуда им там взяться?

– Я ничего не понимаю, Михаил Васильевич, – задумчиво произнес Шувалов, отхлебывая чай и вытирая платком пот со своего высокого лба, – только чувствую, что за всем этим стоит некая великая тайна. А коль дело касается наших с вами соотечественников, то тайну сию требуется пренепременно разгадать, и чем раньше, тем лучше.

– Вы правы, Иван Иванович, и очень жаль, что в тех краях у нас нет верных людей, которые могли бы выяснить, что в рассказах о русских из Новой Франции правда, а что нет. Может быть, Михаил Илларионович Воронцов нам поможет? Ведь в его делах иностранных порой участвуют люди неприметные, которые без огласки собирают нужные державе нашей сведения.

– Вице-канцлер сейчас занят другими, не менее важными делами. Решается вопрос войны и мира. В Европе вот-вот начнется война Пруссии с Австрией. Императрица Мария Терезия все никак не может простить прусскому королю Фридриху то, что тот отобрал у нее Силезию.

– Да, война за Силезию прибавила задора и наглости молодому прусскому королю, и теперь его трудно будет остановить. Франция в ту войну была союзницей Пруссии. А вот в этот раз…

– А что, союз короля Людовика XV и короля Фридриха II может расстроиться? – спросил я. – И кто остановит этого берлинского задиру, который рвется повоевать?

– Боюсь, Михаил Васильевич, – вздохнул Шувалов, – что воевать с Фридрихом Прусским придется нам. Во всяком случае, об этом днем и ночью твердит канцлер Бестужев. И государыня все больше и больше склоняется к его доводам. Этот бессовестный и продажный человек, как мне удалось узнать, получил немало золота от британцев, дав им взамен обещание склонить Россию к вступлению в войну на стороне Британии. Точнее, мы обязаны будем выставить целую армию, которая возьмет под охрану Ганновер – наследное владение английских королей.

– Значит, Бестужев хочет торговать русской кровью, втягивая отечество наше в войну, которая нам абсолютно не нужна?! – В глазах у меня потемнело, и к горлу подступила дурнота.

Иван Иванович вздохнул и развел руками – дескать, я тоже не в восторге от всего этого, но что я могу поделать.

– Но, ежели мы станем союзными Англии, нам придется воевать с Францией, которую уже сейчас британцы пытаются вытеснить с ее заморских владений, – сказал я.

– Дипломатический пасьянс складывается весьма сложный. Лучший вариант – вообще ни с кем не воевать, а наблюдать за всем происходящим издалека, предложив воюющим державам медиацию[89]. Ведь как говорится в Святом Писании: «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими»[90]. Только канцлер Бестужев не успокоится и сделает все, чтобы втащить Россию в войну. Он скорее умрет, чем вернет британцам полученное от них золото.

– Выходит, что война неизбежна?

– Увы, мой друг. Даже я не смогу помешать Бестужеву. Императрица выслушивает мои доводы, но поступает по-своему. Точнее, так, как ей советует канцлер.

– Иван Иванович, я видел армию прусского короля и хочу вам сказать, что воевать с ней нам будет нелегко. Прольется много русской крови. Конечно, мы будем побеждать супостата, но пользы от наших побед мы не обретем. Наш путь предначертан Господом – Россия должна двигаться на север и восток. На землях, еще не заселенных людьми, мы обретем свое могущество. Корабли наши будут двигаться в Америку и основывать там русские поселения. И потому было бы очень важно узнать, что там за люди такие воюют вместе с французами против англичан в Квебеке. Можем ли мы им помочь, и какую пользу для государства Российского мы сможем получить от короля Людовика за то, что они сделали для него.

– Я понимаю вас, Михаил Васильевич, – задумчиво произнес Шувалов. – Обещаю, что сделаю все возможное для того, чтобы разузнать как можно больше о происходящем в Новом Свете. Мне кажется, что знакомство с русскими союзниками французов может принести нам немалую пользу. Что же касается канцлера Бестужева, то власть его, конечно, велика, но не беспредельна. Придет время, и он будет отправлен в отставку, а его место займет человек, который станет достойно защищать интересы нашей державы и государыни Елизаветы Петровны. Давайте наберемся терпения и немного подождем.

– Хорошо, Иван Иванович, – я протянул руку Шувалову. – Считайте меня вашим искренним другом и союзником. А загадку русских из Квебека мы с вами, как вы изволили выразиться, пренепременно решим.

4 ноября 1755 года. Форт Гаспаро

Капитан массачусетского ополчения Джозеф Адамс III

«Итак, дорогая моя Присцилла, после славной нашей победы у Босежура полковник Монктон назначил меня командиром второго форта – Гаспаро, что находится на северном побережье перешейка Шиньекто, доселе незаконно пребывавшего под властью наших французских неприятелей. Они построили этот маленький форт, чтобы снабжать Босежур – их твердыню на заливе Фунди, ныне пребывающую под законной властью короля Георга, да пошлёт ему Господь долгие годы жизни».

Я задумался. Вообще-то я предпочёл бы находиться не здесь, в этом небольшом бревенчатом форте, командуя полутора сотнями неотёсанных увальней с ферм на севере Массачусетса, а среди тех, кто выполняет приказ губернатора Лоуренса и гонит эту французскую нечисть с наших земель. И, естественно, многое из того, что им незаслуженно принадлежало, попадает в заплечные мешки наших ребят – ведь массачусетские янки славятся своей скупостью и любовью к накопительству. Да и француженки, несмотря на гнусность их нации, выглядят обыкновенно получше, чем англичанки, – впрочем, по сравнению с тем, во что нередко превращаются наши дамы после свадьбы, как, например, моя Присцилла, даже корова смотрелась бы не в пример привлекательнее.

Вообще-то я сам напросился на должность коменданта Гаспаро – кто ж знал, что в скором времени начнётся очищение наших новых земель от лягушатников. Не раз и не два с тех пор я посылал рапорты полковнику Монктону с просьбой заменить моих ребят – мол, я так хочу поучаствовать в благородном деле освобождения наших земель от незаконных их обитателей. Но мне в этом было не раз и не два отказано – дескать, вы несёте образцовую службу на критически важном месте.

Поначалу так оно и было – у каждого орудия – а тогда их было восемь, четыре с морской стороны и четыре со стороны леса, простреливавшие пространство перед южными воротами и дорогу на Босежур – всегда находилась тройка артиллеристов, которая смогла бы сделать первый выстрел, пока остальные поднимаются по тревоге; в лесу всегда дежурило два секрета на случай появления неприятельского отряда – а после того, как эта французская сволочь де Буа-что-то-там разгромила наш отряд при Птикодьяке, а затем и в других местах, количество секретов увеличилось до четырёх.

И когда не так давно с инспекцией прибыл сам полковник Монктон, я воспрял духом – теперь, наконец, можно будет и поразвлекаться, и улучшить своё материальное положение. Но тот мне лишь сказал, что чистка пока что отменяется, и что он забирает у меня почти две трети гарнизона, четыре более современных орудия и большинство артиллеристов – мол, они ему нужнее совсем в другом месте. На мой вопрос, что же делать, если придёт Буаэбер либо морской отряд, мне было сказано, что если врагов будет слишком много, тогда, если они прибудут с юга, то грузитесь на корабли и уходите, а если с севера, то уходите на Босежур, и в любом случае сначала подожгите форт[91].

Так что единственное поселение, в разграблении которого я участвовал, было крохотное Гаспаро рядом с фортом – не путать с одноименным, и намного более крупным, посёлком рядом с Гран-Пре. И, в дополнение к праву первого выбора при дележе добычи, мне досталось и право первым воспользоваться женой и дочерями мэра – и, скажу я вам, они были настолько миловиднее моей Присциллы, по крайней мере, в самом начале нашего веселья…

Кстати, насчёт Присциллы – нужно было срочно дописать письмо, ведь сегодня или завтра должен был прибыть караван с припасами, доставляемыми через Босежур сюда, в Гаспаро. Они же должны были забрать нашу почту. Но не успел я вновь макнуть перо в чернильницу, также доставшуюся мне от мэра, – красивая такая, бронзовая, изображавшая голую богиню, то ли Артемиду, то ли Афродиту, когда-то в школе учил, как их различить, но уже не припомню, – как в дом вбежал один из рядовых.

– Капитан, сэр, на горизонте показались два корабля, похожие на «Барсука» и «Бобра»!

– Благодарю. Ступай.

Наконец-то! Конечно, гавань у форта формально была не под моей командой, в тамошних казармах, оставшихся от французов, обитали моряки, у которых был свой командир, лейтенант Морсби. Но так как я был выше его чином, де-факто и он был под моим началом – тем более припасы им приходилось получать у нас, своих складов у морячков не было. И было их всего-то около восьмидесяти – по двадцать человек на корабль, доставшийся нам от французов. Да, лягушатники соблюли все условия капитуляции – чего не скажешь о нас, если быть предельно честным. Ведь мы пообещали отпустить всех их пленных, но освободили только офицеров, да и тех только в конце лета. А их нижние чины ныне содержатся в Босежуре, в Кобекиде, а десяток и у нас – должен же кто-то работать… массачусетские янки делают что-либо хорошо, только если видят в этом выгоду.

Нам достались тогда четыре новеньких патрульных корабля, построенных на верфи в Луисбурге – уже и не помню, как они назывались, вроде в честь каких-то папистских святых. Теперь они именуются «Барсук», «Росомаха», «Бобр» и «Лисица». Все четыре патрулировали Нортумберлендский пролив – именно так было решено переименовать то, что французы почему-то называют Красным морем. Патрулировали, надо сказать, успешно – французы теперь если и ходят на свой остров Святого Иоанна, то только вдоль северного берега пролива, чтобы не нарываться на наши патрули.

Но во второй половине сентября прибыл некий лягушатник с письмом от Монктона, в котором предписывалось передать один из кораблей «для выполнения моих заданий». Послали тогда «Барсука», он пару раз возвращался в порт, но каждый раз ненадолго. А недели три назад отправили на его поиски «Бобра», который также куда-то делся. И это было довольно-таки тревожно, тем более что резко похолодало, и, по словам Морсби, корабли нужно было срочно готовить к зимовке. С «Росомахи» и «Лисицы» сняли пушки – их было решено поставить на зиму перед частоколом, хотя этого ещё не было сделано – и готовили сами суда к зиме. Та же участь ждала и оба других корабля, когда они наконец-то соблаговолят вернуться в порт.

Должен сказать, что ничего необычного я не заметил. Те же два корабля под английскими флагами, достаточно искусно маневрируя, вошли в гавань и подошли к причалам, и с них первым делом сошла морская пехота. Может, их было многовато, но я, признаюсь, не знал точно, сколько именно морпехов штатно находится на каждом корабле. А вот что было потом…

Неожиданно для всех носовые орудия начали стрелять. Я остолбенел – чего-чего, а этого я никак не ожидал. Это же наши корабли, подумал я. Что они делают? Или… может, это французы?

– Огонь! – заорал я. – Огонь!

Все наши четыре орудия находились со стороны моря – но у них, несмотря на мой приказ, дежурило всего лишь по одному-двум артиллеристам, другие слонялись по форту. За полчаса до прихода неприятеля я наорал по этому поводу на лейтенанта Фитцджеральда, но тот лишь сказал, что времени при нападении с моря более чем достаточно, чтобы его люди заняли свои позиции – и был, в общем, прав. Ни он, ни я не ожидали от французов подобной подлости. Но, как оказалось, они, в отличие от нас, не джентльмены и ведут войну варварскими методами.

Впрочем, артиллеристы и сейчас спешили занять свои места – и были выкошены из ружей – судя по точности, наших, трофейных, пенсильванских. Эх, если бы, как раньше, у пушек дежурили по нескольку артиллеристов, а ещё лучше, если бы успели установить орудия с кораблей… Тут очередное ядро, проломив стену, попало в пороховой погреб, и тот взорвался.

Одновременно вражеские морпехи без всякого сопротивления захватили «Росомаху» и «Лисицу» вместе с моряками, работавшими на них. И наконец, пушечные выстрелы прозвучали и со стороны леса, а потом там появился немаленький отряд под французским флагом. Как я потом узнал, это был проклятый де Буаэбер.

На казавшийся маловероятным случай нападения превосходящих сил у нас был план – поджечь форт и покинуть его либо по морю, если враг появился бы со стороны суши, либо по земле через южные ворота при атаке с моря. Именно так, кстати, повёл себя сам де Буаэбер в Менагуэше[92]. Но здесь были отрезаны оба пути, а подыхать без всякой пользы смысла не было.

Я взял, подозвал к себе двух солдат, вручил одному из них белый флаг, оставшийся ещё от французов, и мы втроём вышли через морские ворота, точно так же, как французы в июне, сдавшие под этим самым флагом Гаспаро нам.

5 ноября 1755 года. Париж

Государственный секретарь по иностранным делам Антуан Луи Руйе граф де Жуи

Война еще не была объявлена, но боевые действия шли уже и на суше, и на море. Британцы, верные своей подлой манере, нападали без предупреждения на наши корабли. И не только на торговые.

Еще в июле британская эскадра в заливе Святого Лаврентия внезапно атаковала и захватила два больших французских военных корабля. Государственный совет королевства, собранный по этому поводу, смог лишь констатировать тот факт, что наш флот слабее английского и не может дать достойный ответ на пиратские нападения британцев. Морской министр королевства Жан-Батист де Машо, который пользовался покровительством маркизы де Помпадур, предлагал принять срочные меры для усиления флота. Де Машо, который до этого был генеральным инспектором финансов короля Людовика XV, показал, что он, несмотря на то что ни дня не служил на флоте, неплохо знает свое дело. Но его слова остались гласом вопиющего в пустыне. Тем более что усиление флота было связано с дополнительными расходами, а королевская казна, как всегда, была пуста. Вот если вооруженное столкновение с Англией произойдет на суше…

Только в наши колонии, где британцы вели себя нахально и при малейшей возможности нападали на французские поселения и фактории, войска из метрополии могли попасть лишь по морю. А там господствовал британский флот. В Европе же наиболее уязвимым местом, можно сказать, ахиллесовой пятой Британии был Ганновер. Именно оттуда была родом нынешняя правящая династия королей Англии. В 1714 году ганноверский курфюрст Георг Людвиг, правнук короля Якова I, был приглашен на вакантный после смерти королевы Анны престол в Лондоне. Но при этом он оставался курфюрстом Ганновера. И его сын, король Георг II, дорожил владениями своих предков, пожалуй, даже больше, чем землями своего королевства.

Понимая, что на континенте английские войска вряд ли смогут оказать серьезное сопротивление армии короля Людовика XV, британцы искали силу, которая могла бы защитить Ганновер от нашего нападения. И тут совершенно неожиданно прозвучало слово – Россия… Казалось, где эта дикая варварская страна, и где Ганновер? Но ответ на этот вопрос был довольно прост.

Российский канцлер Бестужев, еще в 1713 году поступивший на службу к ганноверскому курфюрсту Георгу Людвигу, позднее вместе со вновь испеченным английским королем перебрался в Лондон. Там он принял участие в интригах, связанных с бегством в Австрию опального сына русского царя Петра, принца Алексея. Он даже написал тому письмо, в котором клялся будущему российскому монарху в преданности и готовности служить ему верой и правдой. Правда, когда Алексея изловили и казнили, Бестужев смог замести следы и избежал расправы. В 1717 году он вернулся из Лондона, привезя с собой в Россию страсть к деньгам, интригам и выпивке. Именно из-за его коварных происков был удален из России наш посланник маркиз Шетарди, который до этого пользовался невиданным расположением русской императрицы Елизаветы. Дело доходило до того, что придворные в Санкт-Петербурге первыми кланялись царице, а вслед за ней поклоном приветствовали маркиза Шетарди.

Я прознал, что Бестужев готовит союзный трактат с Англией, по которому Россия обязуется выставить пятидесятитысячное войско для защиты Ганновера – понятно от кого. Но не все так плохо – вице-канцлер Воронцов был страстным франкофилом. Эх, если бы нам удалось сместить со своего поста Бестужева и убедить русскую императрицу назначить на его место вице-канцлера Воронцова! Надо будет срочно направить в Петербург опытных дипломатов, которые смогли бы переиграть мерзавца Бестужева.

Но будь проклят этот «Секрет короля»! Происки маркиза де Брольи, посланника нашего короля в Варшаве, который ненавидел Россию и русских, мешали нашим дипломатам наладить нормальные отношения с тем же вице-канцлером Воронцовым. Брольи как-то раз сказал: «Что до России, то мы причислили ее к рангу европейских держав только затем, чтобы исключить потом из этого ранга и отказать ей даже в праве помышлять о европейских делах… Пусть она впадет в летаргический сон, из которого ее будут пробуждать только внутренние смуты, задолго и тщательно подготовленные нами. Постоянно возбуждая эти смуты, мы помешаем правительству московитов помышлять о внешней политике».

Безумец! Ведь только в России я видел спасение от тех напастей, которые ожидают нашу милую Францию в грядущей европейской войне. Этот самый Брольи послал в Россию своего агента – некого шевалье д’Еон де Бомон, который был умен, но ум свой употреблял не всегда на благо Франции. А теперь представьте, каково будет работать нашим дипломатам, которые не могут даже знать, с какой стороны они получат удар – со стороны агентов канцлера Бестужева или со стороны «Секрета короля».

Я тяжело вздохнул. Ужасно, когда чувствуешь приближение катастрофы и не можешь ничего сделать. У меня все не выходили из головы сообщения о странных делах, происходящих в Квебеке. Нет, речь шла не о вооруженных стычках наших войск с британцами. Тут было все понятно – как говорится, на войне как на войне. Непонятными для меня оставались русские, уж слишком по-хозяйски ведущие себя на земле, которая пока еще принадлежит нашему королю.

Они потребовали за свою помощь в борьбе с британцами остров Святого Иоанна и Королевский остров. Отдавать в чужие руки территории, над которыми развевается французский флаг, конечно, не совсем приятно. Но, с другой стороны, за все приходится платить. Альтруистов в политике не бывает. Но русских меньше всего интересуют деньги. Тем более что у нас их и без того не хватает. А земли – так мы, скорее всего, не сможем их удержать, и они и без нашего согласия в ближайшее время окажутся под властью британцев.

А так у нас появляется шанс – небольшой, но все же… Лишь бы туда не сунул свой длинный нос «Секрет короля». Если маркиз де Брольи, который ненавидит всех русских, вмешается в наши заморские дела, то тогда все попытки удержать Новую Францию пойдут прахом.

Во рту у меня пересохло от волнения. Я взял со стола графин и налил в стакан воды. Боже мой! Почему люди, коим Господь доверил править нашей милой Францией, такие мелочные и тщеславные! Из-за их капризов и прихотей мы теряем то, что было добыто стараниями французских воинов, моряков и отважных путешественников. И ведь потерянное нам вряд ли удастся вернуть. Мне хорошо известна цепкость и алчность англичан, которые, словно их бойцовые собаки, вцепляются в добычу, и никакая сила не может их оторвать от нее.

В груди у меня закололо. Я выпил еще немного воды и прилег на диван, стараясь хотя бы на полчаса забыть обо всех моих делах и заботах. Незаметно для себя я задремал… Разбудил меня мой секретарь, который вошел в мою комнату и легким покашливанием обозначил свое присутствие.

– Мсье, только что получено письмо от нашего человека из Квебека. Вы велели, как только оттуда придут какие-либо известия, сразу же докладывать о них вам.

– Правильно, Симон, именно так я и велел поступать. Дайте мне письмо, и можете идти. Мне надо немного побыть одному…

Историческая справка:

«Секрет короля»

Рассказывают, что как-то раз французский король Людовик XV, не гнушавшийся самолично заниматься политическими интригами, с удивлением обнаружил, что секретные документы, которые лежали у него на письменном столе, расположены не в том порядке, в котором он их оставил. Сие печальное для монарха наблюдение заставило Людовика подыскать более подходящее место для хранения своей тайной переписки. Так появился на свет секретер, изготовить который король поручил парижскому мастеру-мебельщику Обену.

Тот со всей ответственностью подошел к порученному ему делу. Модель секретера, изготовленная Обеном в масштабе 1:9, очень понравилась Людовику. Король велел изготовить столь необходимый ему секретер, который одновременно мог выполнять функции сейфа для секретных бумаг. Правда, мастеру так и не удалось довести дело до конца. Через два года после начала работы над королевским заказом он умер, и доделал секретер его зять Ризенер.

Творение рук парижских мебельщиков обошлось королю Людовику в кругленькую сумму. Но оно стоило этих денег. При изготовлении секретера использовались редкие сорта дерева, привезенные из Южной Америки. Его украшали бронзовые накладки и медальоны, изготовленные из севрского фарфора. На трех панелях крышки имелись мозаичные аллегорические картины. Венчали же секретер двусторонние часы.

Король хранил в потайных ящичках своего чудо-секретера тайную переписку, которая получила название «Секрет короля». Точно так же называли тайную разведывательную сеть, которая действовала во Франции и за ее пределами с 1745 по 1774 год. Пик же ее задокументированной активности пришелся на период Семилетней войны.

Создал эту сеть Луи-Франсуа де Бурбон, граф де Ля Марш, герцог де Меркёр и принц Конти. Он был принцем крови – то есть семья его была связана кровным родством с королевской по прямой мужской линии – и происходила она из младшей ветви рода Конде. Дело в том, что в 1745 году у Людовика XV родилась идея уговорить короля Польши Августа II Саксонского передать свой титул принцу Конти взамен на французскую помощь в войне против австрийцев. Ведь дед принца, Франсуа Луи де Конти, был избран в 1697 году на польский трон частью шляхты, но проиграл борьбу за корону Речи Посполитой Августу I Сильному, отцу Августа II.

Идея короля была весьма авантюрной, и потому Людовик не рискнул действовать официально, по дипломатическим каналам. Он создал тайную организацию из нескольких агентов, которые подчинялись лично принцу Конти, а через него – напрямую монарху. Она-то и получила название «Секрет короля». Агенты этой сети на протяжении последующих десяти лет колесили по европейским дворам, занимались интригами и плели заговоры. В случае разоблачения король Людовик мог с чистым сердцем отречься от них – ведь они официально не состояли на службе Франции. С другой стороны, агенты «Секрета короля» действовали независимо от министерства иностранных дел и частенько вставляли палки в колеса официальной французской дипломатии. Представители Версаля в зарубежных странах часто одновременно получали распоряжения от своего непосредственного начальства и от принца Конде, причем цели и задачи, поставленные в этих документах, порой оказывались диаметрально противоположными.

В числе тайных агентов «Секрета короля» были такие выдающиеся французские дипломаты, как граф Бройли, Бретейль и Вержен. Королю Людовику нравилось водить за нос своих министров, не посвящая их в «Секреты короля», а то, что от такой дважды тайной политики страдает Франция, короля тревожило мало. Такое ненормальное ведение внешней политики в итоге и привело страну к поражению в Семилетней войне.

Следует упомянуть, что, кроме официальных дипломатов, в «Секрет короля» были посвящены явные авантюристы. Среди них был кавалер де' Еон, воспетый Валентином Саввичем Пикулем, и такая загадочная личность, как граф Сен-Жермен.

10 ноября 1755 года. Квебек

Кузьма Новиков, он же Ононтио, кузнец и представитель русских в Новой Франции

Славно мы тогда посидели у майора Габена. Я, хоть и не люблю ни вина, ни другого зелья хмельного, но не смог сдержаться от искушения и выпил вместе с французом и немцем.

Удивительное дело – за тридевять земель, в Новом Свете, собрались совершенно разные люди, для которых далекая Россия стала не чужой, а близкой и любимой.

Мсье Жером вспомнил, как он в составе русского войска ходил в поход на турок и татар под знаменами фельдмаршала Миниха. Это было, правда, уже после моего пленения французами. Потому я многие подробности тех славных дел не знал. А вот герр Крамер все это видел своими глазами. Он тоже участвовал в том походе, только по торговой части.

Ну, а потом, когда все выпили за славу русского оружия и за здоровье императрицы Елизаветы Петровны, начались разговоры, обычные в таких случаях для мужей, находящихся во хмелю. Уж больно забористое хлебное вино оказалось у Крамера – куда там всем английским и прочим виски. Всем стало хорошо, мы почувствовали взаимную симпатию и договорились запросто заходить друг к другу в гости.

Вот последнее мне было кстати. Дело в том, что сильно по душе мне пришлась сестра супруги мсье Габена. Похоже, что и та начала испытывать ко мне нежные чувства. Уж поверьте мне – жизнь среди индейцев научила меня без слов понимать настроения окружающих меня людей. Местный люд мало говорит и не любит восторженных объяснений, которыми грешат французы. Порой достаточно лишь нескольких взглядов, чтобы понять, что человек думает о тебе, и нравишься ты ему или нет. Кристина – так звали сестру Сольвейг, жены майора – была девицей скромной, умной и хозяйственной. К тому же она сильно напоминала моих земляков из далекого Кончанского. Светловолосая, голубоглазая, круглолицая, с чуть вздернутым носиком. Она неплохо говорила по-французски, хотя по ее произношению было понятно, что это не ее родной язык. И немудрено – майор рассказал мне, что свою будущую супругу и ее сестру он нашел во время похода в Швецию в 1741 году.

Тогда русские войска под командованием фельдмаршала Петра Петровича Ласси захватили и сожгли город Вильманстранд, а на следующий год, когда Россией уже правила императрица Елизавета Петровна, шведы были наголову разгромлены, и под Гельсингфорсом остатки армии короля Фредрика сложили оружие. Русские войска заняли всю Финляндию и Эстерботтен[93]. Где-то там, неподалеку от Нейшлота[94], и находилась мыза, где жили сестрички. Война не пощадила их – мыза сгорела во время боевых действий, глава семейства умер, не пережив случившегося. Так что не удивительно, что Сольвейг и Кристина были похожи на финок и карелок. Вполне может быть, что среди их родни были не только шведы, но и представители народов, среди которых жили их предки.

Как рассказала мне Василиса, которая успела подружиться с сестрами, Кристине я тоже был небезразличен. Она расспрашивала у дочери обо мне, о моей жизни среди индейцев. Она даже всплакнула, когда Василиса рассказала о смерти моей жены от оспы, о наших тяжких скитаниях среди негостеприимных лесных племен.

Как оказалось, Кристина немного знала финский язык. Она была очень удивлена, когда услышала, как Василиса прочитала несколько строк из сказки про кузнеца Ильмаринена, которую я рассказывал дочери, когда она была совсем маленькой. Ведь Ильмаринен, как и я, был кузнецом. Правда, мне, при всем моем желании, вряд ли удалось сковать чудо-мельницу Сампо, которая дарила людям хлеб и достаток. Как там рассказывала мне бабушка в моем детстве:

Ильмаринен, тот кователь,

Вновь на третий день нагнулся

Посмотреть, что получилось

На пылавшем дне горнила;

Видит: Сампо вырастает,

Крышка пёстрая возникла.

И кузнец тот, Ильмаринен,

Вековечный тот кователь,

Стал тогда ковать скорее,

Молотком стучать сильнее

И выковывает Сампо,

Что муку одним бы боком,

А другим бы соль мололо,

Третьим боком много денег.

Вот уже и мелет Сампо,

Крышка пестрая вертится:

И с рассвета мелет меру,

Мелет меру на потребу,

А другую – для продажи,

Третью меру – на пирушки[95].

Василиса запомнила эти строки, которые я рассказывал ей на непонятном для нее языке. Потом я перевел ей, о чем говорится в этих стихах. Она выучила их, и я не раз замечал, как она вполголоса повторяла, думая, что я ее не слышу.

И вот когда она произнесла несколько строк на карельском языке, то у сидевших рядом с ней Сольвейг и Кристины глаза полезли на лоб от удивления. Еще бы – девушка – наполовину индианка, всю жизнь прожившая в Новом Свете, знает язык их далекой родины!

После этого случая Кристина стала на меня посматривать не только с интересом, но и с восхищением. А я ломал голову, как мне объясниться с понравившейся мне девушкой. Да и для мсье Габена, для которого я был уважаемым человеком, но не титулованным, то есть, как у них называли таких, как я, представителем «третьего сословия», мог отказать мне, если я попросил бы руки сестры его супруги. Такой брак вряд ли одобрили бы его соотечественники, которые весьма строго придерживались сословных различий.

Правда, здесь, в Новом Свете, все обстояло не так строго. К тому же в последнее время мсье Жером в разговорах со мной все чаще стал расспрашивать о моих связях при дворе императрицы Елизаветы Петровны. Его интересовало все – и кем я был в те времена, когда императрица еще и не мечтала о престоле, кого я знал из нынешних вельмож, словом, могу ли я рассчитывать на дворянство и высокий чин, если вернусь в Россию. Наверное, он хотел убедиться, что его родственница в случае, если она станет моей супругой, займет достойное место при дворе императрицы. Эх, мсье Габен, если бы вы только знали, насколько близко я был знаком с цесаревной Елизаветой. Только я никому об этом никогда не расскажу. Пусть это останется тайной!

Кроме того, француз интересовался теми русскими, с которыми я имел дело. Его, как человека военного, весьма интересовало, как они ухитрились разгромить большой отряд англичан. О людях из России, которые, как ходили слухи, намеревались объединить всех недовольных властью англичан и изгнать подданных короля Георга из захваченных французских владений, здесь говорили много, но кто такие эти загадочные русские и что они собираются делать после того, как победят британцев, никто толком не знал.

Возможно, мсье Габена все это интересовало как офицера, имеющего немалый боевой опыт. А возможно, здесь присутствовал и несколько другой интерес. Как я успел убедиться, этот француз был не похож на обычного «человека меча». Он неплохо разбирался в политике, мог здраво рассуждать о том, что происходит в мире. Мсье Жером не раз говорил, что война между Англией и Францией, которая давно уже велась в Новом Свете, вскоре разгорится и в Европе, и что в нее будут втянуты почти все страны Старого Света. И майору очень бы не хотелось, чтобы в этой войне французы сражались против русских.

– Поверьте мне, – не раз говорил мсье Жером, – я каждый день молю Господа нашего, чтобы мы не оказались врагами. Не мы с вами, друг мой, а наши народы, которые, как подданные своих монархов, послушно исполняют их повеления.

– А вы не думаете, что мы можем быть в грядущей войне не врагами, а союзниками?

– Можем, но все будет зависеть, как я уже сказал, от воли наших монархов.

– Да, но союз России и Франции смертельно опасен для Англии, – я пристально посмотрел на майора, который вертел в руках какую-то безделушку.

– Это так, – согласился мсье Жером и пристально взглянул на меня. – И потому для меня весьма интересно то, что здесь, в Новом Свете, русские вместе с французами уже воюют с британцами. Эх, как жаль, что ни в Париже, ни в Петербурге про это еще никто не знает.

– А вы уверены в этом? – спросил я.

– Нет, не уверен, – майор с сомнением покачал головой. – Хотя… Слухи порой распространяются быстрее молнии. Вполне возможно, что они уже пересекли Атлантический океан.

– Да, может быть, вы и правы, – ответил я, – но слухи остаются слухами. А серьезные люди, которые решают судьбы своих держав, предпочитают иметь дело не со слухами, а с точными сведениями.

– Вы правы, – кивнул майор. – Только мне почему-то кажется, что в Париже уже известно о том, что произошло в здешних краях. Только вот как решит наш король? Его величество не всегда самостоятельно принимает важные решения.

Мсье Габен огорченно взмахнул рукой и замолчал, о чем-то задумавшись.

Часть III. Глазомер, быстрота, натиск[96]

10 ноября 1755 года.

Атлантический океан. Борт корвета флота короля Людовика XV «Сен Бернар»

Пьер де Риго, маркиз де Водрёй де Каваньял, новоназначенный губернатор Новой Франции

Наконец-то на небе вновь появилось солнце после двух дней кромешного ада. Огромные, как собор Нотр-Дам, волны, сильнейшие ветра, дождь, идущий не только сверху, но и параллельно земле, то есть морю, и заливающий мою каюту сквозь щели в ставне…

В какой-то момент ветер неожиданно стих, и я сделал большую ошибку – открыл тяжелую створку, закрывавшую иллюминатор. Сияло солнце, истошно кричали чайки, дождя почти не было, и я подумал, что шторм кончился. Но тут снова неожиданно подул сильнейший ветер, и пол каюты затопило. Не знаю уж, каких усилий нам с моим верным слугой Сильвестром стоило захлопнуть ставню и закрыть задвижку… Потом мне рассказал капитан Дюмонт, что там, где было ясное небо, находился «глаз урагана» – самый его центр.

К счастью, наш корвет «Сен-Бернар», названный так в честь святого Бернарда Клервоского[97], с честью вышел из этого испытания, потеряв лишь одну из трех мачт. Но еще во время шторма мы оторвались от четырех фрегатов эскорта, сопровождавших нас. Где они, не знал никто, хотя мы надеялись, что и они сумели пережить этот страшный шторм, пришедший с юго-запада, и мы их непременно увидим если не по пути в Луисбург, то в самом этом порту – именно там было назначено место рандеву. Оттуда «Сен-Бернар» должен будет отправиться к устью Святого Лаврентия в сопровождении двух фрегатов, а потом – уже один – по реке в Квебек, в мой родной город – и родной город моей супруги, Жанны-Шарлотты де Флёри Дешамбо, ставшей маркизой де Водрёй-Каваньял.

Познакомился я с ней в Луизиане, куда меня его величество король Людовик XV назначил губернатором в далеком 1742 году. Она рано вышла замуж и рано овдовела, после чего весьма успешно занялась коммерцией – для дворянки в метрополии такое считается постыдным, но в колониях подобное было в порядке вещей. Несмотря на то, что она была старше меня на пятнадцать лет, я влюбился в нее с первого взгляда, и мы вскоре поженились. Хоть злые языки и утверждают, что я сделал это из-за ее денег, это не так – жалованья губернатора мне вполне хватало, чтобы жить и ни в чем себе не отказывать. Единственное, о чем я сожалею – так это то, что у нас не может быть детей, ведь уже тогда ей было пятьдесят девять лет…

Четыре года назад она поделилась со мной своей сокровенной мечтой – встретить свой семидесятый день рождения в метрополии. И годом спустя, после того как я передал все дела моему преемнику Луи Билуару, мы отправились в Гавр, а оттуда в Париж. К моей радости, Жанна-Шарлотта сразу же была принята при дворе, и если ее отношения с Марией Лещинской, супругой его величества, были достаточно доброжелательными, но не особенно близкими, то с мадам де Помпадур она очень быстро нашла общий язык.

Я же не большой любитель придворных интриг, и мне хотелось заняться хоть чем-то полезным, но все мои прошения к его величеству хоть и принимались благосклонно, но не приводили ни к какому результату. Но в один прекрасный апрельский день супруга мне сказала, что меня хочет видеть мадам де Помпадур. Я не знал, чего ожидать, но официальная фаворитка короля – хотя, как мне рассказала супруга, любовницей она уже не являлась – достаточно быстро взяла быка за рога:

– Маркиз, у меня к вам огромная просьба. Маркиз дю Кень хотел бы вернуться во Францию после многих лет жизни в Квебеке. Время сейчас сложное, вот-вот может разразиться очередная война, и там нужен человек, который не только хороший администратор – а вы себя блестяще проявили в Новом Орлеане, – но и знаком с местными реалиями. И именно вас я хотела бы порекомендовать его величеству на этот пост.

– Благодарю вас, мадам герцогиня![98] – это все, что я смог тогда из себя выдавить, а про себя подумал испуганно, что мне скажет на это Жанна-Шарлотта, которой жизнь во Франции очень даже нравилась.

– Не бойтесь, – улыбнулась фаворитка короля, которая по моему лицу поняла, о чем я думаю. – Моя подруга Жанна-Шарлотта считает, что вам здесь попросту скучно. Поверьте, работа в любом министерстве была бы не менее нудной, а более или менее интересные места все уже заняты. И да, ваша супруга согласна проследовать с вами в Новую Францию! А через пять-шесть лет вы с ней вернетесь в Париж, и я попробую подыскать вам что-нибудь поинтереснее в столице королевства.

Я низко поклонился и еще раз поблагодарил всесильную фаворитку, после чего отбыл домой. А через три дня меня вызвал к себе король и сделал мне то же самое предложение, и на сей раз я не раздумывал ни секунды. На вопрос, когда я смогу отбыть в Квебек, я ответил королю:

– Ваше величество, имело бы смысл сделать это как можно скорее. Ведь мне следует не только добраться до Квебека, но еще нужно будет принять дела у маркиза дю Кеня, чтобы маркиз мог вернуться во Францию в этом году. С сентября по ноябрь часто штормит, а в декабре залив Святого Лаврентия и одноименная река покрываются льдом.

– Маркиз, увы, сейчас не самое безопасное время. Мне доложили, что передвижения корпуса английского генерала Брэддока могут означать только одно – вот-вот начнется война в наших американских колониях, и вашему кораблю необходим сильный эскорт. Поговорите об этом с графом д’Арнувилем.

Я поблагодарил его величество и направился в приемную государственного секретаря военно-морского флота и колоний, Жана-Батиста де Машо, графа д’Арнувиля. Настроение у меня было скверное – вскоре после нашего приезда в Париж я уже ходил на прием и к государственному секретарю военно-морского флота, и к таковому же секретарю войны и иностранных дел… Везде мне вежливым, но довольно высокомерным тоном сообщали, что для меня вакансий нет и в ближайшее время не ожидается. Конечно, тогда флотом заведовал Антуан Луи Руйе, граф де Жуи, который теперь заведует иностранными делами, но я ничего хорошего для себя все равно не ожидал. Ведь, как мне тогда сказала Жанна-Шарлотта: «А что ты удивляешься? Мы для них – пара экзотических колониальных зверьков, родившихся в диких краях. А еще у тебя нет любовницы, а у меня – любовника, а это среди придворных считается неприличным. Да, ко всему прочему, мои деньги я заработала в коммерции, что для здешнего дворянина стыд и позор».

Но д’Арнувиль принял меня вполне дружелюбно – судя по всему, с ним успела поговорить мадам де Помпадур.

– Маркиз, до конца июня должны быть готовы три новых фрегата – их как раз строят в Гавре в рамках программы обновления флота. Я могу вам выделить еще «Сент-Огюстен» – так именуется один фрегат старой постройки – и корвет «Сен-Бернар» – у него осадка позволит пройти до Квебека по реке. А фрегаты доставят солдат, вооружение и боеприпасы в Луисбург. Маркиз дю Кень сможет вернуться во Францию на «Сен-Бернаре» в сопровождении «Сент-Огюстена». Загрузка должна закончиться не позднее середины июля – это только в том случае, если военное министерство сделает все вовремя.

– Благодарю вас, граф! Вот только хотелось бы отправиться в путь не позднее конца июля.

– Надеюсь, что это будет возможно, маркиз. Если что изменится, я немедленно дам вам знать.

Д’Арнувиль сдержал свое слово – эскадра была готова к походу уже в начале июля. Но, как он и опасался, подкачало военное министерство – не было ни солдат, ни грузов, а когда они наконец появились, пришло сообщение из Квебека о победе при форте Дюкень – и про сдачу обоих фортов на перешейке Шиньекто.

Но более всего его величество озаботили сведения о неизвестно откуда появившихся в Америке русских и обещании маркиза дю Кень отдать им остров Святого Иоанна и Королевский остров в обмен на возвращение Босежура и Гаспаро. Именно это обещание и вызвало жаркие споры среди советников короля, о чем моей супруге поведала мадам Помпадур. По ее словам, одни – и она в том числе – считали, что лучше пожертвовать малым, чем потерять все, другие же – имелись в виду, как я понял, круги, близкие к королеве Марии Лещинской и «Секрету короля» – долдонили, что «дай русским палец, они откусят руку»[99]. А наше отправление все откладывалось.

В начале сентября я со вздохом сказал моей любимой супруге:

– Милая, море становится слишком бурным в это время года. Лучше я для начала отправлюсь один, а ты присоединишься ко мне в следующем году.

На том мы и порешили. И двадцать восьмого сентября мы с ней обнялись у трапа «Сен-Бернара» в Гавре – после того, как три разных гонца передали мне три разных конверта с наказом вскрыть их после того, как корвет поднимет паруса. Я долго стоял и махал Жанне-Шарлотте, и на душе у меня было весьма неуютно – я не представлял себе жизни без нее, даже на столь короткий срок. И лишь когда берег скрылся из глаз, я спустился в свой кубрик, который делил со своим старым слугой Сильвестром, и один за другим открыл конверты.

Первые два меня ошарашили. Обе бумаги были подписаны его величеством, но в одной из них мне было приказано «ни в коем случае ничего не отдавать этим русским», а в другой «выполнить обещание маркиза дю Кеня и отдать русским два острова, кроме порта Луисбург, если они освободят Западную Акадию и форты Босежур и Гаспаро». В некотором смятении я открыл третий конверт, пахнувший духами. В нем лежала небольшая записка, написанная бисерным женским почерком: «Маркиз, поступайте, как сочтете нужным. Ваш друг, Жанна-Антуанетта Пуассон».

Я вспомнил, что именно так звали маркизу де Помпадур в девичестве. Ну что ж, подумал я, послушаем ее – кто лучше фаворитки, пусть и бывшей, знает, о чем думает король. К тому же она мне плохого не предложит…

Сначала вояж наш был достаточно приятным – попутный ветер, ласковое солнце, небольшое волнение, не более того. Я даже успел подумать, что зря я не взял с собой Жанну-Шарлотту, пока не разразился этот страшный шторм. Сейчас я благодарю Бога, что Он оградил ее от подобной участи… Ведь ей уже семьдесят три года, и подобные испытания – не для нее.

11 ноября 1755 года.

Королевство Пруссия. Берлин

Генерал-майор Кристоф Герман Манштейн

Да, нелегкую задачку задал мне мой король. Я с ног сбился, разыскивая среди знакомых мне людей того, кто смог бы беспрепятственно добраться до Квебека, найти там торговца по фамилии Крамер (а таковых, я уверен, в Новом Свете не один десяток) и попробовать разузнать у него что-либо о таинственных русских, которые правят бал в тех местах.

С меня сошло семь потов, пока я подобрал кандидатуру, которая, по моему мнению, вполне годилась для отправки в опасный и трудный вояж. Генрих Краузе был еще сравнительно молод – ему в этом году исполнилось только тридцать пять лет, но он уже успел натворить немало такого, о чем с восхищением рассказывали за кружкой доброго пива прусские искатели приключений.

Краузе родился в России в семье честного немецкого часовщика, приехавшего в эту северную страну с целью заработать там хорошие деньги. Действительно, ремонт часов, как карманных, так и кабинетных, приносил Отто Краузе неплохой доход. Только его сына, к большому сожалению отца, мало интересовали часовые шестеренки и пружины. Он считал, что пословица «Handwerk hat einen goldenen Boden»[100] не для него. Правда, руки парня были ловкие, а голова – светлая. Он неплохо разбирался в механизмах, только вместо починки часов предпочитал вскрытие замков, которыми добропорядочные жители русской столицы закрывали свои дома и сундуки.

Так что к пятнадцати годам Генрих стал весьма уважаемым среди петербургских жуликов специалистом своего дела. Его брали в помощь самые известные воры Петербурга. Поговаривали, что он даже имел дело со знаменитым московским вором Ванькой Каином, только это было мало похоже на правду.

Кончилось же все так, как и должно было кончиться. Генриха поймали сыщики генерал-полицмейстера Василия Салтыкова. И отведать бы воришке кнута, да дружки его подкупили караульных и организовали парню побег из каталажки. Генрих Краузе понял, что в России ему теперь будет очень неуютно, и подался за границу. Он добрался до вольного города Гамбурга. Там всегда хватало людей, которые жили на деньги, добытые преступным путем.

В Гамбурге Краузе познакомился с местными контрабандистами, выучил французский и английский языки и занялся коммерцией. По чужим сундукам он теперь не лазил, а вот проворачивать рискованные финансовые операции, которые в случае удачи приносили ему немалую прибыль, Генрих умел довольно неплохо.

Коммерсант, который по роду своей деятельности путешествует по разным странам и заводит там полезные знакомства – это лучшее прикрытие для шпиона. Один из моих агентов рассказал мне о Краузе. Одиссея моего земляка – а я ведь тоже появился на свет в России – заинтересовала меня. Мне организовали с ним встречу в одном из гамбургских кабачков, где я познакомился с Генрихом лично и составил о нем самое благоприятное впечатление.

Он признался мне, что жизнь жулика, которая рано или поздно закончится каторгой, а то и виселицей, уже изрядно ему поднадоела.

– Поймите, мой друг, – задумчиво произнес Краузе. – С годами человеку хочется покоя. Хочется завести семью, иметь крышу над головой. Я хотел бы начать свое дело, заняться торговлей. Только время сейчас неспокойное, и в любой момент мой корабль с товарами может захватить капер, объявивший, что я везу контрабанду. И тогда все мое добро вместе с кораблем будет конфисковано по решению призового суда, который не прислушается к моим доводам, потому что сами судьи имеют немалую долю с продажи незаконно захваченного имущества.

– А не хотели бы вы оказывать небольшие услуги Прусскому королевству? – спросил я. – О, это совсем безопасно. Зато за добытую вами информацию вы могли бы получать хорошие деньги. Риска в такой работе почти и нет – ведь о том, что вы послали весточку в Берлин на имя некоего Пауля Гофмана, никто и знать не будет.

– Гм, – Краузе задумчиво почесал подбородок, – а почему бы и нет? Я готов даже и рискнуть, если мне хорошо за это заплатят.

Так Генрих начал работать на нашего короля. Все были довольны – Фридрих с большим интересом изучал полученную от Краузе информацию о состоянии дел в государствах, с которыми граничила Пруссия. А мой агент благодарил нашего доброго короля за деньги, которые регулярно и своевременно доставлял ему наш доверенный человек.

Я вспомнил, что Краузе как-то раз в разговоре упомянул Квебек. Дескать, по каким-то там своим делам ему довелось однажды раз побывать в тех краях, где он провернул хороший гешефт, сумев приобрести там партию бобровых шкурок. Почему бы Генриху еще разок не сплавать в те края?

Риск в таком путешествии, конечно, был. Боевые действия между англичанами и французами шли уже не только на суше, но и на море. Но воюющие стороны до поры до времени старались не трогать торговые корабли нейтральных государств. Пасьянс, в котором четко и ясно определились бы участники будущей войны, еще окончательно не сложился. Потому-то купеческий корабль под флагом Швеции или того же Гамбурга имел шансы благополучно добраться до берегов Нового Света. А там Генрих, который знал несколько языков и был парнем не промах, мог объехать все крупные города Квебека и найти в одном из них Михеля Крамера. Или русских, с которыми он, хорошо знающий их язык, сумел бы познакомиться поближе.

Сказано – сделано. Посланный в Гамбург человек передал мою весточку Краузе. Вскоре он уже был в Берлине и внимательно слушал меня.

По его лицу было трудно понять, понравилось или нет мое предложение. Он умел, не проявляя особых эмоций, выслушать собеседника, а уж потом дать ему ответ. Вот и сейчас он внимательно смотрит на меня, думая о чем-то своем.

Когда я закончил, Генрих вздохнул и на несколько секунд прикрыл глаза рукой. Потом он зачем-то поправил свою шляпу и коротко ответил:

– Я согласен.

Но Краузе запросил за свою услугу достаточно солидную сумму. Впрочем, он обосновал свое требование тем, что обстановка в Квебеке, куда ему следовало отправиться, очень сложная и опасная. Со дня на день там могут начаться полноценные боевые действия, и нанять охрану для себя во время следования из одного города в другой будет стоить немалых денег.

Я согласился, помня о том, что король, давая мне это поручение, особо подчеркнул, что сведения о русских в Квебеке для него очень важны. Так что скупиться в этом деле не следовало.

Генрих, получив от меня увесистый мешочек с золотыми и серебряными монетами, повеселел и начал излагать план своих дальнейших действий. Было известно, что Крамер ранее жил в Кёнигсберге, и, будь у него время, он отправился бы именно туда, чтобы попытаться расспросить его знакомых, не слышали ли они от отбывшего в Квебек коммерсанта, где именно он собирался обосноваться в Новом Свете. Исходя из полученных сведений, можно было бы подыскать корабль, который доставит моего агента в нужное место.

Вот только времени у него – точнее, у нас – не было, ведь его величеству информация нужна была, как говорится, еще вчера. И Краузе, чуть подумав, сказал следующее:

– Если сей Крамер общался с русскими, воюющими против англичан, то, скорее всего, это происходило там, где нет англичан, – сказал Краузе. – Таких мест во французских колониях сейчас не так уж много – это может быть либо Квебек или какой-нибудь другой городок на реке Святого Лаврентия, либо Луисбург – это единственное место в той части Акадии, которая пока еще принадлежит французам, где можно заниматься тем, к чему он привык. Конечно, он может оказаться и в Луизиане, и на одном из островов Карибского моря, но это очень далеко от реки Мононгахелы, и в таком случае с русскими он не пересекался. Так что я бы отправился в Луисбург, и если я там не найду Крамера, то проследую в Квебек. Но даже если его нет и там, я, вероятно, смогу так или иначе выйти на след русских. Возможно, что мне придется выдать себя за русского – так будет легче обратить на себя внимание тех, с кем бы вы хотели познакомиться поближе.

И еще – не мешало бы мне получить бумагу, в которой подробно разъяснялось, что мне делать и о чем говорить с русскими, если встреча с ними в конце концов состоится. В противном случае это дорогостоящее и рискованное мероприятие не принесет никакой пользы. В этой бумаге неплохо было бы указать и мой статус – ведь одно дело, когда разговор будет вестись с простым негоциантом, который рискует своей шкурой ради прибыли, и совсем другое – если перед русскими предстанет хотя и неофициальный, но все же эмиссар короля Пруссии.

Я согласился с доводами Краузе и обещал ему раздобыть такую бумагу. Кроме того, мне неплохо было бы еще раз поговорить с королем, чтобы более точно определить те вопросы, которые нужно было бы задать русским во время встречи.

11 ноября 1755 года. Порт-ля-Жуа

Андрей Новиков, без пяти минут мастер

– С помощью этого рычага и вот этого винта можно поднимать и опускать ствол, а этого – поворачивать его. Вот так можно его поднять для заряжания и чистки.

– Интересная пушечка, – покачал головой капитан Делёз. – Вот только маловата она.

– Этот лафет выдержит и орудия побольше, – кивнул я. – Мы его испробовали с пушками, которые одолжили в порту. Даже с чугунной, хоть и небольшого калибра. Но это орудие – особенное. Впрочем, сами попробуйте и скажите, что вы о нем думаете.

Действительно, на лафете находился ствол новой пушки, созданной на днях Акимом и Женей – так я теперь называл Хэберле и Кинцера, когда мы с ними разговаривали по-русски. Да, три раза в неделю мы с ними беседуем только по-русски – так решил хозяин дома, а кто я такой, чтобы с ним спорить? А французскому я учусь у своих подчиненных.

Мы еще вначале решили, что Женя и Аким будут заниматься в первую очередь стрелковым оружием, а я – лафетами, кранами и другими подобными предметами. Конечно, не одни – у нас целая ватага кузнецов, оружейников, столяров, литейщиков и других ремесленников. Вот только самые тайные работы мы никому не доверяем, делаем их сами, разве что научили друг друга разным хитростям, и каждый из нас может заменить любого другого. Но больше никто о них не знает.

А то уйдет такой оружейник обратно в Акадию или даже вернется в Европу, и все будут делать «фридолиновки», не только мы. Нам же хочется, чтобы они были у русских и больше пока ни у кого. Конечно, рано или поздно и у других появится подобное оружие, но, я надеюсь, мы к тому времени создадим наконец и многозарядную винтовку, и еще много чего. Тем более Женя уже работает над револьверной винтовкой и револьверным пистолем. Точнее, работал, пока они не надумали создать то самое орудие, которое стоит сейчас перед нами.

Это – первая наша бронзовая пушка, отлитая из двух старых стволов, которым было по сто лет, а может, и поболее. Есть и вторая – из более качественной бронзы, полученной из сплава меди, олова и других металлов с Королевского острова. А скоро будут и еще.

А началось все с того, что ближе к концу сентября к нам направили двоих беженцев из Акадии. После прибытия в Порт-ля-Жуа всех их – насколько мне известно, после определенных проверок – распределяли по командам. Кузнецов, оружейников, механиков, а также частично ювелиров и столяров посылали к нам. Некоторых мы брали после проверки, некоторых передавали в другие команды – либо уровень мастерства не дотягивал до необходимого уровня, либо характер у них был неуживчивый.

На сей раз к нам пришли двое – высокий, могучий человек с явной примесью индейской крови (как потом оказалось, наполовину бретонец, наполовину микмак), Жан Прежан, и его подмастерье, Люк Лебрен. Оказалось, что Аким с Прежаном был знаком, и он сразу же спросил о его семье.

– Нет их больше, Жоакен, – ответил Жан, называя нашего хозяина на французский лад. – Как нет и нашего Гаспаро.

И замолчал – он вообще оказался немногословным. Потом Люк рассказал, что еще до рассвета они в тот день ушли на охоту – семья у Прежана была хоть и не очень большая по местным меркам, но в последнее время работы у него убавилось, а есть было надо.

– Обычно эти места кишат дичью, но в тот день нам не везло… Даже енотов не видели – их тоже можно есть, если ничего другого нет. Наконец-то ближе к вечеру, мы все-таки подстрелили подсвинка. Много их расплодилось в наших лесах в последнее время… Обратно мы пришли уже после заката. Уже издалека мы увидели зарево пожара. Гаспаро догорал – эти ублюдки-англичане уничтожили практически все. Само здание кузницы хозяин построил из камня, оно одно и осталось во всем районе… Дом же его превратился в груду головешек. А семья… было у него три дочери и сын десяти лет. Сыну живот пропороли и руки поотрубали, а жена и дочки валялись голые с перерезанным горлом, у всех промежность была в крови. Младшенькой-то вообще семь лет было, и ее не пощадили…

Ваня и Лука – так я окрестил их по-нашему – сразу сказали, что хотят остаться у русских, и Аким добавил, что Ваня – хозяин своего слова, и он ему полностью доверяет. Их он тоже поселил в своем доме, отдав им последнюю свободную пока комнату. И они стали нашими помощниками.

Именно Ваня сумел наладить выплавку качественной бронзы и даже стали из привозимой с Королевского острова руды меди, олова, цинка и железа, а также угля. Секрет производства, как водится, знали только они с Лукой и мы. Стволы для «фридолинок» стали намного лучшего качества, а потом Жене пришла в голову идея создать пушку с конической каморой.

И вот теперь это орудие в руках опытного артиллериста. Делёз сначала сомневался, увидев, насколько оно меньше, чем те пушки, к которым он привык, но Женя лишь улыбнулся и показал артиллеристу способ заряжания, после чего вручил Делёзу фитиль. Тот навел орудие и выстрелил.

Ядро полетело строго в заданном направлении и пробило мишень с первого раза.

– А теперь попробуйте вон по той, второй мишени, – улыбнулся Женя. – До нее уже шестьсот шагов.

Первое ядро ушло чуть выше, но Делёз чуть опустил ствол, и следующий выстрел попал точно в центр мишени.

– Никогда еще не стрелял из столь хорошей пушки.

– А еще она может стрелять навесным огнем, как гаубица, мсье капитан. Причем заряжать ее намного быстрее, чем обыкновенную гаубицу. Не желаете попробовать?

На сей раз капитану нашей помощи не потребовалось, но после того, как раздался выстрел, он лишь покачал головой:

– Господа, вам удалось создать настоящую чудо-пушку. Скажите, она у вас одна, или вы сделаете еще несколько таких?

– Пока что две, но скоро будут готовы еще две, к концу месяца еще две. И если поставки с Королевского острова не прекратятся, то мы расширим производство и сможем делать их по десятку в месяц.

– Ну что ж, господа, чем раньше, тем лучше. Могу я эту забрать с собой?

– Забирайте обе, мсье капитан.

В тот вечер мы накрыли стол у Акима и отпраздновали вместе с капитаном и Леонидом, приехавшим вместе с Делёзом. А после ужина Леня отозвал меня в сторону и сказал:

– Андрюха, ты молодец! Вот только такой вопрос – у тебя есть, кому передать твое дело на некоторое время?

– Могу, например, Луке – ему я доверяю. Но почему?

– Хас просил тебе передать, чтобы ты был готов поехать с ним в Луисбург в декабре. Причем не только переводчиком, но и нашим представителем у тамошнего губернатора, если мы с ним договоримся.

– Конечно! Вот только какой из меня представитель? Есть же другие, более грамотные…

– Нам нужен там человек, которому мы полностью доверяем. Альтернативой было бы послать туда Робинсона, но он англичанин, а это может испортить все дело, хоть он и наш англичанин. Остаешься только ты.

– Но я же…

– Ни ступить, ни молвить не умеешь? Ничего, научишься. Главное, ты парень весьма неглупый, симпатичный и умеешь держать язык за зубами, когда это надо. Справишься.

12 ноября 1755 года.

Форт Кобекид, Новая Шотландия

Подполковник Роберт Монктон, командующий английскими войсками в Северной Акадии

– Значит так, лейтенант. Нужно поторопиться со строительством, пока зима окончательно не добралась до этих краев. Валы и стены форта должны быть готовы к двадцать второму числу, после чего вашим подопечным необходимо закончить все работы внутри периметра стен не позднее десятого декабря.

– Но, ваша честь, акадцы и так работают на пределах своих возможностей.

– Лейтенант Мак-Мёртри, я разрешаю вам принимать любые меры воздействия, чтобы заставить этих бездельников трудиться.

– Но, ваша честь… Если мы покалечим или убьем кого-нибудь из них, то у меня будет меньше работников – а их и так осталось слишком мало… Вот если бы их хотя бы нормально кормить, тогда…

– Лейтенант, мягкотелость никогда не доводила до добра. Хорошо, можете их не калечить – хорошей порки вполне достаточно. Но ведь у многих из них есть жены и дети. И в наказание за плохую работу можно применять определенные дисциплинарные методы к их семьям. Тем более что наши солдаты вряд ли откажутся поразвлечься с женой или дочерью кого-нибудь из нерадивых лягушатников. Или кого-нибудь из той же бригады, если у провинившегося нет семьи – тогда другие заставят его работать. Это для начала…

– Но, ваша честь…

– Лейтенант, мне надоели ваши оправдания. Имейте в виду…

Я хотел еще добавить, что если работы в Кобекиде не будут закончены качественно и в срок, то этому жалкому колониалу самому не поздоровится. А то этот лейтенантишка нью-гемпширской милиции много о себе возомнил и смеет спорить со своим командующим… Зря я назначил колониала начальником работ по форту, это моя большая ошибка. Подумал, что он хоть здесь справится… Надо было брать своего, например, лейтенанта Трасса, он бы точно навел здесь порядок. Но мне жалко было расставаться со своим ординарцем – свое дело он знал хорошо.

Но сказать я ничего не успел – в дверь постучали, причем по стуку я сразу же узнал Трасса.

– Войдите, лейтенант.

– Ваша честь, прибыл человек от мсье Пишона. Говорит, у него к вам письмо от этого лягу… человека.

– Проведите.

Вошел высокий человек в замшевой одежде и в шапке из енотового меха. Я видел уже здешних торговцев с индейцами, и этот внешне ничем от них не отличался. Он чуть поклонился:

– Ваша честь, меня зовут Джеймс Джефферсон. У меня к вам пакет от мсье Пишона.

Акцент его меня удивил – я ожидал услышать французский, либо английский с сильным французским акцентом, но выговор был хоть и колониальным, но правильным.

– Благодарю вас, мсье Джефферсон. Где и когда вы видели Пишона?

– Пять дней назад, ваша честь. В порту Шедабукту[101].

– Шедабукту? Как вы туда попали?

– Я торговал с индейцами в Медвежьих горах, пока их не отдали французам. Поэтому мне пришлось срочно покинуть те места, и я отправился в Балтимор, намереваясь найти корабль, идущий в Джорджию – там, по слухам, индейцев и шкур много, а моих коллег мало. И когда я уже почти договорился с одним из капитанов, то узнал про нашу блистательную победу на перешейке Шиньекто и решил, что здесь я буду одним из первых. И вместо этого отправился сначала в Бостон, потом, как я думал, в Галифакс. Вот только корабль, который якобы шел в Галифакс, на самом деле принадлежал контрабандистам и направлялся в Луисбург. Произошло то, что должно было произойти – меня выкинули в Шедабукту, обобрав предварительно до нитки. Хорошо еще, что те небольшие деньги, которые у меня были, я догадался положить в банк в Бостоне… В Шедабукту я и познакомился с Пишоном. Вряд ли бы он доверил мне этот пакет, – и Джефферсон открыл сумку и передал мне конверт, запечатанный сургучом с печаткой Пишона, – но, по его же собственным словам, выбора у него не было, а я «вроде англичанин, и по-французски говорю почти без акцента».

Меня действительно удивило, что речь у Джефферсона была как у человека, получившего весьма неплохое образование, о чем я у него и спросил.

– Была одна история в… В колонии, откуда я родом. Учился на доктора, а затем… Ничего я такого не сделал, ваша честь, все было с согласия прекрасной дамы, вот только отец ее был несколько другого мнения. А моя семья решила замять это дело и указала мне на дверь. С тех пор я и занимаюсь торговлей с индейцами – и, должен сказать, у меня это неплохо получается.

– И сколько вам Пишон предложил за доставку этого пакета?

– Три испанских доллара, сэр[102]. И еще столько же, если я привезу ему ответ от вашей чести. Он будет в Шедабукту через шесть дней.

– Понятно. Мистер Джефферсон, будьте так добры, скажите лейтенанту Трассу отвести вас в прихожую, я вас скоро позову.

Я сам себе удивился – я говорил с торговцем шкурами, как с джентльменом, впрочем, его манера разговаривать выдавала в нем человека не самой простой крови, а история, им рассказанная… Скажу, справедливости ради, что мой отец замял похожую историю, когда мне было семнадцать лет.

– Что вы о нем думаете? – спросил я лейтенанта Мак-Мёртри – я совсем было забыл, что он все еще находился в моем кабинете.

– Речь его выдает в нем уроженца Вирджинии либо Мэриленда, причем не из низших кругов света. А насчёт того, что с ним произошло… согласитесь, что подобное могло бы приключиться с любым джентльменом.

– Ладно. Идите, лейтенант, и не забывайте, что я вам говорил. И попросите Трасса привести мне этого Джефферсона через четверть часа. Хотя нет, подождите потом, вдруг вы мне еще понадобитесь.

Я вскрыл пакет, погрузился в чтение, и настроение мое резко испортилось. Оказалось, что слухи о подкреплении обросли подробностями, и все источники Пишона сообщают примерно следующее. В Луисбург пришли более десятка кораблей с новоназначенным губернатором – неким де Риго – это меня, если честно, не слишком заинтересовало. Но прибыл этот де Риго с двумя или тремя полками из французской метрополии. Если все обстоит именно так, то это в корне меняет дело. Пишон добавил, впрочем, что нужно эту информацию перепроверить – вполне возможно, что на самом деле новоприбывших намного меньше – или же те, кто рассказал ему об этом, наоборот, преуменьшили эту цифру. Так что моему агенту следовало направиться на Королевский остров, чтобы получить более точные данные.

Я взял бумагу, обмакнул перо в чернильницу и написал, что эта информация для меня очень важна, и чтобы он ее перепроверил, а также узнал как можно больше о планах французского командования. Когда Джефферсон вошел, я передал ему запечатанный конверт:

– Мистер Джефферсон, вот мой ответ. Насколько я понял, деньги за его доставку вам даст Пишон?

– По крайней мере, он мне это обещал. Ваша честь, не мог бы я заночевать в вашем форте? А то уже поздно, а завтра рано утром мне отправляться в путь.

– Подождите, – и я вывел на новом листе бумаги распоряжение, чтобы мистера Джефферсона накормили и дали ему койку в одном из зданий, где расквартированы офицеры, – там, насколько мне было известно, некомплект и найдутся свободные места. Еще я добавил, чтобы никто не чинил ему никаких препятствий во время его пребывания в форте, а также во время странствий по Новой Шотландии.

Я посыпал листок песком, подождал, пока он высохнет, вручил его Джефферсону и бросил:

– Лейтенант Мак-Мэртри отведет вас в казарму.

И отвернулся – у меня были и другие дела.

12 ноября 1755 года. Квебек

Кузьма Новиков, он же Ононтио, кузнец и представитель русских в Новой Франции

Никогда я ничего не боялся. Ни когда на медведя ходил с рогатиной, ни когда в шторм попал на корабле шведском, и мне уже казалось, что небо поменялось местами с водой, и что не видать нам больше света белого. Даже когда подстрелили меня те англичане проклятые, я не боялся умереть. Лишь жалел я о том, что не доживу до внуков, да не увижу родную сторонку.

А вот сегодня, когда решился я пойти к майору Габену и попросить руки сестры его супруги, мне стало страшновато. Хотя майор и хороший человек, но он запросто мог отказать мне. Мол, своячина[103] его дворянка, и негоже ей за человека из подлого рода замуж выходить. Хотя, если разобраться, то я давно уже не крепостной императрицы нашей, Елизаветы Петровны. С того момента, как я стал морским служителем, я уже человек вольный. Полковник наш Хасханов обещал мне, что выхлопочет для меня у французов патент на чин офицерский. Сие будет означать, что по Табели о рангах в России я буду уже личным дворянином. Так что для Кристины не зазорно будет иметь в мужьях такого человека, как я.

Другое дело, что староват я для нее. Хотя, как сказать. Врач отряда подлечил меня хорошо, и сила ко мне вернулась прежняя. Захаживал я на кузню здешнюю, попробовал молотом помахать. Получилось неплохо. Ну, да и насчет основного, пожалуй, я тоже не оплошаю. Так что и детушки у нас будут с Кристиной, и жить она будет со мной счастливо и в достатке.

Вот только с верой у нас с ней немного не то. Хотя, как рассказал мне мой новый знакомый герр Крамер, разрешается у нас мужьям и женам иметь разные веры, лишь бы дети у них были православные. Я не буду спорить насчет этого, надо будет – обвенчаюсь здесь с Кристиной по папёжному обряду, а приедем с ней домой – там и по православному можно обвенчаться. А может, и не надо – Господь милостив, простит нас, если что.

Посоветовался я и с Василисой насчет своих намерений. Она вроде не против. С Кристиной дочка моя подружилась, разговор о том, что я хочу предложить ей выйти за меня, у Василисы был. Кристина, конечно, смущается, но вроде бы готова стать моей женой. По нраву я ей. Ну а там, как Бог даст. Сколько отмерит он нам годков совместной жизни, столько и проживем. Все в руце Господа нашего Иисуса Христа.

В общем, сегодня с утра оделся я понарядней, волосы и бороду расчесал. А Василиса побрызгала на меня водой душистой. Потом вместе с ней отправился я в дом мсье Габена. Шел, а ноги у меня подгибались от волнения. Даже дочка это заметила и головой покачала осуждающе. Дескать, отец, возьми себя в руки, мужчина ты или нет?

Похоже, что мсье Жером уже кое о чем догадывался. Встретил он меня приветливо, о здоровье поспрашивал, винца предложил выпить.

Только я не стал тянуть кота за хвост и сразу ему о моем предложении сказал. Француз головой покачал, задумался. А потом велел слуге, чтобы он позвал своячину. Кристина, видимо, через дочь мою узнавшая, что я свататься пришел, была сама не своя. Бедняжка, бледная вся, глаза на меня не поднимает, голосок у нее дрожит. Но когда мсье Жером ей сказал, что, вот, мол, мсье Козимо – так он меня на итальянский манер стал называть – просит ее руки, Кристина вспыхнула, как маков цвет, и сказала свояку, что согласна стать моей женой. У меня будто камень с сердца упал. Знал я, что не должна она была мне отказать, но кто этих женщин поймет? Сегодня у них одно, а завтра – другое…

Майор вздохнул, улыбнулся, подвел ко мне Кристину и вложил ее руку в мою.

– Знаю, что вы, мсье Козимо, человек хороший и честный, и сестра жены моей будет с вами счастлива. Знаю я и то, что в России у вас есть могущественные и знатные покровители. Да здесь, в Квебеке, вы не последний человек среди русских, которые помогают нас вернуть то, что от нас отобрали эти наглые британцы. Надеюсь, что вы всегда будете на стороне нас, французов, и никогда не обманете наше доверие. Я рад, что вы скоро станете членом нашей дружной семьи. Ваших детей мы тоже будем считать нашими родными. О месте и времени вашей свадьбы мы еще поговорим. Мне только хотелось бы знать, останетесь ли вы, мсье Козимо, здесь, в Новом Свете, или отправитесь в Россию. Хочу вас сразу предупредить – времена сейчас неспокойные, и поездка может быть очень опасной. Для таких скверных людей, как англичане, ничто не свято. Так что вам следует хорошенько подумать, прежде чем решить – ехать вам в Россию или нет… С другой стороны, как я понял, надо будет кому-то добраться до двора императрицы Российской Елизаветы Петровны, чтобы сообщить ей и ее приближенным о том, что происходит здесь, на краю света. И вам, мсье Козимо, будет это легче сделать, учитывая ваши прежние знакомства. К сожалению, что у вас, что у нас, при дворе короля Людовика XV – да хранит его Господь – очень трудно чего-либо добиться без влиятельных покровителей и знакомств.

– Спасибо, мсье Жером, – ответил я. – Спасибо за согласие на мой брак с сестрой жены вашей, спасибо за все добрые слова, сказанные вами обо мне. Обещаю, что я всегда буду любить Кристину, и сделаю все, чтобы она была счастлива. Что же касается моей поездки в Россию… Тут вы правы – добираться туда будет непросто. Но если в Европе начнется война, то путь в Россию скоро станет совсем опасным. Потому нам следует ехать туда в самое ближайшее время. Полковник Хасханов тоже считает, что медлить нельзя. Он и сам готов отправиться в путь, но пока ему нельзя оставить своих друзей-индейцев, а также тех, кто доверился ему и готов с оружием в руках защищать земли по праву считающиеся французскими. Так что ехать придется мне. Не знаю, стоит ли брать с собой Кристину, ведь ей в дороге будут угрожать опасности. Но пусть она сама решит, ехать со мной или нет. К тому же мы так пока и не решили, каким именно путем нам лучше добираться до Петербурга.

– Не будем заглядывать так далеко в будущее, – сказал мсье Габен. – Все в нашей жизни может измениться. Пока же оповестим всех наших друзей о помолвке и будем готовиться к свадьбе. А все наши дела, не относящиеся к этому благому делу, оставим на потом…

12 ноября 1755 года. Кобекид

Томас Робинсон, а ныне Джеймс Джефферсон, траппер

– Ну что, пойдём? – сказал мне тот самый лейтенант, который сидел у Монктона, когда я туда пришёл. – Мне поручено отвести тебя в казарму.

Одет он был в странную униформу – голубая, отороченная красным куртка, жёлтые штаны, кожаная шляпа, на одном лацкане куртки – бронзовый прямоугольничек, что означало «второй лейтенант»[104]. Увидев мой взгляд, он усмехнулся:

– У нас в Нью-Гемпшире решили одеть милицию, как клоунов. Наверное, кто-то на этом руки погрел, не без этого. Ничего, мы привыкли, тем более что куртка достаточно тёплая – для осени.

– А зимой? – поинтересовался я.

– А на зиму у каждого с собой своя шуба. Мы не англичане, мы знаем, что такое морозы. У вас в Мэриленде, небось, таких нет?

– В Вирджинии, – усмехнулся я, решив не скрывать место, откуда я родом – и так любой, кто бывал в наших местах, сможет отличить вирджинца от мэрилендца по выговору на раз, – бывает очень холодно, так, что реки замерзают. Особенно в горах… У нас в горах Нью-Гемпшира, наверное, похолоднее будет… Ладно, хватит о погоде, видишь ли, вот какое дело. Смотри, этот Кобекид – тьфу ты, теперь он форт Монктон – небольшой. Отсюда до гавани по центральной улице – хорошо если шестьсот-семьсот ярдов. А казарма – в бывшей тамошней гостинице, единственная там с таким большим крыльцом. На ней ещё вывеска осталась от лягушатников – что-то вроде «ле сайрин». И баба с голой грудью и с хвостом.

– La Sirène, наверное. Так будет по-французски «русалка».

– Ага, наверное. Ну, ты сам-то доберешься? А то навалил на меня наш полковничек дел… подполковник то есть.

– Доберусь. Спасибо вам.

Ну что ж… пока все шло как по маслу. Никто меня не спросил о Шедабукту либо о местах, в которых я якобы успел побывать. А моя неожиданная для самого себя просьба заночевать в Кобекиде оказалась весьма удачным ходом.

Резиденция Монктона была на севере этого акадского городка, превращённого англичанами в форт, недалеко от единственных ворот, укреплённых за столь короткое время по правилам военного искусства – с вынесенными звездообразными бастионами, с двумя батареями на укреплённых площадках, был даже ров с водой перед ними. Имелся и подъемный мост – прямо как в каком-нибудь средневековом замке, о которых я любил читать в детстве. По этому мосту через эти ворота я и вошёл в Кобекид.

Почему-то именно на северном конце города, подальше от порта, находились самые красивые дома, раскрашенные в разные цвета, а особняк, в котором теперь заседал Монктон, был самым большим. Дальше на юг дома становились проще, но всё ещё выглядели вполне неплохо. Многие из них, впрочем, снесли, а вместо них построили длинные мрачные бараки – судя по всему, это были солдатские казармы. Некоторые хозяйственные постройки уцелели – наверное, в них теперь находились склады – но большинство из них превратилось в кучу строительного мусора. А дальше на юг та же участь постигла и многие дома.

Стены возводились чуть дальше, чем ранее находился частокол, отдельные участки которого сохранились. Если недалеко от ворот были и башни, и галерея с бойницами поверх стены, а кое-где и орудийные порты, то уже метрах в ста от ворот стена стала глухой, без бойниц. Не особенно прочного вида узкая галерея бежала вдоль стены примерно в четырех футах – пардон, в метре двадцати сантиметрах – ниже её гребня. Не самое удачное решение, подумал я. Впрочем, южнее и галереи пока ещё не было, а потом я увидел, как десяток мужчин в лохмотьях, тяжело дыша, поднимает и закрепляет сколоченный ранее участок стены, а двое – один в бело-зелёной форме массачусетской милиции, один в такой же, как Мак-Мёртри – наблюдали за ними. Я ускорил шаг – помочь этим несчастным я ничем не мог, а смотреть на чужие мучения мне не хотелось.

Раздался крик, и я повернул голову. Два бревна, наверное, не столь хорошо прикрепленные, оторвались и придавили одного из несчастных. Бело-зеленый подошел, взглянул на него и сказал:

– Не жилец.

После чего ножом перерезал ему горло. Нью-гемпширец возмутился:

– Третий уже за два дня. Ты с ними поосторожнее, Даффи.

– А кто его лечить будет? Да и кормить дармоеда придётся, пока он в лазарете. Нет, лучше так.

«Русалка», пардон, «Сирена» оказалась красивым двухэтажным зданием – наверное, раньше здесь останавливались купцы побогаче. Снизу находился большой обеденный зал с деревянными резными панелями на стенах, а у входа за небольшим письменным столом из сосны, абсолютно не подходящим к интерьеру, сидел скучающего вида субъект в такой же бело-зелёной униформе с сержантской «елочкой» на рукаве.

– Чего надо? – не слишком приветливо спросил он. – Здесь только для офицеров колониальных войск.

Я без лишних слов протянул ему бумагу от Монктона. Тот прочитал её, чуть скривился, пошуровал у себя в конторке и выдал мне ключ:

– От восьмой комнаты. Пойдёшь по лестнице и налево. В шесть часов ужин, – и он указал на огромные напольные часы в углу, которые показывали около половины пятого.

– Так темно же будет!

– Про масляные лампы слыхал? У тебя в комнате тоже есть. Вот только смотри не устрой пожар, а то знаю я вас…

Я проигнорировал очередной выпад в свою сторону:

– А помыться здесь где-нибудь можно?

– Помыться?! А это тебе зачем?! Вон там бочка с водой, можешь себе плеснуть на руки, если уж очень надо. А нужник во внутреннем дворе.

Когда я поднимался наверх, я услышал, как он чуть слышно произнёс: «Проклятая деревенщина». Я не обиделся – в следующий раз мы если и увидимся, то по разные стороны баррикад.

Комната оказалась на одного – ага, будут офицеры ночевать с какой-то «деревенщиной»… Топчан с тоненьким матрасом, набитым соломой, – скорее всего, та кровать, что здесь стояла раньше, теперь у господ офицеров из метрополии – вон на дощатом полу следы от ножек. Ни шкафа, ни стола, ни стула, хотя и здесь следы на полу имелись – явно все отсюда забрали. Да, ещё разбитый умывальник на стене – господа колониальные офицеры его неплохо так оприходовали. Даже умыться особо нельзя, а уж помыться… Эх, как я привык к баням – их теперь в Порт-ля-Жуа несколько, и я хожу туда как можно чаще, когда я дома.

Ну что ж… Пока было ещё светло, я зажёг с помощью кресала лампу – к моему удивлению, масла там было немало – сел на топчан и неожиданно для себя вздремнул.

Проснулся я, когда на улице было уже темным-темно. Хотел наскоро умыться и вспомнил, что нечем. Побежал вниз – ужин был в разгаре, и тот самый сержант, посмотрев на меня, сказал назидательно, показав на часы:

– Шесть часов – это когда маленькая стрелка показывает вниз, знаете ли.

Но еду мне выдали, и я сел за небольшой столик в углу – вряд ли кому-нибудь из офицеров бы понравилось, если бы я присоединился к нему. И я принялся за еду. Мясо было весьма жестким, а капусту, такое впечатление, варили гнилую. Разве что хлеб и пиво были пусть не лучшего качества, но вполне съедобные. По сторонам я не глядел, зато слушал.

– Ну и как продвигаются стены, лейтенант? – голос принадлежал человеку явно более высокого звания.

– Эту почетную обязанность я спихнул на лейтенанта Мак-Мёртри, господин капитан. Строят потихоньку, вот только каждый день гибнут или калечатся все новые акадцы, а Монктон не понимает, что чем их меньше, тем медленнее идет работа.

– А ты не заметил, что то, что мы строим, никому особо не поможет?

– Вы о том, что на южном участке стены возводятся не только без оружейных портов, но и без бойниц? Но ведь подполковник считает, что русские обязательно ударят по воротам. А там сосредоточена почти вся наша артиллерия.

– А ты слыхал, как русские победили нас под Мононгахелой? Они не идут в лобовую атаку, они тебя обходят – и стреляют на расстоянии, причем весьма метко. То ли у них оружие лучше, то ли стрелки, но мне кажется, что и то, и другое.

– Но так воюют индейцы и прочие дикари, господин капитан, белым людям такое не пристало!

– Есть такое выражение, лейтенант, «все честно в войне и в любви»[105]. Впрочем, для тебя, наверное, любовь – это визит в бордель? Типа того, где «трудятся» акадки в соседнем здании.

– Вернусь в Портсмут[106] и сделаю предложение дочери одного из соседей. Но пока я его не сделал, только бордель и остается.

– А потом получишь триппер или, что еще хуже, сифилис. И тогда жизнь твоя пойдет под откос. Впрочем, если русские не дураки, это произойдет и без борделя. Обойдут форт, подтащат свои пушки к стенам, там, где они глухие, и расстреляют их напрочь.

– Но и мы можем перетащить пушки…

– Которые установлены на стенах? Пока ты их перетащишь, русские уже захватят форт. Даже если мы это сделали бы заранее и даже подготовили для них лафеты – сам знаешь, их у нас хорошо если десяток-полтора, большинство пушек доставили без лафета – как из них стрелять, если стена глухая? Да и боеприпаса маловато, мы ждем корабля с порохом, ядрами и еще пушками, а где он? Должен был прийти уже давно.

– А подполковник Монктон об этом знает?

– Я ходил к нашему подполковнику Доти, он пытался переубедить Монктона, да куда там? Слушает он только краснокафтанников, и то не всех.

Я отнес тарелку, сходил за еще одной кружкой пива, и пока ее цедил, услышал и другие разговоры – все были в той же тональности. Ну что ж, все даже лучше, чем я думал.

1 (12) ноября 1756 год. Российская империя. Петергоф. Большой дворец

Императрица Елизавета Петровна

Через пять лет после моего рождения батюшка велел построить на берегу Финского залива небольшой дворец, напоминавший ему столь любимую его сердцу Голландию. Он назвал его «Монплезир», что в переводе с французского означает «Мое удовольствие». Батюшка по утрам выходил из дворца к самой кромке воды и в подзорную трубу разглядывал Кронштадт и корабли, идущие в основанную им новую столицу России – Санкт-Петербург. В хорошую погоду он прогуливался по Променаду – прибрежной террасе, вымощенной красным кирпичом.

Мне очень нравились эти места, а вот «Монплезир» не нравился. Я не любила сырой ветер, который дул с моря, плеск воды у самых стен дворца и тесноту комнат, более подходящих для домов скупых голландских купцов. Поэтому, став императрицей, я велела перестроить старый царский дворец в Верхнем парке на манер Версаля. Франция мне всегда нравилась. Архитектор Бартоломей Растрелли сразу понял, что я хочу, и за семь лет перестроил старое здание, превратив его во дворец, куда мне было бы не стыдно пригласить иностранных послов.

Сегодня, слава богу, гостей у меня быть не должно. К тому же вчера я засиделась допоздна со своим милым дружком Иваном Ивановичем Шуваловым и вице-канцлером Воронцовым. Поначалу разговор у нас был шутейный, но потом как-то так получилось, что мы заговорили о серьезном. А именно, как нам поступить, чтобы не оказаться втянутыми в большую европейскую вой ну.

– Матушка императрица, – с жаром доказывал мне вице-канцлер, – ну к чему нам воевать? Вроде и противников у нас нет таких, кои угрожали бы безопасности нашей державы. Последняя война у нас была со Швецией, да и ту начала не ты. К тому же шведы ее проиграли начисто, чуть не потеряв всю Финляндию. Эх, надо было ее забирать у них, тогда бы эти «шляпы»[107] из Стокгольма не задирали бы на нас хвост.

– Того, что прошло, уже не вернешь, – я потерла виски, которые снова начало ломить. – А ведь мы могли создать тогда Финское королевство, посадив на трон моего племянника Петра. Ведь он был, как-никак, внучатым племянником шведской королевы Ульрики Элеоноры и короля Карла XII. После смерти королевы Ульрики сын моей сестры Анны был единственным живым родственником шведских монархов.

– Но, матушка, – покачал головой Воронцов, – не ты ли решила сделать из герцога Карла Петра Гольштейн-Готторпского своего наследника? Не лучше ли ему было бы сидеть на троне в Або?

– Я решила, Михаил Илларионович. И не раз уже жалела об этом. Но, что сделано – то сделано.

– А ведь как все хорошо складывалось, – вздохнул вице-канцлер. – И финны готовы были с радостью принять герцога в качестве своего короля, и сам герцог был не против стать королем Финляндии. Под нашим, конечно, покровительством и защитой. Даже этот мизерабль Бестужев с сочувствием отнесся к идее создать новое королевство, которое стало бы буфером между Россией и Швецией. Глядишь, нам со Стокгольмом и воевать бы больше не пришлось бы.

– А что, шведы желают повоевать с нами? – спросила я у Воронцова.

– Шведские «шляпы», впрочем, как и «колпаки», продажны, как все политики, – вздохнул Воронцов. – Получат они субсидию от французов или от англичан, и начнется война. А повод всегда можно найти.

– Это так, – я повертела в руках хрустальную табакерку – подарок французского короля Людовика. – Только наш канцлер Бестужев продажен не меньше шведов. Только и смотрит по сторонам, от кого бы получить пансион.

– Это, матушка, не только у нас – во всем мире такое творится, – развел руками Воронцов. – Бессребреников нынче днем с огнем не найти. Тут главное, чтобы за деньги не продать интересы своей державы.

– Да, только не все могут преодолеть искушение дьявольское, – я перекрестилась на икону Смоленской Божьей Матери, висевшую в моей комнате, и вслед за мной то же самое сделали мои гости.

– А все-таки зря мы тогда не сделали твоего племянника, матушка, королем Финляндии, – вздохнул Воронцов. – Ведь все уже было готово – финские бароны были согласны, и уже начали собирать делегацию, которая в Петербурге должна была просить у тебя, матушка, дозволения посадить на престол в Або твоего племянника. Скажу больше, я потом узнал, что и в Стокгольме поговаривали о том, чтобы сделать герцога Гольштейн-Готторпского королем Швеции. А что, он, как лютеранин, им вполне подходил. К тому же с помощью Швеции, а может быть, и России, он отвоевал бы у Дании свои наследные владения, захваченные датчанами.

– Да, Михаил Илларионович, я помню, как шведская делегация прибыла в Петербург, чтобы попросить у меня разрешения посадить на трон королей Швеции моего племянника. Но я уже объявила его своим наследником. Вы, друзья мои, должны помнить, что здоровье у меня уже не то, что было раньше, и потому мне не следует забывать о том, кто займет мое место на престоле российском после моей смерти.

Воронцов и Шувалов дружно замахали руками, дескать, матушка, к чему такие разговоры. Но я точно знала, что за спиной моей уже перешептываются некоторые придворные, обсуждающие мою возможную кончину. Конечно, не очень-то хочется отправляться на тот свет, но все люди смертны, даже цари.

– А что, матушка, – осторожно спросил меня вице-канцлер, – по твоему разумению цесаревич Петр Федорович не гож для того, чтобы наследовать престол российских императоров?

– Эх, Михаил Илларионович, – вздохнула я, – ну не подходит он для того, чтобы править государством Российским. Сколько он уже прожил в России, а так и не стал русским. Он немец, как по воспитанию, так и по духу. Боюсь, что если станет он править Россией, как своей Гольштинией, то закончит плохо. К тому же жена у него сама готова мужнину корону перехватить и себе на голову надеть. Одно радует – родился наследник у них, Павел Петрович. Хотя и мал он, но воспитатели не могут нахвалиться – и умен он, и боек.

– Вот в том-то и беда, матушка, – вздохнул вице-канцлер, – что Павел Петрович еще мал. Пока он повзрослеет, много воды утечет. Но, даст Бог, все будет хорошо. Мы о вашем здравии каждый день Господа молим.

Шувалов, Воронцов и я снова перекрестились на икону Божьей Матери, под которой горела неугасимая лампада. На душе у меня стало легче. С такими друзьями старинными, которых я знала еще тогда, когда была великой княжной и жила в бедности и забвении во дворце своем деревянном рядом со Смольной слободой, я не пропаду.

Как жаль, что многие из тогдашних друзей сердешных сгинули неведомо где. Помню, был такой Кузьма из моей деревеньки в Кончанском. Бойкий был парень, крепкий. Только недруги мои забрили его на службу военную, где он и сгинул без следа. Сердце мое сжалось от грусти и печали. А, хорош был Кузьма, хорош! Жаль его. Надо будет поставить свечку на помин его души в церкви дворцовой. А если он жив? То грех большой ставить свечку поминальную по живому человеку. Нет, просто помолюсь за него. А там Господь разберет – жив он или нет.

Заметив, что я о чем-то задумалась, гости мои стали со мной прощаться. И дело – было уже далеко за полночь, и глаза мои слипались от усталости и забот.

13 ноября 1755 года. Недалеко от Кобекида

Аристид дю Буа де ля Рош, на задании

На тропе забренчал колокольчик, который я привязал к ветке. Ее нужно было отклонить в сторону, чтобы подойти к хижине. Я привычно взял в руки ружье, вышел через заднюю дверь – да, в этой избушке она была – и только приготовился залечь за кустами черной малины – туда так просто не подойдешь с другой стороны, а обзор через голый куст был неплохой – как услышал голос Томми:

– Свои, Аристид, свои.

Надо же… По-французски он теперь говорит так, что не каждый догадается, что он не француз. Это после того, как я объяснил ему, почему я догадался, что он англичанин – по интонациям и по манере построения фраз. Если б я так же хорошо говорил по-английски… Впрочем, ладно, сначала нужно выучить русский. Ведь я не так давно принял клятву верности России и таким образом стал российским подданным, значит, мне необходимо знать язык моей новой родины.

Мы прошли в хижину. Выглядела она практически так же, как и все подобные убежища для «лесных бегунов» – два двухъярусных топчана, стол, три табуретки, очаг, на котором можно еще и готовить – верхняя чугунная плита порядочно раскаляется, когда в камине весело бушует пламя. Кое-какой провиант – сухари, немного солонины, бурдюк с чуть зацветшей водой. Дрова снаружи, у входа. И, в общем, все привычное для таких, как я, разве что именно в этой хижине имеется замаскированный запасной выход.

– Как сходил-то? – спросил я.

Идея наведаться в Кобекид и разведать обстановку принадлежала мне – я предложил это Хасу, когда мы узнали про то, что Монктон зачем-то засел со своей бандой именно там. Вот только Томми тогда возразил:

– То, что ты француз, можно почти сразу понять по твоему акценту. Да, ты можешь ему сказать, что, мол, пришел по заданию Пишона, но не факт, что тебя вообще выпустят из крепости. А если и выпустят, то за тобой будут тщательно следить. А вот если я пойду, то, скорее всего, обойдется. Я для них все же «свой», пусть и колониал.

– Может, ты и прав. Вот только что скажет на это твоя Дженни?

– Скажет «age quod agis»[108], и только. Она у меня порой не по-женски лапидарна.

– Тогда дерзай! Вот только надо придумать подходящую легенду…

Томми чуть подумал и неожиданно предложил:

– А что, если подключить Пишона?

– Вот кому не стоит точно доверять, так это Пишону, – проворчал я. – Сдаст он нас Монктону при первом же удобном случае, это как пить дать.

– Он с нами и не пойдет. А вот написать письмецо Монктону он вполне сможет. Остается придумать подходящий текст. Правдоподобный, чтобы Монктон не заподозрил неладное.

Мы долго обсуждали идею и решили довольствоваться лишь теми слухами, которые привезли нам купцы из Луисбурга – разве что выдали желаемое («вот придет де Риго с десятком фрегатов и двумя полками пехоты, тогда мы покажем этим росбифам!») за действительное. Пишон слегка покочевряжился, спросив, может ли эта записка положительно повлиять на его судьбу, после чего безропотно составил именно такое письмо, причем переписал его по-своему. Конечно, вполне могло быть, что в его новом послании были какие-то кодовые слова, которые означали бы, что он разоблачен и работает на новых хозяев. Но мы все же решили ему довериться в данном случае – иначе ему было бы ох как худо, а он дорожил не только своей жизнью, но и сохранностью своей шкуры. А если по его вине наш человек погибнет, то петлей на ближайшем дубе он не отделается. У наших индейцев есть и более изысканные способы казни.

Помнится, мы долго и упорно обсуждали наш план и сошлись на том, что нашего Томми нехорошие люди якобы выбросили в Шедабукту. Робинсон меня тогда еще спросил:

– А что из себя представляет это Шедабукту?

– Примерно такой же городишко, как Порт-ля-Жуа, только поменьше в несколько раз. Такие же разноцветные домики, такой же частокол вокруг. Разве что залив побольше. Имеется один причал. У единственных ворот – они на западе, именно оттуда можно пройти как в Кобекид, так и в Пикту – неплохая харчевня, «La Rose Blanche»[109]. У причала – склады и английская пивная – уже не помню, как она там называется. В ней можно и комнату снять, и, говорят, девочку.

– А каково там местное население?

– Французы – в основном контрабандисты, хотя есть и обычные рыбаки. Но и они, как правило, подрабатывают контрабандой. Англичане, насколько я понял, занимаются тем же. Хотя, конечно, с тех пор все, вероятно, изменилось… Может, и акадцев там не осталось… Но последние беженцы, которые прибыли оттуда, описывали Шедабукту именно так.

– Понятно… А где я встретился с Пишоном?

– Лучше всего не в самом городе – там его никто, понятно, не видел – а в хижине «лесных бегунов» в полутора лье к западу от ворот. Она не столь хорошо запрятана, как эта, так что ты вполне мог наткнуться на нее случайно.

И я подробно описал, как ее найти. После чего мы начали собираться в путь, а вчера утром, после четырехдневного вояжа, расстались у этой хижины.

Я переживал, что что-то может пойти не так – либо моего друга схватят, либо найдут наше убежище, а может, его заставят говорить, и он приведет их сюда. Именно поэтому я и воспользовался запасным выходом. Но все прошло даже лучше, чем ожидалось – информация, полученная Томми, оказалась бесценной. Более того, взяв бумагу, чернильницу и перо – все это я предусмотрительно принес с собой – он набросал весьма неплохой план Кобекида.

– Ух ты! Ты все это запомнил, и еще так хорошо нарисовал?

– Не забывай, что я учился на врача, а там нужно и память тренировать, и уметь рисовать – ведь на уроках анатомии то и дело приходилось изображать тот или иной орган. Аристид, отнесешь это нашим.

– А ты?

– А я проведаю Галифакс. Через Шедабукту. Полагаю, что он будет нашей следующей целью.

– Не боишься попасть в руки англичан?

– У меня есть вот такая грозная бумага, – и он показал мне документ за подписью Монктона, в котором было предписано «не чинить никаких препятствий подателю сего мистеру Джеймсу Джефферсону, выполняющему мои распоряжения, ни в форте Кобекид, ни вне такового».

– А эта сволочь пока что здесь самый главный. Кроме, конечно, Галифакса – там заседает их губернатор, Чарльз Лоуренс, – но и там, как я полагаю, проблем не будет.

1 (14) ноября 1755 года. Санкт-Петербург.

Особняк Ивана Ивановича Шувалова на Итальянской улице

Профессор химии Михаил Васильевич Ломоносов

Сегодня я посетил новый особняк своего друга Ивана Ивановича Шувалова, чтобы обсудить с ним некоторые вопросы создаваемого нами Московского университета. Это занятие, хотя и отнимало у меня немало времени, приносило большое удовольствие – России были нужны образованные люди, коих следовало обучать дома, а не отправлять за тридевять земель к иноземцам. Сам я в свое время вдоволь познал все прелести учебы в Германии. Хотя я там и научился многому, но жизнь на чужбине тяжела, тем более что некоторые мои преподаватели беззастенчиво присваивали и без того малые суммы, которые присылали нам из России.

В гостеприимном доме Ивана Ивановича всегда было много народа. Кто-то приходил к нему по делу, а кто-то пытался добиться его благосклонности, зная, что матушка императрица прислушивается к словам Шувалова. Поэтому я не удивился, увидев в одной из комнат особняка Ивана Ивановича своего старого знакомого и соперника Александра Петровича Сумарокова, разговаривавшего с незнакомым мне поручиком. С господином Сумароковым мы придерживались, если можно так выразиться, «вооруженного нейтралитета». Я старался не критиковать в его присутствии стихи этого пиита, он же в так часто посещаемом им Обществе любителей российской словесности предпочитал не касаться моих поэтических опусов.

Неудивительно, что Александр Петрович и молодой, худощавый и, прямо скажем, довольно невзрачный на вид поручик вели беседу о поэзии. Точнее, поручик читал своему собеседнику стихи, а тот одобрительно кивал, слушая их.

Я не мог пройти мимо двух своих коллег. С господином Сумароковым мы были знакомы, потому, приветливо с ним поздоровавшись, я попросил его представить меня поручику. Досадливо поморщившись, Александр Петрович выполнил мою просьбу, а потом, в свою очередь, произнес:

– Поручик Ингерманландского полка Александр Васильевич Суворов. Как видите, Михаил Васильевич, даже господа офицеры не отказывают себе в удовольствии заниматься стихосложением. Господин поручик написал поэму, рассказывающую о встрече в загробном мире мексиканского царя Монтесумы с испанским завоевателем Кортесом. Прелюбопытная, скажу я вам, получилась вещь.

– Полностью с вами согласен, Александр Петрович, – ответил я. – Погибший правитель разговаривает с человеком, который разрушил его царство и погубил его народ. И все ради чего? Ради золота, которое так и не сделало счастливой жизнь жестокого завоевателя.

– Господин Ломоносов, – с жаром воскликнул поручик Суворов, – я с огромным удовольствием читаю ваши стихи. Поэтому для меня очень приятно познакомиться с вами и поблагодарить вас за то удовольствие, которое я получаю при их прочтении.

Услышав слова благодарности от офицера, Сумароков снова поморщился, после чего, неожиданно вспомнив о своих каких-то важных делах, поспешил попрощаться с нами. А я продолжил беседу с Суворовым.

– Вы знаете, – сказал он, глядя вслед уходящему Сумарокову, – если бы я не был военным, то обязательно стал бы пиитом. Но я прекрасно понимаю, что стихи мои далеки от совершенства, а делать что-либо скверно я не привык.

– Александр Васильевич, – попытался я утешить своего собеседника, – поверьте, что одно другому не мешает. Можно быть знаменитым полководцем, который дружит не только с Марсом, но и с Аполлоном. Тем более что время сейчас тревожное, и вполне вероятно, что России снова предстоит обнажить меч, чтобы прославить русское оружие на полях сражений.

– Я тоже слышал о скорой войне в Европе, – встрепенулся Суворов. – Только батюшка мой, заседающий ныне в Военной коллегии, считает, что мне надо для начала узнать досконально, из чего состоит армия, а уже потом вести войска в бой. Он, зная о том, в каком пренебрежении находятся дела в Ингерманландском полку, и, понимая, что я, служа в нем, вряд ли научусь чему-то полезному, хочет, чтобы я перешел на службу в обер-провиантмейстеры.

– Ох, и хлебнете вы горюшка, воюя с казнокрадами и жуликами! – воскликнул я. – Ведь не мне вам рассказывать, сколько нечестных людей пытаются нажиться на провианте, который закупают для армии.

– Знаю, Михаил Васильевич, знаю, – вздохнул поручик. – Не приучен я с детства брать чужое. Так что буду я, как собака на сене – и сам не ворую, и другим не даю. А с кем, как вы полагаете, нам придется воевать? Вроде кроме турок никто из наших соседей не покушается на границы нашей империи.

– Александр Васильевич, война уже идет. Вот где-то в Новом Свете наши воины уже сразились с британцами. Откуда они там взялись и что это за люди, никто знать не знает. Но британцев они побили изрядно, и теперь, если верить слухам, эти люди намерены, объединившись с местными французами и индейцами, вообще прогнать подданных короля Георга с земель, захваченных в свое время у французов.

– Значит ли это, – осторожно поинтересовался Суворов, – что нам придется сразиться с британцами?

– Думаю, что нет. Скорее всего, нашим противником станет король Пруссии Фридрих. Хотя, по моему разумению, причин для войны с пруссаками у нас нет.

– А с британцами? – спросил Суворов.

– Тоже вроде бы нет. Хотя каперы английские порой перехватывают наши торговые суда, отбирая грузы, которые лежат в трюмах этих судов. Только джентльмены из Лондона особо не церемонятся с кораблями всех стран, не только нашей многострадальной родины.

– А не лучше ли будет, если Россия вообще ни с кем в Европе не будет воевать? Ведь если на нас никто не нападает, то и поводов для войны нет.

– Так-то оно так, Александр Васильевич, только вопросы войны и мира не в нашей власти, – произнес я, сделав жест, показывающий, что решения сии принимают в окружении государыни.

– Михаил Васильевич, скажу честно, вы меня весьма удивили сообщением о русских, которые сейчас воюют с британцами в Новом Свете. Земли заморские от нас далеки, но там льется кровь наших соотечественников, и равнодушно слушать это мне трудно. Эх, была бы моя воля, отправился бы я туда волонтером. Негоже своих оставлять на произвол судьбы. Если вам станет что-либо известно новое о событиях, происходящих в тех краях, прошу вас – известите меня о них. Буду вам за это премного благодарен.

Попрощавшись со мной, поручик Суворов быстрой, слегка подпрыгивающей походкой побрел к выходу по коридору особняка Шувалова. А я подумал, что сей молодой человек далеко пойдет. И не по поэтической стезе, а по военной. Было в нем что-то такое… Надо будет как-нибудь снова встретиться с ним. Вот только когда? Дел у меня было много, и отдохнуть от трудов праведных я мог лишь мечтать…

16 ноября 1755 года. Луисбург

Пьер де Риго, маркиз де Водрёй-Каваньял, новоназначенный губернатор Новой Франции

С береговой батареи Луисбурга прогрохотала пушка, и ядро плюхнулось в воду перед самым бушпритом «Сен-Бернара». Капитан Дюшамболь приказал спустить паруса и приготовить к спуску шлюпку с лейтенантом де Мирбо. Я не случайно выбрал именно его – он был лично знаком с военным губернатором Луисбурга и Королевского острова Огюстеном де Бошанри де Дрюкуром. Матросы расселись на банках, разобрали весла, и вскоре шлюпка двинулась к берегу со всей скоростью, на которую только она была способна.

Через час «Сен-Бернар», «Сент-Огюстен» и «Жан на-Шарлотта» кое-как доковыляли до доков Луисбурга, а еще через несколько минут я сидел в кабинете де Бошанри и потягивал великолепный коньяк из его запасов.

– Мсье маркиз, я очень рад вас видеть. Мы ожидали вас намного раньше – сейчас в заливе Святого Лаврентия рыщут английские рейдеры, и туда не стоит соваться, когда у вас всего три корабля, причем изрядно потрепанных штормом. И почему-то один из них явно английской постройки…

– Вы правы, мсье губернатор. Мы должны были выйти еще в июле, но корабли подняли паруса только в сентябре. Причем в эскадре было пять кораблей – три из них мы потеряли во время первого урагана. А потом нас имели несчастье атаковать два английских корабля, которые польстились на, как вы изволили выразиться, потрепанный вид. Один из них сейчас находится на дне морском, а второй… Ха, откуда ему было знать, что на борту «Сент-Огюстена» находятся морские пехотинцы? В результате захваченным оказался не наш фрегат, а их шлюп – так это, кажется, называется такой корабль у наших врагов. Теперь он ходит под французским флагом и называется «Жанной-Шарлоттой», так мы его переименовали в честь моей супруги, оставшейся во Франции.

– Однажды я имел честь быть представленным вашей супруге, когда пятнадцать лет назад служил в Сен-Доменге[110] и посетил Новый Орлеан по служебной надобности.

Де Бошанри вдруг смутился и посмотрел на меня с некоторым опасением – мол, не подумаю ли я, что они с Жанной-Шарлоттой были любовниками… Нет, не подумал – я слишком хорошо знаю свою супругу. Но даже если так оно бы и случилось, это было до нашего с нею знакомства. Меня это даже несколько позабавило, ведь в Париже иметь любовника или любовницу было нормой, можно даже сказать, признаком хорошего тона, а в наших краях супружеская верность что-то да значила.

– Надеюсь, что она сможет перебраться в Новую Францию в следующем году. А сейчас, увы, мне нужно будет проследовать как можно скорее в Квебек. Но для начала следует отремонтировать хотя бы «Сен-Бернара» и «Сент-Огюстена». Как вы думаете, сколько времени это может занять в Луисбурге?

– Полагаю, не менее трех-четырех недель, мсье маркиз, – покачал тот головой. – Я бы предложил вам отправиться в путь на купце и дал бы вам в качестве эскорта один из трех оставшихся у меня корветов. Но, увы, ни один купец сейчас не выходит из порта, разве что только в Порт-ля-Жуа для торговли с русскими. Даже контрабандисты больше не рискуют выходить из гавани – тут часто появляются английские рейдовые группы из Галифакса. Но, если хотите, я могу отдать вам два из трех корветов.

– И тем самым оголить Луисбург? Нет, лучше не надо, я пока побуду в Луисбурге. Дождемся ледостава и уйдем в Квебек на санях, как только это станет возможным. Иначе пришлось бы дожидаться следующей весны, точнее, конца половодья после ледохода.

– Именно так, мсье маркиз, именно так. Удивляюсь, что вы, хоть и прибыли из метрополии, хорошо знакомы с нашими реалиями.

– Вообще-то я родился и вырос в Квебеке, а потом несколько лет был губернатором Луизианы. А теперь мне предстоит стать правителем не только Новой Франции, но и Акадии – как вам должно быть известно, офис губернатора Акадии был упразднен после потери восточной ее части.

– Вы совершенно правы, мсье маркиз.

– А вас, мсье де Бошанри, я хотел бы оставить на вашей теперешней должности, а также передать вам обязанности управляющего освобожденными территориями Акадии.

– Я вам буду очень признателен, мсье маркиз. И мой дворец всецело в вашем распоряжении. Этим вы окажете большую честь для меня и для моей супруги!

– Благодарю вас, мсье губернатор, но мне вполне хватило бы двух комнат – небольшой спаленки и комнаты, которая станет моим кабинетом. И если рядом с ней будет каморка для моего слуги, я буду вам ещё более благодарен. Но я ни в коем случае не хотел бы вытеснять вас и вашу супругу из вашей спальни – и вас из вашего кабинета.

– Но вы же новый губернатор Новой Франции, а я всего лишь ваш подчиненный…

– У вас дома я всего лишь гость, – улыбнулся я. – А теперь расскажите, что здесь происходит – во Франции о ваших делах рассказывают удивительные вещи. Пока все, что я знаю, это то, что какие-то русские помогли нам победить британцев на Мононгахеле и спасли маркиза Дюкеня и его эскорт у Ниагары. И что они же пообещали вернуть нам оба захваченных форта в обмен на острова.

– Вы знаете, мсье маркиз, мне уже казалось, что все кончено, и падение Королевского острова и Луисбурга – вопрос ближайшего времени. Но русские сумели выполнить свое обещание, и оба форта – Босежур и Гаспаро – освобождены. Враг под командованием проклятого подполковника Монктона укрепился в местечке Кобекид, превратив его в крепость, но я не удивлюсь, если и его уже взяли наши русские друзья.

– Друзья, мсье де Бошанри? Вы не ошибаетесь?

– Не знаю, что говорят у вас в Париже, но русские не раз доказывали, что они не только хозяева своего слова, но и грозная сила – и это несмотря на то, что их всего лишь с десяток или около того. Они сумели создать боеспособное войско из акадцев, назвав его Акадской армией, а также перетянуть на свою сторону местных индейцев – не говоря уж о том, что у них есть и свои индейцы, – а также к ним примкнул отряд секунд-майора де Буаэбера. И, насколько я слышал, все эти люди прямо-таки молятся на этих русских.

– Понятно… И если мы нарушим данное маркизом Дюкенем слово…

– То без сомнения приобретем в их лице грозного врага. Кроме того, русские – герои акадского населения, как тех, кто остался на полуострове, так и жителей островов. В случае подобного вероломства с нашей стороны, боюсь, что они все встанут практически поголовно на сторону русских.

– Ясно… Ну что ж, мои инструкции гласят, что мне необходимо ознакомиться с создавшимся положением на месте и принять решение. Вот только Луисбург мне отдавать совсем не хочется. Может быть, мы попытаемся их убедить вместо Луисбурга взять, например, Пикту на Акадском полуострове вкупе с окружающими его землями?

– Без русских Пикту находилось бы в руках росбифов. Так что, простите меня за мою дерзость, мсье маркиз, но это – неравноценный обмен.

– В любом случае мне придется поговорить с русскими и попробовать найти компромисс, который устроил бы обе стороны. Как мне связаться с ними? И кто у них главный?

18 ноября 1755 года. Шедабукту

Томас Вильсон, он же Джеймс Джефферсон, траппер

Вчера ближе к вечеру я увидел расщепленный молнией огромный красный дуб на небольшом обрыве справа от дороги, под ним родник… Как мне рассказал Аристид, надо было пройти примерно пятьдесят туазов – это чуть менее сотни метров – и повернуть в лес на другой стороне дороги сквозь заросли ирги[111] по еле заметной тропинке.

Метрах в пятидесяти по тропе на небольшом возвышении находилась избушка «лесных бегунов» – та самая, в которой я якобы встречался с Пишоном. Я выгреб золу из очага, сложил поленья горкой, зажёг их, умылся в бочке на улице – бр-р – и поел за столом – здесь, в отличие от «Русалки» в Кобекиде, стол имелся, равно как и две колченогие табуретки. Затем полежал на верхнем ярусе, потом перебрался на нижний и заснул сном праведника, чтобы проснуться с рассветом.

К этому времени поленья прогорели, но в единственной комнате было ещё довольно тепло, и я не спеша позавтракал, убрал за собой, прикопав остатки трапезы за избой. Это было сделано на случай, если кто-нибудь захотел бы проверить, правда ли кто-то был в избе в последнее время. После этого я вернулся на дорогу и потопал в Шедабукту, до которого оставался примерно час хода.

Как мне объяснил Аристид, это странное название вроде означало «Большая гавань» на местном микмакском диалекте, и, действительно, когда я добрался до частокола, опоясывавшего городок, я увидел перед собой поднимающийся амфитеатром по крутому берегу огромного залива поселок.

Вот только почти весь город представлял собой пепелище – только район порта мне показался более или менее целым, да чуть выше центра отдельно стояло крупное здание. Дорога шла как раз мимо него, и, когда я подошёл, я увидел вывеску «Traiteur La Rose Blanche»[112]. Перед зданием находилась коновязь, к которой было привязано несколько лошадей.

Выглядела эта «роза» весьма неплохо, и Тому Робинсону очень захотелось туда зайти. Но Джим Джефферсон, коим я сейчас являлся, ненавидел все французское и именно поэтому пошел дальше, между грудами головёшек, вниз, к порту.

Непосредственно район порта не пострадал во время «зачисток акадцев», но слышна была лишь английская речь. На длинном здании, на котором сквозь жидкий слой краски просвечивала надпись «La Naïade» – «Наяда» (эх, любят акадцы морских дев!), красовалась вывеска «The Micklegate Bar»[113]. Туда я и зашел.

Зал был побольше, чем столовая, в которой я ел в Кобекиде, и весь заставлен дубовыми столами и стульями. Народу было маловато, что странным не было – ведь было-то всего около половины десятого утра. Вдоль дальней стены шла барная стойка с высокими табуретами, за которой скучал то ли бармен, то ли хозяин. Я подсел туда, и через некоторое время этот человек нехотя обратился ко мне:

– Чего надо?

– Пива и поесть что-нибудь.

Обычно я так рано не пью, но, как говорится, когда ты в Риме, делай, как римляне[114].

Он принес мне тарелку с вонючей рыбой и кружку водянистого пива, объявив, что я ему должен «восьмую часть испанского доллара». Очень дорого, тем более что и то, и другое было не самым лучшим, но я ничего не сказал, достал долларовую монету, отделил две дольки[115] и протянул ему, добавив:

– Налей и себе.

Тот поскорее спрятал монету и налил себе пива из другого бочонка. Чуть поколебавшись, он забрал мою кружку и поставил её сбоку (вне всякого сомнения, её получит другой) и налил мне ещё одну, из «правильного» краника. Это пиво оказалось намного лучше.

– Ты просто выпить пришёл или тебе ещё и комната нужна?

– Неплохо было бы найти местечко, где можно переночевать. А то, сам знаешь, когда скитаешься по лесу, хочется иногда поспать в комфорте.

– Нормальная – полдоллара, хорошая – доллар за ночь. С обедом и ужином, но без пива!

Я усмехнулся про себя – цены, как в каком-нибудь Ричмонде в престижном районе города. Но кивнул:

– Давай хорошую.

Тот кивнул, снял один из ключей, висевших на деревянных штырях, и протянул мне:

– Восьмой номер.

«Смешно, – подумал я. – В Кобекиде восьмой номер и здесь тоже…»

Я сбегал наверх и понял, что на этой кровати я спать не буду, лучше уж на полу, но потом вернулся и кивнул:

– Подходит.

Тот неожиданно налил мне и себе еще пива из своего бочонка, и я подумал, что ему что-то от меня надо. И не ошибся – бармен спросил:

– А нет ли, друг ты мой, у тебя желания подзаработать?

Я лишь посмотрел на него, он, наверное, принял это за заинтересованность и выпалил:

– Видишь ли… почему-то наши, английские люди предпочитают есть и пить у этого… лягушатника, а не у меня. Что он вообще делает в нашей Новой Шотландии, ты можешь мне это сказать?

Я лишь покачал головой и прихлебнул из кружки, а тот продолжил:

– Вот ты сразу понял, что лучше есть и пить у своего, чем у врага – тем более что никогда не знаешь, вдруг он тебя лягушками накормил, а в пиво нассал. У меня настоящее английское пиво, да и всё остальное, как на моей родине, в Йорке.

Я лишь хмыкнул. В Йорке не бывал, но вряд ли там кормят такой же дрянью и поят той же водянистой гадостью, как здесь. Хотя, конечно, пиво «для своих» было не самым плохим. Тот принял это за одобрение и перешёл к цели разговора:

– А что, если кто-нибудь… поджёг бы их заведение, да и самих их… того… чтобы больше не травили честных англичан своим пойлом и своими лягушками? Вот ты, например. А я тебе за это заплачу. Хорошо заплачу!

Интересно, что для него такое «хорошо»? Но мне эта беседа надоела, и я лишь сказал:

– Вообще-то я здесь по распоряжению подполковника Монктона и не могу заниматься другими делами… А вот если бы ты знал кого-нибудь, кто направлялся бы в Галифакс…

Денег я предлагать не стал, он их не заработал, да и потом этот скупердяй наверняка получит мзду с капитана, который меня возьмёт с собой. Тот задумался и сказал:

– Я поспрошаю. Нужные люди будут позже, поэтому ты немного обожди.

Вечером он меня представил некоему капитану Моррису. Тот заломил непомерную цену за короткий отрезок пути – четыре доллара, но после недолгой торговли согласился на два, «если они испанские», пообещав за это «кормёжку с капитанского стола». Я мог его понять – в монеты по «галифакскому стандарту», по которому чеканили местный эквивалент, добавляли немало меди, а испанские монеты были из чистого серебра.

– Ну что ж, мы уходим завтра, как только забрезжит рассвет, поэтому давайте на борт, – сказал мне капитан Моррис.

Бармен посмотрел на меня с опаской – вдруг я потребую деньги за комнату назад, но я лишь улыбнулся, собрал вещи и проследовал на «Чёрную овцу» – так именовался корабль, не забыв на всякий случай подготовить оружие.

22 ноября 1755 года. Галифакс

Томас Вильсон, ныне известный как Джеймс Джефферсон, шпион

Мы прошли два острова, на каждом из которых я разглядел по батарее из шести пушек, и вошли в огромный залив. Я бывал и в Чарльстоне, и в Балтиморе, и в том же Шедабукту, но то, что я сейчас увидел, напоминало мне Гулливера в стране лилипутов из книги мистера Свифта, настолько эта гавань превосходила все ранее увиденное. Увидев мой интерес, проходивший мимо матрос пояснил:

– Это гавань Шебукту, мистер Джефферсон.

– А я думал, что это Галифакс…

– Галифакс – это город, видите, вон там, далеко, а залив – Шебукту. Я слышал, что это означает «Большая гавань» на языке индейцев.

– А мне рассказывали, что большая гавань – это Шедабукту, откуда мы пришли.

– Да кто их разберет, этих индейцев! Простите меня, мистер Джефферсон, мне нужно идти. А вы бы лучше пошли в каюту, простудитесь еще.

И он чуть поклонился и пошел дальше по своим делам.

Было и правда холодно, с северо-востока дул сильный ветер, слава Господу нашему, что хоть не со снегом, как вчера. Но волнения в гавани почти не было. Не было поэтому и столь утомившей меня за время путешествия качки. А насчет простуды… знал бы он, что такое ночевка в лесу у костра…

Я остался на верхней палубе, всматриваясь в стремительно приближающийся Галифакс – первое поселение в Акадии, основанное англичанами, и названное так в честь Джорджа Монтагю-Данка, второго лорда Галифакса, президента королевского Совета по торговле и плантациям. Построен он был шесть лет назад и сразу же стал новой столицей Новой Шотландии.

Я ожидал увидеть крупный город в окружении мощных каменных стен, такой, как Квебек или Чарльстон, но реальность оказалась иной. С палубы корабля Галифакс можно было рассмотреть сразу весь – двадцать шесть небольших прямоугольных кварталов, разделенных прямыми улицами, пять по горизонтали на шесть по вертикали. Посередине вместо четырех кварталов находилась площадь, вокруг которой здания были побольше, а с торцов располагались церковь и дом с колоннами – вероятно, суд (и, как это обычно бывает в английских колониях, скорее всего, в его подвалах – тюрьма). Оставшиеся кварталы состояли из небольших неокрашенных домиков, окружавших квартал.

У гавани было по-другому – там находились длинные деревянные здания, похожие на склады, и одно поменьше – наверное, таможня. Вокруг неправильным пятиугольником шли невысокие деревянные стены с пятью башнями, одна из которых, находящаяся на холме, вероятно, служила цитаделью и воротами в город одновременно. Я, конечно, не гений военной мысли, но даже мне было ясно, что перед нашей артиллерией эти стены не выстоят. Что же насчет их артиллерии… На двух островах у входа в гавань я разглядел по батарее из шести пушек. Наверное, есть и какие-нибудь пушки на стенах, но они не ожидают нашего нападения, а почти все, что у них было, теперь в Кобекиде, если верить разговорам, подслушанным мною в столовой офицерской казармы.

«Чёрная овца» подошла к пирсу, и я про себя усмехнулся – она оказалась весьма похожей на тот корабль, который я описал Монктону. Вот только никто не пытался меня обокрасть – может, и потому, что хозяин пивной шепнул капитану про Монктона. Да и кормили «со стола капитана» не в пример лучше, чем в «Маклгейт Бар».

Я тепло распрощался с командой и вышел на берег, где двое с мушкетами хмуро бросили:

– Тебе туда, – и показали на здание с вывеской «Королевская таможня».

– Но я прибыл-то из Шедабукту, а это тоже Новая Шотландия…

– Всем положено и тебе тоже. Пошел!

Я и пошел. В здании было с десяток столов, за тремя из которых сидело по скучающему субъекту – а я пока что был один. Я пошел к ближайшему, и тот сразу нехорошо улыбнулся:

– А покажи, друг мой, что у тебя в мешке и в сумке.

– Вот это, например, – и я протянул ему бумагу от Монктона.

Тот просмотрел ее и скривился:

– Можете идти.

Это было, что ни говори, приятно. Конечно, у меня там было все по-честному – в сумке немногие личные вещи, в мешке свежие шкуры бобров. Их я взял с собой не только для того, чтобы их увидели на таможне. Это только кажется, что никому до тебя нет дела. Народу интересно, зачем ты приехал в этот город, а мне никак не хотелось привлекать внимание к собственной скромной персоне. Ведь траппер приходит в крупный центр обыкновенно для того, чтобы продать свою добычу, а также закупить припасы на будущее. Так что нужно было соответствовать.

Естественно, первым местом, куда я пошел, оказалась припортовая таверна. Называлась она «Пиккадилли» – странное название[116]. Внутри было намного проще, чем в «Маклгейт Бар», – сосновые столы с сосновыми же табуретками и такая же стойка. Но забит был бар под завязку. Мне повезло, что кто-то как раз выходил из-за стойки, и я поскорее юркнул на освободившееся место.

Я заказал себе тушеного мяса и пива – и то, и другое было и дешевле, и намного лучше, чем в Шедабукту, и, расплачиваясь, предложил бармену тоже пива. Тот не отказался, деньги взял, но добавил:

– Выпью после своей смены.

– Скажи, а где тут можно сбыть шкурки?

– Да хоть у хозяина, но, – он понизил голос, – за них даст хорошо если половину. Лучше попробуй лавку Джонсона на Параде, напротив губернаторского особняка. Ну или Кристи у цитадели.

– А Парад – это ваша центральная площадь?

– Ты что, в первый раз в городе?

– Ну да.

– Парад – в самом центре. Город небольшой, не ошибешься. А лавка Кристи – отдельно, у самой цитадели, там же и городские ворота. Он чаще закупает у вашего брата шкурки – те пришли в город и сразу к нему. Но Джонсон, наверное, даст больше. Скажешь им, что от Микка в «Пиккадилли», тогда цена будет лучше.

«Да, – подумал я, – и тебе что-нибудь да перепадет». Впрочем, а почему бы и нет?

– А можно у вас переночевать?

– Сегодня, увы, все забито. Попробуй в «Козе и звезде» – это тоже недалеко от цитадели. Тоже скажешь, что от меня. У них обычно есть свободные комнаты или хотя бы койки. Если нет… тогда не знаю. Раньше можно было заночевать в «Красном льве», он побольше будет, да его отдали под офицерскую казарму, когда прислали милицию из этого гребаного Массачусетса и еще какой-то колонии из тех, что там рядом. Сейчас офицеров в городе почти не осталось, но гостиница так и не открылась.

Я умышленно пошел не по той улице – на запад вместо севера – и оказался у западной стены, у первой из башен. На случай, если меня окликнут, я бы сказал, что заблудился, мол, ищу Парад, но я обратил внимание, что, действительно, почти никого не было видно. На башне под навесом я разглядел двоих в зелено-белой форме – наверное, их было больше, но я не стал обращать на себя внимание и юркнул в следующую улицу, по которой благополучно дошел до Парада.

На западной его стороне я увидел здание суда с колоннами, которое заметил с корабля, а на восточной – огромную для этих мест церковь – явно построили «на вырост». На северной находились два особняка, как две капли воды похожие друг на друга, только один был немного побольше – принадлежали они, скорее всего, губернатору и мэру города. И действительно, напротив того, что побольше, находилась лавка с вывеской:

Josiah Johnson of London.

Tailor Haberdasher Mercer & Furrier[117]

Джонсон оказался жизнерадостным толстяком лет, наверное, тридцати пяти или сорока.

– Чем могу служить, молодой человек?

– Да вот, хотелось бы шкурки продать.

– Покажите, покажите. Ага, неплохие шкурки. Ну что ж, думаю, по доллару за пару возьму.

– Маловато будет, – усмехнулся я. – В Вирджинии я такие по полтора продавал. За одну.

– Так то у вас в Вирджинии – там у вас и бобров-то почти не осталось. Скажите еще, в Лондоне – мой отец их бы и по двенадцать шиллингов[118] купил. Я ему их и пошлю, но перевоз сейчас недешев, ох как недешев… Знаете, война с французами начинается, чтобы им всем гореть в аду!

Я подумал, что войну-то начали сами англичане, нарушив целую кучу соглашений – и здесь, на перешейке, и у форта Дюкень. Но лишь кивнул и сказал:

– А мне Микк в «Пиккадилли» сказал, что вы мне лучшую цену предложите.

– Микк, говоришь? Ладно, скажи, сколько хочешь.

– По доллару за шкурку отдам. Испанскому доллару, не местному.

Сторговались в результате до полутора за пару, но по тому, как загорелись его глаза, я понял, что продешевил, причем изрядно. Продал я ему их ровно сорок, оставив полторы дюжины для второго – Кристи, и спросил невзначай:

– А где тут можно заночевать?

– Да хоть у меня. За полтора испанских доллара. С ужином и завтраком.

Я кивнул, выдал ему еще две шкурки, взял ключ, проверил комнату – она оказалась не в пример лучше, чем не только в Шедабукту, но и Кобекиде – и пошел к Кристи.

Он оказался полной противоположностью Джонсону – высокий, с явным шотландским акцентом. Он мне, не колеблясь, предложил по полтора доллара за шкурку, сказав, впрочем, что это его твердая цена – он не торгуется. А после завершения сделки рассказал, что шкур сейчас меньше стало – раньше их французы продавали, теперь их больше нет, а своих трапперов еще мало. Впрочем, и бизнес-то не очень, солдаты-то почти все ушли в этот проклятый Кобекид, здесь хорошо, если полторы сотни оставили.

– Да и пушки они почти все с собой забрали, осталась разве что парочка на цитадели. Французы-то, понятно, не нападут, но что, если это сделают микмаки? У них раньше были только луки и стрелы, теперь-то им лягушатники ружья раздали. Причем пойдут-то они не на цитадель – они ученые, а где-нибудь там, где и башни нет. Эх, гложет меня предчувствие, что что-то будет. Ведь и на этой проклятой Моно-чего-то-там французы с индейцами разбили нашего генерала Брэддока в пух и прах, может, слыхал? Не знаю уж, о чем там Лоуренс с Монктоном думают… А вместо того, чтобы замириться с французами, они надумали выгнать их всех куда подальше – ничем это хорошим не кончится, помяни мои слова.

На следующее утро, когда я выходил из ворот у цитадели, я обернулся и увидел множество орудийных портов, но только в четырех из них просматривались жерла пушек.

30 ноября 1755 года.

Форт Монктон, ранее Кобекид

Лейтенант Джон Мак-Мертри, Нью-Гемпширская милиция

– Лейтенант, враги уже подошли вплотную к нашему форту! – брызжа слюной, орал подполковник Монктон. – А вы так и не закончили вверенной вам работы!

– Ваша честь, но ведь вы сами приказали завершить работы до сегодняшнего дня. А закончены они были уже позавчера, на два дня раньше срока. И мои акадцы, несмотря на все больший некомплект, начали работу над оставшимися зданиями и…

– Молчать, лейтенант! Ваши оправдания мне абсолютно не интересны. Немедленно выгнать оставшихся лягушатников, их баб и их сопляков на лед – кроме тех баб, которые работают в борделе, эти пусть пока остаются. А остальные нам больше не нужны!

– Но, ваша честь…

– Молчать, я сказал! Если вы и этого не будете способны сделать, как положено, то вас ждет трибунал и самое суровое наказание!

– Но, может, их следует попросту запереть в их сараях?

– А кормить их кто будет? И самое главное – чем? Если осада затянется, то еды не будет хватать уже вашим людям. Вы об этом подумали? Или вы такой же идиот, как и большинство колониалов?

– Разрешите исполнять ваш приказ, ваша честь?

– Разрешаю. И… пошел вон!

С собой я взял десяток наших ребят и четверых из массачусетского ополчения – тех немногих, кто не отличился особой жестокостью по отношению к несчастным акадцам. Как и я, они были ирландского происхождения и, наверное, слышали от своих родителей или дедов, как с их предками обращались англичане. Впрочем, ирландцы наверняка были и среди тех, кто сладострастно резал горло покалеченным, так что одного лишь происхождения порой бывает мало.

Я приказал привести всех – мужчин из бараков для рабочих, женщин и детей из бараков для заложников – и то, и другое было ранее сараями и сеновалами без всякого отопления, и они спали, прижавшись друг к другу, на гнилом сене. А с тех пор, как ударили морозы, мы каждое утро находили там окоченевшие трупы, которые выжившим было приказано хоронить. Из более чем тысячи заложников оставалось хорошо если четыреста с небольшим человек. Местом сбора для них я выбрал пляж, где стена подходит к морю, а с другой ее стороны футах в ста – река Кобекид[119]. Те, кто планировал эту стену, решили, что пологий левый берег реки будет служить своего рода рвом перед ней, не подумав, что, во-первых, они оставили эти самые сто футов для вражеского плацдарма, а, во-вторых, что, по рассказам акадцев, река Кобекид нередко разливается во время половодья и вполне может попросту снести эту стену.

Как бы то ни было, именно здесь, несмотря на приток воды по реке, и начал формироваться лед на заливе. Именно отсюда я был обязан, согласно приказу этого гнусного выродка Монктона, погнать этих несчастных на верную смерть.

Я заговорил по-английски, а Джон Даффи переводил. Джон довольно долго жил западнее Нью-Гемпшира, в Зеленых горах, бок о бок с французами, и неплохо знал их язык.

– Мы все знаем, что вас больше месяца морили голодом, холодом и непосильным трудом. Из-за того, как именно вас заставляли работать, многие из ваших мужчин погибли – и часто были забиты или зарезаны до смерти нашими солдатами. То же самое англичане делали и с моими предками-ирландцами. Именно поэтому я не буду выполнять последний приказ подполковника Монктона. А он гласит – выгнать вас всех на тонкий лед Кобекидского залива, чтобы вы все погибли в ледяной воде. Мужчины, женщины, дети… Стену ваши мужчины построили настолько хорошо, насколько это было возможно в таких нечеловеческих условиях. Надеюсь, что после того, как этот форт перейдет к законным владельцам этих земель – акадцам и микмакам, – она послужит вам, если Англия когда-либо вновь нападет на Акадию. Но один участок стены начал шататься сразу после того, как воды реки Кобекид пропитали здешнюю землю. Вот этот участок, – и я показал на кусок стены, рядом с которым мы стояли. – Теперь мы вместе – мои люди и вы – подтолкнем эту стену, и вы сможете уйти, а мы пойдем с вами. Перейти через реку мы не сможем без лодок – лед на ней пока еще очень тонок. Но она почти сразу повернет налево, и так мы уйдем от городка Кобекида. Уйдем – и будем искать своих.

Стена рухнула уже после третьего толчка, но первое, что мы увидели, было несколько десятков мужчин в странной пятнистой форме. Часть из них устанавливала пушки на той стороне реки. Другие уже переправились на этот берег и уходили чуть выше, чтобы не попасть под огонь собственной артиллерии. Увидев нас, выходящих с поднятыми руками, они подняли странного вида винтовки, а один сказал на хорошем английском, да ещё и с акцентом севера Нью-Йоркской колонии, насколько я мог судить:

– У кого есть оружие, бросайте его. Другие идите к нам – вас напоят и накормят. А я хотел бы поговорить с вашим главным.

Даффи перевел для акадцев, и те побрели к своим – да, эти люди для них были своими. А я подошел к говорящему, протянул ему свой пистолет и сказал:

– Лейтенант Мак-Мертри, ополчение Нью-Гемпшира.

– Лейтенант Фрейзер, Шотландский легион Акадской армии. Что тут у вас происходит?

Я вкратце рассказал ему о ситуации, на что он лишь кивнул:

– Ваших людей мы сейчас переправим на другой берег, их накормят, согреют, а также осмотрят медики. Теперь про вас. Я понял из вашего рассказа, что на этом участке нет артиллерии, да и солдат тоже мало.

– Именно так. И если солдат можно будет переправить на этот участок, то орудия никак.

– Ну что ж, тогда вы пойдете с нами. Увидев нас и наши пушки внутри стены, полагаю, что Монктон пошлет парламентеров. Попробуем уговорить его сдаться. Если нет, то это будет означать, что он потерял свой единственный шанс остаться в живых.

7 декабря 1755 года.

Луисбург, губернаторский дворец

Полковник Хасим Хасханов, позывной «Самум»

– Полковник Хасханов и мсье Андре Новикофф, мсье маркиз, – объявил пожилой дворецкий.

– Полковник Хасханов, добро пожаловать! Очень рад с вами познакомиться! Позвольте представиться, меня зовут Пьер де Риго, маркиз де Водрёй-Каваньял, и я – новоназначенный губернатор Новой Франции, которая на данный момент включает и Акадию.

– Полковник Хасим Хасханов, ваше превосходительство. А это мой друг и переводчик Андрей Новиков, сын нашего представителя в Квебеке.

– Очень приятно, господа. Проходите, присаживайтесь! Могу предложить коньяк, неплохое вино или кофе. А попозже я надеюсь, что вы разделите нашу с мсье губернатором Луисбурга и его супругой скромную трапезу.

На минуту Хас задумался. Пить он не планировал, но искушение попробовать хороший французский коньяк (а в том, что у губернатора он был хорошим, Хас не сомневался) победило. В конце концов, от одного бокала ничего не случится.

– Кофе, пожалуйста, ваше превосходительство, и, если можно, коньяка, – кивнул Хас. Андрей, судя по его беспомощному виду, не знал ни того, ни другого, и Хас добавил: – Для нас обоих.

Де Риго взглянул на дворецкого, который быстро, но с достоинством удалился. А Хас быстро осмотрел кабинет губернатора. Был он не в парадной части губернаторского дворца, а в левом крыле, и обставлен довольно-таки по-спартански. Письменный стол с чернильницей, стаканчиком с перьями и горсткой песка – Хаса удивило, что секретаря не было. Небольшой инкрустированный перламутром столик с четырьмя стульями, больше похожий на женский. Деревянный пол, обшитые деревом стены.

Сам же губернатор был немолод – Хас подумал, что ему около шестидесяти, но в весьма неплохой форме. Манера его, несмотря на то что он являлся всамделишным маркизом, была весьма демократичной, что выгодно отличало его от того же маркиза Дюкеня и других французских дворян. Хас попытался хоть что-нибудь про него вспомнить, но, увы, не смог – он неплохо знал военную историю Французской и Индейской войны, как её именовали англичане, и её основных фигур, таких, как генерала Монкальма, но про преемника маркиза Дюкеня не помнил ничего[120].

– Вы позволите мне раскурить трубку, ваше превосходительство, пока мы ждём? – спросил Хас.

– Конечно, мсье полковник. С вашего позволения, я тоже присоединюсь к вам – пристрастился за время службы в Луизиане к сигарам из Сен-Доменга.

Они оба закурили – Андрей к ним не присоединился, – а через несколько минут слуга вернулся с серебряным подносом, на котором стояли кофейник, три пузатых бокала, графин с тёмной жидкостью и две чашки явно дорогого фарфора – скорее всего, севрского. Слуга с поклоном поставил поднос на инкрустированный перламутром столик, налил в чашки кофе, в бокалы коньяк, ещё раз поклонился и ушёл, мягко закрыв за собой дверь.

– Мсье полковник, – наконец-то заговорил губернатор. – Я много о вас наслышан и очень рад с вами познакомиться. Давайте для начала выпьем за здоровье его величества короля Людовика XV!

И пригубил коньяк. Хас и Андрей последовали его примеру. Коньяк оказался отменным. «Куда до него всяким там „Хеннеси“ и „Реми-Мартен“», – подумал Хас. Затем последовал второй тост – за здравие её величества императрицы Елисаветы. После этого Хас вылил половину своего коньяк в кофе – взгляд губернатора стал на мгновение изумлённым, но только на мгновение, и Хас поспешил добавить:

– Ваше превосходительство, у нас это именуется «кофе по-французски». Прошу прощения, если я что-либо сделал не так.

– Надо бы и мне попробовать, – улыбнулся де Риго и сделал то же самое, затем отпил кофе из чашки и сказал: – Весьма недурно, мсье полковник.

– Ваше превосходительство, вы сказали, что много обо мне наслышаны.

– Только хорошего, мсье полковник. Вы и ваши люди представляются в этих рассказах героями рыцарских романов. Например, я слышал, что вы сумели освободить довольно-таки малыми силами и форт Босежур, и форт Гаспаро.

– Так оно и есть, ваше превосходительство, – кивнул Хас. – Босежур мы взяли третьего ноября, Гаспаро четвертого, а тридцатого подполковник Монктон сдался без боя в Кобекиде.

– То есть как это без боя, мсье полковник? – пробормотал де Риго, чья физиономия выражала крайнюю степень обалдения. У Самума сложилось впечатление, что француз думал, что его разыгрывают, и все время ждал фразы «Впрочем, я пошутил».

– Ваше превосходительство, на самом деле он достался нам в результате военной хитрости. Англичане думали, что у меня как минимум полк регулярной армии и несколько артиллерийских дивизионов.

– Но позвольте, где вы взяли полк и дивизионы?

Хас, прихлебывая ароматный кофе по-французски и попыхивая трубкой, устало посмотрел на наместника:

– Нигде, ваше превосходительство.

– В каком смысле нигде?

– В прямом. У меня не было ни полка, ни дивизионов. Был только свой батальон и артиллеристы, которых мы нашли в подвалах Босежура.

– Тогда я решительно ничего не понимаю!

– Все очень просто, ваше превосходительство.

Хас поставил чашечку на небольшой столик и продолжил:

– Наша разведка показала, что штурмом форт, по крайней мере с нашими силами, было не взять. И у меня было слишком мало артиллерии, чтобы штурмовать или осаживать его. Можно было бы брать гарнизон измором – корабли и люди позволяли это сделать. Но мы потеряли бы слишком много драгоценного времени. Поэтому я просто создал у англичан впечатление, что у меня полк и дивизионы.

– Каким же образом?

– Элементарно, Ватсон!

Увидев непонимание в глазах француза, Хас махнул рукой:

– Не обращайте внимания, ваше превосходительство. Это такая русская присказка. Как вы помните, мы высаживались с моря. При этом у меня было около трехсот человек и несколько орудий. Три дня я высаживал этих людей.

– Три дня! Не может быть!

– Одни и те же люди находились в шлюпках, – терпеливо пояснил Хас, – и одни и те же орудия. Когда шлюпки шли от кораблей к берегу, люди сидели и стояли в шлюпках. И орудия были демонстративно видны. А на обратном пути эти же самые люди и орудия лежали на дне шлюпок. Место нашей высадки было выбрано так, что лес почти вплотную прилегал к урезу воды и англичане не могли рассмотреть, что люди никуда не выгружаются. Конечно, какая-то малая часть оставалась на берегу, чтобы обозначать нашу активность. Но основная часть три дня каталась туда-сюда в шлюпках, изображая десант практически двух регулярных полков и нескольких артиллерийских дивизионов. Когда мы разбили сухопутный лагерь и выставили свои батареи, англичанам даже в голову не могло прийти, что это все наши наличные силы. А гонцов их за подкреплением мы перехватили – и демонстративно развесили перед фортом. Так что лимонники знали, что помощи ждать неоткуда. Вот, собственно, и все. Англичане трезво оценили свои силы и, как истинные джентльмены, решили, что их благородные жизни дороже. Тем более что условия капитуляции я им предложил великодушные – содержание под стражей до конца войны, причём офицерам вернут личное оружие после освобождения. Другими словами, без урона для воинской чести.

– Я бы даже сказал, слишком великодушные.

– Возможно. Но мы сохранили жизни наших людей и захватили практически все имущество, вооружение и запасы. И неразрушенный, хоть и недостроенный, форт. Который мы передадим вам в целости и сохранности в рамках нашей сделки.

– Поразительно, – выдал французский наместник.

– Абсолютно с вами согласен, ваше превосходительство, – скромно ответил Хас.

14 декабря 1755 года. За стенами Галифакса

Лейтенант Анри-Пьер Делёз, командующий Первым артиллерийским дивизионом Акадской армии

Я посмотрел на наручные часы, которые мне одолжил один из русских – было ровно десять часов утра. Я поднял руку и заорал:

– Огонь!

Сразу после чего привычно заткнул уши. Через несколько секунд загрохотали все четыре батареи, и смертоносные ядра понеслись к деревянной стене Галифакса. Ещё один залп, затем ещё один – в стене образовался все расширяющийся пролом, а потом участок стены попросту рухнул.

«Неплохо стреляют, – подумал я, – хотя из-за нехватки грамотных артиллеристов все команды сводные – двое моих людей – командир орудия и наводчик, остальные с бору по сосенке – акадцы, а иногда и индейцы. Но не зря мы их обучали практически весь ноябрь, не зря…»

Я вновь поднял руку – прекратить огонь. Шотландский легион и Первая микмакская рота слаженно устремились в город, коноводы привели коней, и первые три батареи пошли за пехотой – и я с ними, – четвертая батарея оставалась здесь, на случай непредвиденного развития событий. Как сказал полковник Аскан, один из их великих полководцев – фамилия у него была вроде Сувор или чем-то в этом роде – любил говорить, что каждый солдат должен знать свой маневр. Так их и учили – и это очень хорошо работало.

Мы три дня подряд репетировали это нападение в Кобекиде, там, где стена была уже повалена, и за столь короткое время все-таки добились неплохих результатов. Судя по тому, что и с другой стороны – там Второй дивизион и отряд де Буаэбера – пушки также замолчали, похоже, план наш увенчался полным успехом.

Спасибо тому, кто нарисовал столь хороший план окрестностей этого города, построенного росбифами в качестве новой столицы завоеванной ими Восточной Акадии! Этот человек, кем бы он ни был, еще и обнаружил, что пушки оставались только на цитадели – все остальные были переправлены в Кобекид (и некоторые из них сейчас «украшают» наши лафеты). И разведал подходы к стенам через лес – именно таким образом и мы, и наши коллеги с восточной стороны города смогли свалиться неприятелю, по словам полковника Аскана, как снег на голову.

Да, насчёт снега. Сразу после взятия Кобекида пошел снег, и снегопад прекратился лишь вчера утром. Хотя расстояние от Кобекида до Галифакса – менее ста километров, или, в более понятных мне цифрах, двадцати пяти парижских лье, идти пришлось по довольно-таки глубокому снегу. Спасибо мсье Новикову за эти лафеты-сани, и спасибо ремесленникам, изготовившим такое количество лыж и снегоступов – без них никакого штурма Галифакса у нас бы не получилось, мы бы просто до него не дошли. А чем позже мы пришли бы к этому городу, тем больше возможностей было бы у проклятых англичан доставить дополнительные орудия, боеприпасы и в первую очередь солдат – гавань-то незамерзающая, это вам не Красное море и не залив Фюнди.

Конечно, вряд ли неприятель ожидал каких-либо активных действий с нашей стороны. Ведь военная наука говорит о том, что зимой солдаты уходят на зимние квартиры и ждут поздней весны – когда можно двигаться вперед без того, чтобы вязнуть либо в снегу, либо в грязи. Но русским, как оказалось, снег нипочем. Не только артиллерия, весь обоз поставлен на сани с широкими полозьями – и со съемными колесами на случай, если снег растает. А у солдат на ногах – лыжи, позволяющие двигаться даже быстрее, чем обычно пешком. Да и одеты они в одежду из теплого войлока, на ногах – ботинки с толстой подошвой и шерстяные носки, на головах – меховые шапки, а когда еще сильнее похолодает, для всех есть шубы; сейчас их не носят, потому что они все-таки несколько сковывают движение.

Лес вокруг стен города росбифы вырубили примерно на сотню британских ярдов – это около девяносто двух метров, если пользоваться русской системой измерений, или пятидесяти туазов, если считать по старинке. У нас было более чем достаточно места, чтобы установить орудия за первыми же деревьями и ударить по стенам прямой наводкой – особенно если с той стороны не окажется артиллерии. Конечно, могло быть, что наш неизвестный разведчик не получил всей полноты картины, и пушек на самом деле больше. Но у них те же проблемы, что и у нас – как переправить пушки к тому участку стены, где идет штурм? Ведь нужно подогнать лафеты, снять орудия с башен, водрузить на эти самые лафеты – а потом? Снега с той стороны стен вряд ли меньше, чем у нас, а санных лафетов у них определенно нет; я вообще про такие не слыхал, пока их не увидел в Порт-ля-Жуа.

Мы вошли в город, не встретив вообще никакого сопротивления. Сказать честно, он меня разочаровал – от стен до первых домов было не менее ста пятидесяти или даже двухсот метров, наверное, строили «на вырост». Сами дома были невзрачными деревянными избушками. На плане была обозначена центральная площадь, но…

До первых домов было не менее ста пятидесяти метров, и мы развернули пушки и приготовились к продолжению боя, пока пехота продвигалась вперед. Но пострелять нам так и не удалось – к нам по колено в снегу медленно брели трое, один из которых нес огромный белый флаг. Русский по имени Мага – именно он командовал нашим отрядом – приказал:

– Без приказа не стрелять!

После чего он пошел к ним в сопровождении двух других офицеров.

14 декабря 1755 года. Луисбург

Генрих Краузе, шпион на службе короля Пруссии Фридриха II

Служба королю – самая трудная служба. Но она хорошо оплачивается, да и расположение такого монарха, как Фридрих II, тоже многого стоит. Потому-то я, что называется, из кожи лез, чтобы найти таинственных русских, которые так заинтересовали прусского короля.

Скажу откровенно, меня в таких трудных делах привлекают не только деньги. Конечно, без них тяжело живется на белом свете, но их я, в конце концов, мог бы зарабатывать простым, вполне законным путем. Больше, чем звон монет, мне доставляет удовольствие азарт поиска. Поручил мне король найти русских, и я их найду, чего бы мне это ни стоило. Пусть даже для этого мне и пришлось отправиться на край света.

Будь у меня время, я бы объехал разные порты, дабы попытаться узнать хоть что-нибудь о коммерсанте Михеле Крамере, который когда-то жил в Петербурге, а потом неожиданно ощутил страстное желание к перемене мест и отправился в Новый Свет. Но времени-то у меня как раз и не было, и я отправился в свободный ганзейский город Гамбург. Он торговал со всей Европой, и оттуда я надеялся найти корабль до одного из западных французских портов, таких, как Брест или Бордо, чтобы затем уйти в Луисбург.

Был у меня в Гамбурге один знакомый. Звали его Шарль Микё, и родился он во французском Бордо. Несколько лет назад он перебрался в Квебек, а два года назад обосновался в Гамбурге, где женился на дочери местного купца, Беренда Роозена, заодно сменив имя и фамилию на Карла Михеля и, по слухам, перейдя из католичества в меннонитство. Официально он работал в конторе своего тестя и звезд с неба не хватал, но мне было доподлинно известно, что занимается он контрабандой и в этом деле весьма преуспел – если честно, я имел с ним кое-какие дела, но не буду вдаваться в подробности. Так что перед тем как отправиться в порт, я решил навестить Шарля, пардон, Карла.

Тот встретил меня достаточно дружелюбно, даже открыл бутылочку неплохого вина из своих родных мест. И когда мы выпили за здоровье его семьи, он посмотрел на меня, чуть склонив голову набок:

– Анри, дружище, ты же не только за этим приехал ко мне, чтобы выпивать в моей компании?

Я рассказал ему, что я ищу там некого Крамера, не вдаваясь, впрочем, в подробности. Тот усмех нулся:

– Если это тот самый Мишель Крамер, который до того жил в России, то я его хорошо знаю. У него контора в Квебеке. И я с ним не раз имел дело.

– Не с контрабандой, случайно? – спросил я. – Мне рассказывали, что он предпочитал не рисковать по-крупному, но, если появлялась возможность подзаработать, охотно помогал таким парням, как ты. За соответствующее вознаграждение, конечно.

– Бывало и такое, – кивнул мой собеседник. – Только последний раз я работал с Крамером до своего возвращения в Европу, с тех пор я о нем ничего не знаю. Но плохого я о нем сказать не могу. На его слово можно положиться, своего этот парень не упустит, язык за зубами держать умеет.

– Мне нужно с ним встретиться.

– Видишь ли, mon ami… В Квебек нужно направляться поздней весной или летом, в крайнем случае в начале осени. И тем более не сейчас, когда начались боевые действия между французами и англичанами.

– Но если мне позарез туда нужно?

– Тогда единственный вариант – как можно скорее уйти в Луисбург, так называется единственный незамерзающий порт в Новой Франции, оставшийся за французами. Чем позже ты туда уйдёшь, тем опасней будет переход. Зимние шторма – это что-то, да и англичане будут останавливать все подозрительные суда. Если смогут, конечно. А в Луисбурге придется подождать, пока залив Святого Лаврентия покроется достаточно толстым льдом – это произойдет ближе к началу-середине января. И тогда на санях по заливу и реке Святого Лаврентия. Не самое приятное путешествие, скажу тебе сразу.

– Да ладно, в России так и путешествуют. Мне не впервой.

Шарль подумал и неожиданно предложил:

– Послезавтра на рассвете из Ритцебюттеля в Луисбург уходит один корабль. Точнее, по документам он идет в Бостон – это на случай, если его остановят англичане, – но в последний момент заберет несколько севернее.

– А где этот Ритцебюттель?

– В устье Эльбы, там, где она впадает в Северное море. Завтра с утра туда идет один из моих кораблей, к обеду будешь там.

– Понятно. И сколько это мне будет стоить? Я имею в виду из Гамбурга в Луисбург?

Цена, которую назвал Карл, чрезмерной не была – все-таки мы с ним давно ведем дела, но все равно немаленькой, и он даже извинился:

– Видишь ли, Анри, риск довольно-таки высок, так что и расценки соответственно выше, чем обычно.

Шарль настоял на том, чтобы я заночевал у него, а с утра довёз меня до пирса, где стояла небольшая речная плоскодонка, которая, как и было обещано, доставила меня в Ритцебюттель примерно за восемь часов. Один из матросов с плоскодонки довёл меня до «Фортуны» – так именовался корабль, уходивший в Луисбург, – и, попросив меня немного подождать, переговорил с капитаном. Вернулись они вдвоем, и капитан мне сказал:

– Господин Краузе, не отказались бы вы разделить со мной мою скромную трапезу? А через час будет готова ваша каюта.

Так я и отправился в Луисбург. Корабль действительно оправдал свое название – шли мы весьма споро, ветер все время был попутным, и мы ни разу не попали в шторм, хотя не раз и не два проходили мимо обломков кораблей, свидетельствовавших о том, что незадолго до нашего прохода шторм все-таки был. Нас действительно один раз остановили англичане, но, узнав, что мы из Гамбурга и увидев документы, по которым наш груз шел в Бостон, даже не стали обыскивать корабль, а пожелали нам счастливого пути. И сегодня утром мы пришли в Луисбург.

Вступив на земную твердь, я прямым ходом двинулся в ближайший кабак. Во-первых, после всего пережитого мне хотелось как следует выпить. А, во-вторых, именно в таких заведениях можно разузнать то, ради чего ты прибыл в этот забытый богом и людьми городишко.

Мне повезло – в кабаке оказалось неплохое виски, и от желающих выпить за мое здоровье не было отбоя. И один из них, некто Жан Керуак, вспомнил, что видел недели две назад Михеля Крамера.

– Это было в Квебеке, мой друг – два дня назад я вернулся оттуда последним в этом сезоне кораблем. Мсье Крамер шел по улице с неким человеком почтенного вида, и они разговаривали на каком-то варварском наречии. Я еще подумал, что Крамер, имея дело с индейцами, выучил один из языков краснокожих.

Я возликовал. Название корабля до сих пор приносило мне счастье – Фортуна в очередной раз повернулась ко мне своим лучезарным лицом. Крамер в Квебеке, и человек, с которым он беседовал, наверняка один из тех русских, о которых мне велено разузнать. Более того, Керуак рассказал мне, что контора Крамера имеется и в Луисбурге, и объяснил, как ее найти.

Но, как оказалось, я рано радовался. Контора действительно имелась, и нашел я ее практически сразу – несмотря на изрядное подпитие, мон ами Жан мыслил очень четко. Но агент Крамера заявил мне, что мсье Крамер в Квебеке, и если я хочу его видеть, то могу отправиться туда. Но адрес мне дать отказался – мол, я не знаю, кто вы такой, а если вы по делу, то поговорите со мной.

Я попробовал подкупить помощника Крамера, но тем самым лишь чуть было не испортил все дело. Меня чуть было с позором не выставили за дверь, и лишь мое клятвенное заверение, что я прибыл издалека с весьма серьезным предложением к мсье Крамеру, немного успокоили молодого человека, который так рьяно защищал своего хозяина. Я оставил записку в конторе купца. В ней я сообщал о том, что мне непременно следует увидеться с Крамером, и для подобного рандеву имеются очень важные причины. Но о них я могу сообщить лишь при личной встрече.

– В таком случае, мсье, как только откроется санный путь в Квебек, я отправлю туда человека, который сообщит хозяину о вашем пожелании. Рекомендую вам проехать вместе с ним, и если мсье Крамер захочет с вами говорить, то он передаст вам о месте встречи через этого человека. Если же нет… – и он типично французским жестом развел руками.

– А когда он будет, этот ледостав?

– В этом году, похоже, довольно рано, и лед уже начал формироваться. Думаю, недели две, и можно будет отправляться в путь. Вы где остановились?

– Пока нигде.

– Рекомендую вам «Колесо фортуны». Скажете, что от Леблана – это моя фамилия.

«Опять фортуна», – подумал я… и отправился побыстрее в этот отель, чтобы не расставаться с сей капризной дамой, которая в этот раз оказалась ко мне благосклонной.

В «Колесе фортуны» оказалось тепло, кормили хорошо, а что деньги за постой брали не самые маленькие, так это все равно платить не мне – я вел счет всем своим затратам для Манштейна, признаюсь, несколько даже их завышая (а кто проверит?). Но делать было особо нечего, и я в ожидании возвращения Крамера в Луисбург посетил несколько кабаков, где, щедро угощая местных завсегдатаев пивом, попытался расспросить их о русских, которые так лихо лупят англичан. На мое счастье, французский язык, на котором я беседовал с жителями Луисбурга, не был похож на тот, на котором говорят англичане, считающие, что они могут вполне нормально изъясняться по-французски. Только по этой причине меня никто не побил. Здешний люд англичан просто ненавидел. А вот русских любил.

То, что о них рассказывали, показалось мне просто невероятным. В глазах жителей Акадии русские выглядели рыцарями без страха и упрека. Сейчас они собирали всех, кто был готов сразиться с англичанами, захватившими бывшие французские территории. И они, если верить моим собутыльникам, уже якобы отбили три самых важных форта у англичан. И еще немного, и вся Акадия будет освобождена.

– Любой из них стоит десяти, нет – двадцати краснокафтанников! – воскликнул один из моих собеседников. – А какое у них оружие! Мой знакомый, которому посчастливилось вместе с этими русскими поучаствовать в разгроме отряда британского генерала Брэддока, рассказывал, что из своего чудо-оружия русские укладывали англичан ряд за рядом, как косильщик укладывает косой густую траву.

– А твой знакомый не преувеличивает? – спросил я. – Может, русские просто метко стреляли и быстро перезаряжали ружья?

– Нет, что ты, – сидевший напротив меня за столом пожилой француз возмущенно взмахнул руками, – русские – солдаты, которых свет еще не видел. Уж поверь мне, я сражался в Австрии под знаменами маршала Бель-Иля[121].

Я не стал спорить, хоть я и не верил, что русские так быстро сумели добиться столь значительных успехов – мало ли что расскажут в Луисбурге, далеко от этих событий. Вместо этого я заказал еще пива и хорошей закуски. Но, как бы то ни было, какое-то зерно истины во всем этом, несомненно, имелось, и мне все больше и больше хотелось познакомиться поближе с загадочными русскими. Теперь мне стал понятен интерес прусского короля к этим людям. Если они попадут в Россию и возглавят русскую армию…

Закрыв глаза, я представил, как нескончаемые ряды русских, вооруженных чудо-ружьями, движутся по полям Европы. Хотя что им там делать? Вот с турками воевать им наверняка придется. Столько земли на юге стоит впустую из-за опасности набегов татарской конницы. Если удастся отвадить татар от грабительских набегов, то тогда все эти земли можно заселить трудолюбивыми крестьянами. Можно накормить всю Россию и Европу, да еще и для Нового Света останется. Хотя и здесь хорошо растут пшеница и какой-то злак под названием маис – я успел попробовать хлеб из него, он оказался сладковатым, но довольно-таки вкусным.

Время от времени я заглядывал в контору Крамера. Леблан уже вполне дружелюбно здоровался со мной, но ничем не мог меня порадовать.

– Еще рано, – говорил он мне каждый раз.

Мне оставалось лишь с огорчением разводить руками и откланиваться. Но я сумел-таки подружиться с хозяином «Колеса фортуны», Реми Дюпюи. И в канун Рождества Христова, двадцать четвертого декабря, меня даже пригласили к нему домой – он жил во флигеле своей гостиницы.

Я накупил всяких деликатесов – здесь в магазинах можно найти весьма неплохие французские вина, хоть и не слишком дешево, – а также подарков для семьи Дюпюи – севрский сервиз для хозяйки, кольца с небольшими камнями для дочерей – им, по словам мсье Дюпюи, было семнадцать и шестнадцать, а для мальчиков, которым было десять и двенадцать, я купил калейдоскоп и небольшую подзорную трубу. Самому же хозяину я нашел неизвестно как сюда попавшую мейсенскую фарфоровую трубку. Не знаю, что сподвигло меня на столь дорогие подарки, разве что мысль, что все это будет включено в смету.

Тем не менее я на сей раз был образцом примерного поведения и не пытался соблазнить ни мадам Дюпюи (впрочем, если честно, она была не в моем вкусе), ни их дочерей (семнадцатилетняя, мадемуазель Алин, была очень даже ничего). Ушел я сразу после того, как зазвонили колокола, и мои хозяева засобирались на полуночную рождественскую мессу. Сам я отпросился – все-таки я был крещен в лютеранской церкви и вырос лютеранином. И хоть я ничего не имею против католицизма, я на мессы не хожу.

А на следующее утро, когда все уже спали, я решил прогуляться по утреннему Луисбургу и неожиданно увидел идущего мне навстречу молодого человека немалого роста, в котором явственно проглядывалась индейская кровь. Меня бы это не удивило – мало ли в Новой Франции метисов, но в открытом вороте я явственно разглядел православный крестик.

– Извините меня, – спросил я по-русски, проигнорировав тот факт, что мне когда-то пришлось позорно бежать из России, – неужели я вижу своего соотечественника?

14 декабря 1755 года. Галифакс

Майор Финеас Стивенс, Нью-Гемпширская милиция

Позавчера меня вызвал подполковник Чарльз Лоуренс, губернатор Новой Шотландии. Для меня это было неожиданностью – все время, пока я был фактическим командиром ополчения в Галифаксе, он меня подчеркнуто игнорировал – он, видите ли, дворянин и все такое, а я всего лишь выходец из семьи нью-гемпширских фермеров с юга штата, на границе с Массачусетсом. Даже когда я приходил к нему с просьбами военного характера, меня он даже не принимал, а говорили со мной – точно так же через губу – его клерки.

А вот сейчас что-то, несомненно, произошло. Я вошел в кабинет губернатора и был ошарашен его первым же вопросом, заданным на повышенных тонах:

– Мистер Стивенс! – Для него офицеры колониальной милиции таковыми не являлись, поэтому он обращался ко мне, как к штатскому. – Почему вы в таком виде?

– Ваша честь, я счел нужным прийти к вам как можно скорее, а сейчас на улицах по колено снега, и он все еще идет. Я, конечно, мог себя привести в порядок после этого, но мне было сказано, что вызов не терпит отлагательств.

– Все равно вы, как офицер – пусть и ненастоящий, обязаны следить за своим внешним видом. Но я вас вызвал не из-за этого. Почему о падении Кобекида я узнаю не от вас?

– Но, ваша честь, я впервые слышу об этом!

– Сегодня утром до Галифакса добрался рядовой, которому посчастливилось уйти из того проклятого форта. По его словам, подполковник Монктон сдал его без единого выстрела. Как прикажете это понимать?

Я мог сказать многое – например, то, что мне совсем не улыбалось оставаться в Галифаксе, когда остальные отправились в Кобекид. Конечно, кому-то нужно было командовать местным гарнизоном, но я подозреваю, что меня не взяли из-за подполковника Томаса Доти, командира массачусетской милиции. Когда мы по приказу Лоуренса выселяли акадцев из их селений и выгоняли их в чистое поле на все четыре стороны, я отдал своим людям строгий приказ не измываться над несчастными и ни в коем случае не трогать их женщин. Более того, мы разрешали им брать с собой по лошади или корове на человека и столько скарба, сколько они могли унести.

Но люди из первого же села были остановлены частями Доти, на дороге по направлению к Кобекиду, хотя массачусетским было выделено другое направление. Потом мы подошли к этому месту – везде валялись трупы – мужские, женские, детские, – над которыми роились мухи; эти сволочи даже не удосужились их похоронить. У женщин, кроме самых старых, как правило, была оголена нижняя часть тела; то же случилось и со многими девочками. Мои люди услышали шорох в кустах – там пряталась почти полностью обессилевшая от голода и ужаса девочка лет десяти. Она и рассказала, что убийцами и насильниками были люди «в белых и зеленых одеждах».

Ее мы накормили и забрали с собой, рассчитывая передать людям из ближайшей деревни, подлежавшей выселению; тамошние жители взяли ее с собой, так что не знаю, выжила она или нет. Но когда мы вернулись в Галифакс, я пошел к Доти и потребовал, чтобы с акадцами обращались достойно.

– Странно, майор, – усмехнулся тот. – Казалось бы, вы наш, англичанин, а теперь мне сдается, что вы в душе лягушатник. Впрочем, кто вас, нью-гемпширцев, разберет…

Я еле-еле удержался, чтобы не дать ему в морду, и лишь сказал, что то, что делают его люди, противоречит письменному приказу Лоуренса. Вот только ничего от этого не изменилось – мы больше подобных случаев не видели, но бело-зеленые то и дело хвастались своими «подвигами» в каждой пивной. Зато Доти меня возненавидел. Впрочем, и я массачусетских не особо люблю – свой первый боевой опыт я, как ни странно, получил не против французов и не против индейцев, а против наших соседей с юга, решивших, что наши земли на самом деле принадлежат им.

Тогда мой отец, Финеас Стивенс-старший, и организовал местную милицию, и я не раз и не два участвовал в боях. Свою землю мы отстояли – знаете ли, у нью-гемпширцев есть неофициальный клич: «живи свободным или умри», тогда как у массачусетских главное – подчинение фанатикам, ставшим во главе их церкви. Да что уж говорить, шестьдесят с небольшим лет назад там еще жгли «ведьм».

Вот так я и остался в Галифаксе во главе взвода своих ребят и чуть более сотни местных ополченцев, которые хорошо если знали, какой стороной нужно держать ружье и как его заряжать. А теперь, видите ли, я должен отвечать за трусость Монктона.

– Ваша честь, а вы уверены, что это не подсадная утка?

– Поговорите с ним сами, если хотите. Но я еще раз имел сомнительное удовольствие убедиться, что колониалы в военном деле ничего не стоят.

– Но, ваша честь, Монктон же не колониал!

– Он – нет, но почти все его люди – колониалы. Полагаю, что они бросили оружие и не оставили ему другого выхода.

– Ваша честь, тут не столь важно, кто виноват в случившемся. Нужно решить, как нам следует поступить дальше.

– А что нам остается делать? Вы, наверное, обратили внимания, сколько выпало снега? По всем правилам, боевые действия должны прекратиться до весны. Я же пошлю корабль в Англию с просьбой прислать еще людей, оружия и боеприпасов.

– Ваша честь, я бы еще послал кого-нибудь и в один из южных штатов, туда, где гавани не замерзают, и попросил бы их прислать людей и все необходимое. Это будет намного быстрее, чем ждать помощь из Англии.

– Нет уж, мне ваших колониалов хватило по горло. Значит, так. Ваша задача – укрепить цитадель на случай, если враг все-таки придет, хотя я в этом сомневаюсь. В любом случае по такому снегу это займет очень много времени.

– Ваша честь, позволите мне поговорить с человеком из Кобекида?

– Он в тюрьме – вы знаете, где это?

– Знаю, под зданием суда. Но зачем вы его туда поместили?

– За предательство и неисполнение воинского долга. Ладно, если хотите с ним поговорить, вот, – и он написал что-то на листе бумаги, посыпал его песком и передал мне. – Отдадите это охране, вас впустят.

В подвалах суда было весьма холодно и промозгло. Мне повезло, что я был тепло одет. Но у человека из Кобекида забрали все теплые вещи, и он сидел полуголый, охватив ноги руками, в углу камеры на охапке соломы и дрожал так, что было слышно, как стучат его зубы. Я не выдержал и набросил ему на плечи свою куртку – пусть мне и будет холодно, но иначе он в таком состоянии не сможет ничего сказать.

Узнав о том, как именно русские захватили форт – через глухой и незащищенный участок стены на фланге, – я подумал, что и здесь вполне может произойти то же самое. Я попросил тюремщика передать этого человека мне на гауптвахту – она находилась в цитадели, и там было более или менее тепло, но тот уперся, ссылаясь на приказ губернатора содержать его именно здесь – в тюрьме. Но все же согласился выдать ему замызганную шубу, добавив с ухмылкой:

– Хозяину ее уже все равно.

Я попытался еще раз попасть на прием к губернатору, не столько из-за этого несчастного, сколько из-за того, что нужно набирать дополнительных ополченцев, чтобы хоть как-то защитить стену, – я был уверен, что русские нападут скоро и сделают это где-нибудь на флангах. Так оно и оказалось, только на две недели раньше, чем я этого ожидал.

Сегодня утром неожиданно начался обстрел двух участков стен – интересно, как русские смогли протащить артиллерию к самой крепости по такому снегу? Я в это время в очередной раз пришел к Лоуренсу, чтобы получить от него еще одну выволочку. Услышав выстрелы, тот заорал:

– Как это понимать, майор?!

«Хоть назвал меня майором», – подумал я.

– Ваша честь, все происходит именно так, как я вас предупреждал. Только не знаю, каким образом они смогли так быстро сюда добраться.

– Действуйте! Перебросьте пушки на направления, с которых они атакуют крепость!

– Через глубокий снег? Тем более у нас их всего четыре – а русские действуют с двух направлений. И солдат у меня всего около ста сорока – причем боевой опыт из них имеют лишь единицы.

– И что вы предлагаете? Только давайте, думайте быстрее! Если они ворвутся в крепость, то не будут щадить никого – ни солдат, ни детей, ни женщин!

– Хорошо, для начала я переговорю с ними и узнаю их требования. Нужен белый флаг.

Минут через десять я, проваливаясь в снег по колено, брел к русским, наступавшим с запада. То, что я там увидел, меня поразило – на крепость наступало полтора десятка пушек на санных лафетах и около двух сотен людей на лыжах и больших досках, не знаю уж, как они называются, уверенно продвигавшихся по снегу. Я выбился из сил, пока сумел добраться до посланцев русских, которые двигались нам навстречу. Один из них размахивал шпагой, к кончику клинка которой был привязан белый платок.

– Капитан Исаев, Акадская армия, – представился человек в странной пятнистой форме на весьма неплохом английском языке.

– Майор Стивенс, Нью-Гемпширская милиция, – ответил я.

– Майор, у меня к вам предложение, от которого, как я полагаю, вам будет невозможно отказаться.

И он улыбнулся мне так, что у меня по коже побежали мурашки.

– Майор, вот суть нашего предложения. Ваши люди капитулируют, вы сдаете город, обеспечиваете передачу нам обеих батарей в заливе, а также Аннаполиса-Ройяла, и соглашаетесь на возвращение всей Акадии французской короне. А мы, в свою очередь, сохраним всем вам жизнь. Даже вашему вшивому губернатору. А свободу вы получите после подписания мирного договора с Англией.

Я каким-то внутренним чутьем понял: надо побыстрее соглашаться, иначе будет только хуже. Но на всякий случай спросил:

– А что насчет личного оружия офицеров?

– Оружие вы сдадите, но после вашего освобождения мы обещаем вернуть его хозяевам.

– Вы позволите сообщить о вашем предложении губернатору?

Старший лейтенант задумался, а потом взглянул на часы, пристегнутые белым металлическим браслетом к его левому запястью, – я такие часы видел в первый раз.

– Скажите, майор, как много времени вам понадобится для решения всех возникших вопросов?

– Думаю, что около получаса или чуть больше. Десять минут туда, десять минут на доклад губернатору, десять минут на возвращение обратно.

– Хорошо. Я жду вашего ответа ровно сорок минут. И постарайтесь не тянуть время. Предложенные мною условия могут стать более суровыми для вас.

Когда же я пришел в губернаторский особняк, оказалось, что уже никого нет. Повсюду были видны следы поспешного бегства. Насмерть перепуганный лакей сказал мне, что «их превосходительство минут десять назад куда-то отбыл на санях, закутавшись в теплую бобровую шубу, и миссис Лоуренс с ним». Так что обсуждать условия капитуляции мне было просто не с кем.

К счастью, особняк вице-губернатора, Перегрина Томаса Хопсона, был по дороге обратно к этому Исаеву. Был он намного меньше по размеру и далеко не такой роскошный, как у Лоуренса. Лично я с ним никогда не общался, но, когда я сказал дворецкому, что это вопрос жизни и смерти, Хопсон вышел ко мне через минуту и вежливо спросил, что мне нужно. Выслушав меня, он сказал:

– Майор, раз губернатор решил уехать, я беру всю полноту власти в свои руки. Скажешь русским, что я согласен на все их условия.

А когда я уже уходил, он пробормотал себе под нос:

– Говорил же я, что с французами нужно жить по возможности в мире.

Вернувшись к русскому командиру, терпеливо ждавшему меня в условленном месте, я сказал ему, что губернатор сбежал и что я по поручению вице-губернатора принимаю все его условия капитуляции. После небольшого совещания мы договорились о месте сдачи оружия и о полном разоружении людей, находившихся под моими командованием.

20 декабря 1755 года. Аннаполис-Роял

Генерал-лейтенант Перегрин Томас Хопсон, вице-губернатор Новой Шотландии, которой больше, впрочем, не существует

– А почему приказ исходит от вас, а не от губернатора Лоуренса? – спросил меня Джон Эйткен, мэр этого городишки.

– А потому, что Лоуренс ушел в Англию, когда русские брали Галифакс, – терпеливо ответил я. Попытался уйти, хотел я добавить, – его корабль сел на мель у острова Корнваллис, именуемого акадцами Шебукту, недалеко от Галифакса. И был захвачен в плен Акадской армией. Останься он тогда в Галифаксе, ему бы ничего не угрожало – русские, к моему удивлению, выполнили все свои обещания. Все наши пленные содержатся в хороших условиях – и я тоже. Всех отпустят, как только война подойдет к концу. Солдат собираются использовать для работ, но не более десяти часов в день, и обещают выходной по воскресеньям. Пока что работа ограничивалась расчисткой улиц от снега, за что жители весьма благодарны.

Жителей, кстати, русские не обижают. Конечно, скоро вся территория Новой Шотландии перейдет обратно к французской короне, и мы не знаем, что будет тогда. Но те, кто не запятнал себя преступлениями против акадцев, даже получат возможность переехать на русские острова и принять русское подданство. А если учесть, что почти все жители Галифакса здесь совсем недавно и не успели пустить корни в этой земле, я полагаю, что достаточно много польстятся этой возможностью и переедут к русским. Другие, вероятно, уйдут либо в Англию, либо в английские колонии южнее.

А для тех, кто бежал с Лоуренсом, таких гарантий нет. Более того, его самого собираются судить за приказ об изгнании акадцев и за то, что он игнорировал сообщения о зверствах со стороны массачусетской милиции. Может, и нелогично, что их-то наказывать не будут, но и на них распространяются все те же обещания, данные русскими. Как бы то ни было, живут они в тех же казармах, что и раньше, питаются вполне сносно и ни на что особо не жалуются.

Единственным крупным английским поселением – в отличие от Галифакса, основанным все теми же акадцами, – оставался Порт-Руаяль, который мы переименовали в Аннаполис-Ройял. Удержание его не только не было возможным – хоть там и находился форт Святой Анны, в нем практически не оставалось ни гарнизона, ни орудий. Скорость, с которой Акадская армия – и я в качестве «гостя» – преодолели более ста миль пути, меня поразила – мы ушли пятнадцатого числа, в день после падения столицы, и дошли уже сегодня. Как сказал командующий одним из отрядов русских, капитан Исаев, нужно было «ковать железо, пока горячо».

Но его, как и других русских с нами не было – их представлял лейтенант их Шотландского легиона Алистер Фрейзер-младший. А моя задача была очень простой – отдать местным властям письменный приказ о капитуляции.

– И какие у нас будут права? – не унимался Эйткен.

– Вся Новая Шотландия вновь станет частью Французской Акадии уже в новом году. Русские обещали обсудить с губернатором де Риго, что все, кто захочет, смогут остаться здесь. Есть и возможность перебраться на русские острова – русские получают остров Святого Иоанна и Королевский остров – и принять русское подданство. Третий вариант – перебраться в Англию либо в другие колонии его величества. Но это уже за свой счет.

– А что будет, если мы откажемся?

– Шансов у вас никаких. Форт Святой Анны уже окружен русской артиллерией и долго не продержится. Город тем более. И тогда условия капитуляции будут намного менее щедрыми, чем сейчас.

– Ну что ж, раз так приказывает действующий губернатор Новой Шотландии, то придется подчиниться.

Да, подумал я с горечью, действующий губернатор более не существующей колонии – пока что эти земли перешли к русским, а с нового года вновь станут частью Акадии.

А совсем недавно губернатором Новой Шотландии был я. И у меня получилось поддерживать хорошие отношения и с французами, и даже с микмаками. Если бы Лондон не прислал Лоуренса на замену мне, то все это оставалось бы нашим. Но что поделаешь…

Мы заночевали в городе – я в доме Эйткена, другие кто в форте Святой Анны, кто в частных домах. Жаль, что я не успею домой к Рождеству к супруге и детям, но все-таки я в плену, пусть русские со мной и обращаются, как с дорогим гостем.

ИНТЕРЛЮДИЯ

23 декабря 20… года. Подмосковье

Kапитан-лейтенант Леонид Зинченков, позывной «Удав»

– Зинченко!

– Зинченков! – привычно поправил Лёня, который уже привык к тому, что его фамилию «украинизируют», но никоим образом не смирившийся с этим. Сделав пару шагов строевым, он порысил в сторону начальника Центра. За пару шагов до командира он опять перешёл на строевой (так, как его понимают морские офицеры) и бодро доложил:

– Товарищ генерал-майор, капитан-лейтенант Зинченков для вручения государственной награды прибыл.

Командир повернулся к НОКИСу и тот подал ему бордовую бархатную коробочку. Лёня принял коробку из рук начальника Центра, радостно проорал «Служу Отечеству» и, сделав поворот через левое плечо, промаршировал на своё место, крепко сжимая МАЗО-2 с мечами[122].

– Поздравляю! – прошептал Хас и украдкой протянул правую руку. В левой он сжимал такую же коробочку со вторым «мужиком»[123], который ему вручили за несколько минут до Лени.

– Капитаны: Наумов! – проорал НОКИС, и Сергей в свою очередь сделал два строевых в сторону командира…

– Амосов!

– Белецкий!

– Саркисян!

– Зимин!

– Жидков!

Офицеры выходили из строя, получали коробочки с наградами и становились обратно в строй. Последнее построение в уходящем году… Командование расстаралось, чтобы офицеры ушли в новогодние праздники в хорошем настроении.

– Майра к нам приедет? – шепотом спросил Лёня.

– Наверно, да, – так же шепотом ответил Хас. – Я с наряда сменюсь и подъеду. Санаторий забронирован, номера нас ждут. Заезжайте, топите баню. Приеду – проинспектирую.

– Старшие лейтенанты: Ермаков! Хурамшин!.. – доносилось с центра плаца.

– Алкоголь захватишь тогда ещё? – продолжал Лёня.

– Так вроде купили же? – недоуменно спросил Хас.

– Так мало будет все равно, – логично рассуждал Лёня. – Водки ещё надо. Ну и пива.

– Хорошо. Привезу ещё.

– Ну и дров ещё и розжига. На второе число мы шашлык жарить хотели.

– Да, принял.

Офицеры стояли в строю и у всех было приподнятое настроение. На вечер был забронирован стол в местном ресторане, на «замыв железа». Впереди были выходные, а через неделю Новый год…

29 декабря 1755 года. Луисбург

Аристид дю Буа де ля Рош, новый представитель России в Луисбурге

– Мсье маркиз, позвольте вам вручить медаль «За победу на перешейке Шиньекто»!

И я торжественно передал Пьеру де Риго, маркизу де Водрёй де Каваньял, золотую медаль на бархатной подушечке. Изображена на ней была богиня Афина в парадной позе с копьем, рядом с которой порхала богиня Ника. По краям медали были указаны Босежур, Гаспаро и Кобекид, а снизу оттиском добавлено «Галифакс». На другой же стороне наши умельцы оттиснули двуглавого орла.

Такую же медаль я вручил мсье де Бошанри, губернатору Луисбурга и Акадии – такой титул он получил от губернатора после известия о взятии Галифакса. После освобождения Порт-Руаяля, который наши английские недруги переименовали было в Аннаполис-Ройял, столицу можно было бы перенести туда, но де Риго решил пока оставить губернатора в Луисбурге, а в Порт-Руаяль и Галифакс – которому губернатор присвоил название Порт-Мари, в честь королевы Марии Лещинской – будут назначены администраторы. И это несмотря на то, что Луисбург со второго января остается единственным владением Франции на Королевском острове, сам же остров вместе с островом Святого Иоанна перейдут во власть России. Зато вся материковая Акадия, кроме порта Пикту и фактории у Порт-Мари, вновь отойдет французской короне.

А медалями этими мы обязаны нашим недругам. На корабле, пришедшем из Бостона в Босежур, были не только пушки, порох и ядра, а также прочие припасы – там были специально отчеканенные золотые, серебряные и бронзовые медали в честь победы на перешейке Шиньекто. Как рассказал сам Монктон, золотые предназначались для офицеров из Англии, а также губернатора и других влиятельных персон, серебряные – для рядового и сержантского состава из «краснокафтанников», а также для офицеров из колоний, а бронзовые – для солдат-колониалов. В результате медали были немного доработаны – на фасе медали была добавлена надпись «Галифакс», а на задней поверхности – скрещенные мечи для боевых наград и двуглавый орел для церемониальных награждений.

Мне досталась золотая медаль с мечами – не знаю уж, за какие такие заслуги. Вот мой предшественник в Луисбурге, Андрей Новиков, получил такую же за дело – во-первых, он храбро сражался при Мононгахеле и на Ниагаре, и, насколько я слышал, не только. А, во-вторых, именно его лафеты дали нам возможность столь быстро перебрасывать артиллерию. Его медаль вручил ему я сегодня утром, а мою мне повесил на шею лично майор Хасханов на церемонии награждения, прошедшей в Галифаксе в день после Рождества. Тогда несколько человек – секунд-майор Буаэбер, недавно получивший офицерский чин лейтенант Делёз, и некоторые другие получили золото, а другие, также отличившиеся на перешейке, при Кобекиде и Галифаксе – серебро. Бронзовыми медалями наградили всех остальных; как сказал майор Хасханов, героем был каждый, кто взял в руки оружие для освобождения Акадии, а также многие «труженики тыла» – мне понравилось это выражение.

Только сами русские, Томми Робинсон и кое-кто из их индейцев награждены не были. Я потом подошел к майору и сказал ему, коверкая русские слова, что Томми заслужил золото намного больше, чем я, на что тот лишь улыбнулся:

– Аристид, для своих будет особая церемония в Порт-ля-Жуа. Тебя бы тоже там наградили, но ты нам нужен в Луисбурге.

На следующее утро я ушел в Луисбург на той самой «Черной овце», на которой не так давно путешествовал Томми. Мне дали в сопровождение двоих из Шотландского легиона. Может, именно поэтому мы пришли сегодня рано утром в целости и сохранности. А затем я отправился к Андрею и передал ему письмо от майора, а также повесил ему на шею медаль. Прочитав письмо, Андрей чуть погрустнел:

– Хас пишет, что меня назначают новым послом в Квебек.

– Так это же намного лучше, чем здесь!

– Наверное…

– Так что тебя не устраивает?

– Видишь ли, Аристид… тут… есть кое-кто.

– Мне почему-то кажется, что это дама.

– Угадал!

– Сделай ей предложение, не робей – уверяю тебя, ей понравится.

– Понимаешь, в чем дело… их две. И я не знаю, которая мне нравится больше.

– Ну что ж… если купцы опять начнут торговать со столицей Новой Франции, то можно будет передать письмо. Или, – я подмигнул ему, – два письма.

– Ну, почти… Две дамы, которые мне обе нравятся. Скажи, Аристид, а можно посылать письма из Квебека?

– Вообще-то можно – с купцом, летом на корабле, зимой на санях. Теперь, когда Акадия наша, думаю, купцы опять начнут торговлю. Так что не бойся.

Вечером меня приняли де Риго и де Бошанри – увидев дочерей последнего, я понял, кого именно Андрей имел в виду. Красивые, милые, неглупые – чего еще надо молодому человеку? Для меня они, увы, были слишком молоды – хотя и мне неплохо бы подумать о женитьбе. Но это лишь потом – сейчас у меня совсем другие задачи.

Тридцатого декабря Андрей мне объявил, что лед сочли достаточно прочным, и они с де Риго уходят в Порт-ля-Жуа утром следующего дня. А тридцать первого, распрощавшись с уезжающими, я официально вступил в должность представителя России в Луисбурге и всей Акадии.

31 декабря 1755 года. Порт-ля-Жуа, казарма группы Хаса, столовая Дженнифер

Кер-Робинсон, сотрудник Службы безопасности Русской Америки

– Томас Робинсон!

– Иди, – шепнул Томми Леонид и подтолкнул его в спину.

Мой Томми подошел к Хасу, и тот надел ему на шею золотую медаль.

– Дженнифер Кер-Робинсон!

Я с удивлением встала и подошла к нашему командиру, и он мне надел на шею почти такую же медаль, только серебряную.

– А мне-то за что? – промямлила я. Если мой Томми несколько раз совал голову льву в пасть – это я не от него знаю, это мне другие рассказали, – то я во время боевых действий сидела себе в тепле и безопасности в Порт-ля-Жуа.

Но Хас строго ответил:

– Бойцы невидимого фронта зачастую не менее важны, чем люди на передовой, а ты справилась со своими обязанностями на отлично.

Ну да, выявила несколько шпионов, узнала от них про планируемые англичанами диверсии, – но не одна, и почему-то награждают меня. Но я протянула Хасу руку и вернулась на место.

Потом награждали других – сасквеханноков (кое-кто, как я заметила, получил золотые медали, другие серебряные), оружейников, врачей… Я недоумевала, почему Хас не вызвал никого из своей группы. Но вот, наконец, прозвучало:

– Подполковник Жумашев!

Так похожий на индейца подполковник – ранее майор – чеканя шаг, подошел к Хасу и получил такую же золотую медаль, как и Томми.

– Майор Зинченко!

– Зинченков! – со смехом ответил Леонид, но посерьезнел и пошел к Хасу за своей наградой.

– Майор Наумов!

Сергей проследовал туда же, но Хас вместо золота достал сверток из-под стола и сказал:

– Все, как ты заказывал. Разверни!

Сергей развернул сверток, в котором оказались весьма широкие красные штаны – никогда таких не видела, – а еще на них были вышиты перекрещенные серп и молот. Вся группа Хаса взорвалась хохотом, да и Сергей к ним присоединился. А сам Хас с каменным лицом продолжил:

– Майор Наумов награждается красными революционными шароварами!

Я уже не так плохо говорила по-русски, но последнего слова я не поняла, да и при чем здесь какая-то революция? Но Хас неожиданно для всех добавил:

– И золотой медалью «За победу в Акадии».

И надел ему медаль на шею.

Потом награждали других, а в конце Леонид надел такую же медаль на шею Хасу.

После церемонии нам всем выдали по стакану – целому стакану! – коньяка, и Леонид подсказал нам, что в него нужно будет окунуть медаль, а потом этот самый коньяк выпить, «или кто сколько сможет». Я всего не выпила, но Лёня одобрительно похлопал меня по плечу и сказал:

– Томми, Дженни, приходите вечером в Аткваначуке – будем праздновать Новый год.

Аткваначуке – так сасквеханноки назвали свое новое поселение в память о потерянном доме. Оно находится чуть подальше в лесу, там три длинных дома – два для индейцев и один был построен для «русских друзей».

Томми хотел, наверное, принять приглашение, но я толкнула его ногой, и он лишь улыбнулся:

– Да нет, ребята, вы уж своей компанией.

– Тогда приходите завтра вечером в баню и на шашлыки, – сказал Лёня. – А то всем нам неплохо бы отдохнуть перед дальней дорогой.

Да, через три-четыре дня новый губернатор и Андрей должны прибыть в Порт-ля-Жуа. Именно тогда формально будет подписан акт о передаче Акадии французам – и обоих островов нам, русским. Я ведь теперь тоже русская, хоть и шотландка. Тогда же Порт-ля-Жуа официально переименуют в Новый Севастополь. Если б еще знать, где находится старый Севастополь![124] Но, как бы то ни было, через день или два небольшая делегация – Андрей, Мага, Леонид, Томми и я – отправится вместе с де Риго в Квебек.

Когда мне об этом сообщил Хас, я поинтересовалась, зачем он хочет послать туда нас с Томми, тем более что мы из вражеской страны?

– А потому, что ты все-таки дочь герцога, да и Томми колониальный аристократ, и это много что значит и у французов, и в Российской империи. А насчёт вражеской страны… вы теперь российские подданные, а Франция с Россией не воюет.

– Понятно…

– Да и потом было бы очень хорошо, если бы вы потом сопроводили де Меннвилля до Гавра, а оттуда отправились с Кузьмой, Василисой, Магой и Леонидом в Россию.

Ну что ж, как говорят русские, «покой нам только снится». Хорошо здесь, в Новом Севастополе, но мне всегда нравились приключения. А про комфорт… те же русские говорят, что «с милым рай хоть в шалаше», и мне с моим Томми именно так.

ИНТЕРЛЮДИЯ

20.. год. Где-то в Аденском заливе

Капитан-лейтенант Хасим Хасханов, позывной «Самум»

Хас поднял пустой стакан, с сожалением посмотрел в него на свет и поставил опять на стол. Шёл двадцать первый день дикого антипиратского рейда. Был канун Нового года, господа офицеры маялись бездельем, «сушняком» и отсутствием спиртного.

– Командир, мы кессоним[125], – посмотрел он на Тоху. – Закончились запасы ДГС[126].

Заводченко оторвался от журнала и бросил взгляд на Хаса:

– Переходи на резерв[127].

Хас вздохнул и пошёл в угол каюты, где стоял ящик с алкоголем. В ящике тоже было пусто.

– Тоха, мы выдышали резерв, – сказал Самум, показывая водолазный знак «закончились запасы ДГС».

Леший опять оторвался от чтения, задумался и, качнув головой, ответил:

– Не. Без вариантов. И у моряков мы просили уже, не подойдёшь.

– Может, у Алекса запросить?

– Забыл, как нам звездюлей дали, когда мы спросили у Алекса в прошлый раз? Такое не забудешь…

Господа пираты, узнав, что антипиратскую вахту несут русские, решили на сезон сменить род занятий и поработать землекопами, каменщиками, поварами, ну кем они ещё могут там работать? Особенно укрепил их в этом решении случай с Гранитом.

В самом начале их командировки «Настойчивый», на котором находилась их группа, поймал сигнал бедствия от какого-то британского судна. «Неустрашимый» в этот раз занимался проводкой конвоя, поэтому на сигнал выдвинулись они. Когда они подошли к британской «коробке», экипаж уже укрылся в «цитадели»[128], а господа пираты уже заканчивали перетаскивать все, что их интересовало, на их лодку. Ражий Гранит, двухметровый пулемётчик, весом в полтора центнера, из которого жир составлял едва ли десятую часть, радостно осклабившись, дал предупредительную очередь… прямо по лодке. А потом, видимо посчитав, что соблюл букву закона, высадил оставшуюся «сотку»[129] по этой же самой лодке. Бедные пираты плакали и умоляли взять их в плен. Кто-то даже канючил на вполне приличном русском. Но Гранит был глух и неприступен. Какой-такой плен, когда в ленте ещё больше двадцати патронов осталось? Вот и решили бедные пираты на время поменять род деятельности.

В общем, заскучав от отсутствия этих славных сомалийских парней, господа флотские офицеры предавались унынию, поэзии и безделью. И все это под водочку с коньячком. Когда оные закончились, Леший имел неосторожность запросить по связи с «Настойчивого» на «Неустрашимый», не соблаговолят ли господа выручить своих коллег водочкой али ещё чем. И все бы ничего, но эти переговоры каким-то образом стали известны высокому начальству. И группники (оба) получили неслабых люлей за моральное разложение, нравственное падение и слабый контроль личного состава.

– Пойдём в рубку, – заговорщицки подмигнул Хас. – Мы же с Юстасом после этого целую систему переговорных таблиц разработали…

Антон, заинтересовавшись, пошёл на ГКП. Зайдя в рубку, Самум подошёл к вахтенному офицеру:

– Связь с «Неудержимым» есть?

– Да.

– Добро. Можете соединить, мне там Юстас нужен.

Дождавшись знакомого Никитиного голоса, Хас спросил:

– Э-э-э… коллега, мы тут заседание литературного кружка проводим и с грустью обнаружили, что уже всю библиотеку корабельную мы и прочитали… нам обсудить нечего. Не выручите часом?

– Приветствую, коллега, – в голосе Никиты зазвучали профессорские нотки. – Да, конечно. В НАШЕЙ библиотеке ещё найдётся несколько весьма прелюбопытных изданий… Что предпочитаете?

– М-м-м… – задумался Хас, – а нет ли у вас часом русской классики почитать?

– Э, нет, батенька… русских классиков мы сами зачитали до дыр. По-моему, осталось кое-что из французской поэзии и вот мне сейчас мой научный сотрудник подсказывает, что есть пара томов американского авангардизма… если предпочитаете латиноамериканский модерн, то пару книжонок также есть почитать.

– Не-е, коллега… уж увольте. Прошлый раз мы как раз на очередном заседании имели честь обсудить латиноамериканский модерн и пришли к выводу, что мы его не понимаем. Если не затруднит, то либо французских поэтов, либо, на худой конец, и американский авангардизм зайдёт.

– Добро, коллега. Я вас понял. Сейчас все подготовим и с оказией передадим.

– Премного благодарен, коллега. Привет Алексу.

Оторвавшись от трубки, он посмотрел на Антоху. По его заинтересованному лицу он прочитал, что Леший абсолютно ничего не понял.

– Будет коньяк, – сказал Самум, отвечая на немой вопрос. – Водки нет. В крайнем случае виски. Американский «бурбон». Предлагали ром, я отказался.

– Конечно, – оживился Тоха. – В прошлый раз бошки у всех болели после этого рома.

– Потому и отказался. А коньяк или виски сегодня нам передадут. И вообще, когда выражаешься эпистолярным стилем, можно хоть луну с неба уболтать светить в заданном направлении…

Эпилог

24 января 1756 года.

Квебек. Церковь Нотр-Дам-де-Виктуар

Кузьма Новиков – пока еще жених

Ну вот, настал день, когда я из холостого и пожилого мужчины превращусь в не менее пожилого, но уже женатого человека. Сегодня в католической церкви в Квебеке меня обвенчают с Кристиной. Это мой первый законный брак. Ведь со своей Аграфенушкой я под венец не ходил, и батюшка наш брак не благословил. Но прожил я с ней без малого пятнадцать лет, пока не свалилась на деревню индейскую напасть – болезнь смертельная, от которой многие умерли. И моя женушка невенчанная тоже отдала Богу душу.

А тут, когда я с Кристиной уже сговорился, приснилась она мне. Думал, бранить меня будет, ан нет – наоборот, сказала, что правильно я делаю, что жену себе беру. Мол, негоже людям в одиночестве жить, надо друг о друге заботиться да о детках думать. Я ответил Аграфене, что детки наши уже взрослые, и сами не сегодня-завтра жениться-замуж выходить надумают. Только мое Белое Облачко рассмеялась так звонко и сказала, что у меня еще будут детки – новая жена у меня молодая, а сам я еще мужчина крепкий и справный. Потом рукой она мне помахала и с глаз пропала. А я проснулся и долго не мог понять, сон ли это был, или душа Аграфенушки явилась мне, чтобы сказать слова заветные.

Поговорил я насчет женитьбы и с детишками своими. Василиса-то уже давно мне советовала взять в жены Кристину. Сдружились они, ссориться меж собой не будут. К тому же на дочку мою парень из воинов Хаса поглядывает. Магой его зовут. Чернявый такой, словно гасконец какой-нибудь – здесь таких много. Василиса как-то проговорилась мне, что этот Мага ее в жены хочет взять. Я не против – если они с дочкой полюбят друг друга, пусть живут.

Андрей же прибыл только неделю назад, вместе с новым губернатором – де Риго его зовут, который мне понравился. По обхождению и повадкам он более простой, чем де Меннвилль. А с ним приехали и некоторые наши – там и Мага этот, и Леонид, и Томми Робинсон с супругой. Прикатил он на санях – а тут, здрасьте вам, у отца невеста появилась. Поначалу он к Кристине присматривался, все думал о чем-то. А потом прямо сказал мне, что девица сия и умом, и нравом хороша, да и на лицо пригожа. Словом, он не против, если я на ней оженюсь. А на мой вопрос, есть ли у него планы на женитьбу, отшутился – мол, есть две девицы, и нрава скромного, и красивые, и он им нравится, и они ему, да выбирать пришлось бы. Молод он еще, видите ли… Я сам таким же был, только потом понял, какое это счастье – жена и детки… И теперь у меня такое будет во второй раз.

Я не католик, и потому для того, чтобы венчаться в католическом храме, нам нужно было испросить разрешения у местного епископа. Звали его

Анри-Мари Дюбрей де Понбриан, и оказался он благообразным толстяком с круглым лицом, огромным носом и пронизывающим взглядом из-под кустистых бровей. Я не знал, чего мне ожидать, но он отнесся ко мне неожиданно благосклонно, позволил мне поцеловать его руку, после чего сказал:

– Мсье Новикофф, вообще-то посланнику другой державы полагалось бы венчаться в кафедральном соборе города. Но вы не католик, поэтому это закончится пересудами, а то и скандалом – ведь здесь не Париж, где я учился, здесь глухая провинция, и тем для обсуждения не так чтобы много. Поэтому, если хотите, я вас обвенчаю в Нотр-Дам-де-Квебек, но я бы предложил вам сделать это в любой церкви поскромнее. В любом случае мое благословение вы получите.

Тогда мой будущий родственник майор Габен предложил церковь Нотр-Дам-де-Виктуар, прихожанином которой он был сам. Если перевести ее название с французского на русский, то оно будет звучать, как Церковь Божьей Матери Победоносной. Такое название храм этот получил за победы, которые одержали французы над англичанами. Первый раз они побили войска Вильяма Фипса, который в 1690 году хотел захватить Квебек. А в 1711 году английский адмирал Ховенден Уокер решил захватить Новую Францию и с эскадрой в семьдесят кораблей направился к Квебеку. Только Господь был против британцев – начался шторм, и на камнях на подходе к Квебеку погибла часть его кораблей. С позором адмирал Уокер вернулся в Англию. А французы посчитали, что шторм на их врагов наслала Богородица, и в честь нее назвали церковь.

Мне она понравилась – небольшая, но ладная, сложенная из серого камня с колокольней над входом, она чем-то была похожа на старинные церкви, которые я видел в Копенгагене и Бресте – портах, куда заходил мой корабль перед тем, как отправиться в Новый Свет.

Католический батюшка – здесь его называли кюре – решил обвенчать нас в субботу. Ведь по воскресеньям венчают перед мессой, чтобы новобрачные могли причаститься – а мне причащаться в иноверном храме не благословляется. А по субботам мессу служат только в монастырях и в кафедральном соборе, а в этой церквушке нет.

Я вообще-то не обращал много внимания на все эти церковные обряды. Ведь последний раз я молился в православном храме лет двадцать назад. В лесу же, в окружении язычников-индейцев ни причаститься, ни исповедаться невозможно. Только, как сказал мне кюре церкви в Квебеке, самое главное – это то, что я не забыл молитвы и воспитывал детей своих в христианском смирении и доброте.

– А окрестить их ты сможешь потом, когда доберешься до своей России, – старенький кюре взял меня за рукав и подвел к окну своей комнатки. – Помнишь притчу о мытаре и фарисее? Господь в ней говорил о том, что главное в вере не слепое исполнение всех обрядов, а истинное смирение и добрые поступки, любовь к ближнему своему и желание покаяться, если ты в чем-либо согрешил.

Не зная всех обрядов католической церкви, я попросил майора Габена побыть распорядителем на нашей свадьбе, тем более что он был старшим в семье, из которой я брал супругу, – ведь отца у Кристины не было в живых, матери тоже.

Мне непривычно было сидеть в храме – но у католиков во время службы все прихожане сидят. Правда, гостей во время венчания было мало – причем наш приятель Крамер был лютеранином и выполнял во время обряда роль зрителя. Мага, который был магометанином, Леонид, и моя дочь с сыном также сидели в первом ряду с левой стороны – стороны жениха – и смотрели на все происходящее.

Не успел я усесться, как заиграл орган, и мсье Габен ввел через центральный проход Кристину, одетую в нарядное платье и фату. Вышедший из алтаря кюре поприветствовал нас и предложил сесть на украшенные парчой резные стулья, на которых лежало по маленькой подушечке, покрытой шёлком. О чем священник говорил во время службы, я толком не понял. Как накануне свадьбы сказал мне мсье Габен, обычно в таких случаях читают отрывки из книги Бытия о сотворении мужчины и женщины и Евангелия от Иоанна о Чуде в Кане Галилейской.

Потом нас спросили по-французски:

– Кузьма и Кристина, пришли ли вы сюда добровольно и свободно и хотите заключить супружеский союз?

Мы оба ответили, что хотим именно это.

– Готовы ли вы любить и уважать друг друга всю жизнь? – спросил кюре.

– Готов, – сказал я.

– Готова, – дрожащим от волнения голосом произнесла Кристина.

– Готовы ли вы с любовью принять от Бога детей и воспитать их согласно учению Христа и церкви?

Мы оба заявили о своей готовности воспитывать наших будущих деток в вере Христовой.

Потом кюре стал спрашивать нас на латыни:

– Cosma, vis accipere Christinam, hic praesentem in tuam legitimam uxorem iuxta ritum sanctae matris Ecclesiae?[130]

– Volo[131], – ответил я, как меня учили.

Тот же вопрос кюре задал Кристине:

– Christina, vis accipere Cosmam hic praesentem in tuum legitimum maritum iuxta ritum sanctae matris Ecclesiae?[132]

– Volo, – ответила моя любимая.

С лица Кристины была отброшена фата. Я посмотрел на румяное от волнения лицо своей, теперь уже жены, с разрешения священника взял ее за руку и, дождавшись, когда будут благословлены наши обручальные кольца, надел одно из них на палец Кристины. Она же надела обручальное кольцо на мой палец. Последовали еще несколько молитв, и мне было дозволено поцеловать невесту.

Все бросились нас поздравлять. Я почувствовал огромное облегчение, словно с моих плеч свалилась тяжеленная глыба. Хотя, с другой стороны, став женатым человеком, я взял на себя ответственность за судьбу этой прекрасной женщины, которая будет сопровождать меня во всех моих странствиях и приключениях. Дай Бог ей сил и терпения!

Конец второй книги

Примечания

1

Зажигательная трубка для инициации заряда ВВ. Бывает 50, 150, 300 (время горения в секундах).

2

Пластическое взрывчатое вещество.

3

Хас перефразировал известное изречение, ставшее киномемом. Впервые его произнёс первый сержант морской пехоты США Дэн Дейли 6 июня 1918 г., когда повёл свой взвод в атаку под плотным пулеметным огнём («Вперёд, сукины дети! Или вы хотите жить вечно?!»). Эту фразу использовал Роберт Хайнлайн в своей знаменитой книге «Звездный десант» («Звездные рейнджеры»), там она использована в качестве эпиграфа, а также периодически повторяется на протяжении всей книги («Вперёд, обезьяны! Или вы хотите жить вечно?!»).

4

Российская Академия наук.

5

На самом деле племя паухатан, к которому принадлежала Покахонтас, разговаривало на одном из алгонкинских языков, не родственном сасквеханнокскому. Да и именем «Покахонтас» не являлось, а означало нечто вроде «егоза» или «непослушный ребенок». Ее же настоящим именем было, насколько известно, Амонуте.

6

Самоназвание саквеханноков, а также название их языка.

7

Около шестнадцати километров.

8

183 сантиметра.

9

Александр Васильевич Суворов в «Науке побеждать» написал именно так, а не «Тяжело в учении, легко в бою».

10

Про битву при Аткваначуке и конец Джорджа Вашингтона см. «Между львом и лилией», предыдущую книгу серии.

11

Начпатр – начальник патруля.

12

Альпак (как и канадка) – часть штормовой одежды моряков-катерников и подводников. Она носится в основном на Северном флоте и Камчатской флотилии Тихоокеанского флота. Альпак представляет собой куртку с раздвоенным капюшоном на молнии с верхом из ветроводонепроницаемой ткани и с низом из верблюжьей шерсти, а у канадки верх из грубой кожи, а низ – из медвежьего меха. Характерной особенностью этой одежды является отсутствие погон.

13

Один из вариантов того, как французы произнесли бы «Хасханов».

14

Les rosbifs (фр.) – презрительное название англичан, от англ. roast beef – «ростбиф».

15

Gasparot (фр.), Gaspereau (англ.) – деревня в теперешней канадской провинции Новая Шотландия, на юго-востоке Акадии. Название форта на перешейке Шиньекто звучит так же, но пишется по-другому (Gaspareau).

16

Самоназвание сасквеханноков.

17

Русское слово «шатен» происходит от французского «châtain», что и означает «каштан».

18

Конестога принадлежал к ирокезским языкам, микмакский – к алгонкинским, и разница между ними сравнима с таковой между японским и русским.

19

Хоть в книгах и фильмах об индейцах их верховное божество практически везде именуется Маниту, на самом деле это имя происходит именно из языка микмаков – первых, кто встретил бледнолицых в Северной Америке, – и примерно так же это божество именуется у других племён, говорящих на языках алгонкинской семьи. У других племён своя религия и свои имена богов.

20

«Да» на языке конестога.

21

Господин полковник (фр.). Подполковников в английском войске обычно величают полковниками, ведь их полный титул – lieutenant colonel («лейтенант-полковник») длинноват.

22

Королевский остров и остров Святого Иоанна.

23

1/8 экю.

24

Один экю соответствовал шести ливрам или ста двадцати су, монеты в один ливр не было.

25

В Новой Франции ходили «деньги-карты» – либо картонки, либо настоящие игральные карты с вписанной на них суммой; как обычно в таких случаях, они стоили намного меньше номинала.

26

Один денье – одна двенадцатая су, монет в один денье не существовало, ходили монеты в три (лиар) и шесть денье.

27

La faim chasse le loup du bois – французский эквивалент русской поговорки «голод не тётка».

28

Пол-луидора – золотая монета, соответствовавшая двум экю.

29

Первоначальное название Нортумберлендского пролива между континентальной Акадией и островом Принца святого Иоанна, ныне острова Принца Эдуарда.

30

Приготовиться! (фр.)

31

Du bois – из леса (фр.).

32

Именно так по-французски – perfide Albion; фраза «туманный Альбион» – русская.

33

Доподлинно неизвестно, каким цветом пользовались в Акадии, поэтому авторы выбрали наиболее частый вариант.

34

В середине девяностых была популярна реклама методики изучения иностранных языков по методу Илоны Давыдовой, когда обучаемый надевал перед сном наушники с плеером и ему начитывались слова. Предполагалось, что, проснувшись с утра, он начнёт говорить, как завсегдатай площади Пикадилли. Может, для кого-то эта методика и работала, но больше это напоминало мошенническую схему…

35

Телесериал «Приключения королевского стрелка Шарпа», снятый по серии книг английского автора-историка Бернарда Корнуэлла о полковнике британской легкой пехоты Ричарде Шарпе и его приключениях во время наполеоновских войн. Автор действительно очень достоверно описывал быт, привычки и тактику британской армии на тот период.

36

«Товарищи грузины! Учитесь военному делу настоящим образом! Приедем – проверим!» – надпись, сделанная красной краской на заборе военной базы Грузии вблизи населённого пункта Гори во время Пятидневной войны 2008 г. военнослужащими 71-го гв. МСП 58 ОА России.

37

Крестным отцом принца де Конти был король Людовик XV.

38

Сейчас это Елисейский дворец – резиденция президентов Франции.

39

«Барсук» (англ.).

40

Dieu aide ceux qui s’aident eux-mêmes – французский эквивалент пословицы «На Бога надейся, а сам не плошай».

41

Шверц – устройство, представляющее собой деревянные щиты, сделанные в виде плавников, которые навешивались на бортах мелкосидящих парусных судов для противодействия дрейфу. Верхний конец шверца закреплялся на оси, позволявшей поднимать его из воды при плавании на мелководье.

42

Выражение «он сукин сын – но он наш сукин сын» кому только ни приписывалось, в том числе Франклину Рузвельту про Сомосу, но сказано так впервые было на самом деле про одного американского политика (только вместо «сукин сын» там было сказано rascal, «каналья») в 1868 году. А Рузвельт такого не говорил – фразу в его уста вложил Корделл Холл в биографии, написанной после смерти Рузвельта.

43

Пишон и правда переехал в Лондон в реальной истории, но неспособность выучить английский на должном уровне не позволила его практике стать успешной. Титул ему не дали, денег тоже, и ему пришлось переехать на франкоязычные Нормандские острова, принадлежавшие Англии, где он и умер, глубоко сожалея о своём предательстве.

44

2 июля 1747 года во время Войны за австрийское наследство французская армия под командованием Морица Саксонского разбила союзную англо-голландскую армию под командованием герцога Камберлендского.

45

Так во Франции называли незаконнорожденного сына курфюрста Саксонии и короля Польши Августа Сильного Морица Саксонского, получившего от короля Людовика XV звание главного маршала Франции, что приравнивалось к званию генералиссимуса.

46

Именно так в те времена приветствовали в британской армии тех, кто выше по званию. Потом этот жест превратился в прикосновение к головному убору, а затем и в известный нам способ отдачи чести.

47

Havre-au-Bouche – небольшой порт у пролива между Королевским островом и Акадским полуостровом, ныне Хавр-Бушер.

48

Так было и в реальной истории – Лоуренс был сожжен вскоре после взятия Босежура.

49

СБХ – служебно-боевая характеристика.

50

НОКИС – начальник отделения кадров и строевого.

51

Примерно то же в реальной истории сделал майор Патрик Фергюсон примерно в 1770 году – с описанным здесь затвором, нарезным стволом, и целиком на 200 и 300 ярдов. В умелых руках она производила от шести до восьми выстрелов в минуту, а точность и дальнобойность её была непревзойдённой на тот момент. Но на вооружение её принимать не хотели, так как она стоила примерно в четыре раза дороже, чем «Brown Bess» – «Смуглая Бесс», стандартный пехотный мушкет того времени. Чтобы продемонстрировать её преимущества, Фергюсон с небольшим отрядом, вооружённым его оружием, отправился в Америку, где эта винтовка показала себя очень хорошо. Есть сведения, что из неё могли в 1777 году застрелить Джорджа Вашингтона – вот только стрелок не захотел стрелять ему в спину. Увы, Фергюсон был убит из засады в 1780 году, после чего английское командование расформировало его отряд, а винтовки отправились на склад. А английская армия воевала с «Браун Бесс» ещё очень долго. Подобным занимались и немецкие оружейники, но и там дальше опытных образцов дело не пошло.

52

Majeur (фр.) – старшина.

53

Приблизительно тридцать девять метров.

54

Да, мсье командир – примерно соответствует «так точно».

55

Чуть менее шестисот метров.

56

В реальной истории де Буаэбер двинулся на Гаспаро в 1756 году, но англичане, узнав о его приближении, сожгли форт и ушли в Босежур, к тому времени переименованный в Камберленд.

57

Для французов весьма трудно выговаривать русский звук «х» или английский «h» – они либо попросту не выговаривают их, либо заменяют их звуком «к».

58

В реальной истории де Вергора предали трибуналу в Квебеке, но неожиданно для всех оправдали. После этого он «отличился» в битве на Авраамовых Равнинах у Квебека, был уволен из армии и потерял практически всё «нажитое непосильным трудом» в Новой Франции. Умер он во Франции в конце 1770-х, судя по имеющимся данным, в нищете.

59

Тосты появились в Англии на рубеже семнадцатого и восемнадцатого веков, но первоначально пили за здоровье той или иной дамы – говорилось, что её имя улучшает вкус напитка не менее, чем практиковавшееся тогда добавление кусочка пряного поджаренного хлеба в вино – оттуда и название «тост» (англ. toast).

60

Soldatenkaiser – «солдатский император» (нем.)

61

Война за польское наследство. 1733–1735 гг.

62

Первая Силезская война. 1740–1742 гг.

63

Вторая Силезская война. 1744–1745 гг.

64

«Без женщин» (фр.).

65

В России генерал Кейт одно время возглавлял петербургскую масонскую ложу.

66

Следопыты (англ.).

67

Так на армейском жаргоне называли ПК.

68

Хвойные североамериканские деревья, несколько похожие на ели.

69

ПТРК – противотанковый ракетный комплекс, АГС – автоматический гранатомёт станковый, НСВ – 12,7-мм пулемёт «Утёс», названный так по первым буквам фамилий конструкторов.

70

Тачанка – пикап с установленным в кузове крупнокалиберным пулеметом.

71

Плитник 5.11 – бронежилет «5.11 Tactical TacTec Plate Carrier».

72

ГП – гранатомёт подствольный.

73

GPS.

74

Чтоб никто не догадался, естественно…

75

Хас испохабил строчки из известнейшего хита Примадонны «Старинные часы».

76

РП – разведпункт.

77

РСпН – рота специального назначения.

78

РПМ – рота подводного минирования.

79

«Тапик» – любой кнопочный телефон, название происходит от ТА-57.

80

Плененный русскими Ильяс Колчак-паша остался в России, а его сыновья перешли на русскую службу. Ильяс Колчак-паша – прапрадедушка адмирала Александра Колчака.

81

Ломоносов М. В. Ода на взятие Хотина. 1739 г.

82

Так тогда называли водку.

83

Тепловизор.

84

ЦВО – Центральный военный округ.

85

См. «Между львом и лилией».

86

И действительно, в 1756 году Манштейн заочно был предан военному суду и приговорен к смертной казни.

87

Миллер Герхард Фридрих – русско-немецкий историограф, естествоиспытатель и путешественник. Будучи научным оппонентом Ломоносова, Миллер часто использовал против Михаила Васильевича не совсем честные приемы.

88

Ныне это город Сосновый Бор, известный своей АЭС.

89

Посредничество.

90

Евангелие от Матфея.

91

Так было и в реальной истории – в 1756 году, узнав о приближении Буаэбера, форт был оставлен гарнизоном и предан огню. Да и сам Буаэбер применил ту же тактику в Менагуэше незадолго до описываемых событий.

92

Так в 1756 году в реальной истории произошло и здесь, когда появились сведения, что де Буаэбер вот-вот будет у стен Гаспаро и форт, переименованный на тот момент в форт Монктон, сожгли.

93

Историческая провинция Финляндии, расположенная между Ботническим заливом и Русской Карелией.

94

Ныне Савонлинна в Финляндии.

95

«Калевала». Перевод Л. П. Бельского.

96

Суворов Александр. Наука побеждать.

97

На французском название корвета пишется «Saint Bernard», но конечное d не читается.

98

Мадам де Помпадур получила этот титул в 1752 году.

99

Как ни странно, эта пословица на французском звучит практически так же, как и на русском.

100

Дословно: «у ремесла золотое дно» – эквивалент русского выражения «ремесло – золотой кормилец».

101

Гавань в материковой Акадии на проливе Кансо, отделяющем материк от Королевского острова.

102

В колониях ходили в основном местные деньги, в каждой колонии свои. Испанская монета в восемь реалов (исп. real de a ocho или peso de ocho), прозванная с лёгкой руки голландцев далером по аналогии с талером, называлась в англоязычных колониях долларом и ходила во всех колониях. Позднее, в США она была приравнена к американскому доллару и являлась официальным платёжным средством до 1864 года. Три доллара в 1755 соответствуют примерно $150 в современных американских долларах.

103

Старинное название свояченицы – сестры жены.

104

В английской армии и в колониях не было чина младшего лейтенанта. Был второй лейтенант (соответствует лейтенанту в советской и российской армии) и первый лейтенант (соответствует старшему лейтенанту). Такой порядок сохранился и в современной американской армии.

105

«All is fair in love and war» (англ.).

106

Единственный порт в Нью-Гемпшире.

107

«Шляпами» в Швеции называли сторонников конфронтации с Россией. Сторонников же добрососедских отношений с Петербургом в Швеции называли «колпаками».

108

«Делай, что делаешь» (лат.).

109

«Белая роза» (фр.).

110

Теперешнее Гаити.

111

Ирга канадская – кустарник, родственник мушмулы.

112

Трактир «Белая роза» (фр,).

113

Как ни странно, так именуются одни из ворот английского Йорка – «Bar» в этом городе означает «ворота».

114

Примерный эквивалент русской поговорки «в чужой монастырь со своим уставом не ходят». Англ. When in Rome, do as the Romans do, от лат. «si fueris Romae, Romano vivito more».

115

Испанские монеты в восемь реалов зачастую состояли из восьми долек, разделенных желобками; любая долька была законным платёжным средством.

116

Улица Пиккадилли в Лондоне получила это название от дома торговца пиккадиллами – так именовались кружевные воротники, популярные в начале XVII века. Но официально эта улица долго именовалась улица Португалии (Portugal Street), и только человек, знакомый с Лондоном, знал ее под ее теперешним названием.

117

«Джосайя Джонсон, из Лондона. Портной, галантерейщик, торговец тканями и мехами».

118

Испанский доллар примерно соответствовал четырем шиллингам.

119

В реальной истории переименованная позднее в Сэмон Ривер (Salmon River) – «лососевую реку».

120

На де Риго в реальной истории повесили всех собак после сдачи Квебека, и он даже просидел два года в Бастилии, пока его полностью не оправдали. Вины его в этом и на самом деле не было – французские генералы игнорировали любые его распоряжения. В частности, де Риго предлагал использовать колониальные войска и индейцев – тактика, которая хорошо себя показала в битве при Мононгахеле и в реальной истории, но которой пренебрегли и Монкальм, и другие французские военачальники – они считали, что воевать должны лишь солдаты из метрополии, а другие в лучшем случае служить вспомогательными войсками. И если Монкальм поначалу не раз и не два бил превосходящие силы англичан, в конце концов численный перевес лимонников дал о себе знать, и война была проиграна в большой степени из-за высокомерия французских генералов.

121

Война за Австрийское наследство. 1740–1748 гг.

122

МАЗО-2 с мечами – медаль ордена «За заслуги перед Отечеством» второй степени с изображением мечей.

123

Орден Мужества.

124

Севастополя на тот момент не существовало – город был основан в 1783 году под названием Ахтиар и получил свое теперешнее название лишь в 1784 году.

125

Кессонить (водолазный жаргон) – в данном случае: не получается, не выходит, все плохо.

126

ДГС – дыхательная газовая смесь (в дыхательном аппарате водолазов).

127

Переходи (перехожу) на резерв – штатная команда водолазу, у которого закончилась ДГС.

128

Цитадель – самое защищённое помещение на гражданских судах.

129

Сотка – лента ПК на 100 патронов.

130

Кузьма, хочешь ли ты взять Кристину, здесь присутствующую, твоей законной женой по обряду святой матери Церкви?

131

Хочу.

132

Кристинa, хочешь ли ты взять Кузьму, здесь присутствующего, твоим законным мужем по обряду святой матери Церкви?

Content

Александр Харников, Максим Дынин
Жаркая осень в Акадии

Пролог

Часть I. Остров Святого Иоанна

Часть II. Пяди и крохи

Часть III. Глазомер, быстрота, натиск

Эпилог

Примечания