Адель Паркс

Поцелуй на удачу

Джиму и Конраду.

Я выиграла в лотерею.

© Adele Parks 2021

© Яновская А., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

БАКИНГЕМШИРСКИЙ ВЕСТНИК

9 ноября, 2015

Элен Уинтердейл, 37 лет, управляющая недвижимостью, получила условный срок за неоказание обслуживания неисправного газового котла, ставшего причиной гибели двух жильцов от отравления угарным газом.

Тела Ревеки Альбу, 29 лет, и ее двухгодовалого сына были найдены мужем погибшей, мистером Тома Альбу, 32 года, в арендованном ими доме в Рединге 23 декабря 2014 года.

После расследования, проведенного Управлением по охране труда и технике безопасности, Королевский суд Рединга вынес мисс Уинтердейл приговор за нарушение законов о газовой безопасности, так как она в течение трех лет не организовывала проверок газового оборудования, несмотря на то, что убеждала своего работодателя, владельца дома, в обратном.

В июне 2011 года сотрудник Национальной энергосистемы посетил владение, чтобы заменить газовый счетчик. Котел был отмечен как «представляющий непосредственную опасность» из-за «дыма в открытом дымоходе» и отключен. Отчет был оставлен миссис Альбу, а затем мисс Уинтердейл было отправлено письменное уведомление, которое она проигнорировала и не передала владельцу собственности.

Починка котла не проводилась. В течение двух с половиной лет единственным источником отопления в доме являлся одолженный электрический камин.

22 октября 2014 года мистер Тома Альбу не ночевал дома и по возвращении обнаружил, что в квартире тепло – жена сообщила ему, что после неоднократных просьб мисс Уинтердейл наконец-то договорилась о повторном подключении котла.

Вечером 23 декабря 2014 мистер Альбу вернулся домой после двойной смены и обнаружил жену и сына мертвыми. Тесты показали, что в крови миссис Альбу содержался 61 % монооксида углерода. Для летального исхода достаточно 50 %.

Мисс Уинтердейл признала себя виновной в семи нарушениях правил газовой безопасности и получила 16 месяцев тюремного заключения и два года условно. Ей также назначили 200 часов общественных работ, оштрафовали на 4000 фунтов и обязали оплатить расходы в размере 17 500 фунтов.

1

Лекси Суббота, 20-е апреля

Я не могу заставить себя поехать прямо домой к Джейку. Я не готова с этим разбираться. Мне нужно попытаться все обдумать. Но как? С чего начать? Я понятия не имею. Меня ужасает пустота в моих мыслях. Я всегда знаю, что делать. У меня всегда есть решение, способ справиться с проблемой, повернуть все в лучшую сторону. Я – Лекси Гринвуд, женщина, известная cвоими способностями все налаживать и оптимизмом (некоторые даже могли бы презрительно назвать меня святошей). Лекси Гринвуд: жена, мать, друг.

Ты думаешь, что знаешь человека. Но ты никого не знаешь по-настоящему. И никогда не сможешь узнать.

Мне нужно выпить. Я еду в местный паб. Черт с ним, оставлю машину здесь и пойду домой пешком, заберу ее утром. Я заказываю большой бокал красного вина, а потом ищу место в уголке, где можно осушить его в одиночестве. Сейчас пасхальные выходные, да еще и на редкость жаркие. Здесь битком набито. Пока я пробираюсь по лопающемуся от посетителей пабу, несколько соседей поднимают бокалы, призывая меня присоединиться к ним, спрашивают о детях и Джейке. У всех праздничное, приподнятое настроение. Я чувствую себя отчужденной. Потерянной. В этом фишка жизни в маленькой деревне – ты знаешь всех. Иногда это меня успокаивает, но порой вызывает неудобство. Я вежливо отклоняю дружественные приглашения и продолжаю искать уединенное место. Меня со всех сторон окружает субботняя атмосфера, но я ощущаю лишь потрясение, стресс, отчуждение.

Ты думаешь, что знаешь человека.

Что это значит для нашей компании? Нашей семьи. Для друзей, которые нам как семья. Какой фарс. Очевидно, мы больше не друзья. Я пыталась на какое-то время спрятаться от фактов в надежде, что случилось недопонимание, что есть объяснение, но это ничем нельзя объяснить.

Я сказала Джейку, что скоро буду. Мне стоит написать ему, что я задержусь. Я тянусь за своим телефоном и понимаю, что, торопясь выбраться из дома, я не взяла его с собой. Джейк будет гадать, где я. Мне все равно. Я залпом выпиваю вино. Кислый напиток обжигает мне горло, принося одновременно шок и облегчение. Затем я иду к барной стойке, чтобы заказать второй бокал.

Местный паб находится всего в десяти минутах ходьбы от нашего дома, но к тому времени, когда я пытаюсь пойти обратно, воздействие красного вина уже ощутимо. К несчастью, опьянение разжигает во мне паранойю и ярость, а не поднимает настроение. Как это исправить? Мне нужно что-то сделать. Я не могу вести себя как обычно, притворяться, что я ничего не знаю. Не так ли?

Подходя к дому, я вижу Джейка, выглядывающего в окно. Я едва узнаю его. Он выглядит напряженным. Заметив меня, он спешит распахнуть входную дверь.

– Лекси, Лекси, заходи быстро, – тихо шипит он, явно взволнованный. – Где ты была? Почему ты не взяла с собой телефон? Я тебе звонил. Мне нужно было с тобой поговорить.

Что еще? Я первым делом думаю о нашем сыне.

– Что-то с Логаном? Он поранился? – встревоженно спрашиваю я. Я и так балансирую на грани; мои мысли быстро мрачнеют. Разбитые черепа, сломанные кости. Рвануть в неотложку для нас было бы не в новинку – у тринадцатилетнего Логана есть задатки сорвиголовы и мышление, при котором съехать по водосточной трубе из окна спальни, чтобы поиграть в футбол, кажется здравым решением. Моя пятнадцатилетняя дочь, Эмили, редко доставляет мне хотя бы минутное беспокойство.

– Нет, нет, он в порядке. Дети у себя в комнатах. Это… Слушай, зайди внутрь, я не могу рассказать тебе здесь, – Джейк практически подпрыгивает. Я не могу понять, о чем он. Мое сознание слишком замутнено вином и заполнено яростью и отвращением. Я презираю Джейка за то, что он добавляет драмы, хотя он понятия не имеет, с каким дерьмом мне приходится справляться. Если бы я к нему прикоснулась, меня бы ударило током – он излучает опасную энергию.

Я следую за моим мужем в дом. Он спешит, подгоняет меня. Я намеренно замедляюсь, будто бы не замечая этого. В коридоре он поворачивается ко мне, делает глубокий вдох, пробегает руками по волосам, но не смотрит, не может посмотреть мне в глаза. На мгновение мне в голову приходит безумная мысль, что он собирается признаться в измене.

– Ладно, просто скажи мне, ты покупала лотерейный билет на этой неделе? – спрашивает он.

– Да, – я покупала лотерейный билет каждую неделю своей жизни последние пятнадцать лет. Несмотря на все проблемы прошлой недели, я не изменила своей привычке.

Джейк еще раз глубоко вдыхает, втягивая весь кислород в коридоре.

– Хорошо. И ты… – он замолкает, наконец-то заглядывая мне в глаза. Я не уверена, что вижу в его взгляде: почти болезненное вожделение, страх и панику. И в то же время там есть надежда. – Ты выбрала те же номера?

– Да.

– Билет еще у тебя? – его челюсть все еще напряжена.

– Да.

– Ты уверена?

– Да, он прикреплен к доске для записок на кухне. А что? Что происходит?

– Черт, – Джейк выдыхает с ураганной силой. Он на секунду прислоняется к стене, а затем оживляется, хватает меня за руку и тащит в комнату, которая была сделана под столовую, но стала чем-то вроде кабинета-кладовки. Местом, где дети иногда делают домашнее задание, я принимаюсь за оплату коммунальных платежей, и где прячутся груды неглаженой одежды, спущенные мячи и старые кроссовки. Джейк садится за компьютер и начинает быстро открывать разные вкладки.

– Я даже не был уверен, что у нас есть билет, но, когда ты не вернулась вовремя, а я досмотрел фильм, я не мог устоять и проверил. Не знаю, почему. Наверное, привычка. И смотри.

– Что? – я не совсем понимаю, о чем он говорит – может быть, это из-за вина. А может быть потому, что мои мысли все еще заняты предательством и обманом, но мне в любом случае не удается разделить его настроение. Я поворачиваюсь к экрану. Сайт лотереи. Безвкусный и кричащий. Мешанина ярких цветов и шрифтов.

1, 8, 20, 29, 49, 58. Номера бросаются мне в глаза. Номера, которые я так хорошо знаю. И все же они кажутся странными и невероятными.

– Я не понимаю. Это шутка?

– Нет, Лекси. Нет! Это правда. Мы всего-то выиграли в чертову лотерею!

2

Лекси

17,8 миллионов фунтов.

17,8 миллионов фунтов.

17,8 миллионов фунтов.

Сколько бы я ни повторяла, мне не удается осознать. На самом деле, происходит обратное. Чем больше я повторяю, тем менее правдивым это кажется. Я не могу даже представить, что это значит. По-настоящему. Наши номера на экране. Они все еще там, я проверила тысячу раз, просто на всякий случай, но они там. И другие числа тоже. Числа, показывающие сумму выигрыша нашего билета – 17 870 896 фунтов. Так много денег! Я спешу на кухню и срываю билет с доски, внезапно испугавшись, что неожиданный порыв ветра мог его унести или что кто-то из наших детей сбил его, прикрепляя свои письма из школы. Хотя это не имеет смысла, потому что за всю жизнь нашей семьи никто из детей этого не делал (я с большей вероятностью могу найти их скомканными на дне детских рюкзаков). Я таращусь на крохотную дырку, оставленную кнопкой. Уголок билета немного помят. Как этот кусок бумаги может стоить 17,8 миллионов фунтов? В это невозможно поверить. Это невозможно осознать. Что это значит для нас? Я поворачиваюсь к Джейку, пытаясь выяснить, понимает ли он. Джейк улыбается мне.

Это самая широкая, самая довольная улыбка, которую я видела у него за многие годы. Мне вспоминаются первые дни наших отношений. Мы были полны надежды и счастья. Это заставляет меня прыснуть от смеха.

– Ты уверен, что все правильно?

– Абсолютно. Я проверил. Я посмотрел розыгрыш на YouTube шесть раз. Они объявили, что есть победитель. Только один. Лекси, это мы! Мы богаты. Богаты настолько, что нам и не снилось.

Я снова хихикаю, потому что это безумная фраза. Люди говорят «богаты настолько, что нам и не снилось» только в довольно ужасных пьесах или фильмах. Покалывание охватывает все мое тело. Я чувствую каждое нервное окончание. Это почти болезненно.

– Вау. Просто вау. Что нам делать? – спрашиваю я.

– Ну, нам нужно сообщить об этом.

– Как это сделать? – мои пальцы холодны, неподвижны, но, с другой стороны, я чувствую себя разгоряченно и нетвердо. Я таю. Два бокала вина, которые я выпила, ощущаются как шесть. Это все шок, вероятно.

– Я не знаю. Это должно быть на сайте или вроде того, – Джейк начинает метаться курсором по экрану, нажимать кнопки. Я не могу в это поверить. Не осмеливаюсь. Это не может быть правдой. Это слишком большое везение. Это слишком прекрасно. Я дрожу так, что Джейк, возможно, может услышать стучание моих зубов. Я замечаю, что у него тоже дрожат руки. – Вот оно. Линия для победителей Национальной лотереи. Нам нужно им позвонить, – Джейк замирает, уставившись на меня. У него лихорадочно блестят глаза, но он сосредоточен. Он берет домашний телефон и нажимает на кнопки, набирая номер с экрана. Мы почти никогда не используем домашнюю линию, но повод серьезный, и почему-то пыльный, забытый телефон на столе кажется более внушительным, чем мобильный.

– Мне кажется, мы выиграли в лотерею. Всю сумму. Джекпот.

Человек на другом конце, должно быть, спрашивает, купил ли он билет, потому что он выглядит растерянным и немного раздраженным, отвечая:

– Нет. Моя жена его купила. Ну да, она за него заплатила… Да, да, она сейчас со мной, – он протягивает мне трубку. – Они хотят поговорить с тобой.

Я как-то умудряюсь, запинаясь, ответить на контрольные вопросы, чтобы подтвердить, где и когда я купила билет. Наверное, некоторые люди могут найти или украсть выигрышные билеты. Лотерейной компании нужно удостовериться, что свой я честно купила.

– Напишите, пожалуйста, свое имя и адрес на обратной стороне билета, если вы еще этого не сделали, – советует мне женщина на другом конце линии. Она звучит спокойно и взвешенно, что кажется мне успокаивающим, но странным. Я задумываюсь, сколько раз эта женщина общалась с победителями, с людьми, чьи жизни никогда не будут прежними после этого звонка. Я думаю, каково это – быть ей. Я с трудом остаюсь собой. Я чувствую себя так, будто нахожусь вне своего тела. Я не могу сконцентрироваться или здраво мыслить, когда она произносит:

– Что ж, поздравляю, миссис Гринвуд. Вы действительно выиграли!

– Все? – я просто не могу в это поверить.

– Да, миссис Гринвуд. Все – 17 870 896 фунтов стерлингов, – огромное число с легкостью слетает с ее языка. Я начинаю смеяться. Это невозможно. Раньше я думала, что это худшая ночь в моей жизни, но теперь она полностью перевернулась. О чем я говорю? Моя жизнь перевернулась!

– Миссис Гринвуд, сейчас наши сотрудники объяснят вам процедуру, и, чтобы мы сделали все как можно более эффективно, нам нужно знать, будете ли вы предавать выигрыш огласке?

– Нет, не думаю, – я полагаю, лотерейной компании нравится предавать такое огласке. История об удаче, напечатанная в газетах, наверняка поднимает продажи билетов, но я инстинктивно хочу оставить случившееся при себе.

– Вам не обязательно решать прямо сейчас, – говорит она спокойно. – Один из наших сотрудников, консультирующих победителей, скоро с вами свяжется. Вам отправят письмо на почту или позвонят, а затем назначат встречу. Скорее всего, в следующий вторник. Обычно это происходит раньше, но, так как этот понедельник выпадает на праздники, вторник будет для вас удобнее.

– Да, да, как скажете, – я не хочу доставлять никаких неудобств, заставлять кого-то работать в банковский выходной.

– Вы можете обсудить вопрос освещения в прессе с консультантом, и он расскажет вам обо всем последующем.

Джейк отбирает у меня телефон:

– Он принесет с собой чек?

Даже на расстоянии я слышу, что женщину это позабавило.

– Нет, сначала нужно оформить совсем немного документов. Реквизиты счета и тому подобное.

– Когда мы получим деньги?

Я хмурюсь, глядя на Джейка. Он ведет себя грубо. Я не вполне понимаю, как должна выглядеть элегантная реакция при выигрыше почти восемнадцати миллионов фунтов, но сомневаюсь, что нужно требовать деньги, как грабитель.

– Наш консультант свяжется с вами, но, если проблем не возникнет – а я уверена, что так и будет, – вы, скорее всего, получите деньги на счет к среде. Самое позднее – к четвергу.

– К этой среде? – спрашивает Джейк, просияв.

– Да.

Когда телефонный разговор заканчивается, мы просто изумленно глазеем друг на друга.

Затем, после безмолвного общения, налаженного за двадцать лет брака, набрасываемся друг на друга и целуемся так, как не целовались с первой недели отношений. Нетерпеливо и радостно, благодарно и страстно. Отбросив все другие мысли и просто оставаясь в моменте, мы занимаемся быстрым, пылким сексом на столе. В последние десять лет – может, дольше, – мы ограничивались спальней. Восторженность и необычность этого жадного, победного секса приводит к его быстрому завершению. Я натягиваю свои треники и немного пристыженно смеюсь:

– Вот теперь ты правда сорвал джекпот.

Джейк прижимает меня к себе и говорит, щекоча дыханием мою шею:

– На самом деле, технически, это ты сорвала джекпот. Ты купила билет. Это твоя победа. Поэтому они хотели поговорить с тобой.

– Что мое – твое, не так ли? – смеюсь я. У нас всегда так было. Столь долгое время. Мы команда. Муж и жена. Твой муж – это твой союзник, верно? Я качаю головой, когда в ней всплывает омрачающая мысль. Это нужно обсудить. – Джейк, что насчет Хиткотов и Пирсонов?

Джейк мгновенно отстраняется от меня, сконцентрировавшись на надевании своих трусов и штанов, избегая моего взгляда.

– А что насчет них?

– Я сегодня была у Дженнифер и Фреда. Это туда я ходила.

– А, значит, ты не отвозила книгу Диане Ропер, как сказала.

– Нет, – в обычных обстоятельствах мне было бы немного стыдно, что я соврала ему насчет такой мелочи, но на фоне всего происходящего я этого не замечаю. Я не хотела говорить ему, что проверяла слова Дженнифер о том, что они уезжают на выходные к сестре Фреда. Я думала, он может попытаться меня остановить. Я думала, он будет подшучивать надо мной, убедит, что я себя накручиваю на пустом месте.

Хотя он был бы неправ.

– Они не уехали. Хотя говорили, что собирались, – сообщаю я ему.

– Понятно.

– Я проехала мимо их дома. Что, по-твоему, происходит? Почему они нам соврали?

– Понятия не имею.

– Тебе все равно, что они нам соврали?

– Совсем нет, – резко говорит он. Его тон выдает, что ему очень даже не все равно. Я не свожу с него глаз, но его голова опущена. Он, должно быть, чувствует мой взгляд, потому что в конце концов выпрямляется и смотрит мне в глаза. Быстро и прерывисто дыша, он говорит:

– Мы только что выиграли в лотерею, Лекси.

– Но что с Хиткотами, с Пирсонами?

Его лицо приобретает самодовольное, торжествующее выражение, но что-то в движении его губ выдает, что это напускное. Он обеспокоен? Он притягивает меня к себе.

– Послушай, это карма за то, как они вели себя на прошлой неделе.

– Только Патрик переступил черту.

– Другие встали на его сторону. Это было унизительно. Они нам не нужны, – шепчет он.

Я опускаю голову ему на грудь, вдыхая его запах.

– Ты уверен? – спрашиваю я. Мне хочется ему поверить.

– Теперь они нам не нужны, Лекси. У нас есть все.

Я пытаюсь прислушаться к его словам. Я хочу чувствовать себя защищенно, уверенно. Я всегда думала, что богатство придало бы мне ощущения неуязвимости, но, честно говоря, у меня есть опасения. Я утыкаюсь носом в его шею. Он всегда был моим оплотом, и я хочу почувствовать себя бесстрашной и непоколебимой.

– Нам нужно подумать, как мы им скажем.

– Я куплю Ferrari и прокачусь мимо их домов, – говорит Джейк. – Пошли они, Лекси, мы богаты!

Я начинаю хихикать, потому что это действительно чудесно.

– Богаты настолько, что нам и не снилось, – цитирую я его слова. Затем я целую его, своего красивого мужа, и крепко обнимаю, выбрасывая из головы все мысли о наших бывших друзьях, которых я считала лучшими людьми на планете – но теперь поняла, что едва их знаю.

3

Лекси

Суббота, 21-е апреля

Я просыпаюсь, мое сердце бьется так часто и сильно, что я его слышу. Да, конечно, это от адреналина и возбуждения, но также от довольно твердой убежденности, что кто-то выпрыгнет передо мной и скажет: «Просто шутка!» Я не могу поверить, что мы выиграли в лотерею. Я не осознаю то богатство, которое теперь, по всей видимости, наше. Это безумие! Словно для того чтобы подтвердить чудо, сквозь окна льется солнечный свет. Невероятно чудесная погода. Я не помню, чтобы раньше было тепло в пасхальное воскресенье – клянусь, один раз даже выпал снег! Как в нашей жизни произошло такое чудо?

Мы едва спали. Как мы могли? Мы лежали рядом, держась за руки, и шептали друг другу, как это может стать реальностью. Что это значит. Что нам делать дальше. Мы планировали до поздней ночи – точнее, до раннего утра. Иллюзорность происходящего подкреплялась тем, что мы просыпались и засыпали, прижимались друг к другу и разъединялись. Цеплялись друг за друга, сплетались по-новому, лихорадочно. Я все еще не уверена, что реально, а что – сон. Мечта. Всю ночь Джейк шептал мне на ухо. Он сказал, что любит меня. Что теперь все будет идеально. Что нам не о чем беспокоиться. Что мы никогда больше не будем ни о чем беспокоиться. Он повторял это снова и снова, как гипнотизер. И я хочу ему поверить. Я хочу этого превыше всего.

В семь утра мы встаем и идем вниз делать кофе. Джейк какое-то время возится со старой кофеваркой, на которую он редко обращает внимание. На самом деле, я даже не помню, когда мы в последний раз ей пользовались, а молотый кофе уже давно превысил срок реализации. И все же я понимаю – аромат разносится по кухне, объявляя, что настало время себя баловать. Одних только хлопьев сегодня утром будет мало. Мы будем есть французские тосты. Я разбиваю несколько яиц в неглубокую плоскую миску, напевая себе под нос. Бабочки восторга порхают по всему моему телу, когда я вспоминаю разгоряченный шепот Джейка в темноте, сочащийся соблазнительными возможностями. Как нам повезло. Мне.

– Вау, Лекси, ты можешь в это поверить? – в очередной раз спрашивает Джейк.

– Нет, не очень.

– Я стал другим человеком!

– Неужели? Это как? – мягко спрашиваю я.

– Ладно, я тот же человек, которого ты знаешь, но лучше. Богаче. Точно богаче, – он смеется. – Не могу дождаться, когда дети встанут. Может, нам их разбудить? Это же похоже на сильно преувеличенное рождественское утро, не так ли?

Последние несколько лет мы вставали раньше детей в рождественское утро. Я в этом вижу преимущество – это дает мне время послушать радио, приготовить брюссельскую капусту. Для меня Рождество – это еда, семейное время и, в идеале, немного размышлений. Джейка раздражает подростковая тяга детей залеживаться подольше, потому что ему всегда не терпится, чтобы они открыли подарки. Ему нравится их баловать и видеть, как их лица сияют, когда они обнаруживают, что он все же купил их последний предмет мечтаний, который мы едва можем себе позволить. Для него Рождество полностью посвящено дарению и получению подарков.

– Я об этом думала. Может, нам не стоит сразу им говорить, – осторожно предлагаю я.

– Что?

– Давай подождем, пока мы будем уверены.

– Мы уверены.

– Но это осложняет дело, не так ли? Потому что Эмили встречается с Ридли, а ее лучшая подруга – Меган. Она не сможет держать рот на замке. Я думала, мы согласились, что чем дольше мы сможем утаивать это от Хиткотов и Пирсонов, тем лучше.

– Как ты собираешься спрятать семнадцать и восемь миллионов фунтов, Лекси?

– Я не пытаюсь их спрятать.

– Нам придется сказать нашим родственникам.

– Конечно.

– Они будут ждать части выигрыша. Ну, может, не ждать, но точно понадеятся на это, что вполне логично. Сколько нужно будет им отдать? – Он похож на восторженного ребенка. Я знаю, ему не терпится начать распоряжаться нашей кучей денег.

Я слегка качаю головой, пытаясь прояснить мысли. Невозможно здраво рассуждать после всего, что я вчера узнала, после бессонной ночи. Я столько всего потеряла, столько выиграла. Их предательство, его любовь. Моя голова и сердце разрываются.

– Я просто думаю, что нам нужно подождать, пока деньги будут у нас на счету. Просто на всякий случай.

– Я не знаю, как мы можем скрывать это от детей, – Джейк удивленно смотрит на меня. – Они заметят, что что-то случилось. Это по-настоящему, Лекси. Это правда, – Джейк так широко улыбается, что его лицо, кажется, разорвется.

– Но это большая ответственность. Это навсегда изменит нашу жизнь. Нам нужно обдумать, что мы им скажем, дать им советы, как к этому привыкнуть, – настаиваю я.

– Привыкнуть к чему? – спрашивает Логан.

Я подпрыгиваю. Откуда он взялся? Я хочу пнуть себя за то, что мой восторг сделал меня неосторожной. Я знаю и обычно помню, что кое-кто из наших детей всегда где-то поблизости, особенно если они учуяли еду.

– Мы выиграли в лотерею! – вопит Джейк.

– Чего? – скептически спрашивает Логан.

– Семнадцать и восемь миллионов фунтов. Мы хреновы миллионеры, мальчик мой!

– Джейк!

– Извини, я случайно ругнулся.

На самом деле, я больше корила его за отсутствие сдержанности и осторожности, чем за нецензурную лексику.

– Серьезно? – спрашивает Логан. Он смотрит на меня, потому что, скорее всего, думает, что отец его разыгрывает. – Мы миллионеры?

– Мультимиллионеры, – подтверждаю я, пожимая плечами и улыбаясь. – Вероятнее всего. Наши номера совпали, и мы звонили, чтобы подтвердить это, но я… – мои слова заглушает вопль Логана, похожий на свиной визг. Он прыгает на месте, бежит к своему отцу и бросается на него так, что их тела яростно врезаются друг в друга. Это что-то между объятием и нападением. Он не знает, как себя сдерживать. Его буквально переполняют эмоции. Он чуть ли не искрится. Это поразительно.

– Что происходит? – теперь на кухне появляется Эмили.

– Мы выиграли в лотерею, – объявляет Логан. – Мы миллионеры. Мы выиграли семнадцать и восемь миллионов фунтов!

– Ага, конечно, – цинично говорит Эмили. Она сонно тянется за хлопьями.

– Это правда, принцесса, – говорит Джейк, поднимая ее и кружа, как в те времена, когда она была намного младше и менее застенчивой.

– Честно? – спрашивает Эмили, глядя с осторожностью и недоверием.

– Да, – подтверждаю я с улыбкой.

Эмили разражается слезами, и мы все бросаемся друг к другу, сливаясь в одну огромную массу из объятий, визгов и слез счастья.

Мы спасены.

4

Эмили

Вторник, 23-е апреля

– Эмили, вставай. У тебя не сработал будильник. Ты проспала, – мама колотит в дверь моей спальни, а затем открывает ее и влетает внутрь, держа только что выглаженную школьную рубашку. Выходных будто и не было. – Ну же, солнышко, ты опоздаешь на автобус, – подгоняет она.

– Мне нужно идти?

– Ты заболела?

– Нет.

– Тогда, конечно, тебе нужно идти, – мама выглядит растерянной.

– Но мы выиграли в лотерею, – напоминаю я ей.

– Эмили, ты меня удивляешь. Давай, иди в душ. Собирайся.

Она поспешно выходит из моей комнаты, и я слышу почти точно такой же разговор между ней и Логаном.

– В чем смысл быть миллионером, если мне нужно ходить в школу? – бормочет он.

– Хороший аргумент, – кричит папа из родительской спальни. Я улыбаюсь про себя. Папа всегда на нашей стороне.

– Ну же, народ. Я серьезно. Вылезайте из кроватей, – настаивает мама. Я остаюсь на месте, думая о том, каково сегодня будет в школе. Каникулы в этом году все равно дурацкие. Кто возвращается в школу сразу после Пасхи? Кто вообще возвращается в школу, если он стал миллионером? Мама с папой сказали, что мы не можем никому рассказывать о лотерее, что будет так странно, потому что – с чего бы им не хотеть рассказать об этом всему миру?! Мы богаты. Типа, супер-пупер богаты! Мама говорит, мне просто нужно выбросить это из головы. Ну да! Как я смогу скрыть это от Ридли и Меган? Мы выиграли в лотерею! Стали МУЛЬТИМИЛЛИОНЕРАМИ! Мама иногда делает такую штуку, вроде как читает мои мысли – как раз это и случается, и она снова вламывается в мою комнату. Она неловко колеблется у двери.

– Я знаю, тебе будет сложно утаить это от Ридли и Меган.

– Ага, преуменьшение года. Почему я должна это делать?

– Потому что есть очень большая вероятность, что их родители очень плохо это воспримут. Мы все играли в лотерею до прошлой недели.

– Ага, но они сказали, что это отстой.

– Полагаю, теперь они посчитают по-другому.

– Разве мы не можем просто дать им денег?

Мама не отвечает мне. Она будто разрывается. У мамы есть моральные принципы, и она всегда придает им большое значение. Если, например, мы едем в Лондон на шоу в Вест-Энде, и она видит бездомного, что случается всегда, она настаивает, чтобы мы отдали ему такую же сумму, какую заплатили за билет. Папа говорит, что это пустая трата, и что они просто пропьют их или купят наркотики. Но он говорит так в то время, когда мы сидим в баре и он попивает красное вино, поэтому мама в качестве контраргумента всегда смотрит на его бокал.

– Мы не можем никому говорить, пока все не выяснится, и мы с папой не встретимся с лотерейной компанией. Серьезно, так будет лучше для тебя, Ридли и Меган – для всех.

Она говорит это примерно в миллионный раз, чтобы показать, что это очень серьезно. Как будто есть какие-то сомнения. Мама всегда ко всему относится очень серьезно – по всей видимости, даже когда выигрывает в лотерею. Это слегка убивает веселье.

То есть я понимаю, что Хиткоты и Пирсоны будут раздавлены. Можете себе представить, что вы ушли из лотерейного синдиката за неделю до того, как выпали ваши номера?! Огромный провал! Но Ридли и я с этим справимся. Я знаю, нам всего по пятнадцать лет, но у нас очень серьезные отношения. Он мой Единственный. Мы родственные души. Но Меган? Я почти уверена, она умрет. Взорвется от зависти. То есть я ее люблю, она любит меня, но мы – пятнадцатилетние лучшие подруги, так что она также иногда меня ненавидит, а я – ее. Мама, наверное, права, с этим дерьмом будет сложно.

Я слышу, как хлопает дверь ванной. Нет! Логан добрался туда первым. Он проведет там вечность, и после него будет ужасно вонять. Я накидываю халат и тащусь вниз, потому что мама ни за что не разрешит мне прогулять школу, даже если мы выиграли в лотерею. Она ценит образование превыше всего. Думает, что это самая большая движущая сила и все такое. Лично я считаю, что она, может быть, переоценивает образование. Ну, то есть, очевидно, что выигрыш в лотерею – это тоже большая движущая сила, разве нет?

Заливая хлопья, я проглядываю списки, которые мы составили вчера. На кухне всегда валяется блокнот, куда мама записывает всякие напоминания, что нужно купить. Еще мы записываем туда счет с наших семейных игровых вечеров, когда мы режемся в «Монополию» или в карты, а иногда родители оставляют там записки мне и Логану, если собираются поздно вернуться домой. Про то, что есть из еды и как долго ее греть, как будто сообщения еще не изобрели. Вчера мы записали в этом простом маленьком блокноте наши мечты, и я улыбаюсь, пролистывая страницы.

На одной написано: «красный лук, кубики для подливки, отбеливатель». На другой: «Папа – Ferrari, Эмили – каникулы в Нью-Йорке, Логан – бассейн (плюс дом)», – поправку он дописал после того, как ему сказали, что у нас в саду нет места вырыть бассейн, – «мама – новый диван». Не думаю, что мама поняла эту игру. Папа сказал, он купит нам все, что мы захотим, все, что угодно, и это лучшее, что она смогла придумать. Когда мы все посмеялись над мамой и сказали ей придумать что-то получше, она немного раздраженно сказала: «Ну, наш диван весьма просиженный, так что нам действительно нужен новый». Умора.

Папа пообещал, что забронирует поездку в Нью-Йорк завтра или послезавтра. Он бы сделал это еще вчера, но сказал, что размах, с которым мы захотим туда отправиться, исчерпает все лимиты его кредиток, а лотерейные деньги еще не на родительском счету. Мы полетим первым классом. Ясно дело, никто из нас никогда раньше этого не делал, но папа говорит, что теперь мы будем путешествовать только так. Мы нашли несколько потрясающих отелей, даже не знали, с чего начать. Мы вбили в поиске «лучшие пятизвездочные отели в Нью-Йорке». Мы не могли решить. Они все были запредельными. Непохожими ни на одно место, в котором мы останавливались раньше. Ну, мы обычно не живем в отелях, когда путешествуем. У маминой подруги с работы есть квартира на юге Испании, поэтому обычно мы ездим туда. Она дает нам десятипроцентную скидку от цены на сайте аренды. Мы жили в маленькой гостинице, когда ездили на городской отдых в Эдинбург. Было неплохо: пушистые полотенца, большой телевизор в комнате, но эти люксовые отели, которые мы смотрели в Нью-Йорке, это вообще что-то невероятное! Во всех них есть спа, бассейны на крыше, клубные лаунжи и потрясающие рестораны в прохладных подвалах. Они такие стильные, что мне не верилось. Мы не знали, какой выбрать, и просто переходили с сайта на сайт. Нас это все немного ошеломило.

В итоге мы выбрали Ritz-Carlton, потому что все мы слышали о нем и знаем, что он вычурный. Мама с папой без конца пели какую-то безумную старую песню про “Puttin’ on the Ritz”[1]. Хотя они, по-моему, не очень хорошо знали слова, потому что пели только одну эту строчку и, когда она иссякала, просто выли от смеха, потому что это был уникальный, неповторимый, замечательный день, когда всем нам это казалось смешным! Может быть – и я очень хочу в это верить, – может быть, мы больше никогда не будем злиться или раздражаться. Никогда – всерьез.

Отель находится прямо возле Центрального парка. Я всегда хотела попасть туда после того, как посмотрела мамин старый любимый сериал «Друзья». Ritz-Carlton – это самое элегантное, шикарное место, которое только можно представить. Папа сказал, что у нас с Логаном будут отдельные комнаты, нам не нужно даже делиться. Мама с папой возьмут сьют, чтобы нам было где расслабиться после дня шоппинга на Пятой авеню, которая появляется буквально в каждом девчачьем фильме. Я правда не могу дождаться!

Вчера действительно был самый идеальный день в моей жизни. Папе быстро наскучило сидеть и думать о том, как мы потратим деньги, ему хотелось выбраться из дома и на самом деле их потратить. Мама еще раз позвонила в лотерейную компанию и, когда они точно, однозначно, дважды, трижды подтвердили, что мы выиграли, она сказала, что мы можем поехать на поезде в Лондон и пойти в большой Topshop на Оксфорд-стрит.

Знаете, она все равно купила билет по семейной скидке. Папа подшутил над ней из-за этого.

– Нет смысла тратить деньги зря, – сухо ответила она.

В Topshop я просто разошлась. Папа сказал, что я могу купить там что захочу. Все что угодно.

– Мы можем себе позволить вообще все, – посмеялся он. Я примерила чуть ли не тысячу разных вещей. Мы сообщили консультанту, что выиграли в лотерею. Когда мы убедили ее, что не шутим, она сказала, что я могу брать с собой в примерочную сколько угодно вещей, хотя стандартный лимит – восемь. Я даже не помню, что купила в итоге. Кучу спортивной одежды от Ivy Park, очень миленькую маленькую квадратную сумочку, серьги, кепку с леопардовым принтом, несколько сарафанов, шорт, ворох футболок. Я сбилась со счета. Скорее всего, больше двадцати. Может, тридцать. Я не совсем понимаю, куда буду все это носить, но, полагаю, мы теперь будем ходить по более изысканным заведениям, так что у меня будет возможность нарядиться. Логан сделал то же самое в Topman. Он купил одну и ту же футболку в четырех разных цветах, потому что не мог решить, какая ему нравится больше.

Я доедаю свои хлопья, ополаскиваю миску, а затем беру свою чашку чая и плетусь обрано по лестнице. У себя в комнате я раскладываю на полу и на кровати все вчерашние покупки. Поверить не могу, что мне придется надеть мою скучную школьную форму.

В дверь стучат. Я ожидаю, что это мама пришла сказать, что мне пора принимать душ и бежать на автобус, но это не мама с поучениями, а улыбающийся папа. Логан слоняется в коридоре, все еще мокрый после душа и обмотанный полотенцем ниже пояса. Он тоже явно не спешит.

– Привет, принцесса.

– Приветик, пап, – улыбаюсь я. – Просто опять смотрю на свои вещи. Все еще не могу поверить. А ты?

– Тоже нет, – он улыбается и потирает волосы рукой, как делает, когда действительно доволен жизнью. Логан наносит удары по воздуху – он занимался этим почти непрерывно с того момента, как родители сообщили нам новости.

– Слушай, – говорит папа, нерешительно вздохнув, – мама хочет, чтобы я тебе напомнил держать произошедшее при себе – по крайней мере, пока.

– Знаю, знаю. Она говорила.

– Она просто переживает, как отреагируют люди.

– Почему? – спрашивает Логан.

– О, ну, знаешь, люди могут завидовать или просто повести себя странно.

– В каком смысле странно?

Папа не отвечает прямо, он говорит:

– Она беспокоится о безопасности.

– Безопасности? – Логан, похоже, готов взорваться от восторга. – Типа, на случай, если кто-то нас похитит?

– Никто ничего не говорил о похищении, – спокойно отвечает папа.

– А что тогда? – Логан выглядит подавленным оттого, что его новообретенное богатство не подвергнет его непосредственной опасности.

– Наша консультант сказала, что она хочет поговорить с нами о том, как справляться с письмами от попрошаек. И все такое. Возможно, когда новости разнесутся, люди могут просто объявиться и попросить денег.

– Ну, у нас их достаточно, так что, может быть, мы можем просто дать им немного, если им нужно, – предлагает мой брат, демонстрируя свою наивность.

Папа достаточно добрый, чтобы не озвучить это, и просто спрашивает:

– Ага, но в таком случае – когда это прекратится? Мы пожертвуем на благотворительность, обязательно. Нам просто нужно это продумать.

– Но я дождаться не могу, когда мы сможем всем рассказать, – добавляю я с улыбкой, думая о выражении лиц Ридли и Меган.

Я. Просто. Не. Могу. Дождаться.

5

Тома

Среда, 6-е февраля

– Хотите чаю? Я собираюсь ставить чайник.

Он не ответил. Связно. Его кости болели. Он так промок и замерз, что часто, просыпаясь, тратил по нескольку мгновений на то, чтобы понять, где он. Кто он. Что он.

Бродяга. Вдовец. Иммигрант.

Он уставился на нее – на женщину, задавшую вопрос. Она выглядела доброй, обеспокоенной. Он постиг важность навыка быстро оценивать характер. И все же доверять людям было по-прежнему слишком легко. Иногда они казались добрыми, а затем воровали твою обувь. Но эта женщина не была бездомной. Она была одета в брючный костюм, и ее волосы были собраны в хвост – возможно, она работала в офисе, может, даже в том, возле которого он спал. Он все равно остался удрученным, огорченным, испуганным. Бездомным обычно не нравится, когда их будят. А кому нравится? Сон – это побег от реальности. Лучшее, чего могут ожидать разбуженные бездомные – что их прогонят. Худшее? Что на них плюнут, ограбят, побьют. Поэтому он уставился на нее, как раненое животное – дикое, но бессильное.

Она помахала перед ним связкой ключей и кивнула на дверь, которую он загораживал, поэтому он отполз в сторону, чтобы она могла ее открыть. Сделав это, она шагнула мимо него через порог. Это было простое действие, но оно его уязвило. Он завидовал тому, что у нее была работа, было куда идти. Вывеска гласила «Бюро консультирования граждан». Место, созданное для помощи, но для помощи ли таким, как он? Он не знал.

Несомненно, существовал протокол, и, естественно, для одинокой женщины было не лучшей идеей приглашать бездомного мужчину в свой офис, поэтому он не удивился, когда она оставила его на улице. Он мог быть опасен. Отчаяние часто заводит в угрожающие и опасные ситуации. Он не считал себя опасным – по крайней мере, для нее, – но не мог быть в этом уверен. Он уже не был уверен, на что способен. Он удивился, когда она вернулась с чашкой чая и пачкой печенья и села на землю рядом с ним. Прошел дождь, поэтому ее штаны и нижнее белье наверняка намокли. Она на самом деле пыталась. Это был хороший поступок. Кто-то мог подумать, что он снисходительный, и оскорбиться. Но не Тома. Ему было больно, и он был полон ненависти, но мужчина, которым он всегда был, не мог злиться на эту женщину за то, что она пыталась быть с ним на одном уровне. Это не ее вина, что его уровень оказался в канаве.

Она передала ему чай с печеньем и призналась:

– Я украла печенье, но, честно, я думаю, калории нужны вам намного больше, чем кому-либо в офисе.

От него дурно пахло – как иначе, если живешь на улице? Подходящее слово – «дурно». Он заметил, что она невольно подернула носом. Она наверняка прилагала большие усилия, чтобы не отодвинуться. Он подумал, достаточно ли она контактировала с бездомными, чтобы определить, сколько времени они прожили на улице? Он теперь мог их оценивать. От тех, кто провел месяцы или даже годы на улице, несло влагой и экскрементами, алкоголем и блевотиной, грязью, проникшей сквозь одежду в их кожу, в их души. Это было почти невыносимо. Не потому, что это был худший запах в мире – ведь от разлагающихся в стенах крыс воняло хуже, смерть воняла хуже, – а потому, что сложно было принять, что запах исходит от другого человека. От такого же человека.

Люди, жившие на улице днями или неделями, а не месяцами, пахли по-другому. Эта вонь тоже была нестерпимой, но пахло всего лишь потом, жирными волосами, может, мочой. Зачастую мочой других людей. Парни, возвращающиеся домой из модных винных баров, иногда писали на бездомных – развлечения ради. Тома это знал. Это случалось с ним.

– Спасибо, – он взял чай и посмотрел ей в глаза. Это было важно. Когда у него еще был дом, жена, ребенок, люди называли его красивым. Он знал, что его большие карие глаза считались умными, даже сексуальными. Он не пытался флиртовать с этой женщиной. Это было бы абсурдно. Это все в прошлом. Эти порывы: желание, надежда, веселье. Теперь он существовал, ничего более. И он существовал, чтобы получить возмездие. Он посмотрел в глаза этой женщине, потому что, возможно, она могла бы помочь – и с большей вероятностью сделала бы это, увидев, что его взгляд не замутнен алкоголем или наркотиками. Она будет его оценивать. Эта милая женщина с мокрой задницей, которая дала ему сладкий чай. Она попыталась бы этого не делать, но это инстинктивно. Ее обнадежило бы, что он смотрит ей в глаза.

– Меня зовут Лекси.

– Тома Альбу, – ответил он. – Мое настоящее имя, – немногие бездомные называют свою фамилию, и даже их имена зачастую выдуманы. Он хотел показать ей, что отличается.

– Так что, вы ждали, пока я откроюсь? – спросила она. Он пожал плечами, не желая выдать себя слишком быстрым согласием. Он боялся просить помощи – вдруг она откажет ему. Вдруг она не сможет помочь. Это его последняя надежда. Он не знал, что еще ему делать, если это не сработает. Возможно, найти высокий мост над глубокой рекой. Почему бы и нет? Зачем ему жить?

– У вас есть планы на сегодня?

Он отрицательно покачал головой. Она оставила его пить чай, вернулась в офис, а затем, спустя пять или десять минут, снова вышла, держа несколько листовок.

– Есть место, где вы можете получить завтрак и принять душ. Это примерно в десяти минутах ходьбы. Вот карта и адрес, хорошо? – она спрашивала, может ли он прочитать листовку. Он кивнул. – Я позвоню им, скажу, что вы идете. Потом возвращайтесь сюда, и мы обсудим несколько вариантов.

Он медленно поднялся на ноги, взял свой грязный, рваный спальный мешок, который был тяжелее обычного, раздувшись от дождя.

– Я знаю: когда я прошу людей в вашем положении вернуться на встречу со мной, вероятность того, что они это сделают – процентов десять или еще меньше, – сказала она.

– Тогда зачем рисковать? Почему не поговорить сейчас?

– Мы откроемся в девять тридцать, и вы сможете лучше сосредоточиться, если что-то съедите. Кроме того, я работала и со случаями похуже. Я втайне азартный игрок, – она улыбнулась. Она ему нравилась. Она шутила с ним, обращалась к нему. Относилась к нему как к человеку.

Тома провел утро в хостеле, который она порекомендовала. Он съел предложенный завтрак и воспользовался возможностью постирать свою одежду. Дожидаясь, пока вещи постираются и высохнут, он принял душ, а потом, стоя в одолженном мешковатом спортивном костюме, который до него наверняка надевало бессчетное множество мужчин, побрился. Он представил себе, как легко было бы вскрыть бритвой вены. Возможно, завтра он вернется сюда и сделает именно это, если женщина не выслушает его. Если кто-нибудь не выслушает его.

Он вернулся к офису как раз после полудня. Заглянул в стеклянную дверь и увидел, что это довольно маленькое помещение со столами, стоящими практически друг на друге. От него больше не пахло, поэтому он не боялся быть поблизости от других людей – но в офисе не было бы ощущения приватности. Он ждал снаружи, пока она не вышла. Заметив его, она сказала:

– Я могу пропустить обед, если вы хотите войти.

– Вы не должны пропускать обед. Я пройдусь с вами.

Она снова улыбнулась. Она точно была из тех, кто не скупится на улыбки.

– Что ж, это непривычный поворот в обычном порядке событий.

– Вы имеете в виду, то, что бездомный мужчина волнуется, чтобы офисная работница не пропустила обед, достойно комментария? – внезапно она вызвала у него раздражение. Разве она не понимала, что он когда-то был ответственным, внимательным, заботливым? Разве никто не мог этого себе представить?

– Я имею в виду, что кто-либо волнующийся, чтобы я не пропустила обед, – это непривычный поворот в обычном порядке событий, – улыбнулся она. Ему она казалась слишком худой. Он подозревал, что она часто работала в свой обеденный перерыв, поскольку она производила впечатление неравнодушной и преданной своему делу. Его раздражение поутихло. Ее начальник не должен этого допускать, ее мужу тоже стоит проследить, чтобы она заботилась о себе. У нее есть муж, она носит кольцо. Он проверил. Он надеялся, что у нее и дети есть. Это помогло бы.

Они пошли в Boots, она купила им по сэндвичу, пакету чипсов и напитку. Они вместе сели на скамейку. На улице было прохладно, но не дождило.

– Где ваши вещи?

– Вещи?

– Сегодня утром у вас был спальный мешок.

– Он развалился во время стирки.

– А.

– Это неважно.

Когда-то у него было много вещей. Больших и маленьких. У него была жизнь, в которой он порой возвращался с работы вовремя, чтобы поцеловать свою жену и сказать ей, что подменит ее. Он осторожно опускал своего сына в ванну, полную пены и игрушек, где мальчик лепетал, купался и играл. Потом Тома аккуратно поднимал Бенке, осторожно и тщательно вытирал его большим полотенцем – между пальцев и за ушами, – одевал ребенка в пижаму со Свинкой Пеппой и бережно клал в кроватку. Рядом стоял ночник, отбрасывавший золотистый свет. На вертящемся абажуре были маленькие узоры: машинки, тракторы и поезда. Тома читал своему сыну разноцветную книгу, которая жила на полке рядом с другими такими же, – до тех пор, пока мальчик не засыпал.

Всего этого больше нет.

Игрушек для ванной, мягкой пижамы, ночника, разноцветных книжек, жены, ребенка. Многих вещей. Всего.

Ему стоило бы припрятать сэндвич на потом. Он позавтракал. Сэндвич ему не нужен. Или, точнее, он может ему сильнее понадобиться позже. Жизнь на улице требовала постоянной предусмотрительности и планирования. Но он все равно немного откусил.

– Можете рассказать мне свою историю? – мягко спросила она.

Он откусил еще раз. Он хотел ей рассказать. Должен был, но ненавидел вытягивать из себя слова. Поначалу он не мог поверить, что они мертвы. Месяцами он все ждал, что вернется домой с работы и найдет свою жену у гладильной доски или на кухоньке, а своего сына перед телевизором. Он бы открывал дверь и тут же видел их обоих, потому что в крохотной квартире было негде спрятаться. Он бы ждал, что они побегут к нему, поцелуют, обнимут его. Это звучало старомодно. Он на работе, она дома. Но она тоже училась, на заочном курсе по бухучету, у нее были амбиции. У нее были планы выйти в свет. Кем-то стать. Что-то сделать. Но Бенке был маленький, а ей сначала нужно было получить квалификацию, поэтому она оставалась дома и прилагала все усилия, чтобы превратить маленькую, захудалую квартиру во что-то приличное. У них было не так много всего. Недостаточно всего. Их жилье, на самом деле, было позорным. Влага на стенах и кроватях, все сломано – замки, краны, шкафчики, окна, – и они не могли согреться. Тома сомневался, что англичанин арендовал бы это помещение. Это все, что они могли себе позволить.

Несколько месяцев он не мог принять того, что они мертвы, и поэтому никогда не подыскивал слов, чтобы признать это вслух. Когда он наконец-то принял, что никогда больше, открыв дверь, не увидит их улыбки или обиженные лица, не услышит их смех или ворчание, он погрузился в глубокую затяжную депрессию. Он существовал в тумане алкоголя и антидепрессантов. Месяцы скользили мимо, как черные скользкие угри. На работе делали предупреждения. Скрепя сердце, его уволили. Кто-то, знавший его историю и сочувствовавший ему, нашел ему другую работу.

Больше таблеток, больше виски. Та же самая скорбь. Во второй раз предупреждения были резче, а увольнение – менее неохотным. Он не мог заплатить за аренду. Уведомление о выселении. Потом была кровать в Юношеской христианской ассоциации. Отсутствие постоянного адреса на заявках о приеме на работу значило, что он не мог получить прибыльное место. Потом, наконец, была еще одна квартира. Хуже, чем их с Ревекой дом, но лучше улицы. Он делил ванную с другими жильцами. Это была помойка. Помещение было жутко переполнено. Люди и споры плесени толкались друг с другом за место для отдыха. Однажды он попытался обсудить с арендодателем необходимость что-то с этим сделать. Так все и закончилось, его выперли без предварительного предупреждения. Все это время люди просили его рассказать свою историю. Он этого не делал. Он не собирался менять жизнь и смерть Ревеки и Бенке на сочувствие. На кровать, на лишнюю копейку. Их имена застревали у него в горле, душили его пять лет подряд.

Женщина тяжело вздохнула и признала:

– Утром я почитала о вас в Интернете.

Он не оскорбился, а почувствовал облегчение. Ей было интересно, она беспокоилась. Она может оказаться нужным ему человеком.

– Если вас зовут Тома Альбу…

– Так и есть.

– …Тогда вы либо гениальный математик, рожденный в 1943-м, что кажется маловероятным, потому что я дала бы вам лет 35 или чуть больше, или… – она на мгновение прервалась. Он сдержанно кивнул. Боль, которая по мнению людей живет в сердце, пронизывала все его тело. Она пульсировала в его ногах, шее, руках. Везде. – Или вы мужчина, трагически потерявший своих жену и ребенка в 2014-м. Отравление угарным газом из-за сломанного котла.

– Да, это я.

– Мне жаль.

Люди всегда говорили, что им жаль. Это была не их вина. Что еще они могли сказать? Но этого недостаточно.

– Насколько сильно вам жаль? Достаточно жаль, чтобы мне помочь?

– Конечно же, я вам помогу. Есть способы помочь вам встать на ноги. Я представить не могу, через что вы прошли, но знаю, что вы не первый человек, оказавшийся на улице после огромной утраты. Я могу позвонить в Центр помощи по жилищным проблемам. Я видела достаточно случаев и понимаю, как легко людям, живущим вполне обычной жизнью в одну минуту, получить удар, отнюдь не такой тяжелый, как ваша потеря, и мгновение спустя оказаться бездомными. Я могу найти вам жилье. Я могу помочь вам найти работу.

– Я хочу добиться справедливости.

– Я читала газетные статьи о несчастном случае, судебные записи, – она выглядела растерянной. – Женщина, управляющая недвижимостью, была привлечена к суду за халатность.

Тома возразил на ее слова «несчастный случай»:

– Их убили.

Лекси, казалось, стало неуютно. Ее расследование сообщило бы ей, что Элейн Уинтердейл выдвинули обвинения в халатности и нескольких нарушениях правил газовой безопасности, но не в непредумышленном, а тем более – не в умышленном убийстве.

– Приговор мог показаться вам несоответствующим, и, раз на то пошло, я тоже так считаю, но, если вы задумаетесь, Тома, даже если бы ее приговорили к лишению свободы, никакой срок не смог бы их вернуть.

– Это не она. Она была просто марионеткой. Мне нужен тот, кто ею управлял. Этот ублюдок, владелец, убил мою красавицу Ревеку и Бенке, но не понес наказания.

– Владельца оправдали. Уинтердейл лгала о проверках и не пересылала ему предупреждения от газовой службы. Он не знал ни о каких нарушениях.

– Нет, – покачал головой Тома. – Я в это не верю. Он улизнул и до сих пор не изменил своих повадок – спустя все эти годы.

Женщина взвесила это. С одной стороны, скорбящие люди бывают предвзятыми и отрицают факты. С другой – ошибки случались.

– К чему вы ведете? – осторожно спросила она.

– Я принял вердикт суда. Я был слишком уставшим, слишком сломленным, чтобы усомниться в нем. Я думал, виновата Уинтердейл. Она сама призналась, что виновата. Но позднее я жил в другом месте. Я узнал, что владельцем является тот же мужчина, и обнаружил, что это он преступник. В законах же четко определяются обязанности арендодателя, не так ли?

– Верно. Частные арендодатели несут ответственность за безопасность жильцов. В Правилах газовой безопасности от 1998-го прописаны обязанности арендодателя следить за исправностью всех газовых приборов, оснащения и дымоходов, предоставляемых жильцам, – очевидно, женщина цитировала этот закон часто. Плохие арендодатели встречались не только в викторианскую эпоху. Она, наверное, цитировала его каждый день.

– Но он этого не делает.

– Мы можем это расследовать, – оживилась она. – Мы можем отправить предупреждения. Поставить датчики угарного газа от Совета, если владелец не выполнит требования. Мы можем предотвратить похожие трагедии в будущем в одном из его владений. Это уже что-то, да?

Тома слушал, как она пытается обелить ситуацию. Пытается все исправить, не раскачав лодку.

– Он все еще сдает трущобы, – настоял Тома. Его акцент стал сильнее, когда его захлестнули эмоции. – С тех пор, как они умерли, я пережил боль, скорбь, потерю, но я справлялся. Не жил, просто существовал. Никогда не женился снова, хотя все говорят, что стоило бы. Оставался верным, сохранял концентрацию. Остался здесь. Как я мог вернуться в Молдову к своей сестре и моим кузенам? Я не мог бы оставить моих жену и сына здесь одних. У меня нет выбора, кроме как остаться. Потом я теряю работу, переезжаю в хостел. Оказываюсь на улице. Потом, в прошлом году, кто-то дает мне крышу над головой. Я работаю на стройке за ночлег и еду.

– Без зарплаты?

– Без. Я знаю, что это эксплуатация. Но у меня нет выбора. Мне все равно. Я остаюсь там, где предложат. Это лучше, чем на улице. Но я замечаю, что на этой собственности нарушают закон. Я спрашиваю, кто владелец. Никто не знает его имени, но однажды я не прихожу на работу. Я притворяюсь, что заболел, потому что знаю – это день сбора ежемесячной арендной платы, и я вижу его, а потом узнаю. Это тот же человек. Мой старый арендодатель. Его один раз вызвали в суд, поэтому я так уверен. Я никогда не забуду его лицо. Потом я начинаю задумываться. Может, он все же знал? Может, ответственность на нем?

– Но зачем Элейн Уинтердейл брать вину на себя?

– Он заплатил ей, – Тома видел, что женщина не купилась на его теорию. Она хотела помочь, но существовал определенный предел.

– Вернитесь со мной в Бюро консультирования граждан. Мы можем разобраться в этом получше.

Он понимал, что происходит. Он был на шаг впереди нее. Она думала, что заманивает его. Она хотела, чтобы он ей доверился, и она смогла бы рассказать ему о схемах возвращения на работу, найти ему жилье получше. Ее сострадания хватало на то, чтобы хотеть помочь Тома встать на ноги. Да, она несомненно отправит предупреждения о датчиках угарного газа этому ублюдку, если сможет его выследить. У нее было развито чувство ответственности, и она хотела бы, по возможности, предотвратить похожие катастрофы. Она хорошо делала свою работу. Он кивнул и встал. Он прошел за ней через парк, обратно по улице в ее офис, уверенный, что это не он на крючке, а она.

Можно было «вытянуть» ее – этот скользкий, сопротивляющийся улов. Но он намеревался сделать ее сторонницей, убедить в правдивости своей теории, а затем воспользоваться ее офисными ресурсами, чтобы собрать сведения об ублюдке, убившем его любимых. Тома добьется правосудия. Или отомстит.

6

Лекси

Четверг, 23-е апреля

Я с нетерпением жду встречи с работниками лотереи. Моя семья считает мою сдержанность странной, но я не железная – конечно же, я радуюсь выигрышу. Безгранично радуюсь. Это, как мы продолжаем повторять себе и другим, потрясающе, фантастически, восхитительно. Эти и все остальные заезженные хвалебные слова. Однако я реалист, и я знаю, что выигрыш такого рода сопровождается разными сложностями и ответственностью. Это не могло случиться в более неподходящее время. Я пытаюсь не думать о Пирсонах и Хиткотах, потому что, когда я это делаю, сияние восторга во мне угасает. Я чувствую холод и горечь в сердце. Мне просто нужно понять процедуру, все уладить и утвердить, а потом мы сможем действительно расслабиться и насладиться нашей до смешного огромной удачей.

На выходных Джейк с детьми составили список вещей, на которые они хотят растранжирить деньги. Он очень обобщенный. Среди них были машины, дома, одежда, вечеринки, поездки и не только. Я застонала.

– Народ, это небрежный список.

Все втроем непонимающе уставились на меня. Мои дети очень похожи на своего отца: темные вьющиеся волосы, карие глаза. Они все красивые, привлекательные. Выражения лиц у них тоже были одинаковые – восторг. Нет, зачеркните это – ликование.

– По крайней мере, попытайтесь уточнять. Не пишите просто «поездки» – составьте список мест, которые вы всегда хотели посетить.

Путешествия познавательные, верно? Все это знают. Я бы с радостью одобрила путешествия. Мы поехали бы вместе, узнали бы о разных культурах, увидели бы, насколько мир большой, в конце концов.

– «Диснейленд» во Флориде, – завопил Логан. – И остановиться в лучшем отеле. Мы полетим первым классом, да?

– Конечно же, – подтвердил Джейк. – Я всегда хотел повернуть налево при посадке.

– И Мальдивы. Скарлетт Скотт летала на Мальдивы в прошлом году, и фото от туда выглядели потрясающе, – подала голос Эмили. – О боже, нет, забудьте. Нью-Йорк. Давайте поедем на шоппинг в Нью-Йорк! На самом деле – и то и то. Мы можем сделать и то и другое?

Несколько лет назад одна пара ирландцев выиграла невероятно большую сумму в Евролотерее. Я точно не помню, какую именно. Больше ста миллионов. Они мгновенно объявили, что отдадут большую часть из этого друзьям, семье и на благие нужды. Чудесный подход, достойный восхищения, очень здравый. Мы с Джейком согласились, что выплатим ипотеку его брата и купим моей сестре небольшое жилье. Она так и не смогла обзавестись недвижимостью, потому что живет своего рода скиталицей, поездившей за годы по всему миру. Мы отправим моих родителей в кругосветный круиз. Восхитительный и шикарный. Хотя, если подумать, мой отец ужасно страдает от морской болезни – мы когда-то поплыли в Кале на пароме, и это было так же омерзительно, как фильм Тарантино, – поэтому круиз, наверное, не лучшая идея для них. Может быть, сафари. Или теперь, когда им уже за семьдесят, это немного чересчур? Несколько недель в роскошном гнездышке на юге Франции подошли бы. Меня охватывает сожаление. Если бы только родители Джейка тоже были живы. Мысли врываются в мою голову, но я не могу удержать ни одну дольше, чем на мгновение. Есть другие люди, которым выигрыш помог бы. Существует бесконечное количество достойных благотворительных организаций и людей. Джейк согласился, что нам не нужно все оставлять себе. Мы не должны. Никому не нужно столько денег, но многим людям необходимо хоть сколько-нибудь. Моя профессия ярко это подчеркивает. Я работаю в Бюро консультирования граждан. Моя работа – предоставлять легкодоступные общественные консультации. Я профессионал широкого профиля, что-то вроде хранителя ворот, который зачастую просто делает заметки и выслушивает случайных посетителей. Я оцениваю трудности и направляю людей к специалистам: к адвокату, к доктору, к психологу. Для меня нет слишком большой или слишком маленькой проблемы, я уделяю внимание всем. Мой обычный рабочий день может включать в себя помощь с кредиторами, разрушающими жизни, или помощь с заполнением резюме. Мне никогда не скучно на работе. Я наслаждаюсь тем, что каждый день даже представить себе не могу, кого встречу или кому помогу. В целом мне нравится разнообразие моей работы – и мне точно нравится то, что я могу помочь, но иногда меня угнетает, что слабости и потребности людей настолько многочисленны. Иногда я прихожу с работы изможденная, понимая: скольких бы людей я ни повстречала и ни проконсультировала, я никогда не смогу помочь всем и все решить.

И все же я могу попытаться. День за днем. И теперь я смогу сделать больше.

Я выталкиваю детей за дверь как раз вовремя, чтобы они успели на школьный автобус, хватаю свою сумку и поспешно надеваю рабочие туфли. Оглядываю кухню. На ней, как всегда, беспорядок, но я опаздываю, и у меня нет времени запустить посудомойку, так что это подождет. Потом я замечаю Джейка, сидящего за стойкой в пижаме.

– Почему ты не одет?

– Я не пойду сегодня на работу. Встреча с работниками лотереи в три часа. Так что в этом нет смысла.

– Ну, а я пойду.

– Очевидно. Разве тебе не хочется прогулять хотя бы один день? – он улыбается мне. Своей широкой, очаровательной улыбкой, перед которой я не смогла устоять несметное количество раз. – Мы могли бы снова поехать в Лондон, пообедать в каком-то абсурдно шикарном месте. Может, в Shard? Nobu? У нас куча времени, – уговаривает он.

Мне нужно собраться с силами, чтобы устоять перед соблазном. Я должна указать на ошибку в его логике. Если времени недостаточно для работы, как его может хватить на долгий обед? Но я этого не произношу.

– У меня назначены встречи. Я не могу подвести людей, – просто говорю я.

Я торопливо целую его в губы. Он притягивает меня ближе и продлевает поцелуй. Богатство явно делает его очень похотливым. Я смеюсь и мягко отстраняюсь, направляясь к двери.

– Слушай, я тут подумала, может, консультант посоветует нам сегодня, в какие благотворительные фонды пожертвовать. Знаешь, поможет нам понять, какие действительно пускают деньги в дело, а какие просто тратят целое состояние на рекламу и зарплаты своим директорам.

– Да, хороший план, – вежливо улыбается Джейк.

– Потому что, я размышляла, мы можем выплатить нашу ипотеку, а затем отложить часть денег детям. Скажем, мы оставим два и восемь миллиона, а остальное отдадим.

– Чего? – Джейк издает наигранный смешок. – Очень смешно.

– Я не шучу, – я замираю на месте.

– Мы быстро потратим эту сумму. Она уйдет в никуда.

– Дети купили все, что хотели, вчера в Topshop. Часть даже не подходит им по размеру, не говоря уже о том, что просто не идет.

Меня немного ошарашило, как жадно вели себя Эмили с Логаном. Конечно, я понимаю, подростки в Topshop – все равно что дети в магазине сладостей. Они обязаны были увлечься. Жадность – нормальная реакция на выигрыш в лотерею. Большинство людей решили бы, что это я странно себя веду, все еще думая о покупках исходя из того, что нам нужно. Джейк с детьми быстро переключились на мысли о том, чего они хотят. Но вне зависимости от этого даже во время их неудержимого шоппинга они потратили меньше тысячи фунтов каждый. Должна признать, это намного больше, чем мы когда-либо тратили на одежду за раз, но это всего лишь частичка нашего выигрыша. Я не могу себе представить, как мы можем потратить его подчистую.

– Мысли шире, Лекси, – подначивает Джейк. – Разве ты не видела тот отель в Нью-Йорке, который стоит почти восемьдесят тысяч?

– Сколько? – мой голос звучит неожиданно тонко и визгливо. Джейк смеется. Он постоянно смеется после того, как выпали наши номера. Я не узнаю его. Мне начинает казаться, что у него на самом деле какая-то истерия. – Я думала, это была ошибка. Он не может столько стоить. Я думала, они ошиблись с запятой, потому что никто в мире не заплатил бы восемьдесят тысяч за недельную поездку.

– Ошибки не было, Лекси. Две превосходные комнаты, номер сьют в одном из самых больших отелей мира в неделю столько и стоит.

– Это смешно.

– Это было бы смешно на прошлой неделе, но сейчас это капля в океане, – говорит Джейк, улыбаясь, как Чеширский кот. – Это другой мир.

– Это не наш мир.

– Ну, раньше он им не был, но теперь может быть. Я об этом и говорю, дорогая. У нас есть возможность жить совсем по-другому.

– Но в субботу вечером мы договорились пожертвовать на благотворительность.

– Да. Конечно. Мы так и сделаем. Но мы не можем отдать пятнадцать миллионов. Что, если дети захотят квартиры в Лондоне, когда вырастут? Они теперь стоят несколько миллионов.

– Ну да, я полагаю, некоторые квартиры столько и стоят, но это зависит от расположения и… – я пожимаю плечами. Джейк целует меня, заставляя замолчать. Он обхватывает мое лицо руками. Прервав поцелуй, он смотрит мне в глаза. Я чувствую себя одурманенной. Ошалевшей. Я снова плохо спала прошлой ночью. У меня кружится голова, и я с трудом могу мыслить трезво.

– Ты опоздаешь на работу, если сейчас не выйдешь. Об этом нужно еще подумать. Сделай глубокий вдох.

7

Лекси

Я пропустила свой автобус, и мне пришлось ждать следующий, поэтому я прибываю на двадцать минут позже обычного, что все еще не является официальным опозданием, поскольку я всегда прихожу неприлично рано. Мне нравится проводить несколько минут в одиночестве по утрам. Сегодня большинство моих коллег уже за своими столами. Я коротко, дружелюбно машу им и со всеми здороваюсь. Я приняла правильное решение. Пребывание в офисе, куда я прихожу неделя за неделей и попросту стараюсь изо всех сил, меня успокаивает. После новостей, которые все остальные сочли бы лучшими в мире, безумие – нуждаться в успокоении, но мне оно необходимо. Здесь все ведут себя обыденно, предсказуемо. И мне это нравится. Безумный восторг Джейка с детьми и их постоянный треп о том, что они купят, начинает меня утомлять.

Роб заливает кипятком овсянку – он всегда завтракает у себя за столом. Он медленно помешивает ее против часовой стрелки. Джуди курит вейп на улице возле офиса – она всегда настаивает, чтобы входная дверь оставалась открытой, потому что не хочет что-нибудь прослушать. Ей необходимо знать, кто что смотрел по телевизору на выходных, даже если это значит, что все остальные простудятся. Хайди все еще в наушниках – ей нравится слушать аудиокниги, и она ненавидит останавливаться на середине главы. Большинство моих коллег просто сидит с опущенными головами. Офис открывается в половину десятого, и эти пятнадцать минут являются затишьем перед бурей, поэтому их зачастую используют, чтобы собраться с мыслями и перевести дыхание.

Я плюхаюсь перед своим монитором, открываю ежедневник и пробегаюсь по списку дел на день. Сегодня мы работаем без записи. Я отчаянно надеюсь, что Тома зайдет. Последние несколько месяцев я собирала информацию по его заявлению о том, что владелец в конечном счете был ответственен за отвратительные условия в конуре, которую Тома делил со своими женой и ребенком. Ответственен за их смерть. Мы вместе подвергли изучению его догадку, что Элейн Уинтердейл взяла на себя вину своего мутного босса или боссов. Быстро стало очевидно, что эта догадка, скорее всего, верна. Как только суд завершился, она переехала в новенькую дорогую квартиру. Мы узнали, что она не владеет ей – зарегистрированным владельцем была та же компания, которая сдавала жилье семье Альбу. На мой взгляд, очень похоже на откуп. Дальнейшие раскопки привели к открытию, что, как и говорил Тома, та же компания стоит за несколькими трущобами, включая здание, где он жил какое-то время, когда работал только за еду и ночлег. Так что речь не просто об арендодателе развалюх, но и о современном рабовладельце. Он ничему не научился. Совершенно ничему.

Не совсем законными путями мы пробрались в три такие развалюхи. Я этим не горжусь. Я пытаюсь следовать правилам и, конечно, уважаю законы, но иногда цель оправдывает средства. Не то чтобы мы вломились туда, я просто показала свои визитки и сказала, что меня попросили провести инспекцию. Я должна была быть готовой – все-таки Тома говорил мне, что в его доме не было отопления два с половиной года, не считая маленького электрического обогревателя, которым они осмеливались пользоваться только иногда из-за дороговизны, – но меня это не подготовило.

Я была в ужасе от этих мест.

В одном из зданий не было ковров, только голый дощатый пол. Ни в одном из них не было занавесок, способных создать приватность или хотя бы прикрыть треснутые стекла – а то и их отсутствие. В двух зданиях на кухонных шкафчиках не было дверок. Я заподозрила, что кто-то в отчаянии оторвал их и использовал для растопки. Во всех трех помещениях были влажные стены, а от общих туалетов меня затошнило. Отвратительно предлагать людям такие условия. Это жестоко, унизительно.

Нигде не было датчиков угарного газа, а в одном из зданий стоял котел, подлежащий немедленному списанию. Я позвонила в газовую компанию. Написала зарегистрированному владельцу и советам по районам, где находились помещения, указывая на необходимость установки датчиков и других жизненно важных улучшений. В меру своих возможностей я предпринимаю нужные действия, но добилась не слишком многого. До пятницы я даже не могла найти имя владельца компании по недвижимости. Коррумпированные арендодатели редко с готовностью раскрывают свою личность. После долгих поисков я наконец-то нашла имя человека, ответственного за все это.

Я планировала поделиться этим с Тома сразу, отчаянно этого хотела, но теперь я не так уверена. Сможет ли он справиться с тем, что известно мне? Что он сделает? Печально, но я сомневаюсь, что владельца когда-либо отправят в тюрьму за преступление, в котором уже призналась Элейн Уинтердейл.

Это нечестно. Писать письма мало. И я знаю, что Тома тоже так считает. Они не уйдут от ответственности. Я не могу, не позволю этому случиться.

Нам нужно быть более изобретательными в погоне за справедливостью.

Обычно я пытаюсь не вовлекаться в дела, над которыми работаю. Это не помогает. Я сочувствую по умолчанию, иначе я бы не занималась такой деятельностью, но предпочитаю оставаться объективной, эффективной, рассудительной. Так я работаю лучше всего. В последние месяцы, с тех пор, как в моей жизни появился Тома Альбу, не вмешиваться становилось все сложнее. Я не могу не восхищаться его особой силой и достоинством, его ярой преданностью и настойчивостью. Я понимаю его. Я осознаю, что вовлеклась больше, чем стоило. Было тяжело этого не сделать.

А теперь и вовсе невозможно.

Я заглядываю в кабинет моей начальницы, на ходу стуча в дверь. Стук – это просто формальность. Элли придерживается политики открытой двери, поэтому и все сотрудники здесь считают ее кабинет продолжением нашего офиса. Иногда, если комнаты для встреч заняты, Элли освобождает кабинет, чтобы дать нам и нашим клиентам немного уединения. Это чуть ли не единственное время, когда дверь закрыта.

– Приветик, Лекси, как твои выходные? – спрашивает Элли.

С чего бы мне начать?

– Жарко, – блекло говорю я. Слава богу, я британка и всегда могу использовать погоду, чтобы поддержать разговор.

– И не говори. Ты воспользовалась этим по максимуму?

– Да, спасибо.

Она начинает печатать на клавиатуре, как всегда занятая.

– Элли, я хотела узнать, можно ли мне отпроситься после обеда. Мне нужно уйти по личным причинам. Извини, что не предупредила заранее. Появилось кое-какое дело.

– Да, хорошо. Конечно.

– Я буду работать во время обеденного перерыва, но в два мне нужно уйти, поэтому я «задолжаю» еще несколько часов. Я отработаю их на этой неделе.

– Не сомневаюсь в этом. Все в порядке? – Элли отрывает глаза от экрана. Ее умное лицо, всегда готовое к улыбке, выражает заинтересованность – она готова обеспокоиться, но не любопытствует.

Я киваю и чувствую облегчение оттого, что она не задает дальнейших вопросов. Не хочу врать и придумывать какое-то оправдание про визит к стоматологу или что-то вроде того. Я смотрю на свои часы.

– Мне пора приступать.

– Ага, хватит бездельничать, – говорит она с ухмылкой, возвращаясь к своей работе.

Моя голова готова взорваться. Единственный способ пережить этот день – отвлечься на работу. Я поднимаю трубку, чтобы назначить встречу начальника Консультационной службы по социальным пособиям с отделом прав на благосостояние местного совета. Потом я назначаю свою встречу с местным ответвлением «Возраста СК»[2]. У нас постоянная вереница людей, которым требуется совет, но Тома не появляется. Каждый раз при виде клиента я понимаю, что выписанный чек решит или уж точно облегчит их проблемы. Я никогда так отчетливо не осознавала силу денег, и, несмотря на мои старания не думать об этом, обращаю на это внимание. Меня начинает тошнить от чувства ответственности. Примерно в одиннадцать я встаю, потягиваюсь и иду в комнату – немногим больше шкафа, – она служит как помещение для отдыха. Роб и Джуди выжидают возле закипающего чайника.

– Везунчик, хотела бы я быть на его месте! – восклицает Джуди. – Ты слышала, Лекси? Кто-то из местных выиграл в лотерею.

Я замираю и не знаю, как ответить. К счастью, Джуди и не ожидает от меня ответа. Как и многие ее вопросы, этот был риторическим, ей не составит труда ответить на него самой.

– Купил билет на нашей улице, представляешь? В WHSmith. Как раз там, где я покупаю свои, если утруждаюсь. Что случается редко, когда я чувствую себя удачливо. Не на этой неделе, а жаль! Это могла бы быть я.

– Ну, только если бы ты выбрала такие же номера, – отмечает Роб.

Джуди продолжает, не отвлекаясь на этот факт:

– Разве можно поверить, что мы могли пройти мимо победителя на улице. Задеть его и даже ни о чем не догадаться. Семнадцать и восемь миллионов фунтов! Представьте себе! Счастливчик.

– Как ты узнала, что билет купили недалеко? – спрашиваю я, чувствуя пробегающий по спине холодок. Я не привыкла хранить секреты. Обычно я как открытая книга, которую любой может прочесть.

– Прочитала в интернете. В местной новостной ленте.

– Но откуда они узнали? – резко спрашиваю я. – Я имею в виду, если семья решает не предавать выигрыш огласке, эти детали хранятся в секрете.

Я знаю это из моего субботнего разговора с работниками лотереи. Джуди внимательно изучает меня, я краснею. Обычно я не говорю резко, и, должно быть, кажется странным, что я так хорошо знаю процедуру. Выдала ли я себя? Я расслабляюсь, когда Джуди заливается смехом.

– Ты завидуешь? Ну, если ты права насчет этого, тогда я полагаю, что победитель решил предать все огласке.

Я качаю головой. Это не то, на чем мы сошлись. Может, кто-то из детей проговорился? Уже? Они были вне поля моего зрения всего несколько часов.

– Я думаю, они скоро объявят имя победителя. Только подумай, это может быть кто-то, приходивший к нам за помощью.

– Извините, что прерываю, – говорит Хайди. – Там к тебе пришел какой-то парень из Восточной Европы. Я спросила его, могу ли я помочь, но он сильно настаивает на разговоре с тобой.

Я бросаюсь вон из комнаты отдыха, спеша улизнуть от Джуди и ее догадок. Я вижу Тома, сидящего у моего стола с теперь уже знакомым мне мрачным и решительным выражением лица, и чувствую, как меня захлестывает волна собственничества и привязанности. Это нельзя назвать строго профессиональным, но я говорю себе, что в этом нет ничего плохого, я могу это контролировать. Мне становится жарко, а потом холодно – словно бы кто-то прошелся по моей могиле, как описала бы моя бабушка это ощущение. Предупреждение. Внезапно я уверена, что не могу поделиться тем, что узнала в пятницу. Даже если мы гнались за этим вместе, даже если ему отчаянно нужно возложить на кого-то вину. Именно поэтому и не могу. Это знание ошарашит его. Знание имени владельца, а также и того, что он не понесет наказания, может подтолкнуть Тома сделать глупость. Он может захотеть напасть на этого человека, убить его. Это звучит чересчур, но Тома, как и я, верит в справедливость, и ему все равно, насколько несправедливым ему нужно быть, чтобы добиться ее. У меня есть решение. Я могу защитить Тома. Выигранные мной деньги можно использовать во благо.

– Как ты? – спрашиваю я.

За прошедшие десять недель, помимо расследования заявлений Тома о владельце трущоб, я также помогла ему найти комнату в приличном доме. Теперь он живет с пожилой парой, которой нравится его присутствие, потому что он заменяет им сына (их собственный живет в Штатах и звонит лишь раз в месяц). Тома меняет лампочки, стрижет их газон и дает им чувство защищенности.

Я могу это понять.

Когда я с ним, я тоже чувствую себя защищенно, спокойно. Даже когда мы крадемся по грязным домам, встречаемся с людьми, нелицеприятными либо по собственному выбору, либо по вине обстоятельств. Дело не в его внушительной физической оболочке, а в глубоком, нарочитом спокойствии. Полагаю, когда с тобой случилось самое худшее, тебя больше ничто не пугает.

– Я хорошо. Спасибо, – он немногословен.

– Я рада, что ты зашел. Кажется, я нашла для тебя вариант работы.

– Да? – он выглядит заинтересованным. Ему не нравится сидеть без дела. Он был достаточно занят, пока мы играли в детективов, но сейчас это должно прекратиться. Работа может отвлечь его, по крайней мере временно, от его погони.

– Промышленная прачечная. Зарплата не слишком высокая. Посменная работа.

– Можно мне брать двойные смены?

– Ну да, если захочешь, – улыбаюсь я.

– Я хочу. Я никогда не боялся попотеть. Чем мне еще заниматься, как не работой?

– Я надеюсь, ты сможешь найти там какой-то круг общения. Там множество работников из Восточной Европы.

– Хорошо. Звучит неплохо, – кивает Тома. – Я надеялся, что ты позвала меня, потому что нашла имя владельца.

– Извини, – качаю я головой. У меня сводит желудок, потому что мне не нравится врать ему.

– Все в порядке. Я знаю, что ты пытаешься. Знаю, что ты прилагаешь все усилия ради меня.

Так и есть. Я хочу заверить Тома, что его жизнь скоро изменится, но заставляю себя промолчать. Иногда нужно сохранить молчание.

– Дай-ка я достану форму заявки. Это всего лишь формальность. Они хотят получить рабочую силу как можно скорее. Ты можешь выйти на работу уже послезавтра.

– Или даже раньше, если я прямо сейчас отнесу им заявку. Те, кто на вершине горы, на нее не свалились, – говорит Тома, а затем одаряет меня редкой улыбкой, которая согревает мне сердце.

8

Лекси

Работники лотереи сказали, что мы можем назначить первую встречу, где нам захочется. Мы решили, что проще и незаметнее всего будет, если они приедут к нам домой, чтобы оформить документы. Я не могу не нервничать. Когда мы примем чек, наши жизни изменятся навсегда. Не будет пути назад. Но потом я спрашиваю себя, кому бы хотелось возвращаться назад, когда можно сделать столько хорошего, двигаясь вперед? Возвращение назад – это бред.

Я покупаю морковный торт в супермаркете на главной улице. Мне также хочется купить какой-нибудь фирменный чай. Я не хочу показаться вычурной, но мне хочется проявить гостеприимство. Я покупаю Teapigs, бренд, который всегда считаю угощением, но жалею, что выбрала смесь лакрицы и мяты – это может быть проблематично, не покажется ли это претенциозным? О чем я думала? И все же я всегда могу заварить обычную чашку крепкого чая.

Дома я обнаруживаю проблемы посерьезнее, чем необычные пакетики чая. Я с удивлением вижу Эмили, загорающую в саду, и припаркованную у нашего дома кричаще-желтую Ferrari, негармонирующую с неподстриженной кипарисовой изгородью и переполненными мусорными баками. Я мало знаю о машинах, меня интересует только то, что на них я могу добраться из пункта А в пункт Б, но даже я узнаю черную лошадь на значке. Я не уверена, о чем спросить первым: о неожиданном присутствии моей дочери или о машине. Джейк берет дело в свои руки и выкрикивает:

– Я решил себя побаловать! – он довольно смеется. Держа руки на поясе, широко разведя ноги в мужественной, победной позе, он не может отвести глаз от машины, чтобы взглянуть на меня, но добавляет:

– И я забрал Эмили, потому что она написала мне, что плохо себя чувствует.

– Как ты это купил? Мы еще не получили деньги на счет.

Теперь он улыбается мне, довольный собой, словно только что сделал что-то выдающееся – добился повышения или победил в забеге отцов в школьный день спорта.

– Я просто взял с собой в салон билет и помахал им перед ними. Это было потрясающе. Видела бы ты их лица.

Эта легкомысленность совсем не в его стиле.

– Сначала я не знал, поверили ли они мне, но я сказал им, что мы много лет участвуем в лотерее и всегда выбираем одни и те же номера. Что мы… ты каждую неделю покупаешь билет в одном и том же WHSmith на главной улице во время обеденного перерыва. Им понравилась эта история. Они слопали ее за милую душу. Все любят победителей, а?

Что ж, теперь понятно, как информация о том, что победителем стал кто-то из местных, просочилась в интернет. Мой собственный муж проболтался консультанту, который, очевидно, не смог не поделиться сплетней.

– Ты взял лотерейный билет в салон? – я поражена его безрассудством, его глупостью. Я роняю сумку у своих ног, глазея на машину.

– Ага.

– Что, если бы ты его потерял?

Джейк замечает мое выражение лица, в котором, несомненно, сочетаются обеспокоенность и раздражение.

– А, точно, извини. Это было глупо с моей стороны. Мне не стоило этого делать. Я просто так рад! – он крепко меня обнимает. – Извини. Я оплошал, но не волнуйся, я его не потерял, – его дыхание теплое, а прикосновение родное, но я не могу расслабиться. Эмили выглядит смущенной нашим публичным проявлением внимания, поэтому Джейк отстраняется и начинает оживленно перечислять непонятные мне факты и цифры о машине. – Ну разве она не красотка? Это 488 GTB. У нее двигатель 3,9 литра, пятьсот тридцать лошадиных сил. Мощность невероятная, шасси превосходные, – он поглаживает капот, чуть ли не лаская его. – Это очень важная модель для Ferrari. Она представляет собой изменение философии среднемоторных суперкаров компании.

Я таращусь на него. Он мог бы разговаривать на иностранном языке, и я поняла бы столько же. И мне было бы так же все равно.

– Это, на самом деле, не моя машина, – добавляет Джейк. – Она арендована.

– О, слава богу, – но мое облегчение мимолетно.

– Моя будет готова через пару недель. Моя красная, и я заказал кое-какие изменения. Это занимает немного времени. Мне было сложно выбрать между кожаными или углеволоконными дверными панелями. Жаль, что тебя не было, чтобы помочь с выбором. Она великолепна, не так ли?

– Сколько?

– Эй, если тебе нужно спрашивать, ты не можешь себе этого позволить, а так как мы можем позволить себе что угодно, тебе не нужно спрашивать, – он улыбается мне. Своей неудержимой, очаровательной улыбкой. Обычно она кажется мне неотразимой, но сегодня я остаюсь сосредоточенной.

– Сколько?

– Ну, эта модель стоит от ста девяноста пяти тысяч фунтов, но мы покупаем кабриолет, а они чуток дороже.

– Двести тысяч фунтов за машину!

– Наша будет ближе к двумстам тридцати, – гордо говорит Джейк.

– За эти деньги можно дом купить.

– Да, если хочешь, – соглашается он, очевидно не понимая меня. – Максимальная скорость 205,1 миль в час.

– Это незаконная скорость.

– Ну я, конечно, никогда не буду так быстро ездить, это просто как вариант.

– Разве она не потрясающая! – вставляет Эмили. – Хотя я думаю, что папе стоило выбрать темно-зеленую с красным салоном. Я как раз просматривала цветовую гамму онлайн.

– Почему ты не в школе? Что конкретно с тобой не так? – мой тон звучит резче, чем я хотела. Эмили опускает взгляд. Отгораживается от меня.

– Менструальные боли, – раздраженно бормочет она. – Или, может, отравление? – затем она бросает взгляд на отца. Я слишком занята перевариванием того, что машина может стоить больше двухсот тысяч фунтов, чтобы различить, смотрит ли она на него со стыдом или мольбой не выдавать ее. Это бегающий взгляд. Она явно просто отлынивает.

Я не хочу омрачать энтузиазм Джейка, когда он такой радостный. Он обожает машины, и я ожидала, что он купит новую из нашего выигрыша. Конечно. За время нашего брака мы перебивались надежными подержанными хэтчбеками. Он обязан был воспользоваться возможностью. Я просто не ожидала, что он выберет машину так быстро. И такую дорогую. Но чтобы сохранить настрой, я говорю:

– Я себя тоже побаловала. Я купила Teapigs.

Джейк с Эмили разражаются смехом. Эмили первая берет себя в руки, когда понимает, что я не шучу.

– Я поставлю чайник, – предлагает она.

– Не нужно, я уже охлаждаю шампанское. Crystal. Оно стоит двести фунтов за бутылку.

– Я не хочу шампанское. Я хочу чай.

– Ага, но женщина из лотерейной компании может захотеть выпить бокальчик, – говорит Джейк. Я со вздохом принимаю, что есть такая вероятность.

9

Эмили

Я не знаю, это потому, что папа в восторге от новой машины, или он просто забыл, но я чувствую огромное облегчение, что он явно не считает нужным рассказать маме, почему я дома.

Я ушла из школы. Вот и все. Потом я написала папе.

«Я не хочу здесь быть».

«Еду, принцесса. Подожди, пока увидишь мою колесницу!»

Машина потрясающая. Это просто огромная куча совершенства цвета нарцисса. Ее видно за милю и слышно еще дальше. Папа стоял у школы, ревя двигателем. Было бы умным решением не высовываться, раз я прогуливала уроки, но было круто увидеть, как у всех отвисают челюсти. Ридли был среди них. Я притворилась, что не вижу его, но чувствовала его яростный взгляд спиной. Это приободрило меня после моей ссоры с Ридли и Меган. Я просто поверить не могу, как они себя повели! Как будто мы никогда не были друзьями! Будто мы не встречались! Такие завистники.

– Ты видел их лица, видел? – спросила я у папы, когда мы унеслись.

– А то.

Затем папа начал грузить меня кучей информации про машину. Я мало чего запомнила, но поняла суть. Коротко говоря, машина быстрая и дорогая. Мы немного покатались, потому что никто из нас не хотел сразу ехать домой, проехали мимо домов Ридли и Меган. Ну, типа, не нарочно, они просто по дороге, хотя я думаю, что отец заревел двигателем под их окнами специально. Он явно вел себя более безумно после того, как мы выиграли в лотерею. Кажется, я заметила кого-то в окне дома Ридли. Наверное, Дженнифер, она обычно дома. Мы решили проехаться по шоссе.

– Просто чтобы она немного разогрелась, – сказал папа.

Оборачивались не только школьники – каждый второй водитель завистливо глазел на нас, раскрыв рот. Какое-то время папа ничего не говорил, мы просто ехали, наслаждаясь согревающим душу ощущением того, что наша жизнь лучше, чем у других. Потом он повернулся и спросил:

– Так что случилось в школе?

Я должна была понимать, что он спросит. Да, папа – веселый родитель, но он все же родитель и поэтому всегда интересуется моей жизнью.

– Там отстойно, – пробормотала я.

– Я думал, тебе нравится в школе.

– Не-а.

– Раньше нравилось.

– Я поссорилась с Ридли, – пожала плечами я. – И с Меган.

– Из-за выигрыша в лотерею?

Я снова пожала плечами, потому что технически мне нельзя было разговаривать о выигрыше, но, с другой стороны, папа только что проехался по их улице на огромной, яркой Ferrari. Не совсем незаметно.

– Я знаю, ты мне сейчас не поверишь, но ты молодая, и будут еще другие мальчики, другие лучшие друзья.

Я посмотрела в окно. Он неправ. В тот момент каждая эмоция, которую я когда-либо испытывала, хотела вырваться из моего тела. Конечно, я, типа, очень, очень счастлива, что мы теперь богаты, но я просто в шоке от Ридли и Меган! Как они могли себя так повести?! Такое чувство, что они меня ударили. Я не могу это объяснить. Даже если могла бы, папа бы не понял. Он слишком старый. Он продолжил, потому что я ничего не сказала:

– И, может, это к лучшему. Ты будешь занята следующие несколько месяцев.

– Подготовкой к выпускным экзаменам, – простонала я.

Я в десятом классе, но пробная версия пробных выпускных экзаменов будет через несколько месяцев. Честно, результаты не влияют вообще ни на что, но мои родители все еще говорят об этих экзаменах почти каждые тридцать секунд.

– Занята тратой денег, – засмеялся папа. – Мы переедем в новый дом, будем путешествовать.

Я с облегчением улыбнулась ему. К черту школу. Мне теперь не нужно образование! Мы богаты!

Сегодня было жестко.

Ридли и Меган слетели с катушек. Они были рады за меня долю секунды, когда думали, что выигрыш поделится между всеми тремя семьями, но как только я сказала им, что их родители забили на синдикат до выигрыша, они совсем сошли с ума. Они повторяли, что это нечестно, что это неправильно. Меган сказала (и я цитирую), что она «ненавидит гребаных богатых сук». Она сказала, что мы больше не сможем быть друзьями. Вот так просто. Типа, выбросила нашу дружбу с самого детства.

– Ридли, как насчет тебя? Ты тоже так думаешь? – спросила я, потянув его за руку, чтобы он повернулся ко мне лицом. Знаете, это странно, но даже посреди серьезной ссоры от его прикосновения у меня подкашивались колени. Я чувствую его всем своим телом. Как будто я его целиком проглотила или вроде того.

– Эм, это сложно.

Он единственный, кто называет меня Эм. Моя мама хочет, чтобы я приняла полное имя как отсылку к Эмили Бронте, поэтому исправляет большинство людей, если они осмеливаются его сократить. Но с Ридли она так не делает. У нее есть какие-то границы. Он называет меня Эм, а я его – Ридс. Это наша фишка. И хотя он избегал смотреть мне в глаза, приковав взгляд к полу, он все же назвал меня Эм, поэтому я начала таять. Меган ушла, но делала эту раздражающую вещь, к которой иногда прибегает, когда она не в настроении: она не исчезла полностью, а осталась на периферии, чтобы мы догоняли ее. Она иногда любит привлекать к себе внимание.

– То есть я рад за тебя, – добавил он. – Это отличные новости, но я не знал, что мои родители забили на лотерею. Меган, скорее всего, тоже не знала. Поэтому, когда ты сказала, что вы выиграли, я думал, мы все выиграли. Понимаешь? – он поглядывал на Меган, объясняя это. – Она расстроена. Я пойду поговорю с ней.

– Я тоже расстроена.

– Ага, но ты богата и расстроена, а это всегда не так серьезно, – он мимолетно мне улыбнулся и побежал догонять Меган. Я была немного растеряна, в тот момент мне казалось, что у меня есть одновременно все и ничего.

Кататься на папиной новой машине было весело, но я не могла выбросить Ридли и Меган из головы.

– Пап, можно мне бросить школу?

– Может быть. Ты можешь взять перерыв на год, заниматься с репетиторами, пока мы путешествуем. Или просто взять перерыв на год и снова пойти в тот же класс, когда вернешься. Ты молодая для своего класса, и в любом случае жизнь – это больше, чем просто школа. Мне с твоей мамой нужно обсудить план. Ты точно можешь перевестись в другую школу, если тебе не нравится эта. Мы можем отправить тебя в частную, если хочешь.

– Да, думаю, хочу.

Тогда он сказал, что нам стоит сделать круг и проехать мимо домов Хиткотов и Пирсонов еще один раз. Господи, какой же в этой машине громкий двигатель.

10

Лекси

Мне сразу же приходится по душе женщина из лотерейной компании, Джиллиан. Она похожа на человека, который мог бы работать со мной в Бюро. Размеренная, почти скучная. У нее крашеные светлые волосы, на корнях виднеется смесь более темного цвета и преждевременной седины. Она, наверное, сама красится дома в ванной, как я. Это почему-то успокаивает. Джиллиан носит очки в толстой оправе и сумку, больше практичную, чем красивую.

– Хотите чаю? – предлагаю я.

Я выложила торт, тарелки и кружки. Я бы поставила чашки с блюдцами, если бы они у нас были. Эмили говорит, что теперь нам стоит их приобрести. А еще я забыла купить бумажные салфетки.

– О да, пожалуйста. Просто крепкий с молоком, без сахара, – говорит Джиллиан тоном женщины, жаждущей чая после долгой поездки в машине.

– Я думал, шампанское будет более уместным, – Джейк поднимает бутылку перед собой.

Джиллиан быстро оглядывает нас, взвешивая. Я делаю то же самое, сидя перед клиентами в Бюро. Предлагаемые мной советы всегда одинаковы, но есть миллион разных способов их высказать – в зависимости от типа человека, с которым я разговариваю.

– Я буду то же, что вы. Шампанское – это всегда хорошо, но я за рулем, так что выпью не больше половины бокала. У меня для вас много информации, поэтому, полагаю, все зависит от того, как долго вы можете сохранять ясную голову, – отвечает Джиллиан с дипломатическим смешком.

Джейк уже вертит проволоку, обхватывающую пробку. Он уносится на кухню, чтобы налить. Джиллиан и я сидим молча, пока до нас не доносится хлопок. Тогда Джиллиан улыбается:

– У вас такой повод для празднования.

– Да.

Мы чокаемся. Джейк выпивает свое шампанское так, словно оно выходит из моды, а потом тут же пополняет бокал. Джиллиан начинает вытаскивать документы и папки из своей большой сумки и принимается привязывать нашу мечтательную нереальность к чему-то более практическому.

– Нам нужно назначить встречи с бухгалтерами и финансовыми консультантами. Как вы можете себе представить, такие деньги нельзя просто положить в банк. Вы можете заставить их работать на вас, если поговорите с отделением управления капиталом вашего банка.

– Отделением управления капиталом?

– Учитывая то, каким банком вы пользуетесь сейчас, я бы предложила Coutts. Вы о них слышали?

Я вспоминаю элегантную эмблему сбоку огромного, выглядящего неприступным здания, мимо которого я иногда прохожу по Стрэнд в Лондоне. Я никогда даже не мечтала туда зайти. Витиеватый, изысканный черный шрифт на кремовом фоне. Coutts – это банк королевской семьи.

– А они нас примут? – спрашиваю я.

– Несомненно, – улыбается Джиллиан.

– Деньги говорят, – встревает Эмили.

– Деньги кричат, – смеется Джейк.

Мне не нравится, что Эмили присутствует при обсуждении финансов. В прошлом мы всегда избегали разговоров о деньгах при детях. Хотя это было потому, что раньше все наши обсуждения сводились к тому, достаточно ли у нас их, а если нет, то как мы можем заработать еще.

– У меня указано, что вы еще не определились насчет прессы, но мы следили онлайн, и в Интернет уже просочилась информация, что победителем стал кто-то из местных. Это как-то связано с…? – Джиллиан тактично замолкает, но переводит взгляд к саду, где припаркована машина.

– Да, – подтверждаю я. – Моему мужу не хватает осмотрительности.

– Но я компенсирую это энтузиазмом, – Джейк постукивает пальцами, словно выбивая ритм на барабанах. Эмили смеется. Джиллиан вежливо улыбается. Я клянусь, он обдолбан, хоть и не принимал наркотиков.

– Что ж, теперь я предлагаю вам согласиться на освещение в прессе. С утечкой и Ferrari, припаркованной на вашей улице, это дело времени, прежде чем местная пресса узнает, кто выиграл семнадцать и восемь миллионов фунтов. Если это произойдет, вы не сможете с легкостью контролировать информационный поток. Если мы проявим инициативу, то сможем управлять новостями, чтобы сделать их как можно менее навязчивыми.

– Контролировать информационный поток? – удивленно спрашиваю я.

– Ну, здесь милая история, – говорит Джиллиан с успокаивающей улыбкой. – Семья с двумя детьми, большой выигрыш, людям понравится, – она имеет в виду обычную семью. Мы довольно обычные. Она просто слишком вежливая, чтобы это озвучить. Она могла бы, я бы не была против. Меня устраивает быть обычной. Я улыбаюсь. Если и получается немного натянуто, Джиллиан, кажется, этого не замечает. – Мы можем представить вас рекламным агентам и даже консультантам по имиджу, если захотите.

Я понятия не имею, что такое консультант по имиджу, но все равно киваю – я хочу иметь команду, поддержку.

– В таком случае, если вы согласны на прессу, нам нужно устроить небольшую церемонию, чтобы передать вам огромный чек. Это может быть очень весело. Как насчет этой пятницы? Вам подойдет?

– Да, у меня короткий день по пятницами, так что я успею, – говорю я. Джейк и Эмили снова хихикают между собой. В своих планах они работу и учебу явно не учитывают.

– Это можно устроить где угодно, но я предлагаю сделать это не у вас дома. Может, в каком-то загородном доме, где получатся отличные фотографии. Мы пригласим местные газеты и радиостанции. Мы проговорим с вами вопросы, которые вам, скорее всего, зададут. Мы сможем потренироваться на них отвечать, если захотите. Вам не о чем беспокоиться. Это не станет огромным событием. Это не национальные новости.

– Нет? – я чувствую облегчение.

– Не вполне. Вам нужно было бы выиграть больше шестидесяти миллионов, чтобы попасть в национальную прессу.

– Вы только представьте, – восхищенно говорит Джейк.

– Я взяла на себя смелость оглядеть местность сегодня утром на случай, если вы захотите выбрать этот вариант. Этот отель-поместье выглядит чудесно. Просто картинка, – Джиллиан передает свой iPad. – Я уже поговорила с их организатором мероприятий. Они примут нас, если вам нравится.

Передо мной фото внушительного здания отеля «Поместье Камберуэлл». Я знаю о нем, они устраивают большие свадьбы и корпоративные балы. Я никогда там не была, но где-то во мне таилась мысль, что это было бы идеальное место для свадьбы Эмили через, скажем, пятнадцать лет.

– Очень красиво, – киваю я.

– Ага, отлично. Я всегда хотел предать это огласке. Я думаю, будет весело, – комментирует Джейк. – Только один момент. Нам нужно будет ждать до пятницы, чтобы получить деньги? Нам изначально сказали, что их могут положить на наш счет к среде.

Я закрываю глаза, стыдясь его жадной нетерпеливости.

– Чек вам дадут чисто символически. Вы не сможете его обналичить, – замечает Джиллиан.

– Да, я так и думал.

– Однако мы, конечно, сможем перевести деньги на ваш счет раньше, если вы этого хотите.

– Хотим, – твердо отвечает Джейк.

11

Эмили

Пятница, 26-е апреля

Лотерейная компания организовывает для нас машину, чтобы родители могли выпить шампанского на пресс-конференции и избежать предположений, будто они поведут в нетрезвом виде. Папа говорит, он мог бы выпить «один бокальчик» и сесть за руль, и что он хочет поехать туда на Ferrari. А мама говорит, что он не может, потому что даже если он технически не превысит законный лимит, это будет очень плохо выглядеть в прессе, если кто-то из журналистов заметит. Папа говорит, Джиллиан сказала, что мы совсем не сенсационная новость. Он звучит разочарованно. Мама говорит, что мы не хотим стать более громкой историей по плохим причинам и в любом случае мы все не поместимся в Ferrari. Логан говорит, если папа будет за рулем, то он хочет поехать с папой, потому что Ferrari – это суперкруто. Мама заталкивает всех нас в машину лотереи – не такой уж убогий лимузин. Она говорит, что больше не хочет ничего слышать.

Финал!

«Поместье Камберуэлл» по-старомодному величественное. Перед ним гравиевая подъездная дорожка, по краям усаженная деревьями. Внутри полно древних потрепанных ковров на деревянных полах и обшитых деревом стен. Богачам нравится и то и другое. Я бы свой загородный дом так не обставила – я бы выбрала современный стиль, склоняясь к чему-то более неожиданному, но я вижу, в чем привлекательность этого варианта. Нас проводят в зал с высокими потолками, с висящими на стенах картинами (лошади со странными пропорциями и скучные пейзажи) и с примерно двумя дюжинами стульев, обращенных к трибуне. Нам предлагают напитки, я прошу капучино, но кто-то приносит нам с Логаном колу (полную сахара, поэтому я не прикасаюсь к своей). Начинают прибывать журналисты. Они двух противоположных типов: либо торопливо входят, вспотевшие, поскольку, кажется, считают, что опоздали, и хотят дать всем понять, как они заняты (и, следовательно, востребованы, важны), либо неторопливо расхаживают, явно готовые задержаться у предлагаемых закусок и растянуть «работу» до обеда. Папа говорит, все зависит от того, штатные это сотрудники или фрилансеры. Некоторые из них с трудом тащат груду оборудования – штативы и камеры, – как будто iPhone еще не изобрели. Никто не ведет себя резко и саркастично, как я ожидала. Полагаю, они все слегка разочаровались, что был изобретен Интернет, а Флит-стрит больше нет. Я знаю, что Флит-стрит была оживленным центром журналистики в далеком прошлом, из какой-то книги Ивлина Во, которую читала в школе, а еще от папы, потому что он часто говорит о профессиях, вызывающих разочарование.

Журналисты местные и, очевидно, все друг друга знают – они весело болтают между собой, справляясь о детях и партнерах. Это начинает смахивать на вечеринку. Не на такую, которые нравятся мне, а на одну из тех, что устраивают родители. Они улыбаются нам, а мы застенчиво улыбаемся в ответ, но Джиллиан (женщина из лотерейной компании, которая является чем-то вроде нашей няньки для богатых) ясно дала понять, что лучше много не говорить с прессой до тех пор, пока мы не сделаем заявление – после этого и настанет время для вопросов. Пока журналисты принимаются за пирожные, организованные Джиллиан, наша семья в основном держится позади, не считая Логана. Он съедает три эклера и пончик примерно за пять секунд. Я думаю, остальные просто немного нервничают, даже папа. Когда журналисты занимают большинство стульев, Джиллиан встает за трибуну.

Я слушаю, как она говорит миру (ладно, всего лишь дюжине местных репортеров из газет, журналов и с радиостанций одного из графств Англии), что мы выиграли в лотерею, и от ее слов все внезапно кажется очень настоящим и прекрасным. В течение последней недели мы устраивали шоппинг, папа купил свою крутую машину, мы забронировали поездку в Нью-Йорк – все это было чертовски потрясающим. Но почему-то ненастоящим. Я думаю, мама в особенности переживала, что кто-то внезапно заберет все это у нас, и ее беспокойство висело над всеми нами. Она постоянно волнуется. Бабушка говорит, что она нервная до глубины души, папа говорит – до мозга костей, в общем, весь ее организм – оплот беспокойства. Я улыбаюсь ей, и она улыбается в ответ. Внезапно и одновременно мы в это верим. Мы в порядке. Мы победители.

Именно в этот момент в зал врываются Карла и Патрик Пирсоны с Дженнифер и Фредом Хиткотами. Раздается голос Карлы: громкий, дерзкий, уверенный и, честно говоря, немного раздражающий.

– Мы их близкие друзья, мы пришли поздравить. Пустите нас.

Это приказ, а не просьба. Парень за стойкой консьержа, которого мы встретили по прибытии в отель, явно не является серьезной охраной. Он вежливо отступает в сторону и пропускает Хиткотов и Пирсонов. Все взгляды обращены к ним. Джиллиан терпеливо ждет, пока новоприбывшие найдут себе места. Но они не садятся. Я оглядываюсь, ища Ридли и Меган. Их не видно. С тех пор, как мы в четверг поссорились, ни от одного из них я не слышала ни слова! Невероятно! Я не была в школе на этой неделе – не могу себя заставить. Совершенно бессмысленно ходить в школу, если у меня нет Ридли и Меган. Мама психовала каждый день, не веря моим оправданиям, что у меня болит живот, но папа поддерживал меня, поэтому в итоге она сдалась. До выигрыша она ни за что на свете не разрешила бы мне пойти по магазинам в день, когда я не пошла в школу из-за плохого самочувствия, но это произошло. Я бы хотела, чтобы Ридли был здесь. Я выгляжу очень даже привлекательно в моем новом платье до середины икр от Boss (наверноее, оно должно быть до колена, но на мне оно длиннее, потому что я ростом не удалась).

Я оглядываюсь на маму с папой. Они не улыбаются. Они оба неподвижные, как камни, и бледные, как кости. Я знаю, мама пока не хотела, чтобы Хиткоты и Пирсоны узнали о выигрыше, она озвереет, когда обнаружит, что это я рассказала. Папа не так беспокоился. Наверное, он смирился с тем, что нам в какой-то момент придется столкнуться с их реакцией. Будут ли взрослые завидовать, как Ридли и Меган? Или они будут более рассудительными? Они сказали, что пришли с поздравлениями. Я надеюсь на это, потому что тогда, возможно, я смогу помириться с Меган и Ридсом.

Дженнифер и Фред – родители Ридли. Ридли похож на своего отца, но у него мамина улыбка. Однако сейчас она не улыбается, ее сжатые челюсти выдают мрачную решительность. Хиткоты одеты как обычно – элегантно. Не модно, но определенно уместно. Классически. У Дженнифер выглядящее дорого карамельное мелирование, и я думаю, что она, наверное, недавно подстриглась, чтобы волосы смотрелись аккуратнее. Она всегда словно только что вышла из парикмахерской. Борода Фреда делает его похожим на какого-то старого герцога или типа того. Я не могу это описать, но они выглядят так, как, мне кажется, хотели выглядеть мама с папой, когда мы фланировали по Нью-Бонд-стрит с деньгами, прожигающими им карманы. Мама говорила мне прежде, что Дженнифер и Фред самые изысканные из всех наших друзей. Они оба учились в частных школах, а у Дженнифер в детстве был пони. Я думаю, на самом деле Карла и Патрик сейчас богаче, их дом точно больше, но, несмотря на это, Дженнифер и Фредом восхищаются сильнее. Потому что они такие приличные и не похожи на других. Они очень милые. Вежливые такие.

Я смотрю на своих родителей. Они выглядят хорошо, моложе Хиткотов и Пирсонов, но смотрятся немного вычурно. По ним видно, что они в новой одежде, а это никогда не бывает хорошо. Разве что на отдыхе. Моя мама, в принципе, симпатичная, но она ничего с этим не делает, а так как ни Карла, ни Дженнифер не работают, у них много времени на походы в тренажерный зал и салоны красоты. Может, раз мы теперь миллионеры, мама немного поравняется с ними. Помню, я когда-то пошутила, что, когда мы с Ридли будем жениться, ей придется сильно постараться, чтобы мать жениха не затмила собой мать невесты. Она лишь ответила: «Ты слишком молодая, чтобы говорить о браке». Мама не очень любит соревноваться.

Ридли все еще мой парень?! От этой ворвавшейся мне в голову мысли по моему телу проносятся настоящие уколы боли, словно кто-то меня щиплет. Должно быть, это сигнал. Должно быть!

Патрик, отец Меган, одет в свое будничное облачение – костюм и галстук. Я ненадолго задумываюсь, почему он не на работе. Патрик обычно неразлучен со своим телефоном и говорит только о работе. Чего нельзя сказать о моем папе. Действительно, разве и Патрик, и Фред не должны быть в офисе? Наверное, то, что они отпросились с работы, чтобы прийти на эту пресс-конференцию – хороший знак, не так ли? Они, вероятно, хотят нас поддержать. Или, по крайней мере, подлизаться к нам. Я уверена, что, узнав о нашем выигрыше в лотерею, они захотят урвать бесплатный отдых, когда мы будем арендовать где-то какое-нибудь шикарное шато. Все будет в порядке. Как только они увидят нашу щедрость. Я верну своего парня и лучшую подругу. Все наладится.

Я никогда еще не видела Карлу такой красивой. На ней зеленое с голубым облегающее (но не вульгарно обтягивающее) платье до середины икры. Зеленый с голубым не должны сочетаться, но не в этом случае – в нынешнем сезоне в моде смелые цвета (мне это сказала женщина в Armani, когда мы были на шоппинге). Я должна признать, Карла превзошла маму. Честно? Она всегда всех превосходит. Карле нравится во всем быть лучше всех. Ей нужно быть самой худой, самой утонченной, самой быстрой, если они выходят на пробежку. Ее дети обязаны быть самыми умными. Слушайте, это просто мое мнение. Маме очень нравится Карла, но мне кажется, что она слишком все контролирует. Ну, знаете, она та самая мать, которая может точно сказать вам, сколько Меган набрала на еженедельном тесте по физике и кто был защитником в ее последнем хоккейном матче. У Меган есть два младших брата, двенадцатилетний Скотт и девятилетний Тедди. Карла следит за каждым их шагом. Она постоянно жалуется, как сложно быть матерью троих детей, но мне интересно, чем бы она занималась, если бы не жила ими?

По крайней мере, я не могу пожаловаться, что моя мама живет мной.

Джиллиан вежливо просит Хиткотов и Пирсонов сесть, два или три раза, но они все еще стоят. Вместо этого Патрик подходит к микрофону.

– Дамы и господа журналисты, – говорит он, что звучит немного чересчур, но он таким бывает. Он знает, что медленная, напыщенная речь заставляет людей выпрямиться и слушать. – Мы счастливы, что вся группа победителей все же может сегодня присутствовать здесь для проведения фотосессии, а не только представители синдиката, мистер и миссис Гринвуд.

Что?! Я не поняла! Я поворачиваюсь к родителям, которые выглядят так, словно их только что переехал автобус. Никто, кажется, не знает, что происходит, и по залу разносится растерянное бормотание. Журналисты повторяют слова «синдикат» и «группа» снова и снова, эти слова как камни, вздымающие рябь на поверхности пруда. О чем это он?! Это уже не синдикат. Они выбыли!

Мама открывает рот, но слова не выходят, слышится только тихий выдох. Она берет меня за руку, а другой рукой обнимает Логана за плечи, но этот жест не успокаивает – он меня пугает. Она ведет себя так же, как когда ей нужно было сказать мне о смерти дедушки Гринвуда. И я тоже веду себя похоже. Мой мозг стал словно намокший хлопок – тяжелым и медленным.

– Идите на хрен, – говорит папа. – Никакие вы не долбаные победители. Мы не синдикат.

«Дамы и господа журналисты» внезапно превращаются из апатичных, пожирающих пончики ленивцев в дергающихся голодных зверей, вынюхивающих историю. Намного ближе к тому, как я представляла себе журналистов, но это слегка пугает. Они вскакивают на ноги и начинают осыпать нас вопросами.

– Значит, это групповая победа? Вы победили вшестером? – громко вопит один из журналистов. Это по сути тот же вопрос, который задают все, поэтому народ затихает и ждет ответа.

– Нет, победителей, мать его, не шесть, – орет в ответ мой папа. Обычно он так много не ругается. То есть если он ударяет по большому пальцу молотком, у нас вянут уши, но в основном при мне и Логане он старается не употреблять слова, которые мы постоянно слышим в школе. Мне не нравится видеть, как он выходит из себя. Я не думаю, что это поможет, а у меня есть ощущение, что нам нужна помощь. Часть журналистов что-то записывают у себя в блокнотах. Не думаю, что это хорошо.

– Мы вместе участвовали в лотерее пятнадцать лет и четыре месяца, – громко говорит Патрик, хоть никто его не спрашивал. Он звучит спокойно и взвешенно. Властно. – Мы группой покупали билет каждую неделю все эти годы, – он держит Карлу за руку, она улыбается в камеры (она очень фотогеничная).

– Это неправда, – настаивает папа.

– Что неправда? – спрашивает Патрик. Он с улыбкой поворачивается к моему отцу. Но это лживая, очевидно неискренняя улыбка. Как на это может кто-то купиться? – Разве мы не были синдикатом пятнадцать лет подряд?

О нет. Я уже вижу приближающуюся катастрофу. Это такой классический ход. Я наблюдаю его в школе все время. Но я не могу предупредить папу. Он попадается прямо в капкан, признавая:

– Ну, да.

– И разве мы не всегда выбирали одни и те же номера?

Папа кивает и пытается сказать что-то еще. Он запинается. Через зал летит его слюна, но не слова, потому что Патрик плавно поворачивается обратно к журналистам, победно улыбаясь, будто все доказав.

– Но вы вышли из синдиката за неделю до выигрыша, – возражает папа.

Лица Хиткотов и Пирсонов приобретают образцовые выражения непонимания и удивления. Карла цокает языком, качая головой. Дженнифер опускает глаза в пол, как будто ей стыдно за моего отца, и скромно склоняет голову на бок. Затем Фред довольно сильно хлопает моего отца по спине:

– Хорошая шутка, старик, но уже хватит.

– Я, нахер, не шучу, – кричит папа.

– Перестань ругаться, Джейк, – мама дотрагивается до его руки. Он смеряет ее убийственным взглядом.

– Это все, что ты можешь сказать? Ты переживаешь, что я матерюсь, пока эти ублюдки стоят здесь и пытаются нас обокрасть?

– Так, так, достаточно, – Джиллиан поднялась на ноги. Она жестом подает сигнал, и менеджер отеля быстро выводит нас с пресс-конференции в другую комнату. Хиткоты и Пирсоны следуют за нами, как и несколько работников отеля, предвкушающих приближающийся скандал. У них, наверное, еще не было такого отличного рабочего дня. Охрана выводит журналистов в фойе. Джиллиан будто бы разговаривает со всеми сразу.

– Мы сделаем полное заявление, прежде чем кто-либо пообщается с прессой. Я хотела бы попросить вас воздержаться от публикаций чего-либо онлайн или в печати, пока вы не получите это заявление, это очень бы нам помогло.

Вероятно, она обращается к лучшей стороне их натуры, надеясь, что, полакомившись пончиками, местная пресса проявит великодушие, но я задумываюсь, что в этом случае предусмотрено законом. Все сказанное было в рамках пресс-конференции, поэтому они, наверное, могут публиковать что хотят, и минимум один из них, скорее всего, так и сделает.

Как только мы оказываемся вне зоны видимости журналистов, Патрик набрасывается на папу. Это очень страшно.

– Что это за гребаная игра, Джейк? – спрашивает он. Он толкает папу к стене, держа его за шею. Лицо Патрика побагровело. Он очень хороший актер. Он постоянно оглядывается, убеждаясь, что работники отеля наблюдают за этим представлением. Они кажутся напуганными. Я ищу глазами двух охранников, но они выводят журналистов с территории. Патрик выглядит по-настоящему взбешенным, я никогда не видела такой незамутненной жестокости и злости на человеческом лице. Папа намного спортивнее Патрика, и я жду, что он его оттолкнет, но он просто презрительно смотрит на него. Это, кажется, злит Патрика еще сильнее. Он усиливает хватку на папином горле.

– Отпусти его! – кричит мама, бросаясь вперед. Я обхватываю руками Логана, чтобы он не вмешивался, а еще потому что мне очень нужно обнять его. Потом Фред приходит в движение. Он грубо хватает Патрика за плечи и оттаскивает от папы. Думаю, у него это получается потому, что никто из нас не ожидал, что Фред вмешается, он очень скромный человек. Я расслабляюсь, чувствуя огромное облегчение и благодарность. Фред все уладил. Но затем – шок – Фред ударяет папу в живот!

– Козел, – рычит он.

Папа падает, как мешок картошки. Мама бежит к нему и загораживает его собой.

– Господи, Фред, что ты себе думаешь? Прекрати! – вопит она. Ни Дженнифер, ни Карла ничего не говорят своим мужьям. Дженнифер спокойно подходит к столу с охлажденной водой и стаканами, аккуратно наполняет один и протягивает моему папе.

Взрослые просто чертовски странные.

Мама встает и отступает от папы. Наверное, она думает, что все кончено и он теперь в безопасности, но Патрик хватает папу за воротник пиджака и поднимает его на ноги. Папа не может нормально дышать после удара, но он пытается выглядеть крутым.

– Полегче, полегче, друг, – говорит он, успокаивающе поднимая руки и показывая, что он сдается. Что он благоразумен и с ним поступили неправильно. Я отчаянно оглядываюсь. Почему никто не помогает?! Патрик усиливает хватку, яростно тряся папу, как терьер – крысу.

– Мы не друзья, – твердо говорит он. Когда он отводит кулак, я думаю, что он тоже ударит папу. Удар Фреда был шокирующим, он повалил папу, потому что тот его не ожидал. Я боюсь, что удар Патрика будет намного хуже и болезненнее. Он коренастый мужчина. Сейчас он похож на жестокую маленькую бочку, которая может перекатиться через что угодно на своем пути и уничтожить это. Его лицо искривлено жуткой яростью. Я начинаю кричать, и все поворачиваются ко мне. Они, похоже, удивлены, что мы с Логаном здесь. Я думаю, они забыли о нас. Я словно привела всех в чувство, и менеджер отеля выбегает из комнаты – надеюсь, за помощью.

– Прекратите, пожалуйста. Отпустите его, – умоляет Логан, теперь заливающийся слезами.

– Вот что получается, когда переходишь дорогу большим парням, – рычит Патрик. – Тебе нужно это знать.

Мне кажется, Патрик обращается к Логану, но смотрит он на папу.

В этот момент в комнату входит Джиллиан. Менеджер отеля маячит возде нее, не зная, что делать. Меня тошнит.

– Отпустите его немедленно, или я вызову полицию, – приказывает Джиллиан.

– Почему бы вам этого не сделать? – блефует Патрик, но тут же отступает от папы. Мы с Логаном бросаемся к нему, обнимая.

– Лекси, Джейк. Я позвонила вашему адвокату, она будет здесь через двадцать минут, – говорит Джиллиан.

– О, я не думаю, что нам нужны адвокаты, – подает голос Дженнифер. – Мы все здесь друзья, не так ли?

– Да ну? – огрызается мама. – Как вы съездили к сестре Фреда на прошлых выходных?

Дженнифер выдерживает мамин взгляд, но не отвечает. Мама поворачивается к Фреду.

– Твоя жена сказала мне, что вы уезжаете, но это неправда, не так ли? Вы не уехали.

Фред выглядит растерянным и не знает, что сказать.

– Поэтому вы лжете про синдикат? – спрашивает Карла. Судя по всему, ее не смутило, что муж только что повел себя как какой-то отморозок. Это же было ужасно, отвратительно! Почему ее это не задело? Она просто продолжает допрашивать маму. – Твои чувства задело, что они не пригласили вас на ужин однажды вечером, и теперь вы пытаетесь выгнать нас из синдиката. Лжете. Крадете у нас миллионы.

– Нет! – горячо говорит мама. – Ну, да.

– Да, вы лжете! – Патрик бросает победный взгляд на Джиллиан. – Хорошо, что ты призналась, Лекси, теперь давайте решим все по-честному.

– Нет, нет, я не вру. Я просто говорю, что да, меня это задело. Вы ушли из синдиката. Вы нам не друзья. Я знаю, что вы за люди, – мама не кричит, она выглядит разбитой, и я почти уверена, что она вот-вот заплачет.

Джиллиан кладет свою ладонь на мамину руку:

– Так, Лекси, Джейк, я советую вам перестать разговаривать, пока не приедет ваш адвокат, и тогда мы сможем докопаться до сути.

– Думаете, вы можете это провернуть? – спрашивает папа, максимально игнорируя Джиллиан.

– Мы просто требуем то, что принадлежит нам по праву. Мы не пытаемся ничего провернуть, – чопорно говорит Карла.

– Но вы отказались от лотереи. Вы сказали, это низкосортно, – запинается мама. Я слышу праведное возмущение в ее тоне, но не знаю, поймут ли это другие или просто решат, что она звучит немного пискляво.

– Я такого не помню, – насмешливо говорит Патрик. – Ты меня удивляешь, Лекси. От него… – он указывает на папу, – я ожидал столь низкого поступка, но не от тебя.

– Лекси купила билет, – настаивает папа.

– За этим стоял негласный договор, – возражает Фред. Он смотрит прямо на папу. – Вы мне много должны, – он красный, как помидор, скорее всего потому, что он врет – не думаю, что это дается отцу Ридли легко, но это сейчас срабатывает ему на пользу. Если вы его не знаете, вы могли бы подумать, что он говорит честно. – Ты, может, и купила билет, Лекси, но у нас был общий котел. Мы все скинулись, как обычно.

Поверить не могу. Я смотрю, как все бывшие друзья моих родителей разом изображают сложные выражения лиц, передающие их сожаление и разочарование в маме! Они выглядят совсем невинными и честными. Серьезно, они, должно быть, репетировали! Мама выглядит так, словно ей хочется клочьями рвать на себе волосы, она, наверное, хочет разбить им головы о стену (мне точно этого хочется). Они врут, подлые мошенники!

Мама поворачивается к папе, падает ему на грудь, теряя контроль, поддаваясь истерике. В отчаянии она разражается слезами и кричит:

– Просто потому, что вы что-то говорите, это не становится правдой!

И я думаю о Ридли. О его руке на внутренней стороне моего бедра. О том, как поднималась и опускалась его грудь от быстрого, возбужденного дыхания, когда мы двигались в унисон. «Я знаю, что делаю, все хорошо».

Я никогда не чувствовала себя более одинокой. Мама права. Просто потому, что ты что-то говоришь, это не становится правдой.

12

Лекси

Вторник, 30-е апреля

Комната забита разодетыми мужчинами и женщинами. Это маленькое, тесное помещение. Слишком много запахов духов и средств после бритья смешиваются друг с другом. Это одурманивает. Все одаряют меня дежурными, отработанными улыбками, столь мимолетными, что они исчезают до того, как полностью появятся. Мне протягивают руки. Никаких потных ладоней или раздражающе слабых рукопожатий, никто не пытается показать власть, сжав мою руку слишком сильно. Все это очень отточено, эти люди знают, как все делать правильно. Это заставляет меня нервничать больше, а не меньше. Я хочу, чтобы кто-то сделал ошибку. Я ищу глазами зацепки на колготках, незастегнутые ширинки, но, конечно же, их нет.

Наш адвокат – мисс Уолш. Это стройная женщина за тридцать. Она выглядит так, будто ее может унести ветром, но, когда мы с Джейком встретились с ней в день той ужасной пресс-конференции, меня поразили ее быстрый ум и практичный подход. Она сохраняла спокойствие, чем мне понравилась. Она человек, который просто хочет закончить имеющуюся работу. С тех пор, как мы выиграли в лотерею, люди вокруг нас обычно взволнованы – либо восхищаются нами, либо презирают. Приятно для разнообразия встретиться с таким нейтральным отношением.

От лотерейной компании двое людей: Джиллиан и незнакомый мне мужчина.

– Мик Хатч. Мой начальник, – говорит Джиллиан, указывая на него большим пальцем, притворно кривясь, и это дает мне понять, что они испытывают друг к другу симпатию и уважение.

Мужчина за пятьдесят, которому идеально подходит описание «бледный и черствый», представляется:

– Терренс Эллиотт, старый друг семьи Фреда и Дженнифер Хиткотов.

Это их адвокат. Да, и друг семьи тоже. Я познакомилась с ним в прошлом году на вечеринке в честь их двадцатой годовщины свадьбы. Мы несколько минут говорили об адвокатах-стервятниках, но он явно меня не помнит. Все друзья семьи Хиткотов бухгалтеры, юристы, доктора.

В комнате еще трое адвокатов. Все они держатся надменно, самодовольно, это несомненно люди, которые привыкли побеждать. Мистер Пайпер-Данн, мистер Каплин-Хадсон и мисс Чен-Инь представляются адвокатами Патрика и Карлы Пирсонов. Хоть у меня хорошая память на имена, эту троицу я не запоминаю и просто прозываю их Двустволка 1, 2 и 3. Три. Три! У них три адвоката. Это у нас миллионы на счету, но у них три адвоката. Я чувствую себя незащищенной и неподготовленной.

– Вы не против, если я запишу наш разговор? – спрашивает Двустволка 3.

Я смотрю на своего адвоката. Она ободряюще улыбается.

– Лекси, здесь все на добровольной основе. Не забывайте об этом.

– Вы не под арестом, – вставляет Джиллиан. Ее тон намекает, что она шутит, но я округляю глаза. Джиллиан видит мой страх и быстро добавляет:

– Никто не под арестом. Мы просто пытаемся разобраться в ситуации, – она сжимает мою руку.

Я глубоко вдыхаю и пытаюсь не паниковать. Это серьезное разбирательство. Я никогда не нарушала закон, и мне не нравится даже малейшее предположение, что я это сделала. Мне нужно оставаться спокойной и сконцентрированной. Мне бы хотелось быть в одном из моих новых платьев – за эту неделю я купила три, – но с утра я просто надела первое, что попалось под руку: джинсы, футболку, кроссовки. Внезапно я начинаю беспокоиться, является ли мисс Уолш, мой адвокат, на самом деле моим адвокатом. Ее предоставила нам лотерейная компания. Представляет ли она мои или их интересы? Есть какая-то разница? До пресс-конференции я бы сказала, что нет. Теперь мне ясно, что мир всегда делится на нас и них. Нужно просто понять, кто в какой команде.

Мне нужно собраться, взять все под контроль. Вести себя, как на работе, где я всегда борюсь за обиженных, борюсь за правду и честность. Возможно, я добьюсь справедливости. Только это имеет значение. Они должны мне поверить.

– Ладно, мне нечего скрывать. Я не против, чтобы вы записали разговор.

Все расслабляются. Я дала правильный ответ.

Я знаю, что я не под арестом, но мне есть что терять. Много чего. Люди лживые. Изменчивые. Отчаянные. Это опасно. Лжецы все подрывают. Лжецу нельзя верить, его нельзя узнать. Пытаться это сделать – утомительно. Бессмысленно. Люди поступают плохо, совершают ошибки – это беспокоит меня меньше. До тех пор, пока они признают свои ошибки и неудачи. Если люди признают ошибки, ты, по крайней мере, знаешь, с чем имеешь дело, и можешь попытаться их простить.

Может быть.

Но ложь? Что ж, ложь разрушает реальность и историю. И будущее.

Комната не только маленькая и простая – она еще и слегка грязновата. Совсем не похожа на тот роскошный зал, где мы проводили пресс-конференцию в пятницу. Это место намного больше напоминает комнату, куда я отвожу своих клиентов в Бюро. Функционально. Малобюджетно. Я должна бы чувствовать себя более комфортно в такой знакомой обстановке, но мне кажется, что я сижу не на той стороне стола. Может, всего за десять дней я уже привыкла к лучшему окружению?

Стол шаткий и поцарапанный. Не надписями, а просто от бездумной небрежности или равнодушия. Вокруг него расставлены жесткие стулья, а на нем – пластиковые стаканчики, наполненные водой из кулера в углу. Я не одобряю использование одноразового пластика, но сейчас не время становиться борцом за экологию. У меня потеют ладони. Пересыхает в горле. Я отпиваю глоток воды.

– Итак, что вам от меня нужно?

Джиллиан подбадривающе улыбается:

– Пожалуйста, можете своими словами в подробностях рассказать о вечере субботы, тринадцатого апреля 2019-го? То есть за неделю до выигрыша.

– В ту неделю, когда, как вы заявляете, Пирсоны и Хиткоты вышли из синдиката, – добавляет Двустволка 2. Мне не нравится, что он говорит «заявляете».

– С чего мне начать?

– С чего хотите. Расскажите нам все, что вам кажется значимым. Опишите обстановку, если вам это поможет, – она нажимает кнопку записи на своем телефоне.

Я не знаю, насколько далеко в прошлое уходить. Наша компания дружила много лет, а я верила в магию субботнего вечера еще дольше. А Джейк? Ну, Джейк вообще чуть ли не всегда был со мной. Мы познакомились в университете, где я получала степень по социологии и социальной политике, а он изучал индустриальную экономику. Мне было восемнадцать, а ему – девятнадцать. Мы с ним были «нами» всю мою взрослую жизнь. Я обожаю субботние вечера. Всегда обожала. С подросткового возраста. Для меня они – символ бесчисленных возможностей, свободы. Не то чтобы у меня была бурная молодость, совсем нет. В школе и университете я была неизменно совестливой тихоней. Я училась в будние дни, а по пятничным вечерам подрабатывала няней. По воскресеньям навещала моих бабушку с дедушкой. Именно поэтому я жила ради отдушины, освобождения от обыденности, которые давали мне субботние вечера. Что могло быть лучше домашних вечеринок, где я тискалась с мальчиками и пила сидр со смородиной, пока меня не тошнило или я не совершала глупость? Где я танцевала под Take That и Мерайю Кэри и мечтала о будущем, которое в моем представлении было счастливым, значимым, важным?

Даже когда мне было за двадцать, я редко пользовалась «счастливыми часами» в будние дни. Мы с Джейком предпочитали рано ложиться, пока наши друзья носились по городу в поисках секса на одну ночь. Мы были друг у друга и не интересовались походами по пабам и барам ради знакомств с сексуальными незнакомцами. Не то чтобы мы были скучными – мы были молодыми. В те времена рано ложиться в кровать не означало, что мы заснем. Этим все сказано.

Но мы оба смаковали субботние вечера, когда наряжались и выходили с компанией потанцевать в разных дешевых ночных клубах, пока у меня не начинали болеть ноги. Мы выпивали достаточно, чтобы нам хотелось петь песни на улице по дороге домой. Все меняется, когда у вас появляются дети. Это не хуже – просто по-другому. В последние пятнадцать лет будничные вечера были поглощены нескончаемым потоком готовки, купания, чтения сказок, а потом, когда дети стали старше, присмотром за выполнением домашних заданий, сопровождением их к друзьям и обратно, домашними делами. В общем, взрослой жизнью. Но субботы остались веселыми. В основном благодаря нашей дружбе с Хиткотами и Пирсонами. Нашими лучшими друзьями. Как мне начать все это объяснять?

– По субботам мы собирались компанией. Мы ужинали, немного выпивали.

Мы рассказывали друг другу смешные истории о наших начальниках, семьях, других родителях из школы. На самом деле, мы делились довольно заурядными событиями, но из-за того, что мы копили новости целую неделю, истории становились очень даже смешными. Припоминаемые инциденты могли изначально быть раздражающими, печальными, возмутительными, но они превращались в веселые анекдоты. Тогда мои плечи расслаблялись, я прекращала беспокоиться о неспособности Джейка найти работу, которая его по-настоящему вдохновляла бы, или о том, что я упустила подходящий момент, чтобы поставить Эмили брекеты, или о том, выберут ли Логана в школьную футбольную команду, и просто… расслаблялась. И смеялась. Вслух. Иногда так, что у меня болели бока.

– Кто именно входит в эту компанию? – Двустволка 1 произносит «компанию» так, будто я возглавляю мафию.

– Карла и Патрик Пирсоны, Дженнифер и Фред Хиткоты, Джейк и я. Мы хорошо друг к другу относимся. Мы друмья, – добавляю я.

– Друмья? – он вскидывает бровь.

– Я нас так называю. Думаю, я придумала это слово. Мы часто говорили, что мы больше семья, чем друзья. Мы познакомились на занятиях для будущих матерей, когда готовились к рождению наших первенцев, это было уже больше пятнадцати лет назад.

– Вау, – говорит мой адвокат.

Я киваю. Я привыкла, что людей впечатляет долгосрочность нашей дружбы. В мире, где все мимолетно и нестабильно, где новости передаются в 140 символах, а национальные достояния находятся в центре внимания всего неделю, долгосрочность востребована. Пятнадцать лет дружбы что-то значат.

По крайней мере, должны.

– Время летит, когда тебе хорошо, – комментирует Джиллиан.

Я соглашаюсь:

– Пролетает незаметно, и все же никто из нас не может даже вспомнить времена, когда мы не были знакомы. Понимаете? Иногда кажется странным, что мы не учились вместе в университете, не говоря уже о том, что не присуствовали друг у друга на свадьбах.

– Значит, можно утверждать, что вы близки? – спрашивает Двустволка 2. Его вычурная чернильная ручка занесена над бумагой.

– Да, мы близки. Или, по крайней мере, были до… – я замолкаю.

Мы поддерживали друг друга во время родов, выкидышей, повышений, увольнений, переездов, появления новых щенков и даже потери родителей. Во время каждой победы и поражения. Хоть последняя серия «Друзей» вышла за год до нашей встречи, влияние сериала все еще было сильным. Мы никогда бы этого не сказали, потому что это звучит глупо, но, мне кажется, на каком-то уровне мы всегда представляли себя более взрослой британской версией молодых людей, болтавшихся на Манхэттене. Друмья.

Все взгляды в комнате обращены ко мне, пока я пытаюсь сдержать слезы. От случившегося так грустно. Деньги – это восхитительно. Деньги портят. Разрушают вещи. Мне нужно еще дальше вернуться в прошлое. Прошлое безопасно.

– Когда мы познакомились, мы все жили в Лондоне. В Клапеме. Мы вшестером сформировали лотерейный синдикат, когда наши первенцы были еще очень маленькими и мы были привязаны к дому, потому что найти надежных нянь в Клапеме на субботние вечера было примерно так же маловероятно, как найти эликсир вечной молодости, – я с надеждой поднимаю глаза, но никто не реагирует на мою шутку. Я шучу, когда нервничаю. Эту привычку часто неправильно трактуют. Я продолжаю:

– Это случилось, когда мы начали по очереди устраивать ужины. Те вечера в основном представляли собой лихорадочное балансирование между плачущими детьми и плохо приготовленной едой, но нам было все равно, для нас это являлось социальной жизнью. Тогда Дженнифер с Фредом объявили о своем намерении переехать обратно в Бакингемшир, как раз перед рождением Ридли.

Они убедительно перечислили все преимущества этого шага. Мы все жили в одно- или двухкомнатных квартирах в Лондоне, а Дженнифер повторяла, что в Баксе мы могли бы купить дома приличного размера со смежной стеной – или даже отдельные, но нуждающиеся в ремонте. Кроме того, в Баксе были впечатляющие младшие школы со смешанным обучением. Что-то вроде частных, но бесплатно. В то время я еще только пыталась разобраться с подачей заявок на занятия «Музыка Обезьянок»[3], но Дженнифер настаивала, что нужно думать наперед. Железнодорожное сообщение позволяло быстро добраться до Лондона, так что расположение не ограничило бы карьерные амбиции мужчин – да и тех женщин, которые хотели продолжить работать (только я). У Дженнифер и Фреда там жили родственники, поэтому у них был бы доступ к надежному присмотру за детьми, и, хоть это не относилось к остальным, Дженнифер клялась, что ее мама готова стать «бабушкой для всех».

– Патрик и Карла переехали всего через полгода после Фреда и Джен. Они обосновались в той же деревне, Грейт Честер. Мы решили присоединиться к нашим друзьям и уехать из города, только когда не смогли найти нормальный детский сад для Логана, – объясняю я.

К сожалению, рынок недвижимости процветал во время нашего переезда, и мы получили не такой хороший дом за наши деньги, как надеялись. Мы устроились в Литтл Честере, в нескольких милях от Грейт Честера, которому он по всем пунктам проигрывает. И все же в нем есть паб, почтовое отделение и небольшой продуктовый магазин. Да, мы не живем в одном из милых, окруженных глициниями коттеджей на главной улице – мы живем на окраине деревни в построенном в 1990-х смежном доме с тремя спальнями, но я никогда не жалела о переезде.

Или почти никогда.

Признаюсь, здесь не так много развлечений, как в пульсирующей столице Соединенного Королевства: меньше магазинов, театров, галерей, но мы сами себя развлекаем.

– Мы быстро выработали рутину. Когда дети были маленькими, мы часто собирались на незапланированные игровые посиделки в течение недели. Теперь такого не бывает. Дети сами договариваются о встречах, а я работаю. Но мы сохранили традицию встречаться в большинство субботних вечеров, вместе с мужьями. Иногда мы устраиваем что-то вроде званых ужинов, а иногда просто приносим жирные пакеты с фиш-энд-чипс. Не заморачиваемся.

– Как часто вы встречаетесь?

– В три субботы из четырех. Мы по очереди ходим друг к другу в гости. Одни выходные в месяц мы проводим вечер по отдельности, просто с семьей или с другими людьми.

Такие «выходные» полезны, необходимы, чтобы мы продолжали ценить друг друга.

– И вы участвовали в лотерее в те выходные, когда ужинали вместе? – спрашивает мисс Уолш.

– Мы участвовали в ней каждую неделю. Это была одна из моих любимых вещей в выходные. Даже несмотря на то, что я всегда считала, что это немного глупо, мечтательно, невозможно. Наверное, из-за этих вещей.

– Ну, не невозможно, – вставляет Джиллиан. – Вы это доказали, – она улыбается мне.

– Маловероятно, – исправляюсь я.

– Вы когда-нибудь что-то выигрывали до этого?

– Мы дважды выиграли двадцать фунтов.

– Как вы разделили выигрыш?

– Мы потратили его на заказ еды для следующей недели, – я понимаю, к чему ведет Двустволка 1, но это не имеет значения. Прошлое не имеет значения. Я продолжаю, пытаясь не позволить ему помешать мне. – Когда розыгрыш все еще показывали по телевизору, мы вместе смотрели шоу. Просто ради веселья. Это была традиция.

По крайней мере, для меня. Это была одна из объединявших нас вещей. Как смотреть на фейерверки в Ночь Гая Фокса или встречать Новый год. Мы всегда это делали. Это доказывало, что мы близки. Что мы компания.

– Когда шоу перестали показывать, кто-то иногда вспоминал включить новости и ждал, пока в конце объявят номера, но новости обычно портят всем настроение, и наш вечер на этом заканчивался. Поэтому чаще всего, пока мы ждали десерт, Джейк подглядывал на YouTube и объявлял: «Не на этой неделе». Что обычно вызывало волну шутливых стонов и утверждений: «В следующий раз!»

Двустволка 1 покашливает и говорит:

– Так, давайте сфокусируемся на субботе тринадцатого в частности, ладно?

– Гостей принимала я.

Несколько дней стояла сухая погода и было чувство, что лето вот-вот наступит. Лето – мой любимый сезон. Я раскрываюсь. Зиму надо пережить, вся надежда только на минимальное количество простуд и бесполезных подарков, которые нужно «вернуть» после Рождества.

– Я планировала подать напитки во внутреннем дворике. Это был тематический вечер. Мексиканский. Я сделала коктейли «Маргарита». Крепкие. И купила Corona и Sol.

– Звучит как настоящая вечеринка.

Я ощущаю критику в словах Двустволки 2 и ощетиниваюсь:

– Таким вниманием к деталям я показываю, что мне не безразлично. Я даже попросила Эмили скачать мексиканскую музыку.

Это была такая музыка, от которой хочется покачивать бедрами.

– Музыка играла на полную, когда Карла позвонила и сказала, что Меган не придет.

– Меган – это одна из детей Пирсонов?

– Старшая. У Карлы и Патрика трое детей. Меган пятнадцать, как Эмили, а еще есть Скотт и Тедди. Им двенадцать и девять. Эмили с Меган лучшие подруги. Сына Хиткотов зовут Ридли. Они с Эмили встречаются.

– Очень мило, – комментирует Двустволка 3.

Это не звучит как комплимент. Похоже, будто она обвиняет нас в инцесте или вроде того. Да, лучшая подруга моей дочери – это дочь одной из моих лучших подруг, что может быть более естественным? А ее парень – сын другой моей лучшей подруги. Как прекрасно! Это же хорошо.

Или, по крайней мере, было хорошо. Бедная Эмили.

– Похоже, у вас был очень веселый вечер, – ободряюще говорит Джиллиан.

– На самом деле нет, – признаю я со вздохом. – Несмотря на все мои усилия, к моему разочарованию и, на тот момент, замешательству, я не думаю, что мои гости чувствовали себя уютно. Вечер скорее полз, чем летел.

– И почему, по-вашему, это произошло?

– Поначалу я понятия не имела. Не то чтобы натянутая беседа была результатом сдержанности родителей в присутствии детей. Мы не ждали Меган, но Ридли тоже не пришел. Из-за того что ни одного из них не было, Эмили не пришла за стол. Она просто заперлась у себя в комнате с тарелкой тостов и телефоном. Младшие дети как можно скорее проглотили свою еду и убежали играть в видеоигры. Джейк пытался начать разговор о работе, но Патрик сказал, что не хочет думать о «чертовом офисе» в выходной. Напряжение однозначно присутствовало. Что-то было не так.

– И вы поняли, что именно было «не так»? – спросила мисс Уолш.

– Нет, не сразу. Предположить не могла. Но потом это стало вполне очевидно. Атмосфера была напряженная, потому что они ополчились и решили отказаться от лотереи.

– И в этом была вся проблема? – спросил Двустволка 1. Он издал смешок, пропитанный недоумением. К нему присоединились Двустволка 2 и 3.

– Очевидно, раз все мы здесь, – я негодующе оглядела их. Мне приятно смотреть, как улыбки сползают с их лиц.

– Но почему это было такой большой проблемой до выигрыша? Это просто игра, – настаивает Двустволка 1.

Джиллиан покашливает и ерзает на стуле. Она переглядывается со своим начальником. Работая в лотерейной компании, они лучше нас знают, что, если замешаны деньги, это никогда не «просто игра».

– То, что они хотели забросить лотерею, было символическим, – объясняю я.

– Что вы имеете в виду?

– Они бросали нас как друзей. По крайней мере, так это выглядело в наших глазах.

– Давайте придерживаться фактов, ладно? А не чувств.

Двустволка 1 – самодовольная жаба. Я напоминаю себе, что теперь могу купить и продать его, и это немного утешает. И все же я делаю, как он говорит. Итог нашей встречи решит, как много раз я смогу купить и продать его. Мне нужно сотрудничать. Они должны выслушать мою историю и поверить в нее.

13

Лекси

– Фред говорил о… ну, о чем-то, я не помню, о двигателе в его машине? О давлении в шинах? Было неинтересно, а потом Джейк перебил его, объявляя, что мы не выиграли в лотерею. Как он делает почти каждую неделю. Но в тот вечер его слова создали странную атмосферу. Напряжение будто повисло в воздухе. Наверное, никому не нравится слышать, что они в чем-то проиграли, даже если они никогда по-настоящему не ожидали выигрыша, – я пожимаю плечами. Кто знает? Люди странные. – Я прервала молчание, напомнив всем, что пора снова скидываться. Я собираю по пятерке с каждой пары раз в несколько недель. Так как каждая игра стоит два фунта, этого хватает на какое-то время.

– И все всегда платят заблаговременно? – спрашивает мисс Уолш.

– Иногда я забываю собрать деньги, но все равно покупаю билеты. Я так и делала предыдущие две недели до того вечера. Это всего пара фунтов. Я упомянула про деньги только чтобы что-то сказать. Но затем Патрик спросил: «Зачем мы вообще играем в лотерею?» Он покраснел, говорил громко. «Какой в этом чертов смысл?» – спросил он. Он был разозлен. Я не понимала, почему он просто не достает свой кошелек и не передает мне деньги. Наверное, это из-за выпивки. Я не хочу говорить о нем плохо, но факт есть факт. Патрик выпил два коктейля и осушил бутылку красного вина еще до того, как я подала основное блюдо. К этой части вечера он уже пил чистый виски. Ту бутылку моя мама подарила Джейку на день рождения, – я смотрю на Джиллиан и мисс Уолш. – Я думала, может, Патрик, что-то забыл из-за того, сколько он выпил. Я хочу видеть в нем только хорошее, понимаете?

Джиллиан снова сжимает мою руку, а моя адвокат кивает и спрашивает:

– По вашему мнению, Патрик в тот вечер выпил больше обычного?

– Думаю, да. Не беспрецедентно много – мы все видели друг друга и в худшем состоянии за прошедшие годы, – но да, если подумать, он, наверное, выпил больше обычного. И Фред тоже, кстати. Но с ним легко, когда он напивается. Он просто начинает дремать сидя.

– А с Патриком нелегко, когда он выпьет? – уточняет мисс Уолш.

– Алкоголь делает его раздражительным.

Я прерываюсь, а потом признаю:

– Да он такой и без него. Мы все свыклись с его вспыльчивостью. С его агрессивностью. Мы с Джейком думали, что Патрик, возможно, немного перенапрягается.

– Перенапрягается? Вы имеете в виду, на работе? Или финансово?

– Вероятно, и то и другое. Я не знаю наверняка. В школе просто ходят слухи.

– Вы можете объяснить подробнее?

– Я не хочу озвучивать догадки. Когда я услышала сплетни, я просто отмела их. Это тяжело представить. Патрик и Карла всегда были успешны в финансовом плане. Большой дом, два раза в год ездили на отдых. Патрик много куда руки запустил, он постоянно говорит о своих инвестициях. У Дженнифер с Фредом тоже хороший достаток, хотя они меньше обсуждают деньги. Фред утверждает, что его работа скучная, и он редко упоминает о ней – помимо того, что его начальник – козел. Мы же просто сводили концы с концами, пока не выпали наши номера.

– Что случилось потом?

– Мы начали обсуждать, как потратили бы деньги, если бы выиграли. Просто шутили. Тогда Патрик стал вести себя довольно скверно.

– Скверно?

– Он закричал: «Завязывайте с этим дерьмом. У меня от этого трепа про выигрыши в лотерею болит голова». Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что у него могут быть финансовые проблемы, и поэтому он все это выдумал. Мне почти его жаль, – я смотрю прямо на Двустволку 1. – Вам нужно знать, даже если деньги бы поделили на троих, для нас это огромная сумма. Мы бы не оставили себе деньги, если бы они принадлежали им по праву. Но я не тряпка. Я не собираюсь просто раскошелиться после того, как они оскорбили Джейка.

– Оскорбили его? – спросила мисс Уолш.

– Патрик сказал, что лотерея – это низкосортно, что она для неудачников, – я бросаю извиняющийся взгляд на Джиллиан и Мика Хатча. – Он не останавливался. Он сказал, что участвовал в этом, только чтобы подыграть Джейку. Он вел себя очень снисходительно. Очень оскорбительно. Разглагольствовал о том, как Джейку нравится встряска, как будто у Джейка зависимость от азартных игр. Он постоянно возвращался к своим словам о низкосортности. Он вел себя как настоящий сноб. Все говорил о людях, получающих пособие – он их называл «нахлебниками», – и сравнивал участие в лотерее с тем, чтобы ходить без рубашки в публичных местах или иметь татуировку.

– Ну, ничего из этого не является нарушением закона, – резко заметила Джиллиан. У нее на запястье вытатуирована маленькая птичка.

– Я знаю. У Джейка есть татуировка. Было ясно, что имел в виду Патрик. Что мы низкосортные. Я пыталась говорить с ним рационально. Я напомнила ему, что Ассоциация родителей нашей школы проводит розыгрыш каждый семестр. Это то же самое. Я спросила его, почему он неожиданно изменил свое мнение после стольких лет.

– Да, именно об этом я хотел спросить, – вызывающе сказал Двустволка 2. – Это странно.

– Ну, наверное, люди меняются, – я глубоко вдыхаю и гляжу на стаю адвокатов, сидящих напротив. – Послушайте, здесь нет места сомнениям. Он очень ясно высказался по этому поводу. Он сказал, что не хочет портить веселье, но они собираются бросить лотерею.

– Они? И мистер, и миссис Пирсоны покинули синдикат?

– Да. Она всегда делает, как он. Она сказала: «Вряд ли мы когда-либо сорвем большой куш». Это ее слова. Иронично.

– А мистер и миссис Хиткоты? – спрашивает их адвокат, мистер Эллиотт.

– Они в основном молчали во время ссоры. Фред засыпал на стуле, но, когда Пирсоны уходили, они тоже встали. Джейк прямо спросил их, будут ли они участвовать дальше.

– И как они ответили?

– Я отчетливо это помню. Фред сказал: «Я думаю, это надо оставить в прошлом, старик». Я так хорошо это запомнила, потому что фраза вызвала у меня раздражение, обращение было смешным. Джейк не старик, а Фред не какой-то хам из второсортного фильма 1940-х. Я вызвалась принести его пальто.

14

Когда Карла Пирсон вошла в комнату, все мужчины поднялись на ноги. Это значило, что женщины чувствовали себя обязанными сделать то же самое. Карла была очень привлекательной, из тех, для кого другие придерживают дверь, складывают покупки в пакеты, прилагают дополнительные усилия. У нее был плоский живот, шелковистые волосы, подозрительно гладкий, без морщин лоб – ничто в ней не выдавало мать троих детей, перевалившую за сорок.

– Миссис Пирсон, спасибо, что согласились поговорить с нами, – сказала Джиллиан.

Карла улыбнулась своей куче адвокатов. Патрик настоял на том, чтобы нанять троих, он сказал, что это припугнет Гринвудов. Он заметил, что для них это не проблема, ведь у них все равно уже имелись штатные адвокаты, так как его работа требовала много юридического внимания. По его словам, он знает, что делает, и Карле пришлось ему поверить.

– Пожалуйста, зовите меня просто Карла. Нам не нужно соблюдать формальности, не так ли?

– Что ж, на самом деле, я считаю, лучше их соблюсти, – ответила Джиллиан с вежливой решительностью. – Вы понимаете, это совершенно добровольно.

– Я хочу здесь находиться. Я хочу сказать свое слово, – Карла села и закинула ногу на ногу. В ее струящейся юбке был разрез, разошедшийся и приоткрывший подтянутую, загорелую кожу. – Хотя мне непонятно, зачем нужно устраивать огромное разбирательство. В этом нет ничего сложного. Мы образовали синдикат. Деньги нужно поделить на шестерых.

– На шестерых? Не на троих? – спросила мисс Уолш.

– Как угодно, – Карла махнула наманикюренной рукой.

– Вы можете рассказать нам о субботе тринадцатого апреля? Мы установили, что был званый ужин в доме Лекси и Джейка Гринвудов. Мы знаем, кто присутствовал. Мы хотим услышать от вас, как прошел вечер.

– Очень весело, – твердо сказала Карла.

– Весь вечер?

– Да. Мы много ели. Много разговаривали. Много смеялись.

– Можете вспомнить, о чем вы разговаривали?

– О, как обычно. О детях, о том, что происходит у них в школе, о планах на отдых.

– Вы поссорились?

– Нет, ничего такого.

– Никто не обменивался резкими словами?

– Нет, никто, – Карла пожала своими тощими плечами с утонченной беззаботностью. – С чего бы? Мы дружим много лет. Мы редко ссоримся. Мы как семья.

– Семьи, которые я знаю, ссорятся, – заметил Марк Хатч. Все повернулись к нему. Это были первые слова, которые он произнес за время разбирательства. Люди забыли о его присутствии. Или гадали, почему он вообще присутствовал. Но его замечание было справедливым.

– О, но вы знаете, что я имею в виду. Мы друзья, которые друг другу почти как семья. Потому все это меня расстраивает. Я просто их не понимаю. Я не понимаю, как деньги могли встать между нами. Почему они просто не поделятся? – у Карлы на глаза навернулись слезы. Мужчины в разных степенях прониклись сочувствием к миссис Пирсон, от «слегка неуютно» до «искренне обеспокоены», а женщины в комнате недоумевали, как она могла сделать это по своему желанию.

– Лотерея вообще упоминалась? – спросил один из адвокатов Пирсонов.

– На самом деле да. Бегло. Лекси сказала, что нам пора скидываться, потому что кончились деньги. Она покупает билеты. Всегда покупала.

– И вы все скинулись? – спросил другой адвокат Пирсонов.

– Да. Да. Как только она попросила, я потянулась за своей сумкой. Патрик не носит с собой наличку. Я заплатила. Я внесла свою долю за тот выигрышный билет.

– А есть контракт, подтверждающий существование этого синдиката? – спросила адвокат Гринвудов. Карле не нравилась эта женщина. Она была из тех, кто не пытается раскрыть весь свой потенциал, что по мнению Карлы было неблагоразумно.

– Нет, конечно нет. Друзья не заключают контрактов друг с другом.

– Есть хоть какие-то свидетельства в письменном виде? Сообщение? Письмо? – продолжила адвокат с кудрявыми волосами.

– Ну, нет, – признала Карла.

– А есть какие-то схожие свидетельства, подтверждающие расторжение этой договоренности? – спросил один из адвокатов Карлы.

– Нет, – она улыбнулась ему.

– Из того, как Гринвуды описали серьезность вашей ссоры, я думал, это заслуживало хотя бы сообщения, – он приподнял брови.

Карла подумала, что гонорары, которые Патрик платит адвокатам, оправданы.

– Не было сообщений о ссоре, потому что ссоры не было.

* * *

Мистер Эллиотт встал первым, когда в комнату вошла Дженнифер Хиткот. Он встал с такой скоростью, что из-за него другие адвокаты выглядели опоздавшими, даже если они уже поднимались на ноги.

– Дженнифер, рад встрече, – сказал он, наклоняясь через стол поцеловать ее в правую, а потом в левую щеку. Движение было грациозным, синхронизированным, их очки не столкнулись – они так приветствовали друг друга много лет подряд без неловкости или неуклюжести. Он явно был наполовину влюблен в нее – как некоторые мужчины наполовину влюблены в английские розы. В тех женщин, которых они, по их мнению, были обязаны защищать и охранять. В женщин, которых недооценивали из-за их блестящих глаз, розовых щек и почти полного отсутствия макияжа.

– Спасибо, что согласились встретиться с нами сегодня, миссис Хиткот, – вторила Джиллиан гораздо более нейтральным тоном. Она всех представила.

– Я сделаю все, чтобы помочь, – с энтузиазмом произнесла Дженнифер. Она широко улыбнулась, и казалось, что она меньше двух других опрошенных женщин понимает или, по крайней мере, беспокоится о серьезности ситуации. Дженнифер нравилось, что люди думали, будто у нее жизнерадостный характер. Свой железный стержень она прятала.

– Как вы уже знаете, есть расхождения касательно того, к чему вы все пришли вечером тринадцатого апреля в доме мистера и миссис Гринвудов. Мы опрашиваем всех, кто тогда присутствовал, чтобы определить, можно ли достичь какого-то консенсуса.

– Господи, да, конечно. Это что, настоящий допрос?

– Что вы имеете в виду, миссис Хиткот?

– Ну, я под арестом?

– А должны быть, миссис Хиткот? – спросила мисс Уолш, отрывая взгляд от своих записей.

– Ой, не глупите! Я? Нет. Я в этой ситуации не преступница.

– Ну, это еще нужно определить, – пробормотала мисс Уолш.

Мистер Эллиотт кашлянул:

– Давайте начнем? Итак, что вы помните о том вечере?

Дженнифер по очереди смотрела в глаза всем за столом, когда начала пересказывать события:

– Лекси очень постаралась. Это было немного непривычно. Иногда она просто покупает готовые ужины, ну, знаете, которые просто нужно разогреть, – она понизила голос до осторожного шепота. – Они чуть больше следят за деньгами, чем мы. Я не хочу звучать снисходительно, просто говорю. Им всегда приходилось больше экономить. Джейк до сих пор не нашел работу, которой посвятил бы себя. Он всегда скачет с одной на другую. Сейчас он продает эргономичные кресла или копировальные машины. Я не уверена. Но у них есть финансовые проблемы.

Джиллиан цокнула языком. Это возымело желаемый эффект, и Дженнифер сменила тему:

– В общем, в ту ночь Лекси выложилась по полной. Она сделала тематический мексиканский вечер. Приготовила чили с куриными тостадами и салат с сальсой и фасолью. Вкусно.

– Звучит чудесно, но, миссис Хиткот, не могли бы вы перейти к сути? – решительно сказала мисс Уолш.

– К сути?

– Синдикат. Вы помните, в тот вечер говорилось что-то касательно синдиката? Или лотереи?

– Мы говорим об этом каждую неделю. Та не стала исключением.

– Что именно было сказано?

– Как обычно. Что мы не выиграли. Лекси сказала, что мы должны ей деньги. Что она покупала билеты несколько прошедших недель и не собирается раскошеливаться каждую неделю.

– Раскошеливаться?

– Она так сказала.

– И как все отреагировали?

– Я под присягой?

– А есть разница?

– Мне хотелось бы соврать.

– Мы бы предпочли, чтобы вы этого не делали.

Дженнифер помолчала. Глубоко вдохнула. Теперь все внимание в комнате было приковано к ней.

– Я была в туалете.

– Что, простите?

– Они начинали раздражаться друг на друга, нервничать. Мне не нравятся ссоры. Я никогда не хочу участвовать в их стычках.

– Чьих стычках?

– Это иногда случается. Редко, но – достаточно часто для того, чтобы все мы могли распознать и предвидеть стычку. Джейк с Патриком сталкиваются рогами. Не по какому-то серьезному поводу, не из-за политики или религии, однако они придерживаются разных мнений о том, нужно ли школе сохранить или снести старый крикетный клуб, или часто спорят о тактике школьного тренера по хоккею. Такие мелочи. Знаете, это иногда утомляет. Поэтому я пошла в туалет, как только поняла, что ситуация накаляется.

– Они ссорятся?

– Не совсем. Можно сказать, они оживленно спорят, – Дженнифер посмеялась, по-видимому смущенная мыслью о том, что люди могут поссориться. – Они оба очень любят соревноваться, – призналась она. – И все же, некоторым это может показаться доказательством их крепкой дружбы – то, что они никогда не уходят от разногласий. Они их перебарывают. Словесно, конечно – высказавшись, они мирятся. В основном.

– Мистер Пирсон не ограничился словесным нападением в день пресс-конференции, – заметила мисс Уолш. – Как я понимаю, он душил моего клиента.

– Это случилось впервые. Я уверена, он сожалеет об этом. Все были так напряжены.

– А ваш муж участвует в этих… – мисс Уолш прервалась, проверяя свои заметки, – стычках?

– Я так рада, что мой Фред не строит из себя мачо.

– В день пресс-конференции ваш муж напал на Джейка Гринвуда, – заметила мисс Уолш.

– Ну да, как я говорила, эмоции были на пределе, – Дженнифер выглядела пристыженной, сожалеющей. – Но я не назвала бы это нападением – скорее, потасовкой.

– Я слышала, он ударил его.

– Обычно он не идет на конфликт, – Дженнифер зарумянилась. – Но он чувствует себя обманутым, – она помолчала, опустив взгляд. Джиллиан вспомнила принцессу Диану. – Знаете, для меня это все ужасно тяжело.

Мистер Эллиотт сочувствующе кивнул, подался через стол и похлопал свою клиентку по руке. Джиллиан приподняла бровь, спросив себя, не проспал ли он революцию #MeToo.

– Думаю, это непростое время для всех участвующих. Почему именно вам тяжело? – спросила Джиллиан.

– Ну, меня там не было, поэтому я в том же положении, что и вы. Я пробираюсь сквозь болото утверждений, пытаясь понять, кто что сказал. То есть я знаю, что лично не отказывалась от синдиката, и я уверена, что, если бы мой муж это сделал, он бы это признал. Он очень прямолинейный человек. Но, с другой стороны, Лекси и Джейк сказали, что он отказался – зачем им врать? А как насчет Пирсонов? Что ж, я не знаю, что и думать, – Дженнифер грустно покачала головой. Один из мужчин передал ей носовой платок. – Я просто жалею, что меня там не было. Из-за этого я оказалась в исключительно уязвимом положении.

Джиллиан стало интересно, приходило ли Дженнифер в голову, что она, на самом деле, находится в исключительно выигрышном положении. Не открещиваясь от Гринвудов, но все еще стратегически поддерживая заявление своего мужа и Пирсонов, она могла получить выгоду, в какую бы сторону ни качнулся маятник.

Дженнифер промокнула глаза и спросила, можно ли ей идти.

– Я занимаюсь волонтерством в местной школе по вторникам после обеда. Ничего слишком сложного. Просто учу детей читать, – она смущенно посмеялась. – Ну, даже не так, просто даю им лишний раз попрактиковаться. Это приносит пользу, и они стали на меня полагаться. Я не хочу опоздать.

Все встали, когда Дженнифер выходила из комнаты. Они купались в ощущении спокойного достоинства, оставленного ей – словно шлейф духов, витающий в воздухе.

* * *

– Вы видите, напротив кого вы сидите? Вы понимаете, что я обложился по горло адвокатами и отберу у этих ублюдков каждый пенни, который они мне должны? Вы понимаете?

– Присядьте, пожалуйста, мистер Пирсон.

– Они должны мне почти шесть миллионов фунтов. Вы меня слушаете? Шесть миллионов фунтов. Он вор. Я мог ожидать этого от него. Но Лекси? Я не понимаю, зачем ей врать. Она всегда была паинькой. Немного святоша, ну вы поняли. Оказывается, она просто очередная сука.

* * *

– Спасибо, что пришли, мистер Хиткот.

– Конечно. Лучше во всем разобраться немедленно.

Джиллиан и Мик попытались не обмениваться слегка ироничными взглядами – ни один из них еще не встречал никого за пределами Италии, кто говорил бы «pronto» на полном серьезе.

Мистер Эллиот взял инициативу на себя:

– Фред, я тут думал, синдикат всегда выбирал одни и те же номера?

– Да, именно так.

– И как вы их определили?

– Мы выбрали каждый по одному, когда участвовали впервые. Я выбрал восьмерку, мое счастливое число. Дженнифер выбрала единицу в честь нашего первенца. Так получилось, что Ридли – наш единственный ребенок, поэтому число обрело еще большую значимость. Я думаю, Лекси выбрала двадцать девять, поскольку ей было двадцать девять лет, когда она родила Эмили, или, может, это день ее рождения. Я не уверен. Что-то очень важное. Джейк выбрал двадцать, день их свадьбы, это я помню. Или нет? Может, это его день рождения. Или Лекси? В любом случае, суть вы поняли. Все выбрали что-то личное. Поэтому мы все преданы лотерее. Не только из-за денег, а из-за истории, стоящей за этим.

– Включая Пирсонов?

Фред решительно кивнул:

– Да, они тоже преданы.

– Нет, я имела в виду, выбрали ли они номера, имеющие для них личное значение?

– Тут смешная история, – Фред посмеялся. – Карла изначально выбрала двенадцать, ее день рождения, но Патрик, ее муж, переубедил ее.

– Почему?

– Он сказал, большинство людей выбирают даты своего рождения, то есть числа меньше тридцати одного выбирают чаще. Поэтому, если вы все же выиграете в лотерею, больше шансов, что вам придется делить выигрыш. Он сказал, что мы хотим выиграть с другими номерами, чтобы уменьшить подобную вероятность. Патрик выбрал пятьдесят восемь, а Карла сменила свой номер с двенадцати на сорок девять, потому что она любит угождать своему мужу, – Фред тепло улыбнулся. – Это типичный Патрик. Не только ожидает выиграть, несмотря на невероятные шансы, но целится на самый лучший выигрыш. Это достойно восхищения. И он, конечно же, был прав. Чистая победа, – Фред неожиданно помрачнел. – Если не считать, что Гринвуды пытаются провернуть эту схему.

– Вы утверждаете, что синдикат был еще в силе на момент выигрыша?

– Да. Мы все скинулись на билеты в тот вечер.

– Да?

– Да. Я дал десятку, забрал сдачу, пятерку Карлы. Не было упоминаний, что мы не хотим больше играть. Да и с чего бы? Это было весело.

– И ваша жена видела, как вы даете деньги, не так ли? – спросила мисс Уолш. – Она видела, как вы вносите свою лепту в синдикат?

– Да, видела. Она сидела прямо возле меня.

– Интересно, – пробормотала мисс Уолш, не сдержавшись. Она взглянула на Джиллиан и Мика, проверяя, заметили ли они несоответствие.

– Что именно? – спросил Фред.

– Ну, ваша жена говорит, что она не была за столом во время обсуждения дальнейшего существования синдиката. Она говорит, она точно не отказывалась, но вы могли.

Джиллиан наблюдала, как цвет, жизнь и надежда исчезли с лица Фреда Хиткота. Она взглянула на пол, ожидая увидеть под его стулом лужу.

– Она так сказала, да? – Фред звучал сдавленно.

– Я не думаю, что нам стоит обсуждать заявления других свидетелей, – встрял мистер Эллиотт.

Хиткот недовольно уставился на Эллиотта. Они вместе учились в школе. Вместе терпели хулиганов и обидчиков, однако Фред знал, что его друг питает смутные чувства к его жене и не мог бы не встать на ее сторону. Крестный отец Фреда был адвокатом, стоило нанять его.

Фред помолчал. По всей видимости, он взвешивал что-то важное.

– Я хотел бы изменить свое заявление, пожалуйста.

– Да? – мисс Уолш выглядела довольной. Адвокаты Пирсонов твердо сохраняли спокойствие, ожидая, что будет дальше.

– Да, я достаточно много выпил, если честно. И я не знаю, все ли припоминаю верно. Думаю, я положил деньги в начале вечера, но к концу, возможно, мы говорили об отказе от лотереи.

– Возможно?

– Почти точно. Извините, я немного неоднозначно выражаюсь. Я не хотел признавать, как много выпил. Понимаете, я не хотел показаться каким-то алкашом, – он неловко засмеялся. Но затем резко перестал и сильным, уверенным голосом заявил:

– Теперь я все отчетливо вспомнил. Дженнифер соглашалась с Пирсонами, она сказала, что лотерея – это низкосортное развлечение. Она сказала, Джейк Гринвуд низкосортный. Она очень ясно выразилась на этот счет, и я хотел ее поддержать. Поэтому да, мы все отказались. Дженнифер не заслужила ни одного пенни, как и я, к сожалению. Боюсь, я не могу заставить себя поддержать ее историю или Пирсонов. Это нечестно по отношению к Лекси и Джейку.

* * *

– Нам вообще нужно допрашивать Джейка Гринвуда? – спросила Джиллиан у своего начальника, Мика. – Думаю, и без этого очевидно, что здесь происходит. Дело раскрыто. Я верю Гринвудам. Эти так называемые их друзья – стая акул. Их версии дырявые, как дуршлаг.

Мик взвесил ситуацию. Деньги уже были у Гринвудов на счету. Часть из них потрачена. У лотерейной компании не было никаких юридических обязательств, кроме как выплатить деньги владельцу билета при условии наличия достаточных доказательств, что этот самый владелец купил билет. В этом не было сомнений. Лотерейная компания вмешивалась в попытке разрядить ситуацию. Никому не нужен был скандал.

Все адвокаты в комнате зашуршали бумагами. Джиллиан права – был ряд несоответствий и изменение заявления посреди допроса.

– Я согласна, что мы все можем разойтись по домам, – произнесла мисс Уолш. Стоял жаркий день, и ее блузка прилипала к спине. Она представляла себе долгий холодный душ.

Терренс Эллиотт, адвокат Хиткотов, выглядел огорченным. Он явно считал, что им нужно бы закончить, его клиенты были самыми ненадежными свидетелями за все разбирательство. Он был разочарован. Он ввязался во все это, веря, что Хиткоты хорошие люди. Из тех, что платят налоги и никогда не жульничают со страховкой. Дженнифер пекла торты для школьной ярмарки, Фред одалживал свои инструменты соседям. Они следовали этим элементарным человеческим стандартам. Он не хотел, чтобы их обманули. Но ему вскоре стало ясно, что их моральные принципы были неопределенными и непроверенными. Когда Дженнифер заявила, что была в туалете в самый важный момент вечера, он подумал, что она просто не хотела лгать, но и не хотела сдавать своего мужа с потрохами. Мистер Эллиотт восхищался ей за это – даже если она не была абсолютно честной, она была верной. Но затем Фред изменил свою историю, признал, что он выпил лишнего и они отказались от участия в лотерее. Довольно унизительно для всех, кого это коснулось. Терренс Эллиот не хотел осуждать, но он также не хотел рисковать своей репутацией. Было очевидно, что Хиткоты и Пирсоны вышли из лотереи. Чертовская неудача, но не более.

– Я бы хотел опросить мистера Гринвуда, – настоял Пайпер-Данн. – Здесь все еще может быть основание для судебного разбирательства, – он был опытным адвокатом и знал, что ненадежность Хиткотов может сыграть на руку Пирсонам. Путаница бывает полезна защитнику. Результаты могли гордо стоять в стороне от справедливости и правды. Ясность была убийственна.

Мик Хатч вздохнул:

– Я думаю, вы, наверное, правы, Джиллиан, но нам нужно поговорить с Джейком – как минимум чтобы быть честными и последовательными. Мы поговорили со всеми остальными.

Джиллиан встала и открыла дверь жаркой, душной комнаты. Джейк Гринвуд сидел на скамье снаружи. Она позвала его внутрь.

– Мистер Гринвуд. Спасибо за ваше терпение и спасибо, что согласились поговорить с нами о той самой ночи.

Она кокетничала, использовав избитую фразу «о той самой ночи». Она думала, Джейк любит посмеяться. Но сам – не посмешище. Он был слишком привлекателен, чтобы женщины считали его посмешищем, но казался человеком, любящим повеселиться. Она хотела его расслабить, чтобы он был в лучшем настроении. Джиллиан не была уверена, что он будет для себя хорошим защитником. Она знала, что Лекси подаст себя хорошо, но Джейк менее осторожен. Чувствуя, что он склонен поступать легкомысленно, она задумалась, была ли это новая черта, появившаяся после выигрыша, или же устоявшаяся особенность. Люди интересовали Джиллиан. В своей работе она встречала разных людей из разных слоев общества.

Джейк плюхнулся на стул и откинулся на нем, словно мальчишка, которому не хотелось присутствовать на уроке математики. Он слушал представления с едва скрываемым нетерпением.

– Вы уже поговорили с моей женой, Лекси, – заявил он.

– Да, верно.

– Тогда вы знаете, как все произошло. Я не думаю, что смогу что-то еще добавить. Мы оба были там. Она хорошо запоминает детали.

– Что ж, да. Но мы опрашивали другие две пары по отдельности.

– Потому что вы пытались их подловить?

– Потому что мы пытались разобраться в ситуации.

– Это одно и то же. Они сами себя подставили. Могу поспорить, их истории не сходятся. А если и сходятся, то они отрепетированы, – Джейк вгляделся в лица адвокатов в поисках подсказок, но они остались непроницаемыми.

– Ладно, как вы можете себе представить, мы пока не вправе рассказывать вам, что они сказали, – ответила Джиллиан. – До тех пор, пока не закончится разбирательство. Но мы будем благодарны, если вы сможете рассказать о субботе тринадцатого апреля.

– Они вышли из синдиката.

– Вот так просто?

– Ну, это ключевая часть, верно? Они жадные чудовища, которые пинают себя за то, что отказались, а мы потом выиграли. Сорвали большой куш. Хотите факты?

– Именно так.

– Вот вам факты. Да, мы были в синдикате пятнадцать лет. И да, мы выбрали номера всей группой еще вначале, и это правда, что мы никогда их не меняли. Но ничего из этого не имеет значения. Единственное, что важно – они отказались от участия за неделю до выигрыша. Они ясно выразили неодобрение, нет, отвращение ко всей концепции лотереи, поэтому мы не должны им ни пенни.

– Вы можете рассказать подробнее?

– Они назвали ее низкосортным занятием. Ну, по сути они нас назвали низкосортными. Они сказали, что не хотят в этом участвовать. Они очень ясно выразились.

В комнате повисла тишина. Все внезапно почувствовали неожиданную жару этого длинного дня. Рукава рубашек были закатаны, окно открыто, но не было спасительного ветерка. Все потели, как сыр на доске. Разморенные и вялые адвокаты боролись с желанием развалиться на стульях, с трудом сидели прямо.

– Что теперь произойдет? – спросил Джейк. – Деньги уже на счету.

– Да.

– Вы заставите нас отдать часть им?

– Это не в нашей власти.

– Тогда почему мы вообще разговариваем?

– Потому что есть вероятность частного судебного разбирательства. Мы обязаны сообщить, если мы считаем, что деньги достались кому-то незаслуженно.

– А вы считаете?

Мик Хатч подал голос:

– Насколько мы видим, нет доказательств, что синдикат существовал на момент выигрыша. Никакого письменного договора, никаких неформальных записей. Только их слова против ваших.

– Так мы закончили?

– Нет, не совсем, – сказал мистер Пайпер-Данн. – Я думаю, Пирсоны не сдадутся. Скорее всего, будет частное расследование, независимое от лотереи. Я уверен, они захотят предпринять юридические действия. Мы запросим второе интервью с миссис Хиткот. Если она настоит на своем, у нас трое против троих. Это все еще дело.

– Трое?

– Мистер Хиткот признал, что он вышел из синдиката, – сказала мисс Уолш.

– Да ну! – Джейк не мог поверить своим ушам.

– Но он также признал, что выпил большое количество алкоголя. Его показания непоследовательны, и на них нельзя положиться, – добавил Пайпер-Данн.

– А Дженнифер?

– Миссис Хиткот была в уборной во время спора, – заявил мистер Эллиот.

– Дженнифер была?

– Как вы несомненно знаете.

– Ну да, конечно, но я никогда бы не подумал, что она в этом признается, – Джейк выглядел растерянным.

– Что ж, она призналась. Она сказала, что она не отказывалась от лотереи. Даже если это сделал ее муж, у нее все еще есть право голоса. Трое против троих, – сообщил один из адвокатов Пирсонов. – Мы еще не закончили, мистер Гринвуд.

15

Лекси

– Нам надо достать ее.

– Кого?

Водитель лимузина придерживает для нас дверцу открытой. Джейк проносится мимо, надо сказать, в довольно властной манере. Я неловко улыбаюсь мужчине. Он ждал нас три часа. Так как мы все не поместились в Ferrari, а Джейк отказывался ехать на разбирательство поездом или на нашем старом Volvo, он заказал нам на день машину с водителем. Настоящий шофер с лимузином, немного похожим на тот, что забирал нас в день пресс-конференции. В него помещается десять человек, а в баре подготовлены охлажденные напитки. Думаю, его обычно нанимают катать балованных девочек на выпускной или диких парней на холостяцких вечеринках. Это позорно. Он отказывался сказать мне, сколько это стоило. Во всяком случае, дети могли посидеть там и поиграть на экранах в свои игры, пока мы отвечали на вопросы. Мы взяли их с собой, так как думали, что им, возможно, придется давать показания для разбирательства. Я обрадовалась и расслабилась, что этого, по крайней мере, не произошло. Я ерзаю на кожаном сидении, чувствуя себя некомфортно от слов «достать ее». Мой муж звучит, как безжалостный бандит. Я просто хочу, чтобы все успокоились.

– Дженнифер, – заявляет он.

– Дженнифер? – я удивлена. Я поглядываю на детей, сидящих напротив нас, и взгляд Джейка следует за моим. У Эмили с Логаном широко распахнуты глаза, бледные лица, они источают волнение. Они были встревожены еще с сорванной пресс-конференции. Естественно. В одну минуту они в школе и жалуются на обеды и домашние задания, в следующую – уже на Нью-Бонд-стрит, переполненные решимостью устроить самый большой шоппинг всех времен, а затем они становятся свидетелями того, как бьют их отца. Те еще американские горки.

Джейк улыбается:

– Эй, все будет хорошо, ладно? Не о чем переживать.

Эмили заказывает глаза, Логан пожимает плечами. Они оба поворачиваются и смотрят в противоположные окна. Они не убеждены. Было легче, когда они были малышами.

– Зачем тебе Дженнифер? – тихо спрашиваю я.

– Она не определилась. Ее показания были неоднозначными.

– В каком плане неоднозначными?

– Она сказала, что ее не было в комнате, когда мы все обсуждали. Наверное, чтобы иметь возможность встать на любую сторону.

– Но это не так.

– Да.

– Зачем ей это говорить вместо того, чтобы придерживаться своей версии? Разве это не ослабляет их позицию?

Он шепчет, помня о присутствии детей:

– Так и есть. Мне кажется, это значит, что она готова заключить сделку.

Я борюсь с волной гнева, бурлящей и грозящейся выплеснуться.

– А Фред?

– Это самое странное: Фред признался, что они отказались.

– Да ну!

– Да, разве это не странно?

– Я могу это понять. Он подтвердил, что слышал, как Карла и Патрик тоже отказались?

– Может быть. Думаю, да. Я не знаю. Мне нужно поговорить с Дженнифер.

– Разве? – спрашиваю я.

Джейк не реагирует на мой комментарий, он просто вытаскивает телефон и отправляет сообщение. Предположительно, Дженнифер. Я негодую. Мы не общались с тринадцатого апреля. Она когда-то была одной из моих лучших подруг. Это невероятно грустно. Джейк, наверное, замечает печаль, мелькнувшую у меня на лице.

– Послушай, не беспокойся об этом. Предоставь это мне, – он многозначительно смотрит на детей. Я знаю, он пытается напомнить мне о том, что мы можем потерять. Он напоминает мне, что я предана и обязана им.

Меня раздражает, что ни один из них не надел наушники. Обычно их внимание практически невозможно привлечь, но я знаю, что, нарочито внимательно наблюдая за проносящимися мимо машинами и дорогой, они, несомненно, чутко прислушиваются к нашему разговору. Возможно, богачам потому и приходится ездить в таких больших машинах, чтобы они могли перешептываться о сделках, победах, пактах и перемириях.

– Какой бардак. Это все так грязно, – бормочу я.

Джейк поигрывает запонками на своей рубашке. Они новые (от Deakin and Francis). Костюм у него тоже новый (Tom Ford), как и рубашка (Brioni) и галстук (Stefano Ricci). У него даже носки и нижнее белье новые (Calvin Klein). Он выглядит свежо, с иголочки, дорого.

– Я теперь совсем новый человек, – радостно сказал он, одеваясь этим утром. Мне пришлось копаться в выброшенных чеках, чтобы понять, сколько стоил этот новый человек. К моему потрясению, больше десяти тысяч.

– Наверняка нам просто стоит отпустить ситуацию. Подождать, пока все поутихнет. Лотерейная компания поверит нам, потому что Фред поддержал нашу историю.

– Этого не случится. Пирсоны все еще будут нам противостоять. Нам нужно перетянуть Дженнифер на нашу сторону. Мне надо с ней поговорить. Ты не можешь просто надеяться на лучшее, Лекси. Надо предусматривать худший вариант. Здесь на кону миллионы, – Джейк тянется сжать мне колено. Это движение посылает дрожь и пульсацию по моему телу. Странно, но спустя все эти годы я по-прежнему таю в его руках. Карла с Дженнифер любили говорить, что мне сильно повезло с мужем, который может вызвать у меня такие ощущения. Иногда я не уверена в этом. Несколько мгновений никто из нас не решается заговорить. Наконец он произносит:

– Я сначала высажу вас с детьми у дома, а потом поеду прямо к Дженнифер.

– Без меня?

– Да. Будет лучше, если я сам это улажу.

Мы едем домой в тишине. Густой, вязкой, унылой тишине, затапливающей дома печалью и сожалением.

Когда мы возвращаемся домой, дети расходятся по своим комнатам. Логан, наверное, будет играть в Fortnite, а Эмили, скорее всего, снова погрузится в онлайн-шоппинг. Я вздыхаю. Я знаю, что мне нужно вернуть их в школу и в рутину, но Джейк меня в этом совсем не поддерживает, а сами они, очевидно, этого не хотят. У меня нет сил бороться со всеми сразу.

Пока Джейка нет, я пишу Фреду благодарность за его показания. Он тут же отвечает, и мы обмениваемся несколькими сообщениями. Я открываю журнал, но не могу сосредоточиться и читаю одни и те же три строчки статьи раз двадцать подряд. Я ищу мою старую копию «Мэнсфилд-парка» Джейн Остин. Я проходила это произведение на подготовительных курсах и с тех пор перечитала его раз десять. Остин провозглашала: порядочность побеждает. Этот роман как лакомство для мозга, а мне нужно сбежать от своего мира. Странно, если учесть, что я живу в сказке.

Когда Джейк наконец-то возвращается, он несет в руках несколько дорогих картонных упаковок с ленточками и веревочными ручками. Водитель помогает ему разгрузить машину. Очевидно, он нашел время побаловать себя еще одним заходом в магазины. Дети сбегают по лестнице посмотреть, что он купил. Я не могу говорить при них свободно, но отчаянно хочу знать, что произошло.

– Ты поговорил с Дженнифер? – шепчу я.

– Да.

– И?

– Я предложил им по миллиону фунтов каждому, если она изменит свою историю и подтвердит нашу. Полностью отвернется от Пирсонов.

– Что ты сделал?

Мы были вместе достаточно долго, чтобы я знала, что он всегда нападает, если чувствует себя виноватым или обманутым.

– Я не этого хотел, Лекси. Но не думаю, что у нас есть выбор, – Джейк роняет свертки на пол и вылетает из комнаты.

У нас небольшой дом, не так много мест, где можно пообижаться или позлиться. Джейк хлопает несколькими дверьми, топая по дому, но его ярости требуется больше пространства, ей нужно выплеснуться наружу. Он выходит в сад и, к моему полнейшему удивлению, начинает вскапывать овощную грядку.

Я наблюдаю за ним. Я слышу удары лопаты о землю, а потом кряхтение моего мужа, когда он отбрасывает почву в сторону. Что он делает? Овощную грядку нужно было перекопать, но он роет с такой силой, словно собирается добраться до Австралии. Я знаю его, он очень подвижный. Когда мы были в университете, он играл в разные командные виды спорта каждые выходные и по средам. Но помимо этого, если он нервничал из-за задания или приближающегося экзамена, ему нужно было находить другой выход эмоциям. Он выходил на пробежки, ходил в тренажерный зал, занимался энергичным сексом. Наверное, сегодня он предпочитает взяться за сад, а не за меня.

Я вздыхаю и заставляю себя наполнить чайник, затем открываю шкафчик, нахожу несколько кружек. Копаюсь в чайных пакетиках и упаковках молока.

Я выношу две чашки горячего чая в сад.

– Хочешь чаю?

Все знают, что это универсальный знак примирения. Джейк замедляется, потом кивает, бросает лопату на землю. Мы садимся на низкий забор. Тогда я и замечаю, что он даже не снял костюм. Его новый, дорогущий костюм. Его брюки покрыты грязью до колена. Я злюсь на него, но решаю, что не стоит из-за этого ссориться. Наши отношения колеблются, пошатываются. Я не буду ругаться из-за чего-то, что может исправить химчистка.

– Все будет в порядке? – спрашиваю я.

– Конечно, – говорит Джейк. Его тон не такой уверенный, как его слова. – Мы выиграли, Лекси. Ты должна мне довериться.

16

Услышав открывшуюся дверь, она повернулась и негодующе уставилась на него. Она не знала, зачем вообще согласилась с ним встретиться. Сообщение наконец-то пришло. Оно просто гласило:

«В то же время. В том же месте».

Оно было оскорбительно в своей краткости. Оно было запоздалым и отрывистым. Она хотела проигнорировать его.

Но это было слишком заманчиво. Ей нужно было услышать, как он объяснит свои действия. Поэтому да, она была там – в то же время, в том же месте. Они встречались в этом отеле почти каждый вторник после обеда больше двух лет подряд, не считая Рождество, дни рождения супругов и прошлую неделю. Они выбрали этот конкретный отель, потому что он был расположен удобно для него, недалеко от одного из его важных клиентов. Его начальник думал, что он тратил много часов на обеспечение их прибыли и лояльности. «Долгие, скучные встречи», – всегда говорил он. Она не работала. Вторая половина вторника была удобным для нее временем, потому что она делала укладку по понедельникам, а маникюр – утром по вторникам. По средам ей нравилось плавать в клубе, по четвергам у нее были занятия йогой, по пятницам она часто ходила по магазинам или встречалась с подругой за обедом. Он идеально вписывался в ее жизнь по вторникам после обеда. Просто очередное развлечение.

По крайней мере, так она думала сначала. Сексуальное, очаровательное, красивое развлечение. Она всегда восхищалась им. Годами. Она понимала, что не совсем хорошо питать симпатию к мужу подруги, но, несмотря на создаваемую видимость, никогда особо не зацикливалась на правильных поступках. Она считала, что их переоценивают.

В любом случае она, может, и оставила бы все как было, если бы он не дал ей понять, что тоже ее хочет. Он инициировал их связь. Не так ли? Или это просто одна из тех вещей? Неизбежных? Она не верила в судьбу или подобные сказки. Она не была романтиком и судьбу считала оправданием для тех, кому слишком лень прокладывать собственный путь. Она думала, что в жизни есть узнаваемые схемы, ведущие к предсказуемым исходам. Она считала его жену ханжой. Он конкурировал с большинством мужчин, со всеми, кто зарабатывал больше него, что однозначно относилось и к ее мужу. Его это задевало. Добавьте сюда минимальное влечение. Та-дам!

На каком-то уровене это длилось дольше двух лет – намного дольше, чем секс. Между ними всегда была искорка флирта, готовая разжечься. Он часто соглашался с ее мнением, даже если это подразумевало, что он противоречил своей жене. Он внимательно слушал ее, в то время как муж иногда перебивал ее посреди фразы или, хуже того, засыпал на середине ее предложения. Это было так унизительно. Когда все три семьи ездили отдыхать вместе, и она надевала бикини, его взгляд блуждал по ее телу. Исследовал. Бросал вызов. Если она просила его помочь ей намазать спину солнцезащитным кремом, он спешил протянуть руку помощи. В новогоднюю ночь вместо дружелюбного поцелуя в щеку он крепко целовал ее в губы. Достаточно быстро, чтобы это выглядело по-дружески, достаточно долго, чтобы намекнуть на что-то большее. Он начал прижимать ее ближе, когда они здоровались или прощались.

Отношение сменилось с дружелюбного на «трахни меня».

Это наконец-то произошло в конце одного из печально известных субботних ужинов. Она принимала гостей, поэтому весь вечер вскакивала, угождала другим, у нее едва было время поесть самой. Выпивка ударила ей в голову. По всей видимости, ему она ударила в другую часть тела. Сильно.

Гости собирались расходиться, поэтому она пошла взять их пальто. Он был в туалете на первом этаже, как раз возле шкафа с верхней одеждой. Он вышел, когда она копалась в нем. Может, он ее поджидал? Он не валял дурака, не спрашивал ее взглядом или словами, он просто обхватил ее лицо руками и начал ее целовать. Без осторожности. Без сожалений. С настоящим намерением. Она не была ребенком и не «крутила динамо». Если она целовала мужчину, то она его хотела. Полностью. Пути назад не было. Они проскользнули в туалет, и он взял ее сзади, пока их супруги допивали кофе.

Сексуальное, очаровательное, красивое развлечение.

Он первым заговорил о любви, начал просить большего. Подбивал рискнуть. Говорил о возможностях. Сначала он ограничивал свои заявления определенными частями ее тела. Он говорил, что любит ее грудь, ее задницу, ее глаза. Потом он сказал, что любит ее смех. Что любит ее жестокость. Наконец он сказал, что любит ее. Что он влюблен в нее. Без всяких сомнений. Она поверила ему. Мужчины всегда хотели признаться ей в любви. И потому что она ему верила, она позволила себе думать, что, может быть, она тоже его любила. Или, по крайней мере, если не любила, то он не раздражал ее так сильно, как ее муж.

Но потом, на прошлой неделе, он не пришел. На прошлой неделе, как назло, ее муж узнал об измене и сказал ей собирать чемоданы. Он не пришел, когда она больше всего в нем нуждалась, потому что он выиграл в долбаную лотерею.

Теперь она презирала его. Он бросил ее. Она хотела сделать ему больно. Очень больно.

Но она любила его. Могла ли она его вернуть? Она бы никогда не навредила ему.

Она не знала, что выбрать. Возможно, ей еще удастся перетянуть его на свою сторону, поэтому она постаралась. На ней было облегающее платье. Она сходила на депиляцию и надела кружевное бордовое белье, просто на всякий случай. Потому что еще был шанс, не так ли? Что он объяснится, что он еще ее захочет. Или, по крайней мере, возьмет ее. На кону стояло много денег. Очень много. Все было неопределенным. И хотя получался ясный перевес четырех голосов против двух, двое украли себе победу, поэтому она решила поставить на обе стороны, прикрыть все пути к отступлению. Сегодня она разыграла неплохое представление перед адвокатами, но не была уверена, что люди из лотерейной компании поверили в их с Фредом и Пирсонами историю. Ей пришлось пустить в ход всю свою находчивость и очарование, чтобы все закончилось в ее пользу. Сказав, что она была в туалете, она отправила Джейку послание. Когда она получила его сообщение, стало ясно, что он все понял. Четко и ясно.

Она никогда не думала уйти от мужа ради Джейка. Когда ее муж узнал об их романе и кричал ей «просто уйди на хрен, убирайся с глаз моих, иди к нему», у нее не было намерений этого делать. Она планировала остаться и посмотреть, утихомирится ли все. Она была не из тех женщин, которые могут жить с бедным мужчиной. А Джейк был, до очень недавнего времени, бедным мужчиной. Она могла неплохо развлекаться с бедным мужчиной, но в качестве мужа ей нужен был обеспеченный человек. Ей нравилось жить в Грейт Честере, и она никогда не выжила бы в Литтл Честере, как Лекси. Она не хотела работать и помогать оплачивать счета, ей нравились маникюры, педикюры, укладки.

Конечно, теперь Джейк был очень обеспеченным мужчиной. Невероятно богатым, если точнее. Ей было за что побороться.

На прошлой неделе, когда он не пришел на их обычную встречу, когда он не позвонил, не написал – ничего, – она сидела в отельном номере и беспокоилась за него. Теперь эта мысль приводила ее в ярость. Она серьезно подумывала, что он попал в аварию, представляла его без сознания, с окровавленным лицом, прижатым к рулю. Она собиралась обзванивать больницы.

Но потом Ридли и Меган вернулись из школы и рассказали родителям о выигрыше в лотерею.

Она все еще ждала от него звонка или сообщения. Все еще верила в это. Каждый раз, когда ее телефон или ноутбук высвечивали уведомление, ее сердце подскакивало. Но сообщения всегда были не от него. Тишина тянулась и терзала физически – ее словно раздирало на средневековой дыбе. Ей нужно было поговорить с ним больше, чем когда-либо. Было ясно, что он пытался скрыть выигрыш от всех них. Даже от нее. Он говорил, что любит ее. Но люди много чего говорят.

Предательство жгло.

Ее пугала мысль, что теперь она ему не нужна. У настолько богатых мужчин большой выбор любовниц, потому что всегда находится кто-то, готовый продаться. Таких много. В этом-то и проблема любовниц – это временная роль. Все об этом знали. Жена имела какую-то власть, она была защищена детьми, обществом, совместной историей. Даже если любовница становилась женой, она знала, что просто освободила вакансию. Еще более сокрушительной мыслью было то, что теперь он вообще не захочет любовницу. Может, с его новообретенным богатством он снова удовольствуется женой. Может, он поймет, что может купить себе достаточно удовольствий и радости, не прибегая к запретному сексу по вторникам. Возможно, она всегда была для него эквивалентом захватывающего катания на аттракционе в парке развлечений. Теперь он точно в состоянии купить себе увеселения получше. Он проехался мимо ее дома на своей Ferrari, черт возьми.

Хоть она пообещала себе быть очаровательной, ее злость полыхнула, когда он открыл дверь номера, и она увидела его в дорогих вещах, с новым, самодовольным выражением лица. Она импульсивно потянулась за чем-нибудь, чем можно в него швырнуть. Первой ей под руку попалась книга про осознанность. Она метнула ее, не упустив из виду ироничности. Он пригнулся, и, пролетев над его головой, книга ударилась о дверь. Его, похоже, это повеселило.

Она завопила от обиды и унижения. Он быстро пересек комнату и приблизился к ней, сидящей на краю кровати. Она не лежала, как обычно, но и не села на стул. Он понял, что, сев на кровать, она показывала свою готовность к переговорам. Он встал перед ней на колени. Наклонился так, что их губы почти касались. Она дернулась вперед и укусила его.

– Вот сука, больно, мать твою, – заорал он, вставая и тут же отступая от нее.

– Так и должно было, мудак.

Джейк посмотрел на свою любовницу: волнующую, дорогостоящую, вспыльчивую. В глубине души ему понравилась эта демонстрация страсти. Его возбуждало, когда она вела себя строптиво, непокорно. Он был готов к ее гневу. Он плохо к ней отнесся после выигрыша, но они никогда не относились друг к другу хорошо. Это никогда не являлось частью сделки. Они совсем не этого хотели друг от друга. Они всегда это повторяли. Даже когда он признался ей в любви, он почти презирал ее за то, что она сделала его слабым и нуждающимся.

– Ты, хренов ублюдок. Где ты был на прошлой неделе?

Она поразила его, начав с наименее ожидаемого вопроса. С самого личного. Он не пришел на их встречу, и она расстроилась. Или, по крайней мере, делала ему комлимент, изображая обиду. Какой фарс, учитывая все происходящее. Он был в восторге от того, что она игнорировала тему лотереи, хотя на самом деле только об этом и думала. Она так любила играть в игры. Так захватывающе!

– Покупал Ferrari.

– Иди к черту.

– Я бы предпочел остаться с тобой, – улыбнулся он. Она яростно на него уставилась.

Он пожал плечами. Она еще не была готова, но будет. Она хотела его, когда он был неудачником, так что теперь она хотела бы его намного больше. Она, наверное, вся взмокла при виде него. Это просто игра.

– Я полагаю, теперь все изменилось, раз твоя жена выиграла восемнадцать миллионов фунтов, – надувшись, сказала она.

– Ничего не изменилось.

Она выглядела недоверчивой, ранимой. Он никогда такой ее не видел.

– И это моя жена и я выиграли восемнадцать милионов фунтов, плюс-минус.

– Она купила билет.

Он пожал плечами, не заморачиваясь насчет этой детали.

Все отношения сводились к власти: у кого она есть и кто ее хочет. Баланс, дисбаланс. В промежутке – вожделение. Власть всегда была у нее. А теперь она перешла к нему. Или, по крайней мере, у него были деньги, а это примерно одно и то же.

– Что происходит, Джейк?

– Я подам на развод. Я получу девять миллионов. Если мне придется поделить деньги на три части до развода, то не так много, конечно.

Он внимательно наблюдал за ней, повеселев от ее стараний не реагировать. Но ее губы все выдали – они дрогнули, когда она подавила победную улыбку. Он знал, что она никогда прежде не ощущала такого счастья, триумфа.

– Понятно. А если мы все получим по трети и оба разведемся, у нас будет всего шесть на двоих.

Это было громкое предложение с кучей скрытых обещаний и лжи. Они долго и неотрывно глядели друг на друга, гадая, могут ли они доверять один другому. Или нет.

– Ты всегда на шаг впереди. Умница. Значит, ты понимаешь, как важно, чтобы ты отказалась от своего глупого заявления, что синдикат все еще существовал.

– Что ты будешь делать с деньгами? – спросила она, глядя на него из-под опущенных ресниц. Это было клише, но Джейка это не волновало. Это было чертовски сексуальное клише. Они оба тяжело дышали.

– Что захочу. А я хочу тебя.

– Ты говорил, что любишь меня.

– Не придирайся.

Мгновение спустя они набросились друг на друга. Сомкнули губы и руки в абсолютной, пронизывающей страсти. Он скользнул пальцами по ее телу: по ее большой груди, упругой талии, сочной заднице. Он почувствовал твердость мускулов сквозь ее облегающее платье, прошелся по восхитительным изгибам и округлостям, ощутил, как напряглись ее соски. Она хотела этого с самого начала. Ее злость была притворной. Игрой. Риском. Его член стал твердым от ее дерзости. Она прижалась к нему, слилась с ним. Он отстранился, но только чтобы поднять ее и бросить на кровать. Она упала на спину, слегка разомкнув губы и ноги. Приглашая его. Его пальцы скользнули ей под платье, а ее – вплелись в его волосы, она вновь притянула его к себе, их губы резко столкнулись – почти болезненно, абсолютно восхитительно.

С плавной, отточенной уверенностью он расстегнул свои брюки, вздернул ее платье до бедер и стащил с нее трусики. Через секунду он был уже внутри, ее разгоряченная плоть приняла его полностью. Он сжал ее грудь, которую, по его словам, любил, и взялся за дело. Победоносно.

17

Эмили

Среда, 1-е мая

Вот же хренов отстой. Поверить не могу, что Хиткоты и Пирсоны пытаются так нас подставить.

Это все я виновата.

Поскольку я проболталась Ридсу и Меган, у них всех было время отрепетировать свои истории и придумать какую-то едва убедительную фигню. Я теперь ненавижу Ридли и Меган. Ненавижу. Ненавижу! Мама выглядит очень мрачно. Папа пытается держать себя в руках. Он говорит, все будет в порядке и расследование разоблачит Хиткотов и Пирсонов. Надеюсь! Все должны увидеть, какие они лживые подлые говнюки. Папа говорит, мы можем теперь рассказывать про выигрыш кому угодно в школе и что мы должны его себе присвоить. Думаю, мне поверят даже без огласки в прессе, потому что папа на прошлой неделе забрал меня на Ferrari, и все же, чтобы не возникло никаких сомнений, вчера он пошел и купил десять трехцветных сумок Gemma из зернистой кожи от Michael Kors. ДЕСЯТЬ!

– В них поместятся учебники А4, – говорит он, как будто бы именно эта их черта приводит меня в восторг.

– Ага, они крутые!

Кожа мягкая и пахнет потрясающе. Дорого. Все в моем классе то и дело обсуждают Michael Kors, но только у Эви Кларк есть их сумка, и я даже не уверена, что она настоящая.

– Но зачем ты купил десять? – спрашиваю я.

– Ты можешь подарить их своим подругам. Ты же хочешь, чтобы они почувствовали себя частью торжества.

Как будто у меня наберется десять друзей. У меня было двое. Ридли и Меган, и в школе мы держались особняком. Мы прибыли в школу Гленвуд уже сложившейся компанией и никогда не утруждали себя общением с кем-то еще. Думая об этом сейчас, я сомневаюсь в мудрости этого решения, но в тот момент мы делали это бессознательно. Мы были «склеены» нашими родителями, и никто из нас не думал распыляться на других. Мы просто испытывали благодарность за то, что нам не нужно носиться по школе и упрашивать людей сесть с нами – или с надеждой оглядывать игровую площадку в поисках кого-то, с кем можно поговорить на перемене.

К тому же мы нравились друг другу.

Любили друг друга.

Я не могла представить себе, что это когда-то изменится, что мне может понадобиться кто-то еще. Ридс завел себе несколько друзей, в основном из его команды регби, и еще потому, что у него есть музыкальные способности и он играет в оркестре (притворяется, что это отстойно, но на самом деле обожает это делать) и в группе (которая просто крутая, как ни посмотри). Но даже играя в хоккей, мы с Меган были друг у друга и ни в ком не нуждались. Мы всегда вставали в пару для заданий, мы выбирали друг друга в команду и т. д.

По крайней мере, раньше.

Не думаю, что теперь будет так же. Господи, мне надо бы поскорее с кем-то подружиться, или мне придется перебрасываться мячом на физкультуре с мисс Грейнджер, учительницей, которой нужно подобрать спортивный бра получше. Социальная гибель.

Был короткий период, когда я пыталась общаться. Нам было около тринадцати, и народ начал устраивать вечеринки. Я думала, будет круто стать частью происходящего, знаете, иметь компанию побольше, с которой можно приходить и танцевать и все такое, но Меган не нравилось, когда я общалась с другими девочками. Она говорила, что нам не нужны их дурацкие группки, а потом, когда мы с Ридли начали встречаться, мне больше никогда и не приходило в голову проводить время с кем-то кроме них.

Ридс.

Ридли. Он до сих пор – мой Ридс? Не думаю. Я отправила ему чуть ли не тысячу сообщений, и он не ответил ни на одно. Я знаю, мне нужно вести себя круче, это мне надо его игнорировать, но я не могу!! А он, по всей видимости, может меня игнорировать, и это позволяет предположить, что он больше не мой Ридс. Во всех смыслах. Вероятно, мне придется к этому привыкнуть. И все же. Когда я думаю о нем, я будто набухаю и потею изнутри. Я знаю, звучит отвратительно, но на самом деле это потрясающе. Или, по крайней мере, было. Теперь моя физическая реакция больше ощущается так, словно кто-то держит меня в ледяной воде. Я паникую. Барахтаюсь. Тону.

Наверное, в этом и заключается папина идея. Он знает, что мама не разрешит мне прогуливать школу вечно, и поэтому отправляет меня туда с десятью сумками, чтобы я могла найти десять новых друзей. Я не побрезгую купить друзей. Монархи прошлого покупали целые армии, у истории проблем с этим нет. Те, кто говорят, что за деньги нельзя купить счастье, просто затариваются не в том месте.

– Как она должна прийти с этим в школу? – спрашивает мама. Действительно, папа едва смог затолкать сумки в дверной проем. Не представляю, как я смогу заявиться на математику с ними в руках.

– Это безумная идея, – добавляет она, цокнув языком.

– А что ты купил моим друзьям? – спрашивает Логан.

– Видеоигры, – отвечает папа. Он поднимает пакет из GAME, набитый синими и зелеными пластиковыми коробками.

– Круто!

Меня иногда тошнит от того, какой простой жизнь кажется Логану, но я это в нем и люблю.

– Я взял разные, потому что не знал, у кого из твоих друзей что есть.

Мама забирает пакет у папы, прежде чем Логан успевает до него добраться. Она заглядывает внутрь.

– Все эти игры обозначены 16+ или 18+, – ворчит она.

– Они все в это играют, – отмечает папа.

– Может быть, но ты не можешь раздавать их его друзьям. Дети, оставьте игрушки дома.

– Что, мы не можем раздать их нашим друзьям? – Логан, у которого на самом деле есть друзья, поникает – все его тело будто складывается вовнутрь, когда он расстроен.

– Может, в будущем. На дни рождения или что-то вроде, или после того, как я обговорю это с их матерями. А теперь идите, вы пропустите автобус.

Я запихиваю свои учебники в одну из сумок Michael Kors (я выбираю комбинацию розового и бежевого), а затем прячу еще две в своей спортивной сумке.

– Сегодня разве есть физкультура? – спрашивает мама. Ее бдительность проявляется нечасто, но всегда меня злит.

– Я возьму форму на случай, если решу потренироваться, – вру я.

– О, это отлично, Эмили, – она улыбается мне. – Чем быстрее ты вернешься к привычному распорядку, тем лучше.

Она на тысячу процентов неправа. Ничто не будет так, как раньше. Глупо думать, что это возможно. Привычного распорядка больше не существует. Потому что привычный распорядок вертелся вокруг Ридли и Меган. Почему она этого не понимает? Я не просвещаю ее. Я улыбаюсь ей, целую в щеку и выбегаю за дверь.

Когда мы с Логаном садимся в автобус, я клянусь, в нем на секунду повисает тишина. Все таращатся на нас. На мгновение меня охватывает паника, я не осмеливаюсь дышать. Может, это зловещая тишина, и все отреагируют на наш выигрыш так же, как Ридли и Меган. Но потом друзья Логана начинают хлопать, свистеть и хором выкрикивать: «Богатенький мальчик, богатенький мальчик!» Я считываю атмосферу в автобусе, беспокоясь, что на нас нападут или еще что, но настроение однозначно праздничное. Друзья Логана безумно счастливы за него. Как и положено настоящим друзьям. Они не могут усидеть на месте и подскакивают, будто они на спидах. Логан снова и снова наносит удары по воздуху, и другие принимаются делать то же самое. Он поднимает руки над головой, как чемпион, а остальные начинают напевать вступительную тему из «Рокки» – хоть никто из нас еще не родился, когда вышел фильм, и никто его не видел, мы знаем, что это классическая песня победителей. Он уходит в заднюю часть автобуса, и остальные похлопывают его по спине, крича: «Вот везучий ублюдок!» Но в хорошем смысле.

Я иду за ним, наслаждаясь таким простым всплеском счастья. Я думаю, мне все же придется сесть с ним, но на полпути через проход Скарлетт Сорелла говорит мне:

– Крутая сумка. Мне нравится, – она очень дружелюбно улыбается, поэтому я не думаю, что это сарказм.

– Спасибо, – осторожно бормочу я. Скарлетт Сорелла учится в одном классе со мной на нескольких предметах, но мы никогда раньше не общались. Она красивая и крутая. Она отлично играет в хоккей.

– Эй, садись со мной, – она сидит с Лив Спенсер, одной из двух ее лучших подруг. Скарлетт окидывает Лив взглядом, ясно говорящим подвинуться, и Лив понимает намек. Она пересаживается на сиденье вперед, но не обиженно – она улыбается мне, словно радуясь, что ее из-за меня согнали с места. Я сажусь возле Скарлетт.

– Можете взять себе по одной, если хотите, – предлагаю я. Скарлетт и Лив не понимают, о чем я. Неудивительно. Не каждый день можно получить в подарок сумку за двести семьдесят фунтов. Я запускаю руку в свою спортивную сумку и достаю их. Они выглядят особенно блестящими и шикарными на фоне нашей довольно уродливой школьной формы.

– Серьезно? – спрашивает Лив. Я киваю. Она округляет глаза, но не колеблется – наверное, боясь, что я передумаю. – Чур ореховая моя.

– Я не против, – улыбается Скарлетт. – Я возьму розово-бежевую, как у Эмили.

Мы улыбаемся друг другу. Близняшки по сумкам. Это приятно. Я чувствую облегчение. Мы втроем болтаем и смеемся остаток поездки. Я не оглядываюсь по сторонам, но ощущаю, что за мной наблюдают. Наверное, всем интересно, и кто угодно мог на меня глазеть, но я чувствую, что это Меган с Ридли излучают негатив. Однако их презрение меня не заденет, потому что меня защищает невидимый барьер, типа того, которым окружала семью Вайолет в «Суперсемейке». Думаю, моя мама делает так же – она создала защитный пузырь, когда купила выигрышный билет.

К обеду уже разнеслись слухи, что я раздаю дизайнерские сумки своим друзьям, так что у меня куча друзей. В столовой все толкаются, желая сидеть за моим столом, но Скарлетт держится рядом, словно лучшая подруга. Я не идиотка. Я знаю, что она пока не моя лучшая подруга, но, не буду врать, мне нравится перспектива завести новых друзей. Никто не упоминает Ридли или Меган и не спрашивает, почему мы поссорились. Все говорят только о выигрыше в лотерею.

– Вы хотите знать, что такое рай? – спрашиваю я. – Рай – это все магазины на Нью-Бонд-стрит после того, как говоришь консультанту, что ты выиграл в лотерею.

Все охают и смеются.

Я рассказываю им, что я узнала:

– Dolce & Gabbana – это слишком. Может, я когда-нибудь пойду на какое-то мероприятие типа бала, и тогда это будет казаться правильным выбором, но сейчас мне это не подходит. Miu Miu супер элегантные, в Loewe берут больше шестисот фунтов за штаны хаки. Одно слово. Gap.

Мои новые друзья снова смеются.

– Хотя ты точно больше не будешь скупаться в Gap, – говорит Скарлетт.

– Я об этом не думала.

– Нет, конечно не будешь. Ты теперь будешь одеваться только в бренды типа DKNY и Boss.

– Я примеряла у них кое-что, но вся их одежда слишком длинная для меня.

– У них есть портные или типа того, подгоняющие одежду, – замечает Скарлетт, которая, как мне кажется, быстрее привыкает к моему богатству, чем я сама.

Они хотят узнать обо всем, что я уже купила и что планирую купить. Нам нельзя доставать телефоны в учебные часы, но я достаю свой новенький iPhone и пролистываю разные сайты, показывая девочкам, что я выбрала. Они одобрительно охают и ахают. Я практически утопаю в хоре: «Тебе так повезло!»

– Это будет так хорошо на тебе смотреться!

– Думаешь, я могу это одолжить?

Я показываю им, в каком отеле мы остановимся в Нью-Йорке. Не в том, который стоит 80 тысяч, потому что мама это запретила, но наш тоже выглядит круто в любом случае.

– Когда вы едете? – спрашивает Нелла Ванг.

– Через неделю после весенних каникул.

– Во время семестра? – все выглядят удивленными, кое-кто даже мелодраматично охает. Этого можно ожидать, мы – пятнадцатилетние девочки и, да, мы эмоциональные! Отдых во время семестра – это бунт, может, даже объявление войны, потому что директор очень строг насчет прогулов. Мне все еще не верится, что мама на это согласилась. Думаю, она сделала это потому, что люди из лотерейной компании посоветовали нам уехать, чтобы «собраться, выдохнуть», и мама не могла взять отпуск во время каникулярной недели, потому что почти у всех маминых коллег есть дети, и все по очереди берут отпуск в эти периоды. Первенство у тех, чьи дети младше. Мама пообещала сегодня позвонить директору и все ему объяснить.

– Думаешь, ты получишь разрешение? – спрашивает Лив.

– А что Колман может сделать? Он не может приковать меня к парте.

Все смеются, и мы начинаем шутить о том, занимаются ли директор и его жена сексом со связыванием.

В общем, я стала очень смешной с тех пор, как сильно разбогатела.

Я не вижу ни Ридли, ни Меган. Они, наверное, где-то дуются, держатся от меня подальше, утопают в своей зависти. Впервые за годы мне все равно, чем они заняты. И это осознание приносит мне огромное облегчение. Выигрыш освободил меня от потребности в них. И я говорю себе, что и не хочу быть с ними.

Никто из моих новых друзей не едет на автобусе домой после занятий, потому что они остаются на тренировки по хоккею или волейболу. Так как я этого делать не собиралась, у меня нет с собой формы – моя сумка была занята роскошными обновками, поэтому я еду домой одна. Меня это не расстраивает, ведь у меня был фантастический день. Я могу вынести немного времени в одиночестве после того, как весь день была в центре внимания. Я решаю забежать в туалет, хоть на автобусе ехать всего двадцать минут – день был такой бурный, что у меня не хватало времени даже пописать.

Я никогда не сажусь – я присаживаюсь. Мнения на эту тему разделились. Я не верю, что можно подхватить какую-то заразу с сиденья туалета, если у тебя на заднице нет открытой раны, но зачем рисковать, а выстилать сиденье туалетной бумагой плохо для окружающей среды. Мама говорит, мне нужно просто садиться, потому что у меня больше шансов подхватить инфекцию из-за того, что я не полностью опустошаю мочевой пузырь. Я буквально представляю себе, что она молчала, когда она изрекает что-нибудь такое.

Я слышу их до того, как вижу.

Кто-то хихикает, и дверца соседней кабинки распахивается, ударяясь о стену. Ридли внезапно заглядывает в мою кабинку сверху. Я в ужасе от того, что мои трусы спущены до лодыжек. Не то чтобы он не видел эту часть моего тела, но не когда я писаю. Спеша прикрыться, я выпрямляюсь за мгновение до того, как прекращаю писать. Можете угадать, чем это заканчивается. Я натягиваю штаны, но он уже делает снимки. Это просто тупо. Абсолютно, нахрен, тупо. Я чувствую одновременно унижение и злость. Бешенство, что он портит мой идеальный день, и ужас от того, что он издевается надо мной до такой степени. Фотографии, сделанные, когда ты падаешь пьяный – это плохо, но те, на которых ты писаешь себе в штаны, гораздо хуже.

Он лопается от смеха.

Я выбегаю из кабинки и пытаюсь вырвать у него из рук телефон, но он высокий и с легкостью держит его у меня над головой. Потом я вижу Меган. А ней еще трех девочек: Эви Кларк, Шайлу О’Брайан и Мэдисон Айдан. Они бросаются на меня. Толкают обратно в кабинку, из которой я только что вышла, – вместе они слишком сильные. Я ударяюсь тыльной частью ног об унитаз, они пульсируют. Ощутив эту боль, я тут же осознаю, что кто-то схватил меня за волосы и оттягивает мою голову назад. Кто-то еще, кажется, Меган, дает мне пощечину. Раз, два. Меня никогда раньше не били, и это чертовски больно. Я вскрикиваю, но мне закрывают рот рукой, и я не могу дышать. Они стаскивают пиджак с моих плеч к локтям так, что он сковывает мои движения. Я изворачиваюсь и сопротивляюсь, но не могу дать отпор, потому что слишком мало места, да и к тому же их больше. Я хотела бы нанести удар, но еще сильнее – хотела бы убраться отсюда, прежде чем они по-настоящему мне навредят. Сделают ли они это?

Мой телефон падает на плитку, и я слышу, как он разбивается. Шайла нагибается его подобрать.

– О, модный, – она бросает его в унитаз.

Меган наклоняется ко мне и рычит:

– Вот тебе. Твои вещички в унитазе с твоим же дерьмом.

Ее друзья смеются. Я чувствую запах из ее рта. Пахнет бургерами, которые были на обед.

– Деньги, которые твои родители украли у моих, тебя не защитят, Эмили. Запомни это. Тебе капец.

Кто-то снова дергает меня за волосы. Мэдисон? А ей-то я что сделала? Или вообще им всем, если на то пошло? Мне очень больно – я думаю, она реально вырвала мне клок волос. Кто-то пинает меня. Может, Меган, а может, другая девочка. В кабинке путаница из рук и ног. Я слишком растеряна, побита и напугана, чтобы сказать точно.

Ридли все это время стоял у двери туалета, высматривая учителей. Он, вероятно, побрезговал избивать девочку.

Меня.

Ту, которой однажды признался в любви.

– Ладно, пойдемте, а то опоздаем на автобус, – говорит он. И они исчезают.

18

Лекси

– Мы на кухне, – без надобности выкрикиваю я. У нас с детьми давно установлен ритуал после школы. По средам и пятницам, когда я работаю только в первой половине дня, я всегда жду их на кухне. В жаркие дни я нарезаю фрукты, делаю прохладительные напитки, а в холодные – предлагаю им горячий шоколад и печенье. Это одна из моих любимых частей дня. Мне нравится чувствовать себя в это время типичной старомодной матерью. Это уравновешивает те моменты, когда я выбегаю из дома, опаздывая на работу, и просто выкрикиваю им указания: «Не забудь очки», «У вас есть деньги на обед?», «Вы сделали домашнее задание?» Ожидание их возвращения на кухне кажется действием, которое матери делали поколение за поколением. Кроме того, если я буду встречать детей у двери, я с большей вероятностью узнаю, как у них на самом деле прошел день. Три раза в неделю, когда я прихожу позже них, я весело спрашиваю: «Ну, как прошел день?», но меня обычно встречают дежурным: «Нормально». В шесть вечера они уже забыли о прошедшем дне, и их раздражает, что я о нем спрашиваю. Но по средам и пятницам я узнаю всю подноготную.

Логан обычно напоминает мне о родительском собрании или рассказывает о своих матчах по регби или футболу, и кто лучше всех сыграл. Он сообщает, что ел на обед или какой учитель его достает. Я внимательно слушаю и пытаюсь догадаться, заслужил ли он «замечание на ровном месте» или же учитель все же придирается. Я использую это время, чтобы ненавязчиво наставлять его и давать советы.

Если мне удается вставить слово.

По средам и пятницам Эмили рассказывает мне все. Она описывает весь свой день: кто, что и кому сказал, кто с кем сидел, кто косился на какого учителя. Эмили рассказывает мне, кто встречается, кто пьет, кто курит травку. Меня это на самом деле шокировало, но я притворилась, что приняла все как нечто само собой разумеющееся – если их судить, они закроются.

Сегодня Джейк ждет со мной, потому что он больше не работает. Ах да, это же новости. Джейк официально подал заявление об увольнении. Ну, звучит более цивилизованно, чем произошедшее на самом деле. Сегодня утром он написал своему начальнику: «Я выиграл в лотерею. Пожалуйста, засчитайте неиспользованные мной дни отпуска, чтобы покрыть время, которое я должен отработать. Всего доброго». Я считаю, что ему стоило хотя бы написать полноценное электронное письмо, но он просто пожал плечами и сказал, что его начальник не особенный формалист и что он поймет. Не могу сказать, что я удивилась, когда он бросил работу. Надеюсь, теперь он наконец-то найдет то, чем по-настоящему захочет заниматься. Хоть ему и не нужно работать за зарплату, он мог бы найти что-то в добровольческом секторе или, может, начать свой бизнес. Не могу себе представить ничего хуже, чем тянущиеся перед ним бесконечные дни, которые нужно чем-то заполнять.

Когда Джейк выпустился, он получил временную должность в гламурном рекламном агентстве на Карнаби-стрит. Он занимался черной работой, подолгу задерживался, никто не помнил, как его зовут, и все же он многому научился. Ему понравилось каждое мгновение его шестинедельного контракта, и он мечтал получить по программе для выпускников должность в одном из больших агентств. Нет, это была не его мечта, а его амбиции.

Но этого не произошло. Он подал заявления минимум в дюжину рекламных агентств, но ни в одном ему не предложили работу. Нам нужно было платить за квартиру, поэтому он устроился в отдел продаж электрической компании – он думал, это будет полезным стажем, дополнит его резюме. Он не планировал оставаться навсегда, но время шло. Не так много времени, но достаточно, чтобы дисквалифицировать его из построения карьеры в рекламной сфере – когда он снова подавался на такие позиции, ему говорили, что его опыт не относится к делу, не помогает, а даже мешает. «Мы ищем инновации». «Мы ищем молодых».

Затем он стал продавать бытовую технику оптом для розничной торговли. Это была неплохая работа. Мы получали огромные скидки, а наша стирально-сушильная машина была последней в линейке, когда мы еще только поженились. Но он не любил этим заниматься, поэтому через несколько лет перешел на другую работу – начал продавать программное обеспечение. Ему пришлось обучаться. Сначала ему было интересно. Потом скучно. Следующими стали канцелярия, а потом оборудование для физиотерапии и спортивный инвентарь. Джейк продавал что-то новое каждые три года. Он не дорос до международной должности или даже до старшей по Соединенному Королевству просто потому, что не может сохранять любовь к своей продукции.

Он все еще комментирует интересные рекламные ролики. Часто обращает внимание на цифровые билборды.

Конечно же, так как я предана своей работе, я понимаю, что он был в незавидном положении. Он был достаточно хорош, чтобы получать неплохую зарплату, но не амбициозен, удовлетворен или счастлив. Может, с этим выигрышем и предоставляемой им свободой он найдет удовлетворение. Я на это надеюсь. Я очень на это рассчитываю.

Дети появляются на кухне, прибывая домой тише обычного, и я знаю, что что-то не так, еще до того, как вижу их лица.

– О нет, Эмили! Что случилось?

Моя малышка вся в синяках. У нее кровоточит губа, а ее правый глаз разбит и опух. Моя первая мысль – она пострадала на тренировке по хоккею, и нам нужно как можно скорее отвезти ее в неотложку.

– Я в порядке, – бормочет она и тут же заливается слезами.

Я поверить не могу в то, что она мне рассказывает. Меган и Ридли ее избили. Угрожали ей. Ее лучшая подруга, ее первая любовь, дети, которых она знала с рождения, били, пинали и давали ей пощечины. Пока она рассказывает, что пережила, я чувствую себя так, словно избили меня. Мне бы хотелось, чтобы так и было – меня, а не ее. Каждый родитель чувствует это – когда их ребенку плохо эмоционально или физически, они готовы сделать что угодно, лишь бы забрать эту боль. Но эта ситуация хуже, потому что мы стали ее причиной. Они решили побить ее из-за наших разногласий с их родителями. Я также невольно думаю, что этого могло бы не случиться, если бы она не взяла в школу дизайнерские сумки, как она призналась. Я хочу кому-нибудь врезать. Может, детям, сделавшим ей больно. Может, Джейку. Может, себе. Вместо этого я держу ее за руки и позволяю ей выплакаться. Я пытаюсь подобрать слова, чтобы ее успокоить, но не нахожу. Я молчу, а мои мысли поглощены кровью на ее рубашке, синяками на ее лице и ногах. Когда она наконец-то прекращает плакать, я веду ее наверх, набираю для нее ванну, добавляю побольше успокаивающей пены, а потом оставляю ее купаться.

Как только я оказываюсь вне поля зрения Эмили, моя ярость, которую я подавляла все время, пока успокаивала ее, вырывается наружу.

– Эти ублюдки за все заплатят! Животные! Я пойду туда сейчас же, и мы разберемся. К черту сделку с Фредом и Дженнифер. Они не получат ни пенни. Ни один из них.

– Погоди, Лекси. Дженнифер и Фред здесь ни при чем, да и Карла с Патриком тоже. Ридли и Меган сделали это с Эмили, не их родители, – говорит Джейк с благоразумием, только сильнее разжигающим мое бешенство.

– Они животные, и они наплодили животных, – выплевываю я.

– Ладно, ну дай я просто проверю.

– Что проверишь? – я непонимающе гляжу на него. Почему он не тянется за ключами от машины?

– Проверю, поговорила ли Дженнифер с Джиллиан. Изменила ли свое свидетельство.

– Что? – у меня кровь застывает в жилах.

– Я не говорю, что ты не можешь в будущем с ними поговорить, но сейчас важно, чтобы Дженнифер изменила свою версию событий. Тогда, даже если она снова передумает или Фред решит заговорить по-другому, они будут выглядеть ненадежно.

– Фред не стал бы, – резко говорю я.

– Но если он попытается, если дело когда-нибудь окажется в суде, в них усомнятся за их изменчивость. Мы не хотим их злить прежде чем удостоверимся, что она изменит показания. Погоди, я позвоню Джиллиан.

– Боже, Джейк. Ты себя вообще слышишь? Ридли и Меган избили Эмили. Твоя дочь истекает кровью. Я пойду к ним. Я пойду в школу. Я пойду в полицию! Им это с рук не сойдет, – я в ярости. У меня шумит в ушах, и мне кажется, что это бушует мой гнев. Поэтому я не сразу понимаю, что говорит Джейк.

– Я думаю, нам нужно просто забрать ее из школы. Уйти от них всех. Нам не нужно вмешательство полиции. Нам не нужен скандал. Мы только заканчиваем одно разбирательство.

У меня отвисает челюсть.

– Ты же не думаешь, что я это проигнорирую? – возмущенно спрашиваю я.

– Когда она выйдет из ванной, мы спросим, чего она хочет. Сделай глубокий вдох, Лекси, а я налью тебе бокал вина.

– Я не хочу делать глубокий вдох. Я не хочу бокал вина!

– Подумай, что на кону.

– Здоровье нашей дочери, – я негодующе смотрю на Джейка, но не могу больше ничего сказать. Я понимаю, что Логан все еще в комнате с нами. Он и без того выглядит потрясенным. Я обнимаю его за плечи, притягиваю к себе и целую в лоб. Он явно расстроен, потому что без жалоб позволяет мне это сделать.

– Мне тоже придется сменить школу? – спрашивает он.

Мы с Джейком отвечаем одновременно.

– Твой отец говорил несерьезно. Мы это обсудим, – говорю я.

– Да, ты перейдешь в другую школу. Это факт, – говорит Джейк.

Когда Эмили выходит из ванной в пижаме с полосками, как на леденце, она выглядит, будто ей десять. Ранимой, подавленной. Она бледная. Над ее верхней губой и на лбу поблескивает пленка пота. У меня сжимается сердце.

Я готовлю пасту аррабиата на ужин, ее любимую. Она садится за кухонной стойкой и наблюдает за мной.

– Так, у нас есть несколько вариантов. Так как напали на тебя, я хочу согласовать с тобой мою реакцию – мы с твоим отцом можем пойти к ним прямо сейчас и во всем разобраться с их родителями.

– А потом что? – она наклоняется, кладя голову на стойку.

– Ну, – озадачено говорю я, – по крайней мере, потребуем извинений, – я слышу, как слабо это звучит.

– Их родителям будет все равно. Они же нас ненавидят.

Я не готова сдаваться при первом препятствии.

– Мы можем поговорить с руководством школы, чтобы их наказали.

Она качает головой:

– И что, по-твоему, случится, если вы пойдете в школу и пожалуетесь на них? Вы приставите ко мне охрану?

– Тогда полиция. Мы пойдем в полицию, напишем заявление.

– Они не могут ходить за мной 24/7. Они не могут защитить меня. Кроме того, папа не подавал заявление, когда Фред и Патрик напали на него.

– Ну, нет, но это другое.

– Почему?

Я не знаю, что сказать моей дочери. Может, Джейку стоит написать заявление. Мы просто не хотим скандала. Подали ли мы плохой пример?

– Тогда что ты хочешь делать? – я пытаюсь подавить свое раздражение. Я не злюсь на Эмили, но меня настолько взбесила несправедливость, что я не могу сдерживаться так хорошо, как хотелось бы.

– Я хочу посмотреть телевизор, – ее взгляд блуждает. Она сдерживает слезы.

– Что?

– Я хочу уйти из школы. Пойти в частную, где все богаты и не будут меня за это ненавидеть.

– Солнышко, я не уверена, что убегать – это правильно.

– Это правильно.

Я процеживаю макароны и медленно помешиваю соус.

– То есть ты не хочешь, чтобы я что-либо делала? – мне не верится, что моя смелая дочь так реагирует.

– Да.

– Тебя устраивает, что они уйдут безнаказанными?

– Не ухудшай ситуацию, мам, – она выходит в гостиную. Джейк пожимает плечами. Он не выглядит таким же удивленным, как я. Я задумываюсь, не поговорил ли он с ней до меня.

– Тогда решено, – говорит он. – Поедим перед телевизором?

– Это спагетти, вы все испачкаете.

– Мы все равно скоро купим новый диван, и мне кажется, что сейчас важно создать уют для Эмили и Логана, – хотя бы в этом он прав.

Мне каким-то образом удается сдерживать себя, пока мы ужинаем и смотрим фильм на Netflix всей семьей. Якобы. Дело в том, что мы находимся в одной комнате, но я не чувствую, что мы вместе. Мне приходится прилагать усилия, чтобы игнорировать историю с нападением на нашу дочь, потому что она сидит с разбитой губой и синяками. Если бы Ридли или Меган стояли передо мной, я бы нажимала на их глаза, пока они не лопнут. Я бы оторвала им головы и играла бы ими в футбол. Вместо этого я обнимаю Эмили за плечи и говорю ей, что ничего не буду делать, чтобы не «ухудшить ситуацию».

Она позволяет мне уложить ее в кровать. Я целую ее в лоб и, несмотря на травмирующий день, она мгновенно отключается. Она всегда хорошо спала.

Я сижу на полу у ее кровати в окружении пакетов с одеждой и косметикой. Я кладу голову на край кровати. Вспоминаю, что, когда она была совсем маленькой и так же хорошо спала, Карла и Дженнифер считали меня какой-то особо талантливой заклинательницей младенцев. Карла при каждой возможности просила укладывать Меган. Я вспоминаю это и плачу тихими, крупными слезами, пропитывающими одеяло моей дочери.

19

Пятнадцать лет назад

– Не знаю, что бы я без тебя делала, – сказала Карла, когда Лекси прокралась обратно в гостиную. – Она заснула?

– Нет, но она успокоилась. Думаю, скоро заснет, – ответила Лекси.

– Клянусь, ты точно заклинательница младенцев, – Карла пододвинулась к Дженнифер, освобождая место для Лекси рядом с ними перед телевизором. Лекси заметила, что Карла всегда занимала место в середине всего. Никого это не беспокоило и попросту казалось самым естественным – она была не только выше всех, но, почему-то, в метафорическом смысле, и самой большой среди них троих. Лекси рухнула на диван, с удовольствием поднимая ноги на столик. Даже заклинательницу младенцев изматывало расхаживание туда-сюда с чужим вопящим ребенком на руках сорок минут подряд. Ей нравилось, что Карла обращалась к ней за помощью, веря в ее способность успокаивать маленькую Меган, потому что ее собственная дочь хорошо спала. Лучше всех из троих детей, на самом деле. Эмили могла проспать семь часов подряд в возрасте каких-то десяти недель – практически чудо, – и теперь она регулярно спала по двенадцать часов за ночь, при этом засыпала еще и после обеда. Лекси не хвасталась распорядком сна своей дочери – она знала, что это только раздражит изможденных матерей, – но ее две лучшие подруги, конечно же, знали правду.

Лекси льстило мнение Карлы, будто бы она могла творить чудеса с Меган, которая была капризной и возбужденной и днем и ночью и никогда не спала дольше трех часов подряд, но, по правде говоря, Лекси не верила, что у нее какие-то особые способности в отношении Меган или других детей. Может, только немного больше терпения.

Лекси постоянно говорили, насколько ей повезло, что ее дочь, как оказалось, хорошо спит и хорошо кушает. Они втроем начали отлучать детей от груди одновременно, и Эмили ела все, что дадут. Но была ли это удача? Лекси свято верила в силу режима, светоизолирующих штор и домашней еды, а Карла – нет.

Дженнифер подалась вперед за бутылкой красного вина, наполнила бокал для Лекси, а затем долила себе и Карле.

– Плохо ли, что я рада больше не кормить грудью, потому что теперь могу насладиться бокалом вина без дальнейшего самобичевания? – спросила она с улыбкой.

Другие две женщины лениво улыбнулись, не утруждаясь ответом. Это был риторический вопрос. Они чувствовали то же самое. Все они были хорошими матерями, можно даже сказать – преданными. Их восьмимесячные комочки счастья были их вселенной, но никто не предупреждал новоиспеченных мам, насколько изнурительным и беспощадным занятием является материнство. Бокал вина, плитка шоколада, периодическое нытье друг другу – все это было жизненно необходимо.

– Где мужчины? – спросила Лекси, оглядываясь по сторонам.

– Они вышли за едой, – ответила Карла. – Сегодня будет тайская.

– О, вкусняшка. Вы заказали мне…

– Хрустящие креветки в темпуре со сладким соусом чили и жасминовым рисом. Ага.

Лекси благодарно и довольно кивнула. Поразительно, как они сблизились за прошлые десять месяцев. Достаточно, чтобы знать любимые блюда друг друга в меню, выбирали ли они китайскую, тайскую или индийскую кухню. Они встретились на занятиях для будущих матерей и мгновенно нашли общий язык, объединенные страхом перед неизвестностью и восторженным ожиданием. Их связывали опухшие тела, казавшиеся далекими от вожделенного «цветения», их сплотили разговоры о периодическом недержании и угнетающе слабом либидо.

Из радионяни донесся звук. Они все замерли, прислушиваясь. Задержав дыхание, они пытались понять, было это сонное бормотание или же предвестие полноценного вопля.

– Это Ридли, – прошептали они хором.

Они были настолько близки, что могли различать лепет детей друг друга.

Лекси и Карла повернулись к Дженнифер. Она, пожалуй, была самой тревожной мамой из них. Ридли был результатом четырех попыток искусственного оплодотворения. Конечно, все дети были желанными, но Дженнифер ждала дольше других. Лекси надеялась, что Дженнифер не побежит наверх проверять своего сына. Если его не трогать, он, скорее всего, заснет снова. Все трое детей были в одной комнате, двое в переносных кроватках. Эмили с большой вероятностью спала бы дальше, если Дженнифер вошла бы в комнату, но Меган практически точно проснулась бы и заплакала. Они подождали мгновение. Ничего. Они с облегчением улыбнулись друг другу. А затем у входной двери внезапно раздался шум. Смех и разговоры баритоном. Мужчины вернулись с едой. Это было как-то примитивно и все же приятно. Женщины вскочили. Открыли дверь. Заставив мужей притихнуть, они начали носиться по кухне, собирая тарелки, столовые приборы, подносы.

– Ты смотрела лотерею? – спросил Джейк, легонько целуя свою жену в затылок. Он спокойно проявлял чувства на публике. Он безумно любил свою жену, даже когда у нее в волосах было детское питание и она всю неделю не успевала накраситься. Ему нравилось показывать свое желание. Лекси улыбнулась Джейку, замерла на мгновение, отклонив голову назад и прижимаясь к нему.

– Нет, я ее пропустила. Я помогала Карле уложить Меган.

– Но мы посмотрели, – сказала Карла. – К сожалению, на этой неделе мы не стали миллионерами.

– Какие-то из наших номеров выпадали? – спросил Патрик.

– Нет, ни одного, – ответила Карла изумленно. Это не было удивительно. Они играли в лотерею примерно четыре месяца, но их номер ни разу не выпал. Они шутили, что бьют рекорды по невезению. Дженнифер потянулась за кухонными полотенцами и ловко оторвала шесть штук. Они не заморачивались с салфетками – это только добавляло стирки, а они давно прошли этап, когда пытались друг друга впечатлить. Если точнее, они просто пропустили его. Было тяжело притворяться человеком, который может впечатлить гостей, когда все ваши разговоры сводились к подушкам от геморроя и засовыванию холодных капустных листов в лифчик, чтобы облегчить боль от потрескавшихся сосков.

– Тогда я не буду увольняться в понедельник, – рассмеялся Фред.

– Да, дорогой, не будешь, – сказала Дженнифер, игриво ткнув его локтем в бок. – Так что займись чем-то полезным, открой еще бутылку вина.

Дети спали до момента, когда пора было осторожно нести их домой. Родители выпили пять бутылок. Больше, чем в последнее время, но не так много, как они выпивали раньше. К счастью, они жили близко друг к другу, никому не нужно было далеко идти, всего лишь пару минут. Лекси и Джейк стояли у двери, прощаясь с друзьями, пары оживленно шептались о планах на следующую встречу и пытались придушить пьяный смех. Они все были навеселе. Чувствовали себя беззаботными. Везучими. Когда они закрыли за собой дверь, Джейк обнял свою жену. Он поцеловал ее макушку. Он не пытался поцеловать ее в губы, потому что понимал – для нее в тот момент сон был более приоритетным, чем секс. Если бы он поцеловал ее в губы, она могла подумать, что он надеялся на секс.

– Кому нужны лотерейные миллионы, когда у нас уже все есть? – сонно спросил он. – Отличные друзья, куча выпивки, красивая дочка и мы друг у друга.

Лекси подняла голову, глядя в слегка расфокусированные глаза своего мужа, и прошептала:

– Трахни меня.

Их жизнь была идеальной.

20

Лекси

Уверившись, что Эмили крепко спит, я беру телефон и набираю номер Карлы. Я знаю, что пообещала Эмили сделать так, как она хочет, ничего не говорить, не «ухудшать ситуацию», но знаете что – я взрослый человек. Я родитель. Я решаю, что является уместной реакцией на избиение.

Карла отвечает всего через три гудка. Я представляю ее в их кухне от Nicholas Anthony. Деревянная мебель табачного цвета, красиво контрастирующая с сияюще-светлыми лакированными поверхностями. Вершина минималистичной роскоши. Ее уборщица приходит дважды в неделю. Она, наверное, держит бокал вина. Красного. Рядом, скорее всего, стоит ваза со спелыми фруктами, ни одного потемневшего или испортившегося. Не утруждаясь поздороваться, я приступаю прямо к делу.

– На случай, если твои адвокаты пока думают только о своих гонорарах и не держат тебя в курсе дела, я решила, тебе стоит знать, что Дженнифер с Фредом изменили свои показания. Он изначально утверждал, что вы все участвовали в лотерее. Она сразу же вас предала, сказав, что в решающий момент была в туалете. В любом случае теперь они оба говорят, что присутствовали и помнят, как бросили лотерею, – должна признать, мне доставляет определенное удовольствие сообщить эти новости.

– Ясно.

– Так что у вас нет оснований для иска. Они вас подставили.

– Что вы им предложили? – холодно спрашивает она.

– Не твое дело. Я просто хотела дать тебе знать, что они вам не друзья.

– Что случилось, Лекси? Когда ты стала такой?

Я игнорирую ее комментарий. Не ведусь на провокацию.

– Я планировала отдать вам три миллиона.

– Вы должны нам с Патриком шесть.

– Почему ты продолжаешь притворяться? – спрашиваю я. – Думаешь, я записываю звонок?

– Думаешь, я его записываю? – парирует она. Надо сказать, она хороша. Я вздыхаю.

– Ну, я не записываю, не волнуйся. Я просто хотела дать тебе знать, что я планировала отдать вам три миллиона по старой дружбе. Джейк, конечно же, не согласен, но я думала, вы их заслуживаете.

Повисает тишина – такая тишина, что я слышу, как она дышит на другом конце линии. Думать, что можно интерпретировать дыхание – безумие, но я могу. Настолько хорошо я ее знаю. Я слышала ее, запыхавшуюся после интенсивной пробежки, и тогда ее дыхание было хриплым, затрудненным. Я слышала, как она задыхается от хохота – часто из-за чего-то, что я сделала или сказала. Мы катались по полу, наши животы сводило от истерического смеха, и мы не могли выдавить из себя ни слова, потому что слишком сильно хохотали. Я слышала, как ее дыхание становится прерывистым от шока, когда ей позвонили с новостями, что у ее брата случился инсульт. Я слышала, как она засыпала рядом со мной в самолетах и машинах после затянувшихся вечеров: концертов, вечеринок, присмотра за детьми. Она не то чтобы храпит, она тяжело дышит. Я знаю, как Карла дышит.

Ее дыхание сейчас полно ожидания, надежды.

– Вы многое могли бы сделать с такой суммой денег, Карла, – продолжаю я. – Вы могли бы переехать в новый дом, вернуться в Лондон, – я знаю, что она уже довольно давно жаждала оказаться среди ярких огней метрополиса. Ей наскучило в деревне, и она тоскует по бурной жизни в столице. – Ты могла бы начать свой бизнес, купить тот салон красоты, о котором так много говорила.

Карла однажды разработала очень впечатляющий бизнес-план по покупке салона красоты на одной из центральных улиц (она настойчиво называла его спа-салоном). Какое-то время она очень радовалась перспективе вернуться к работе, стать себе начальницей. Патрик забраковал ее идею. Даже не разрешил ей подать заявку в банк. Он сказал, что салоны – это для низшего класса. Думаю, ему нравится иметь женушку дома, быть большим «Я». Я молчу, а затем добавляю:

– Ты могла бы уйти от мужа. Забрать детей и уехать куда-то очень далеко.

Она резко вдыхает. От шока? Предвкушения?

– Но теперь я не дам тебе ни пенни. Ни одного. Пойди и спроси у своей дочери, почему.

Я бросаю трубку прежде, чем она успевает ответить.

21

Лекси

Четверг, 2-е мая

Сегодня дети не идут в школу. Я не могу подвергать их риску повторения вчерашнего.

– Но мне ведь не нужно оставаться дома? – спрашивает Логан. – Ридли и Меган вряд ли попытаются меня побить.

– Мы не знаем, что они могут сделать, – зловеще бормочу я.

– Я не боюсь, – он расстроен. Он думает, что к нему относятся как к ребенку, и ему это не нравится.

– Я знаю, что не боишься.

– Я думаю, мы шлем Меган, Ридли и их обезьянам неправильное послание. Нам нужно давать отпор задирам, мам. Ты всегда так говорила. Что будет случаться каждый раз, когда кто-то перейдет дорогу Меган? Она будет считать нормальным их избить. Это провал.

Меня распирает от гордости. Я пытаюсь обнять его, но он уворачивается, потому что злится на меня. Он глядит на меня с особым обвинением в глазах, которое могут выразить только дети, цитируя родителям их же слова.

– Меня удивляет, что ты споришь, чтобы пойти в школу.

– Мне надоел шоппинг, а папа с Эмили, скорее всего, этим сегодня и займутся.

– На самом деле они собирались поискать новую школу.

– Мои друзья не придурки, – вздыхает он. – Я не должен менять школу.

– Не говори «придурки», Логан.

– Почему нет? Папа так говорит.

Он выходит из кухни. Я сочувствую ему. Я поняла со слов Эмили, что друзья Логана были рады за него. В их банде пять мальчиков (я использую слово «банда» в самом общем и невинном смысле). Они все еще на том этапе, где пик бунтарства для них – это громко пукнуть на уроке математики и не признаваться в этом. Могу поспорить, они напрочь забыли о выигрыше в лотерею к обеду. Пока Эмили били в туалете, Логан ждал на автобусной остановке, буднично обмениваясь стратегиями игры в Fortnite со своими друзьями.

Я также понимаю, почему Логану хочется нормальности – ведь ее хочется и мне. Я оставляю Джейка с детьми и иду на автобус до работы. На улице солнечный весенний день, щебечут птички, тонкие, непокорные зеленые веточки деревьев тянутся, сгибаются, стучат о бок автобуса, когда он пробирается по самым узким участкам проселочной дороги. Я наслаждаюсь неусмиримой природой, которая, кажется, вечно полна надежды и энергии. Хотя, конечно же, Совет скоро примется обрезать ветки, пока они не стали опасными для поворачивающего транспорта. Я немного опаздываю, но я уверена, что Элли поймет. После пресс-конференции я сообщила ей о выигрыше. Я также рассказала о попытке Хиткотов и Пирсонов нас ограбить, поэтому она понимает, как все это морально тяжело. Коллектив Бюро за меня порадовался. Джуди все восклицала: «Ах ты, темная лошадка!» В качестве празднования они купили мне бисквитный торт из M & S, и мы распили бутылку Cava. Мы ели и пили за нашими столами, много смеясь и болтая, как обычно делаем на чей-то день рождения. Они спросили, как я планирую потратить деньги.

– Джейк пока сам с этим справляется, – иронично ответила я, отчего все посмеялись. Потом, минут через десять, мы исчерпали тему лотереи и начали расспрашивать друг друга о прогрессе с нашими клиентами.

– Алия Хабеб добилась алиментов?

– Кто-нибудь разослал в школы подробности о программе обучения пожарных?

К тому времени, когда я мыла тарелки в крохотной раковине в комнате отдыха, я почти забыла, в честь какого праздника мы ели торт.

От автобусной остановки до моего офиса идти пять минут. Я могу справиться за три, если попытаюсь. Я иду в таком темпе, от которого у меня на пояснице выступает пот. Повернув за угол, я мгновенно понимаю, что что-то случилось. Обычно это довольно спокойная часть главной улицы. По соседству расположены два магазина вейпов, букмекерская контора, тату-салон, кафе, подающее карри, шашлычная и ресторанчик, специализирующийся на фиш-энд-чипс (сюда стоит идти, если вы проголодались). Другие здания заколочены досками, на них много граффити. Ничего примечательного – просто надписи, имена людей и ругательства. Я не осуждаю: у людей есть примитивная потребность быть замеченными. В это время дня открыто только Бюро, поэтому на улице никогда не бывает людно, но сегодня под офисом очередь. Приблизившись, я слышу:

– Вот она.

– Это она.

А потом более настойчивое:

– Миссис Гринвуд, можно вас на пару слов?

Их слишком много, чтобы они были рядовыми клиентами, желающими попасть на прием без записи. Сначала я боюсь, что это журналисты, но быстро понимаю, что эти люди пришли просить – не совета, не интервью, а денег.

– Он сказал, что поменяет замки, если я не достану ему денег сегодня.

– Моему сыну нужно новое электрическое инвалидное кресло, мы собираем средства.

– Извините, могу я поговорить с вами о центре Байсон для лечения рассеянного склероза?

Я мгновенно осознаю, что не могу и не должна пытаться разобраться с этими людьми – общение с клиентами вне офиса не одобряется. Хотя я нарушала правила раньше, я чувствую, что эта очередь и количество запросов могут захлестнуть меня, и решаю придерживаться протокола. Я энергично улыбаюсь и иду к офису, кивая всем, кто тянет меня за руку или пытается со мной заговорить, но успешно от них отделываясь.

– Запишитесь на прием. Вы можете потерпеть? Мне нужно войти. У меня назначены встречи.

В офисе немногим спокойнее. У всех моих коллег есть зашедшие без записи клиенты. Люди заняли места в зоне ожидания, многие ждут стоя. Когда я вхожу, все замолкают и поворачиваются ко мне. Я не знаю, что сказать.

Одна женщина нарушает тишину. Она сидит у стола Джуди, но быстро и небрежно отворачивается от нее.

– Спасибо за помошь, дорогуша, но я пришла встретиться с ней.

В мгновение ока женщина оказывается на ногах и проталкивается мимо занятых столов ко мне. Ее инициатива, похоже, дает всем остальным разрешение двигаться, и внезапно шесть или семь человек несутся ко мне. Я узнаю нескольких: Лора Аткинс, живущая с жестоким партнером, которого боится бросить, и Вики Лавин, ставшая жертвой хищного кредитора, регулярно угрожающего сломать ей руки. Я вижу надежду в их глазах, когда они перекрикивают друг друга. Кто-то в спешке опрокидывает стул. Он с грохотом падает, но никто не наклоняется его поднять. Атмосфера кажется взрывоопасной. Кругом хаос. Я инстинктивно пячусь назад – и чувствую себя в ловушке, уперевшись бедрами в свой стол. Я так благодарна, когда сильный, спокойный голос Элли прорывается сквозь требования и беспорядок.

– Пожалуйста, сядьте. Мы сформируем очередь. Роб, выдай всем номера. Знаешь, как у мясного прилавка в супермаркете. Лекси, можешь на минуту зайти ко мне, пожалуйста?

Я спешу за ней в кабинет, стыдясь, что плохо справилась с ситуацией. Я никогда в жизни ни от кого не отступала – обычно я бежала им навстречу. Я закрываю за собой дверь, но просьбы толпы, хоть и приглушенные, все еще слышно. Они терзают мою совесть.

– Ну, такого еще не бывало, – говорит Элли. Думаю, мы обе хотели бы быть в каком-то полицейском шоу девяностых, где она могла бы открыть ящик своего стола и достать бутылку виски с двумя стаканами. Она садится, но не предлагает мне сесть. Я колеблюсь, не зная, почему между нами внезапно возникла формальность, которой не было раньше. Я остаюсь стоять.

– Люди из лотерейной компании говорили, что у меня будут просить милостыню, – отмечаю я.

– Они сказали тебе, как с этим справляться?

– Что ж, обычно победители нанимают ассистента для разбора почты, написания писем и т. д. Тогда они могут выиграть немного времени, прежде чем принять взвешенные решения насчет того, куда пожертвовать деньги, – я неловко пожимаю плечами. – Но, наверное, до меня намного проще добраться.

– Да. Почти все, с кем ты видишься или работаешь каждый день, находятся в уязвимом положении.

– Мы пожертвуем на благотворительность, – спешу я заверить свою начальницу.

– Я в этом не сомневаюсь, – улыбается Элли, но это выглядит не совсем естественно и не расслабленно, улыбка явно дается ей тяжелее, чем обычно. – Присядь, Лекси, – она внезапно кажется нетерпеливой. Я поспешно выдвигаю стул, со скрежетом протащив его по полу. Мы обе морщимся. – И что мы будем делать? Ты знаешь, что не можешь дать этим людям денег, да? Это не наша работа. Это стало бы кратковременным решением. И создало бы много проблем для Бюро.

– Конечно, – вздыхаю я. Невозможно не думать о том, как легко было бы вернуться туда и начать разбрасываться деньгами. Они бы облегчили несметное количество забот.

– Ты же знаешь: если ты начнешь это делать, невозможно будет определить, где провести черту. Наша работа заключается в том, чтобы давать советы, наставления, но не деньги.

– Да, – киваю я. Элли вглядывается в меня, проверяя, действительно ли я слушаю, а потом качает головой:

– Я не уверена, что ты сможешь им отказать. Это не в твоей природе. Тебе всегда было трудно выстроить границы.

Я виновато смотрю на нее. Не думаю, что она знает о внеслужебной помощи, которую я оказывала Тома, и о том, насколько я втянулась, но, полагаю, она могла бы знать. Он не первый клиент, ради которого я нарушила правила. Я передавала вещи, из которых выросли мои дети, напрямую нуждающимся семьям, хотя мне нельзя навещать клиентов у них дома. Один раз я заплатила за покупки клиентки в супермаркете, поскольку знала, что она слишком горда, чтобы пойти в продовольственный фонд, и ее дети голодали бы всю неделю, если бы я этого не сделала. По натуре я не бунтарка – в нашей семье это Джейк, – но я также не буду оставаться за красной лентой просто так, если думаю, что она перекрывает путь к благому делу.

Я вздыхаю, потому что Элли права. Мне будет сложно не разбрасываться деньгами направо и налево, даже когда я логически понимаю, что это не самый правильный способ действий. И даже, признаюсь, не самый эффективный.

Я оглядываю кабинет. Он напоминает мне – не впервые, – как настойчиво Элли сопротивляется веку цифровых технологий. Ее полки ломятся от переполненных папок с подшитыми документами. Множество из них – дела десяти-двенадцатилетней давности. Она всегда обещает, что однажды оцифрует их. Скорее всего, их можно бы выбросить, но Элли не делает этого, потому что она слишком совестливая и почтительная – проблемы всех этих людей не должны быть совсем забыты. Пока она не сможет сохранить их в электронном формате, набитые папки останутся. Я разглядываю постеры, демонстрирующие признаки депрессии, которые нужно искать у близких, или те, что рекламируют сайты и телефоны, куда можно звонить, если понадобится юридическая или медицинская помощь. Я не хочу смотреть Элли в глаза. Мне кажется, я знаю, что она скажет, и поэтому мне на глаза наворачиваются слезы отчаяния. Я не хочу, чтобы они пролились. Я никогда не плакала на работе. Здесь я слышала и видела много непростых вещей, но никому не помогли бы мои слезы. Люди приходят сюда ради четких и уверенных наставлений, а не за эмоциями. Я не могу позволить, чтобы мои первые пролитые здесь слезы были из жалости к себе.

– Ты меня увольняешь?

– Нет, нет, конечно нет, – она замолкает. – Но, думаю, тебе будет лучше на какое-то время отстраниться от работы. С такими помехами никто не сможет выполнять свои обязанности, а им нужно это делать, Лекси. Наша работа жизненно важна.

– Я не понимаю, откуда они узнали, где меня найти.

– Полагаю, разнеслась молва. Ты была во всех местных газетах. Несомненно, многие наши клиенты попросту узнали тебя.

Я не уверена, но, кажется, я слышу неодобрение в тоне Элли. Она, наверное, считает, что нам не стоило предавать все огласке. Она, скорее всего, права. Я никогда этого не хотела. Мне не оставили выбора.

– Вчера после обеда было довольно непросто. Меньше людей, чем сегодня, но они все еще мешали. Приходил один молодой парень, не старше двадцати, с синдромом Туретта. По всей видимости, ты помогаешь ему найти работу, – она смотрит на меня в ожидании, что я назову его. Она верит, что я знаю имена всех своих клиентов.

– Дейв МакДанн.

– Да, именно. Так вот, он не верил, что у тебя короткий день. Он просто решил, что мы не даем ему с тобой встретиться. Он разволновался, вышел из себя, сбил с ног пожилого мужчину. Старичок даже не к тебе пришел. Он просто хотел с кем-то поговорить о счете за отопление. Было очень непросто.

– О нет. Он в порядке?

– Ударился локтем и бедром при падении. Парень очень резко его толкнул. Его дочь уже пожаловалась. Нам придется записать жалобу.

Я качаю головой. Это последнее, что нужно Элли. Мы всегда завалены работой под завязку, а расследование жалобы только значительно добавит проблем.

– Извини.

– Что ж, это не совсем твоя вина, – говорит она неохотно.

– А Дейв в порядке? Я его знаю. Он не хотел причинить вреда.

– Может, и не хотел, но причинил. И, конечно, синдром Туретта усугубил ситуацию. Когда он начал ругаться, мистер Райан просто принял его за угрожающего бандита.

– Это заболевание зачастую понимают неправильно, – перебиваю я.

– Я знаю, Лекси, – нетерпеливо отвечает Элли. Секунду мы сидим в тишине. Я чувствую себя отчитанной, а она – так, будто я говорила с ней свысока. Мне не нравится расширяющаяся между нами пропасть. Я боюсь, что могу упасть в нее. Наконец Элли тяжело вздыхает.

– Через несколько месяцев все успокоится, и мы можем поговорить о твоем возвращении.

– Несколько месяцев? – охаю я.

– Может, меньше, – пожимает плечами Элли, ничего не обещая. – Я не знаю, как много времени уйдет, чтобы все это стихло. Ты же все равно скоро едешь отдыхать, да?

– Да.

– В Нью-Йорк?

– Да.

– Я всегда хотела попасть в Нью-Йорк, – кажется, в ее словах мелькает нотка зависти. – Остановитесь в каком-то чудесном месте?

Я киваю. Она разглядывает меня, словно насекомое под стеклянным колпаком, которые так любили викторианцы. Как диковинку.

– Тебе стоит попытаться просто насладиться своим везением, Лекси.

Я выхожу из ее кабинета. Больше не о чем говорить.

Я иду в местную забегаловку в десяти минутах от моего офиса. Я ожидала, что часть людей из очереди последуют за мной, но они остались, потому что я солгала, будто вернусь через минуту, и сказала им подождать.

– Вы же не хотите потерять свое место в очереди?

Они мне доверяют, поэтому не идут за мной. Я чувствую себя жадной и эгоистичной, игнорируя их просьбы, становясь еще одним человеком, готовым солгать им и подвести их, но что я могу сделать?

В кафе я заказываю чашку чая. Его подают более крепким, чем я предпочитаю, но я все равно быстро проглатываю его, обжигая рот из-за своего нетерпения. Я оглядываюсь, но никто не обращает на меня внимания. Внутри полно строителей на их утреннем перерыве, читающих желтые газеты. Крошечные деревянные стулья малы для их задниц, а животы свисают над ремнями. Не в первый раз я думаю о том, что настоящая победа в жизни – родиться мужчиной. Я достаю телефон и набираю номер, теперь сохраненный в избранном. Гудок звучит дважды, трижды, четырежды, прежде чем он берет трубку.

– Тома Альбу, – провозглашает он. Мне всегда нравилось, как он носит свое имя. Не боясь его заявить, даже живя на улицах – Тома вопреки всему держался за свое имя, оставался собой.

– Что бы ты сделал с тремя миллионами фунтов?

– Лекси?

– Да.

Я повторяю вопрос.

– Я читал о выигрыше. Поздравляю! – я слышу изумление в его голосе, отчего на душе становится тепло. – Ты звонишь мне узнать, как его потратить?

– Нет, я выиграла почти восемнадцать миллионов, не три. Я звоню тебе спросить, как ты потратил бы три. Если бы я отдала тебе три.

– С чего бы тебе это делать? – я слышу разговоры у него на фоне. Наверное, у него тоже перерыв на чай – как и строители, он рано начинает работать. Я представляю толкучку в комнате для персонала на фабрике, когда все спешат за кружками, чайными пакетиками, молоком. Я чувствую его спокойствие. Его серьезность и уравновешенность, пока он ждет, чтобы я объяснилась. Но я не могу. Не вполне.

– Я хочу. Этого достаточно, чтобы ты мог вернуться домой?

– Ну, наверное, я мог бы эксгумировать жену и сына и переправить их тела домой, если бы у меня были на это деньги. Ты это имеешь в виду?

– Нет, не совсем, – меня огорчает моя оплошность. Он говорил мне, что не может оставить Соединенное Королевство, потому что не вынесет жизни вдалеке от них. Не сможет их бросить. Он никогда не говорил, что проблема в деньгах. Наверное, я не совсем в это поверила. Наверное, я решила, что деньги могут помочь ему начать с чистого листа. Может, я начала мыслить, как Джейк? Верить, что деньги могут исправить что угодно? Было бы глупо считать так, когда налицо все доказательства обратного.

– Вчера мою дочь избили в школе, – объясняю я.

– Мне так жаль это слышать. С ней все будет в порядке?

– Да, в целом, я знаю, что она не… – я замолкаю. – Я знаю, что могло быть хуже.

Он издает звук, не совсем слово. Меня это успокаивает.

– Перед тем как это случилось, я думала, что понимаю твои чувства. Что я понимаю твою потерю. Твою злость и бессилие. Или, по крайней мере, почти… – я снова запинаюсь. Я глубоко вдыхаю и признаю:

– Но я вижу, что моя эмпатия была ограниченной.

– И есть. Твой ребенок пострадал. Мой умер.

– Да.

Я чувствую ярость и стыд. Ярость оттого, что она пострадала. Стыд за то, что я не защитила ее. Тома, должно быть, чувствует что-то в сотни тысяч раз тяжелее, страшнее.

– Моя проблема – не твоя, Лекси, – тихо говорит Тома. – Я не могу взять у тебя деньги. Ты и так много сделала. Спасибо. Ты очень хорошая женщина, – его благодарность искренняя, но сдержанная, не хвалебная. – Спасибо. Ты помогла мне встать на ноги, найти работу, жилье.

Мне кажется, этого все равно недостаточно.

– Я не хочу, чтобы ты продолжал терять время.

– Ты не можешь это контролировать. Даже с миллионами, ты не можешь контролировать время.

– Верно, – я вздыхаю, и это повисает между нами. Граница моих возможностей.

Тома, похоже, понимает мой вздох, мое разочарование. Я слышу улыбку в его голосе:

– Но, Лекси, я почти это сделал. Моя жизнь меняется. Ты это сделала.

– Я хочу отдать тебе эти деньги, – настаиваю я.

– Три миллиона фунтов – это большие деньги, Лекси, – присвистывает он. – Большие.

– Это лишь часть нашего выигрыша. Правда, Тома, я хочу, чтобы они были твоими. Сделай с ними что-то хорошее. Или пойди и спусти все, мне без разницы. Я знаю, что это их не вернет, – бормочу я извиняющимся тоном.

– Ничто их не вернет.

– Да. Но деньги могут помочь в других вещах.

Он мгновение молчит, и я боюсь, что он не позволит мне этого сделать.

– Пожалуйста.

Он вздыхает, а затем говорит:

– Ладно.

И дает мне реквизиты своего счета. У меня перехватывает дыхание. Кружится голова. Я звоню в банк, пытаясь не думать о реакции Джейка, когда он узнает, что я сделала. Банковский работник с до ужаса хорошо поставленной речью и отлаженной оперативностью проводит со мной проверку безопасности. Всего за несколько секунд перевод осуществлен. Вот так просто. Я ожидала, что операция с такой огромной суммой денег может быть сложной, но для богатых все просто.

Все это не кажется мне настоящим. Это как играть с деньгами из «Монополии».

22

Эмили

Мы с папой все утро охотились на разных сайтах вроде Oliver Bonas, Anthropologie, Zara. Щелк, щелк, щелк. Я покупаю блески для губ, подставки под украшения, браслеты, фоторамки, сумки, заколки и одежду. Я предпочла не идти на настоящий шоппинг, потому что не хочу смотреть на свое побитое лицо в зеркалах примерочных и уж точно не желаю, чтобы на меня пялились другие. Папа сидит рядом со мной, пока я все скупаю. До выигрыша, если бы я искала вещи онлайн, он бы говорил:

– Подожди, пока не увидишь это в магазине. Они приукрашивают все онлайн.

В общем, он бы мне сильно мешал. Но теперь он даже хуже меня.

– Купи это, купи. Почему нет? – он нежно поглаживает мою скулу, которая приняла цвет грозовой тучи.

Логан покупает два разных комплекта футбольной формы. «Манчестер Сити» и «Реал Мадрид». Это занимает совсем мало времени, но он выглядит безумно счастливым. Мама уехала на работу, но я не думаю, что она присоединилась бы к покупкам, даже если бы была здесь. Единственная вещь, к покупке которой она проявила интерес – помимо наряда для пресс-конференции – это книга от Folio Society. Видимо, они публикуют специальные издания с классными иллюстрациями. Она получила одну в подарок от папы на прошлое Рождество – «Искупление» Иэна Макьюэна. Она сказала, что, возможно, «начнет их коллекционировать». На чем она сидит?! Начнет их коллекционировать? Разве она не понимает, что может скупить все за раз? Нам больше не нужно ни на что копить. Не знаю, как мама может так себя контролировать. Понятия не имею, зачем ей это. Я говорю папе, что ему стоит купить все сразу, чтобы ее удивить, но он покупает ей только одну – «Грозовой перевал».

– Твоя мама тайно обожает плохих мальчиков, а Хитклифф – это их прототип, – говорит он с ухмылкой. Я морщусь. Мне эта информация не нужна. Потом, уже дойдя до оформления заказа, он добавляет «Мэнсфилд-парк» в корзину и бормочет:

– Это ее любимая книга. Две – это не слишком много, да?

Моя любимая книга – «Виноваты звезды». Я знаю, что Ридли в курсе. Он говорит, что его любимая – «Уловка-22», но он ее не читал, это просто звучит круто. На самом деле, его любимая книга – «Гарри Поттер и Тайная комната».

Папа сегодня веселый, поскольку вчера вечером ему позвонили из лотерейной компании и сказали, что Дженнифер и Фред подтвердили, что не только они, но и Пирсоны вышли из синдиката до выигрыша. Он выглядит самодовольным. Я просто чувствую облегчение. Звучание их имен вызывает у меня странные ощущения. Так как это родители Ридли, до совсем недавнего времени они ассоциировались у меня с радостными, счастливыми временами и особенно с доступом к Ридли. Он всегда был частью моей жизни, и я не помню времени, когда я его не любила, так или иначе. Сначала просто как друга, а потом… Что ж.

Люди говорят, мы все равно что родственники, потому что мы вместе плескались в детских бассейнах и болели ветрянкой, но это неправда. Я всегда интересовалась им намного сильнее, чем кто-либо – своими братьями. Когда мы были крохотными, я считала, что он придумывал лучшие игры и планы. Я лазила за ним на деревья и перебиралась через ручьи. Мы строили все миры в Minecraft по его указаниям. Он первый мальчик, с которым поцеловались и я, и Меган. Мы обе поцеловали его в один и тот же вечер. Это было давно, когда мы были младше и только выясняли – ну не знаю, – кто мы: те, кто хочет поцеловать другого, или те, кто желает, чтобы поцеловали его. Это был эксперимент, который дал однозначные результаты. Для Ридли и Меган поцелуй был просто забавой, практикой, но для меня и Ридли поцелуй был всем. Мы начали признавать, что воспринимаем друг друга по-новому. Я не понимаю примитивную нужду, которую он во мне разжигает. Я просто знаю, что, когда я не с ним, я на самом деле нигде. Меня не существует. Я просто плоская. Когда он входит в комнату, я приобретаю форму.

По крайней мере, так было.

Теперь, наверное, мой новый Ридли – деньги. Меня приводят в восторг вещи, которые мы покупаем, и то, что мы можем теперь делать, разбогатев. Очевидно, это не одно и то же. Я не могу целовать или вдыхать деньги. Они не могут заставить меня гореть. Но каким-то образом одно вытеснило другое. Что есть, то есть.

Не думала, что мне придется выбирать.

Я все еще уверена, что тратить деньги с Ридли было бы лучше всего. Со старым Ридли. С тем мальчиком, которым я его считала.

Ненавижу Дженнифер и Фреда за то, что они все испортили. Что пытались нас обмануть и притвориться, что треть денег принадлежит им. Если бы они этого не сделали, у нас с Ридли все было бы хорошо! Мы бы справились с его первоначальной реакцией, и он никогда не сделал бы со мной того, что случилось в школьком туалете. И да, их одолела совесть сейчас, и у них хотя бы хватило порядочности наконец-то поступить правильно и признаться. Ну и что? Уже слишком поздно. Уже совсем поздно. Но я бы хотела, чтобы была какая-то кнопка, отключающая все мои чувства. Я слушала «Мне нравится, как ты лжешь» Рианны[4] практически без остановки. Потому что #ДажеУАнгеловЕстьСвоиДьявольскиеПланы.

Как он мог оставаться в стороне и позволить им избить меня?

И делать те фотографии!

Я не могу его простить. Я переключаю свой плейлист. Теперь я вся #ЯХочуЭтоЯПолучаюЭто, как у Арианы Гранде[5].

Папу отвлекает звонок из администрации. Он объявляет, что назначил встречу в частной школе. Они готовы встретиться с ним сегодня после обеда. Думаю, мама убьет его, если он поедет без нее, но ему, похоже, все равно, когда я это озвучиваю.

– Хочешь со мной? – спрашивает он у меня.

– Нет, ты справишься. Я не думаю, что с таким лицом оставлю правильное первое впечатление, – я пытаюсь подмигнуть, притвориться, что это меня не расстраивает, но становится только хуже, потому что подмигивать чертовски больно.

– Хорошо подмечено, – говорит папа. Он целует меня в макушку, острожно, чтобы не сделать мне больно. – Ты присмотришь за Логаном?

– Ага.

Как только папа уходит, я умоляю Логана дать мне его телефон. Мой, ясное дело, уничтожен, потому что его смыли в унитаз. Логан сидит за своим компьютером, отбрасывающим синий свет на его маленькое занудное лицо. Мне приходится постучать его по плечу, чтобы привлечь внимание и заставить снять наушники. Как любой нормальный подросток, он ненавидит отдавать свой телефон.

– А ты что мне дашь?

– Я не знаю, – признаю я. В прошлом я бы предложила ему фунт. Мы несколько секунд таращимся друг на друга, а потом одновременно понимаем, что больше не можем подкупать друг друга деньгами, потому что их у нас полно. Мы смеемся над этим, и Логан дает мне свой телефон.

– Если ты что-то опубликуешь с моих аккаунтов, я тебя убью.

– Справедливо.

Я бросаюсь к себе в комнату и принимаюсь входить во все свои соцсети, в какие только могу. Смыв мой телефон, Меган по сути столкнула меня за борт и оставила меня болтаться в море без спасательного жилета или даже дурацкого свистка. С момента нашей ссоры в день, когда я рассказала им о выигрыше, я без надежды – бесконтрольно – проверяла все мессенджеры примерно каждые три минуты – на случай, если Ридли свяжется со мной лично. Даже старческий Facebook[6]. После того как она утопила мой телефон, я не могла подпитывать эту одержимость. Наверное, Меган оказала мне услугу, хоть это последнее, чего она добивалась. Она знает – все знают, – как жизненно важен телефон. Она практически отрубила мне конечность. Дело в том, что я не сказала родителям о снимках, сделанных Ридли в туалете. Просто не смогла себя заставить. Они думают, что худший его поступок – охранять дверь от учителей, и они НЕНАВИДЯТ его за это. Особенно моя мать. Думаю, она бы его растрезала, если бы мы с папой позволили. Не знаю, почему я его защищаю. Или, может, знаю. Мне нужно понять, что он планирует с ними делать. Собирается ли он унизить меня и опубликовать их? Может, он уже это сделал?! Или ему достаточно, что я знаю об их существовании? Вдруг он просто хочет снова почувствовать власть надо мной? Не могу себе представить, что он на них дрочит.

Я продолжаю гадать, и мои мысли становятся все хуже. Они теперь встречаются? Ридли и Меган? От одной мысли, от простого предположения мне трудно дышать. Нет, конечно нет. Ей он никогда не нравился. А так ли это? Думаю, она бы мне об этом не сказала. И он потрясающий. Почему бы ему не нравиться ей?! Меган всегда настаивала, чтобы мы всегда друг другу обо всем рассказывали. Типа, мы говорили о менструальных болях, о том, насколько толстыми выглядят наши бедра – и насколько они толстые на самом деле, о том, что мы хотели бы делать в будущем, о том, что у нее постоянно появлялась черная точка посреди спины (которую я всегда ей выдавливала) и как у меня растет единственный волосок на соске и, несмотря на то, что я его выщипываю, все равно появляется снова. Это вообще как? У кого растут волосы на сиськах? Вот такие вопросы мы раньше задавали друг другу.

Кое-какие вещи о Ридли я не рассказывала Меган.

Стало невозможно выразить словами то, что мы друг с другом делали. Удовольствие, которое получали друг от друга. Я скрыла от нее эту часть наших отношений не из-за стыда – как раз наоборот! Я не рассказывала никому, потому что это так восхитительно, так прекрасно и особенно! Я защищаю нас. Другие люди это испортили бы. Даже Меган. Они бы сказали, что мы слишком молодые. Они бы шокированно, испуганно охали. Они бы сказали, что, получив свое, он меня бросит.

Может, они были бы правы на этот счет.

Ридли не стал бы этого делать. Не так ли? С Меган?

Вот правда о Меган: она не особо красивая. Я упоминала, что она не унаследовала мамину красоту, но, что ж, у нее и с чувством юмора не очень, а это грустно, потому что ее папа иногда отлично шутит. Она, однако, очень умная. Умнее меня. И она любит точные науки, что круто, особенно для девочки (это не должно иметь значения, но имеет, потому что мы пока не живем в будущем и стереотипы все еще есть). Я обожаю… обожала смотреть, как людей поражают ее разговоры о пространственно-временном континууме или черных дырах и тому подобном. Когда нам было одиннадцать или двенадцать, это было лучше всего. Какой-то тупой и самоуверенный мальчик начинал разглагольствовать о фильме «Люди Икс: Дни минувшего будущего», перечисляя все способности мутантов или что-то нудное, и Меган непринужденно заводила разговор о возможности путешествий во времени в реальности. Спокойно аргументируя, что если бы это случилось, то движение во времени вперед было бы гораздо более вероятным, чем назад. Их лица! Мы лопались от смеха над этим.

Я любила Меган.

А потом и Ридли.

О Боже. Помоги мне.

Не то чтобы я забыла Меган или оставила ее в прошлом. Я любила их обоих. Просто то, что я чувствую… чувствовала… чувствую к Ридли, так сильно отличается. Это что-то большее.

Типа, все в нем меня привлекает. Как он улыбается, смеется, ест яблоко. Ридли двигается одновременно решительно и расслабленно. И он не научился этим нарочито гордым повадкам, как делают крутые подростки, – для него это естественно. Он талантливый спортсмен, а мальчики, которым с детства говорят, что они отлично бросают, ловят, забирают и отбивают мяч, попросту источают другую, неповторимую уверенность – и веру в свое тело, которые недостижимы для заучек. Он знает, куда хочет положить руки, прижаться губами. Он знает, чего хочу я. Это больно. Мысли о его руках на моем теле и о том, что с этим покончено, что я больше не удостоюсь этого, причиняют мне боль. Намного больше боли, чем когда прихвостни Меган пытались изуродовать меня.

Я знаю, что мне нужно кое-что сделать. Это, типа, намного важнее, чем маникюр или коррекция бровей, и все же я этого не сделала. Не осмеливаюсь. Не могу. Так лучше. Не знать наверняка. Если подумать, неопределенность дает свободу. Сидя на заборе, можно увидеть все. А если спрыгнуть на одну сторону или на другую, половина мира тебе недоступна. Верно? Суть в том, что хоть я и не ас в точных науках, но я не идиотка. Путешествия во времени невозможны. Нельзя изменить прошлое. Время движется только в одном направлении, и его неумолимый шаг никогда еще не был более мучительным, чем сейчас.

Борясь со всеобъемлющей апатией, пронизывающей мое тело каждый раз, когда я об этом думаю, я встаю и подхожу к куче пакетов, разбросанных по полу моей спальни. Я еще не успела распаковать все наши покупки. Я даже не уверена, что у меня хватит вешалок и места в шкафу. Но и посреди этого бардака я точно знаю, где он лежит, притягивая меня, как магнит – стрелку компаса. Он покоится в маленьком пакете, спрятанном в картонной коробке, – прямо на дне, под парой джинсов от Guess.

Тест на беременность.

23

Лекси

В доме тихо, когда я возвращаюсь. Логан читает.

– Где мой сын и что ты сделал с его телом? – спрашиваю я инопланетянина.

– Ха-ха.

– О чем книжка?

– О постапокалиптическом мире, где кучка подростков выживает без родителей и сражается с армией зомби.

– Звучит отлично.

– Она крутая, очень кровавая, и они на самом деле лучше справляются без родителей.

– Какой ты шутник, – я просто рада, что он читает, а не играет в видеоигры, как обычно, но не говорю этого вслух. Если я поддерживаю какое-то занятие, то приговариваю его к неизбежному концу.

Эмили у себя в комнате. Не совсем ясно, чем она занимается – она говорит, что смотрит на YouTube, как рисовать стрелки, но я не наблюдаю экрана. Она просто пялится в потолок.

– Все хорошо? – я тут же хочу себя пнуть. Это слишком общий вопрос, вряд ли удостоящийся информативного или детального ответа.

– Господи, да, мам. Что может быть не так? Мы выиграли в лотерею.

– Ну да. Я подумываю что-нибудь испечь. Хочешь помочь?

– Плохой день на работе?

Я апплодирую ее проницательности. Она не заметила, что я вернулась на пять часов раньше, но знает, что я часто пеку, когда расстроена. В ритуалах взвешивания, просеивания, помешивания есть что-то очень целебное. Я скрещиваю пальцы в надежде, что она согласится печь со мной.

– Сегодня не хочу, спасибо, – она не отрывает взгляд от потолка.

– Даже брауни? Или кексики? Мы можем испечь кексы в кружке.

– Знаешь, мам, если ты хочешь кексов, тебе лучше просто купить их в Lola’s, ну, в Selfridges. У них есть доставка. Они очень популярны.

– Ладно, я подумаю.

Я не буду этого делать.

Я провела большую часть дня в наблюдении за часами, поскольку думаю, что шесть вечера – это приемлемое время открыть бутылку вина. Дети говорят мне, что Джейк поехал в новую школу, но не знают, в какую именно, и он не берет трубку, когда я ему звоню. Я решаю, что он навещает местную частную школу, но я не уверена. С таким же успехом он мог назначить встречу в Итоне или Челтнемском колледже для леди. Меня уже ничто не удивит. Я раздражена. Он не должен осматривать школы без меня или детей. Он приезжает домой, когда я уже на треть опустошила бутылку вина.

Я рассказываю ему, что Элли заставила меня уйти в неоплачиваемый отпуск. Я не ожидаю от него понимания и думаю, что он скажет, как это хорошо, потому что это даст мне больше свободы и мы сможем чаще путешествовать.

– О, Лекси, мне очень жаль насчет твоей работы. Я знаю, тебе это было важно.

Я сижу за кухонной стойкой, сжимая свой бокал. Он становится позади меня и начинает массировать мне шею. Наклонившись ближе, он целует меня в затылок с необычайной нежностью.

– Спасибо, – я понимаю, что это подходящий момент сказать ему о трех миллионах, которые я отдала. Я молчу.

Джейк отстраняется и хлопает в ладоши.

– Так, ладно. Кому хочется сегодня готовить? Никому. Нам нужно поехать в ресторан.

Он выходит из комнаты и, прежде чем я успеваю ответить, выкрикивает у подножья лестницы:

– Дети, собирайтесь, мы едем в Лондон. Мы найдем отличный ресторан, наедимся и напьемся до отвала.

Их не нужно приглашать дважды. Я слышу, как они топают наверху, спеша заграбастать ванную. Джейк возвращается на кухню и улыбается:

– Необходимо дать Эмили возможность покрасоваться в новых вещах, верно?

Как обычно бывает в нашей семье, подростки не особенно послушны. После того, как изначальный восторг от перспективы поужинать в крутом ресторане схлынул, Логан возмущен, что не может пойти в школьной обуви, потому что в некоторые места, куда хочет отправиться Джейк, не пускают в кроссовках. Потом у Эмили случается мини-кризис уверенности в себе из-за синяков на лице, и она не верит нам, что их не видно под макияжем. «Никто не догадается», – говорим мы. Она права, что нам не верит. Ее попытки замазать синяки только притягивают взгляд, но мы с Джейком оба прекрасно понимаем – если мы будем честны, это возымеет обратный эффект и только усилит ее панику.

– Мне кажется, это придает тебе крутости, – говорит Джейк. – Такой себе героиновый шик.

– Джейк, это уже не модно и это совсем не то, к чему должна стремиться наша дочь.

Джейк подмигивает Эмили, и даже если она не поняла, что ее отец ссылается на анархическое представление о красоте, выдающей наркотическую зависимость, она улыбается и спешит к двери.

Мы вызываем такси, и пока нас везут в Лондон, Джейк звонит и бронирует столик в ресторане «@», не At или Arobase, просто @. По одному названию я понимаю, что это до ужаса модное место. Джейк говорит, что на данный момент «@» считается самым дорогим рестораном Лондона.

– Можно сказать, туда ходят только олигархи и те, у кого представительские расходы. У них список ожидания на три месяца вперед, но, когда я сказал, что мы выиграли в лотерею, они нашли для нас столик.

– Круто! – комментирует Логан, хотя я сомневаюсь, что он найдет в меню что-то по вкусу. Он любитель бургеров и жареной картошки, а по особым случаям – стейков и жареной картошки.

Невозможно не впечатлиться рестораном. Потолок возвышается в нескольких метрах над нами, зал огромный – это место, куда люди приходят себя показать и на других посмотреть. Все столики круглые. Нас проводят к столу с круглым диваном, предоставляющим уединение. Я догадываюсь, что именно этот стол всегда придерживают для поп-звезд, актеров и вип-клиентов, которые наверняка каждый вечер норовят наведаться сюда без предупреждения. Темно-синий кожаный диван, золотой круглый стол. Это обязано быть ужасно, безвкусно и вычурно, но я должна признать, что это смотрится ошеломляюще, роскошно и сногсшибательно. Зал оформлен переливающимися тканями разных оттенков, напоминающих о былой эпохе.

– Мы будто на сьемочной площадке «Великого Гэтсби», – говорит Эмили, хихикая. Она полностью забывает, что она подросток, и выдает неприкрытый восторг. Я не могу не радоваться этому. Любой родитель подростка знает, что настроение ребенка определяет успех вечера, и мне приятно видеть ее счастливой. В ее мире много происходит, мне нужно найти время и покопаться в этом, но в моем мире тоже полно проблем, поэтому я пока не разобралась во всем. Большие картонные меню толщиной с журналы. В каждом блюде есть минимум один незнакомый мне ингредиент, но несмотря на это мы делаем заказ, в основном полагаясь на рекомендации невероятно дружелюбного официанта, который, к счастью, не из той породы персонала, что считают грубую снисходительность частью своей работы.

Джейк настаивает на шампанском. Он не пил ничего другого с момента выигрыша.

– Давай возьмем по бокалу, а потом можем перейти на вино, если захотим, – предлагаю я. Он пожимает плечами, но не возражает. Он просто поглядывает на меня, как на сумасшедшую, а потом ловит себя на этом и пытается снова изобразить нейтральное выражение лица. Я знаю, знаю, что мы можем позволить себе шампанское – мы, наверное, можем в нем купаться, – но я хочу вина.

Нам приносят напитки, и пока мы ждем основное блюдо, я поворачиваюсь к Джейку:

– Дети сказали, ты сегодня ездил посмотреть школу. Это довольно поспешно.

– А что тянуть? Я позвонил в «Куперс», и директор согласилась со мной встретиться.

«Куперс» – это местная частная школа, и я рада, что, по крайней мере, он не планировал отправить их в частный пансион, не посоветовавшись со мной.

– Я подумал, нужно ковать железо, пока горячо. Я знаю, тебе не нравится, когда я просто слоняюсь по дому.

Это правда, поэтому я едва ли могу возражать против его проявления инициативы.

– И как там?

– Красиво. Потрясающе. Условия там невероятные. У них есть театр, языковые лаборатории, научные лаборатории, музыкальный зал.

– Переведите меня туда, – говорит Эмили.

– У нас тоже все это есть, – подмечает Логан, не скрывая нерешительности в своем голосе.

– Да, есть, но там все больше, лучше, новее, – Джейк смеется и осушает свой бокал шампанского, тут же сигнализируя официанту принести ему еще. Он предлагает и мне, но мой бокал еще полон. – В их театре есть гримерки, потрясающее осветительное и звуковое оборудование. Языковые и научные лаборатории просто ультрасовременные. Я никогда не видел столько инструментов в одном месте, сколько в их музыкальном зале. Условия для спорта там впечатляющие.

– Серьезно?

Джейк знает, на что нужно нажать, этого у него не отнять.

– Честно, у них все есть. Бассейн олимпийских размеров, полноразмерные футбольное поле и поле для регби, искусственный газон четвертого поколения, сетки для крикета, поля для сквоша, теннисные корты, спортзал. Ты должен был это видеть.

Ага, должен был. Мы все должны были это видеть.

Нам приносят закуски, и разговор приостанавливается, пока мы все охаем и ахаем над тарелками перед нами, похожими на произведения искусства. Официант спрашивает, нужно ли нам что-нибудь, и Логан просит кетчуп. Надо отдать должное, мужчина не бледнеет. Когда хор одобряющих возгласов затихает, Джейк говорит:

– У них есть места. Вы можете начать сразу после весенних каникул.

– Что? Через две недели? Нет, это невозможно, – говорю я инстинктивно, пока еще не сформулировав причину моих возражений.

– А почему нет? Им будет полезно проучиться там половину семестра перед летними каникулами. Так у них будет возможность найти друзей, с которыми они смогут видеться во время каникул. Правильных друзей, – добавляет Джейк, многозначительно глядя на избитое лицо Эмили.

– Откуда там места? Я думала, в таких школах есть список ожидания. Должен быть, если она хорошая.

– Он есть, – улыбается Джейк. – Директриса упомянула, что планирует расширить библиотеку. Я сделал значительное пожертвование.

– Что ты сделал? – возмущенно переспрашиваю я.

– Так это работает, Лекси.

– Если мы начнем через неделю после весенних каникул, значит, мы не сможем полететь в Нью-Йорк? – спрашивает Эмили. – Мы на это время планировали нашу поездку.

– Я думаю, нам нужно ее отменить, – говорит Джейк.

– Что? Нет, – яростно возражает Эмили.

– Ну, отложить. Мы можем полететь летом. Ваша мама права, нам нужно вернуть вам распорядок дня. Начать нашу новую жизнь как можно скорее.

Дети негодующе смотрят на меня, и я не совсем понимаю, как оказалась виноватой.

– Если мы отменим поездку, то сможем вернуть наши предоплаты? – спрашиваю я.

– Да, за отель.

– А как насчет авиабилетов?

– Не уверен.

Эмили выглядит сломленной, и я хочу это исправить.

– Полагаю, раз я теперь не работаю и мне не нужно переживать по поводу ухода в отпуск во время весенних каникул, мы можем полететь раньше. На следующей неделе, – предлагаю я.

– Я размышлял об этом, но потом подумал, что, возможно, это все немного чересчур. Может, нам правда нужно перевести дух, как ты говорила. Дать себе время все осознать. Ведь нам нужно будет заняться покупкой новой школьной формы и всего такого. Будет много дел, – говорит Джейк. Я обескуражена столь резкой переменой и, должно быть, выгляжу такой же потрясенной, какой себя чувствую, потому что он добавляет:

– Что такое? Я думал, ты будешь довольна.

Так и есть. Глубоко в душе, полагаю. Я действительно считаю, что нам нужно перевести дух, и не слишком ждала оргию шоппинга на Пятой Авеню, которую планировала Эмили, но мне хотелось посетить остров Эллис и увидеть статую Свободы. Кроме того, я просто не люблю не выполнять обещания, данные детям. Прочитав мои мысли, Джейк заверяет меня:

– Дети переживут. Я не говорю, что мы никогда не поедем – просто отложим, – поворачиваясь к ним, он одаряет их одной из своих лучших улыбок. – Летом мы можем остаться там дольше или полететь еще на Западное побережье и наведаться в Лос-Анджелес.

– Лос-Анджелес! Правда? – Эмили мгновенно успокаивается.

– Мы можем посетить Universal Studios, – добавляет Джейк. И это цепляет Логана. Джейку больше не нужно ничего говорить, – они убеждены, согласны. Поездка уже забыта. Новая школа одобрена. И все же он продолжает.

– Вы знаете, о чем я думал?

– О чем?

– Нам нужно устроить вечеринку.

– Вечеринку?

– Ни одного дня рождения на горизонте.

– Можно устроить вечеринку и без дня рождения, Логан, – замечает Джейк. – Я подумал, что нам стоит устроить вечеринку, чтобы попрощаться со всеми вашими друзьями из старой школы. А еще мы могли бы попросить списки учеников из новой – и пригласить ваших новых друзей.

– Ты с ума сошел? Это ни за что не сработает, – перебиваю я. Мне кажется это настолько очевидным, что я даже не вижу необходимости объяснять. Две группы подростков из разных школ и разной среды. Половину из которых мы даже не знаем. С чего им вообще принимать приглашение? Я абсолютно поражена тем, что Эмили не отказывается от этой идеи немедленно.

– Всех моих друзей из старой школы? – спрашивает она как будто с любопытством.

– Да. Устроим грандиозную вечеринку, от которой им снесет крышу.

Он не произносит этого вслух, но я не могу отделаться от мысли, что скрытый смысл такого празднования – утереть им всем нос. Выставить наше богатство напоказ.

– И моих друзей позовем?

– Конечно, дружок, – Джейк взъерошивает Логану волосы. – И моих, и маминых. Мы позовем всех, кого знаем.

Мне не нравится роль плохого полицейского-реалиста, но я должна указать на недостатки этого плана, кажущиеся мне очевидными, но явно не приходящие на ум остальным.

– И вы думаете, что все придут?

– Ну, мои старые друзья точно придут, – говорит Эмили, предположительно исключая Ридли и Меган, которые вряд ли согласились бы, даже если бы мы пригласили их – чего я ни за что бы не сделала.

– Я понимаю, но ваш папа предложил пригласить и ваших новых одноклассников. Я не уверена насчет этого. Мы ничего о них не знаем. Мы не знаем, что им нравится.

– Всем нравятся вечеринки, – встревает Джейк.

– Ну, нет, подросткам – не всегда.

Он очень активно участвует в жизни детей. Я знаю, что он в курсе существования группок, банд, моды, трендов, социально-экономического статуса, крутости и просто старой доброй неуверенности в себе – всех факторов, способных испортить подростковую вечеринку.

– Думаю, если будет что выпить, всем понравится, – настаивает Эмили.

– Эмили, тебе пятнадцать, алкоголь будет ограничен, к тому же ты даже не пьешь.

– Да, ты странная, – вставляет Логан.

Эмили прожигает его раздраженным взглядом, и я автоматически говорю стандартную фразу:

– Не груби сестре.

– Я не грублю. Я говорю как есть. Ей осталось два месяца до шестнадцати, и она не пьет. Все ее сверстники пьют. Она странная, и я не имею в виду, что все считают ее странной, – она правда странная. Статистически доказано, – Логан продолжает макать ломтики жареной картошки в кетчуп и запихивать их в рот, явно не понимая, что он ее обидел.

Джейк спасает ситуацию. Его непринужденность и очарование всегда очень полезны, когда дело доходит до примирения детей.

– Думаю, все придут, если вечеринка будет достаточно крутой. И да, это включает в себя немного выпивки, – он подбадривающе улыбается Эмили, – но выдаваемой ответственно, – добавляет он, уверенно улыбнувшись мне. Джейк умеет заставить всех его любить, даже когда они по разные стороны спора. – Эта вечеринка должна быть потрясающей. Когда я говорю «потрясающей», я имею это в виду. Известный диджей. Для начала.

– Серьезно! – пищит Эмили.

– Ага, вроде тех, кого крутят по «Радио 1». Они же играют в университетах, да? Мы наверняка сможем пригласить кого-то, известного вашим друзьям. Мы сделаем освещение, танцпол, дымовые машины, все такое.

– Вау, – глаза Эмили округляются от предвкушения.

– И тему. Нам нужна тема.

– Например, «Звездные войны»! – восторженно восклицает Логан.

Джейк и Эмили не удостаивают его прямым ответом.

– Цветовая тема, – продолжает Джейк, – или подводный мир, или карнавал.

А потом, ища вдохновение, добавляет:

– «Великий Гэтсби».

– Карнавал – это неплохая идея, – улыбается Эмили. – Мы можем арендовать аттракционы вроде колеса обозрения и карусели.

– И надувной замок? – Логан сияет, потому что он еще достаточно ребенок, чтобы хотеть попрыгать в надувном замке чисто ради веселья. Я думаю, что Эмили может мимоходом забраковать его предложение – но, возможно, она тоже еще достаточно ребенок, чтобы оценить это удовольствие, потому что она кивает.

Или же она просто знает, что импульсивные и бесконтрольные прыжки могут стать отличной возможностью пофлиртовать.

Она вообще думает о том, чтобы флиртовать с кем-то новым? Что она думает и чувствует относительно Ридли и Меган? Я даже не знаю, а должна бы. Вчера она была непреклонна в своей ненависти к ним, но это звучит слишком просто, чтобы быть правдой. Сегодня она странно нервная. Что это значит? Может, она их боится? Подростки удивительно стойкие и ужасно ранимые, иногда одновременно. Я невольно задумываюсь, не отворачивается ли она намеренно от эмоций, которые не может проработать.

– Мы могли бы достать машину для сладкой ваты, флажки, гирлянды. Шатер как в цирке-шапито.

Приятно видеть мою дочь столь захваченной чем-то, особенно после того, что она пережила. Мне не хочется охлаждать их пыл, но, по-моему, все это движется слишком быстро. Я не знаю наверняка, действительно ли раздаривание дизайнерских сумок подстегнуло Меган и ее прихвостней устроить избиение, но у меня есть такое подозрение. Зависть – это коварная вездесущая болезнь. Я опасаюсь, что вычурная, грандиозная, показушная вечеринка не возымеет желаемого эффекта и станет не праздником для наших друзей, соседей и знакомых, а причиной еще большего презрения.

– У нас даже нет для этого всего места. Колесо обозрения в наш сад не поместится.

Моя семья поворачивается ко мне и громко смеется. Даже Логан.

– Мы арендуем площадку, поле или вроде того, разумеется.

– Разумеется, – я осушаю свой бокал шампанского и ловлю взгляд официанта. Наверное, мне все же придется заказать бутылку. Вечер, скорее всего, будет длинный.

24

Лекси

Пятница, 10-е мая

Теперь, когда мы выиграли в лотерею, дни недели взрываются фейерверками, падают, сияют, а затем исчезают. В них нет порядка, время кажется несущественным, даже нелепым. Привычный распорядок заброшен, зато сюрпризов предостаточно. Пятница больше не является днем, когда я провожаю детей в школу, мужа на работу, а потом сама еду в офис, отчасти радуясь, что у меня короткий день (дома к двум часам – свобода!) и отчасти паникуя (как я втисну работу полного дня в несколько часов?). Только один мой ребенок ходит в школу, и ни я, ни мой муж не работаем. Так как мои дни больше не делятся на получасовые встречи, они тянутся, бесконечные и ленивые. Я рада, что в эту пятницу мне есть чем заняться, куда пойти. Мы встречаемся с финансовым консультантом, чтобы решить, как лучше распорядиться нашими миллионами. Невероятно.

Мы с Джейком расположились в огромном атриуме, глядя на восьмиметровую приемную стойку, за которой сидят четверо девушек-администраторов исключительной красоты. За ними стена живых растений, достигающая десяти метров в высоту и все равно не достающая до потолка. Есть несколько вещей, которые я хочу обсудить с моим мужем, и они висят в воздухе между нами, словно особенно сильные благовония: тихие, бесцветные, но все равно навязчивые. Этим утром я получила сообщение от Хью, старшего брата Джейка. В нем детально расписаны суммы выплат по его ипотеке и указан номер счета. Не уверена, что Джейк просил прислать что-то подобное, когда звонил поделиться хорошими новостями, но, может, и так. Мы планируем выплатить ипотеки обоих братьев Джейка, но меня немного смущает, что Хью считает это однозначно решенным, и раздражает, что он попросил нас заплатить полностью до конца месяца, так как, видите ли, отменил прямые выплаты. «ПОЛНОСТЬЮ» написано большими буквами.

Я презираю сообщения, написанные большими буквами.

Я выиграла в лотерею двадцать дней назад. Я понятия не имела, насколько изнурительно будет справляться с эмоциями окружающих: завистью, недоверием, удивлением. Я постоянно чувствую себя на один-два градуса теплее обычного, словно поглощаю жар чужих взглядов.

Я хочу рассказать Джейку о Тома. Все о Тома. О нашей тайной миссии выяснить, кто стоит за смертью его жены и ребенка, об отношениях, сложившихся между нами на почве общего дела. Я хочу рассказать моему мужу об уважении, которое испытываю к другому мужчине, потому что если я так поступлю, то это наверняка обезвредит тикающую бомбу. Но я не знаю, с чего начать. Что еще важнее, я должна рассказать ему о деньгах, которые отдала Тома. Я знаю, Джейк будет в ярости, но он поймет. Он скажет, что я не могу исправить чужие ошибки, не могу их компенсировать. Не могу играть в Бога. Я знаю, какие приведет доводы он, но не понимаю, как преподнести свои собственные.

Вместо этого я смотрю на стену растений и спрашиваю:

– Думаешь, они настоящие?

– Потому это и называется живой стеной. Нам надо себе такую купить.

– Зачем нам стена растений?

– Не знаю. А им зачем? Выглядит круто.

Джейк видит, что на меня это не произвело впечатления, и добавляет:

– Ради кислорода? Представь, сколько кислорода она вырабатывает.

– Ну, я не представляю ее в нашей гостиной.

– Именно поэтому нам нужно переехать, – смеется Джейк. – Нам нужен дом, отражающий, кто мы сейчас.

Я все еще остаюсь собой. Тем же человеком, каким была до выигрыша. К лучшему или к худшему.

Я не стала кем-то другим и не могу представить себе жизнь в другом месте. Нам не нужно переезжать. Может, мы могли бы расширить наш дом. Купив его много лет назад, мы иногда обсуждали идею соорудить в саду террасу и прибавить спальню сверху, если у Джейка когда-нибудь все наладится на работе. Это было бы отлично. Дополнительное пространство было бы полезным.

Джиллиан встречает нас у приемной стойки. Как всегда, я рада ее видеть. Она возглавит группу консультантов, что меня успокаивает. У нас будет финансовый консультант, адвокат и бухгалтер. Я смутно сознаю, что мы платим за услуги как минимум двоих последних – а, может, всех троих (я не знаю, как обстоит дело с финансовым консультантом). Может, они получают комиссию со своих продаж? Но все постоянно подчеркивают, что этот финансовый консультант работает независимо, поэтому, возможно, мы просто сразу платим за его услуги. Я понятия не имею, сколько стоит работа этих людей. Много, если судить по размаху и стилю этого офиса. Джейк заметил, что мы все равно можем себе это позволить, поэтому переживать не стоит – что, полагаю, верно. Я почти завидую легкости, с которой он принял наше новое богатство. Он прямо вне себя от счастья, совсем не ошарашен. Никаких уколов совести, никакого беспокойства об ответственности. Я не усложняю все специально, просто всю свою жизнь я знала, что сколько стоит, и радовалась акции «два по цене одного» в Pizza Express, и после этого мне удивительно сложно чувствовать себя заслуживающей такого количества денег. Я всегда была человеком, исследовавшим магазины, прикидывавшим суммы, сравнивавшим цены. Я была женщиной, регулярно пользующейся купонами в супермаркетах и в аптеке, я собираю баллы как минимум на дюжине скидочных карт. Мне всегда нужно было быть такой, и я не знаю, как остановиться.

По-видимому, у нас будет другой адвокат, не та женщина, что присутствовала на разбирательстве, потому что у них всех есть специализация. Я рада, поскольку хочу оставить всю ту ситуацию в прошлом и не горю желанием снова видеться с мисс Уолш, хоть она очень хороша в своей работе.

К нам подходит администратор, стуча каблуками по мраморному полу. У нее настолько обтягивающая юбка, что ей приходится ставить одну ногу прямо перед другой, чтобы передвигаться, и в результате она щедро виляет бедрами. Она завораживающая: благодаря японскому происхождению у нее алебастровая кожа, а длинные черные волосы ниспадают волнами по спине. Я заметила, как много красивых людей связаны с богачами. Все без исключения продавцы-консультанты на Нью-Бонд-стрит выглядели сногсшибательно. Независимо от пола, они были сияющими, ухоженными, высокими, пропорциональными. Мне интересно, является ли это еще одной привилегией богачей? Что ты практически всегда контактируешь только с людьми, похожими на супермоделей. Люди, с которыми обычно пересекаюсь я, намного более обычные. Я тереблю подол своего платья. Оно новое, изысканное и дорогое. Я купила его после долгих уговоров Эмили. Подогнанное по фигуре, с синим абстрактным узором, оно красиво спадает до колен. Но когда я его купила, то не подумала о туфлях и, надев сегодня утром, поняла, что у меня нет ничего подходящего. Я пошла в черных сандалиях на платформе. Неидеальный вариант. Эмили ведет список вещей, необходимых мне – по ее мнению. Она добавила в него синие туфли.

– Прошу вас пройти за мной. Я провожу вас, – профессиональная улыбка девушки обнажает ровные белоснежные зубы. Я пробегаю языком по своим, надеясь, что на них нет помады. Джейк болтает с администратором, пока мы поднимаемся в лифте на пятнадцатый этаж. Он признается в сильном желании посетить Токио, о чем я никогда прежде не слышала. Я мысленно закатываю глаза, раздраженная его неуместной попыткой флиртовать. Я беру его за руку и немного пожимаю ее. Со стороны это выглядит как привязанность, но он может догадаться, что это предупреждение.

В комнате полно мужчин в костюмах. Они улыбаются с таким же профессионализмом, который проявила администратор. До недавнего времени я и не думала, что улыбки могут быть профессиональными – мне всегда казалось, они должны быть теплыми, широкими, искренними или даже неискренними. Комната обита темным полированным деревом. Махагон? На длинном стеклянном столе стоят два потрясающих букета и тарелка разноцветных макарунов. Я точно знаю, что никто не будет их есть. Могу поспорить, это считается неуместным на подобных встречах. Мне хочется набраться смелости, чтобы взять их домой для Логана, но потом я вспоминаю, что это не нужно – если мы хотим макарунов, то можем их купить. Девушка оставляет нас с молодым человеком по имени Джеб, который, оказывается, наш «сопровождающий», а затем исчезает. Прелестное видение, рассеявшееся в мгновение ока. Джеб предлагает нам чай, кофе, обычную или газированную воду. Сервировав нам тонкие фарфоровые чашки и тяжелые хрустальные бокалы, он тихо садится сбоку комнаты. У него в руках iPad, куда он готов делать заметки. Думаю, он выполняет роль, которая, когда я была намного моложе, называлась «секретарь». Я поворачиваюсь к разодетым мужчинам, теперь рассевшимся за столом. И глубоко вдыхаю.

Перед нами много задач. Финансовый консультант говорит об управлении рисками, помимо этого упоминая возможности роста и бросаясь словами вроде «трасты», «облигации», «акции», «опционы», «диверсификация глобального роста», «инвесторы», «индивидуальный сберегательный счет». Мне известно, что означают большинство этих слов по отдельности, но я не совсем уверена, что понимаю все это в контексте. У меня так сильно колотится сердце, что мне кажется, будто людям это видно. Я ужасно боюсь, что кто-то неожиданно спросит, сколько конкретно у нас денег, и мне придется признаться, что я отдалаТома три миллиона. Я не сожалею об этом, но мне правда стоило рассказать Джейку. Мне нужно рассказать ему, прежде чем он узнает сам. Может, тогда он с большей вероятностью меня поймет и простит.

Я не знаю.

А я поняла и простила бы, если бы мне признались прямо, если бы мне не пришлось узнать что-то шокирующее самой? Или я все равно чувствовала бы себя взбешенной и хотела бы отомстить? Я перевожу взгляд на Джейка. Он сидит, наклонившись вперед, внимательно слушая. Он излучает новообретенную уверенность. Она граничит с надменностью. Я молчу.

Бухгалтера понять проще.

– Одно из преимуществ игры в лотерею в Соединенном Королевстве – это то, что выигрыш, вне зависимости от его суммы, не подлежит вычету налога на прирост капитала или на доход.

– Я так и думал! – Джейк бьет кулаком в воздухе. – Победа!

– Разве это не странно, если подумать? То есть до недавнего времени мы в сумме зарабатывали пятьдесят шесть тысяч в год и должны были отдавать большой кусок этого на налоги, а теперь нам дали, просто дали такие деньги, и мы не платим налог, – говорю я.

– Ты серьезно жалуешься, что тебе не нужно платить налоги? – спрашивает Джейк. Он смеется. Надо мной.

– Нет, конечно нет. Это просто наблюдение, – ощетиниваюсь я.

– Дареному коню в зубы не смотрят, – бормочет он.

– Я этого и не делаю, я просто… Ну, я всегда считала, что люди должны платить налоги. Это чуть ли не привилегия, разве нет? Это значит, что у тебя прибыльная работа и ты делаешь значимый вклад в общество и… – я замолкаю, потому что Джейк уже меня не слушает. Он качает головой, улыбаясь бухгалтеру, сохраняющему вежливое, нейтральное выражение лица.

– Не обращайте на нее внимания, продолжайте, – говорит он.

Бухгалтер бросает на меня извиняющийся взгляд. Я не думаю, что он должен извиняться за грубость моего мужа, но не хочу в это углубляться перед незнакомыми людьми. Я заставляю себя улыбнуться бухгалтеру, чтобы сгладить ситуацию, разрешая ему продолжить.

– Однако с момента, когда вы положили выигрыш на свой счет, все деньги, заработанные из капиталовложений, облагаются налогом на доход.

– Ладно, теперь ты довольна? – вызывающе спрашивает Джейк. Я игнорирую его.

– В вашей ситуации совершенно естественно, что вы начнете делиться или дарить деньги.

– Ага, это точно, – перебивает Джейк. – Мы не жлобы!

– Поэтому хорошей идеей будет разобраться, как при этом работают налоги.

Джейк равнодушно пожимает плечами. Он уверен, что, какими бы ни были налоговые вычеты, мы можем себе их позволить.

– Продолжайте, – подбадриваю я. У меня сжалось горло. Слова просто протискиваются наружу. Я не подумала о налогах на дарение. Я должна внимательно слушать – на случай, если нужно что-то сообщить Тома.

– Вы можете делать подарки на три тысячи фунтов в год, чтобы получатель был свободен от налога. Именно эта сумма в год освобождена от взысканий.

– Три тысячи фунтов? Для нас же это теперь – карманные деньги, – Джейк снова смеется. Качает головой. – Мелочь, завалявшаяся в диванных подушках, – Джейк хлопает в ладоши и радостно их потирает. Мне стоит радоваться, что у него такое легкое отношение к трем тысячам фунтов – может, подарок в три миллиона его тоже не смутит.

– Небольшие подарки – например, на день рождения или на Рождество – или же те, что вы можете купить на свой обычный доход, тоже не облагаются налогом. Чтобы избежать лишних сложностей в случае вашей смерти, вам лучше вести детальные записи всех подарков, которые вы дарите друзьям и родственникам, чтобы они незаслуженно не получили увесистый счет по налогам.

– Ладно, – я медленно киваю. – А что насчет подарков побольше? Какие там нюансы? – я покашливаю.

– Мы выплачиваем ипотеку моих братьев и покупаем квартиру ее сестре, – улыбается Джейк, гордящийся своим великодушием и неспособный этим не похвастаться.

– Ну да. Что ж, им нужно знать, что если вы погибнете в течение семи лет после передачи подарка на сумму больше трехсот двадцати пяти тысяч фунтов, то получатели будут обложены налогом на наследство размером до сорока процетов.

Ох.

– Я не планирую умирать, дружище, – смеется Джейк. – Я доживу до очень поздней старости. Я этим воспользуюсь по полной. Это не только изменило мою жизнь, это дало смысл моей жизни.

В комнате тяжелая атмосфера. Неловкая тишина словно стекает по стенам. Оставь это, говорю я себе. Оставь. Но мое сердце одерживает победу над моим рассудком.

– Разве я и дети не были смыслом? – мой голос тихий, но настойчивый и, как следствие, сильный.

– Ну да, конечно, – Джейк краснеет. – Ты знаешь, что я имею в виду, – он снова смеется, но на этот раз в его смехе определенно не слышно дружелюбия. Он тянется ко мне и берет меня за руку, сжимает ее, подносит к губам, целует. Я полностью расслабляю ее в его ладони, она тяжелеет. Сопротивление.

– Но теперь – никакой борьбы. Представь себе. Мы на всю жизнь обеспечены, и дети тоже. Мы изменили их жизнь.

Бухгалтер продолжает говорить о скользящей шкале налогов, он рассказывает о законах между супругами и многое другое. Я стараюсь слушать, но мне хочется только одного: чтобы эта встреча закончилась. Чтобы люди перестали говорить о деньгах. Всего на несколько минут.

Наконец мы оказываемся на людной лондонской улице, где ветер раздувает подол моего платья и разносит мусор по тротуару. День прохладный. Этой весной странная погода. В одну минуту солнечно, в другую уже идет дождь и прохладно. Иногда за один день меняются все четыре сезона. Как будто изменчивая погода отображает нашу ситуацию. Небывалую. Непредсказуемую. Джиллиан прощается с нами, и Джейк ловит такси. Когда мы садимся в него, он просит водителя отвезти нас обратно в Бакс.

– Я-то могу, но это будет стоить вам пару сотен.

– Позвольте мне об этом позаботиться, – говорит Джейк. Он похлопывает по нагрудному карману. Меня захлестывает вспышка раздражения. Он ведет себя, как мудак.

– Не сходи с ума, – срываюсь я. – Пожалуйста, отвезите нас к станции Мэрилебон, – говорю я таксисту. Он кивает, будто его не расстроило, что он упустит огромную прибыль, которая намного превысила бы его обычный заработок. Скорее всего, он рад. Наверное, он думает, что никакие деньги не стоят того, чтобы задыхаться от выхлопных газов в пятничных пробках на А4, М4, М25 и А41.

Мы едем в тишине. Я настраиваю кондиционер. Мне внезапно жарко – внутри и снаружи. Я гляжу в окно, не желая смотреть Джейку в глаза, но не зная, почему. Разве мы не должны постоянно праздновать? Если бы Джейк добился своего, мы бы открывали бутылку шампанского прямо в такси, у нас оно лилось бы ручьями. Все бы так делали. Да? Мой взгляд падает на один грязный спальный мешок за другим, на ноги, торчащие из картонных коробок. Многие бездомные разбивают лагерь на самых оживленных улицах Лондона.

Джейк вздыхает. Его мысли явно идут в том же направлении.

– Почему ты этому сопротивляешься? – спрашивает он.

– Я ничему не сопротивляюсь, я… – я не могу ему это объяснить, я даже себе это не могу объяснить.

– Разве ты не помнишь, как это было, Лекси? – голос Джейка сочится привлекательной смесью эмоций. Он звучит искренне, обеспокоенно, разумно. Дерзкий, самоуверенный идиот, который меня раздражал и вызывал недоумение, по всей видимости, выскользнул из такси. – Сколько раз ты просыпалась среди ночи, беспокоясь о деньгах, о нашем будущем?

Я вздыхаю. Это правда. Я помню беспомощный мрак, когда переживания крутились у меня в голове. Собирались в снежный ком до тех пор, пока я не чувствовала себя парализованной, неспособной думать, охваченной паникой. В прошлом году мы решили, что Эмили может поехать в Норвегию кататься на лыжах и, чтобы все в нашем доме было честно и справедливо, что отправим Логана на географическую экскурсию по Италии. Я много ночей пролежала без сна, снова и снова прокручивая в голове цифры. Почему эти поездки такие дорогие, если дети будут ехать на поездах и лететь на самолетах, которые больше напоминают ведра с двигателем? А как же групповые скидки? И еще: мои дети будут лететь на ведрах! Это не давало мне спать, но это не относилось к деньгам, не так ли? Увеличивают ли деньги безопасность и стабильность? Я думаю о Тома, Ревеке и Бенке. Да, конечно.

Когда дети вернулись домой из поездок, они оба сказали, что жилье и еда оказались ужасными. Не то чтобы их это беспокоило, потому что они были вместе с друзьями – они не являлись теми, кого игнорируют или исключают из группы. Оставляют. Но я беспокоилась, потому что знаю цену деньгам. Я знала, что могла бы спланировать точно такие же поездки всего за часть этих сумм. А кроме оплаты за поездки (которую мы еле наскребли) была еще покупка снаряжения. Я купила лыжную куртку и штаны для Эмили в ТК Махх, и все равно вышло больше сотни. Логану нужна была новая водонепроницаемая одежда, горные ботинки и рюкзак. Я продала свои вещи на eBay, чтобы достать немного денег. Я никогда не говорила об этом Джейку, но я начала покупать там вещи. Футболки и все такое – в основном, для Логана. Примерно с одиннадцати лет он хотел Nike, как все остальные, Superdry и Jack Wills. Эти бренды я могла купить только подержанными. Логан верит мне, когда я говорю, что всегда сначала стираю вещи из магазина, чтобы их «смягчить» перед тем, как он их наденет. Я никогда не пыталась провернуть такое с Эмили. Ей нужно видеть ценники. Мы оплачивали школьные поездки по частям. Последняя выплата за обе случайно выпала на одну и ту же неделю. Я продала кольцо, подаренное мне бабушкой на двадцать первый день рождения. Никто не заметил, когда я перестала носить маленький рубин. Никто, кроме меня.

Поэтому да, я помню темные беспокойные ночи. Мы не голодали, не жили на улице, но нам приходилось быть осмотрительными. Мы были семьей, сводящей концы с концами. Экономящей.

И теперь все это в прошлом. Все кончено. Я в безопасности. Все мы. Мы можем выплатить нашу ипотеку, мы больше никогда не увидим красный счет по задолженности. Это блаженство. Я должна чувствовать что-то простое и чистое. Радость. Счастье.

– Разве ты не хотела быть богатой, Лекси?

– Ну да, конечно. Все же хотят быть богатыми, – отвечаю я, пытаясь сдержать вопросительную интонацию. Очевидно, что деньги решают много проблем, это само собой разумеется.

Новость, однако, в том, что они их создают.

25

Эмили

Понедельник, 13-е мая

Папина идея устроить вечеринку просто потрясная! Как раз то, что мне нужно. Отличный способ отвлечься. Не думать об этом. Мне не нравится думать об этом. Даже когда пытаюсь, я не могу. Я словно покидаю свое тело. Парю над собой и теоретически думаю, что должна делать эта девочка. Что ей теперь делать? И я не знаю. Поэтому я ничего не делаю. Лучше всего жить сегодняшним днем. Это мне нужно делать. Не думать о случившемся или о предстоящем. Эй, я практически упражняюсь в осознанности для облажавшихся подростков.

Папа нанял организатора вечеринок, потому что, хоть мама больше не работает, она не особо прониклась идеей. Она постоянно спрашивала, что сколько стоит и настаивала, чтобы мы сравнивали по три цены на каждую вещь! Это становилось утомительно. К тому же, я не хочу говорить плохо, но – я не уверена, что у мамы хватит видения, чтобы сделать все так, как хотим мы с папой. Например, мама согласилась, что было бы неплохо вместе разрезать праздничный торт. Она даже предложила многослойный, чтобы «всем хватило». Но потом папа сказал, что мы могли бы заказать торт с искусственным верхним слоем и нанять фокусника, чтобы вытащить оттуда кролика или что-то такое. Или – еще лучше – заказать обезьянку в таком миленьком красном жилете. Вот это видение. Ну вы понимаете. Но потом мама начала рассуждать о здоровье и безопасности, о жестоком обращении с животными и настаивала, чтобы мы «учли практические аспекты». И еще пример: мама думала, она крутая, потому что разрешила нам украсить все кучей гелиевых шариков, но потом папа сказал, что нам нужно достать настоящий воздушний шар и позволять людям на нем полетать – просто ради веселья. Понимаете, видение. Скажем так, мама установила бюджет, который она назвала «щедрым». Мы увеличили его в четыре раза.

Поэтому теперь я, папа и организатор вечеринок, Сара, всем занимаемся, а мама проводит большую часть времени, разбираясь с обильно и быстро прибывающими просьбами о пожертвованиях. Она, кажется, довольна распределением труда. Логан вернулся в школу. Он сказал, что хочет закончить семестр со своими друзьями и ему скучно дома. Не то чтобы он сильно зубрила или святоша, он просто никогда особо не прилагал много усилий к учебе. Пусть уж он будет там, дурачась с друзьями и давая всем пять в коридорах, чем здесь, в одиночестве играя в онлайн-видеоигры с незнакомцами, которые в лучшем случае – потные неудачники, но, скорее всего, – потенциальные педофилы.

Эта вечеринка будет потрясающей!!

Я в самом деле не могу достаточно это подчеркнуть. Сара потрясающая. Если бы мне когда-нибудь понадобилась работа, я бы, наверное, стала организатором вечеринок. Но теперь мне никогда не понадобится работа, да? Она очень креативная, но при этом продуктивная и собранная. Мы выбрали темой «Величайшего шоумена», то есть, по сути, цирк девятнадцатого века. Она нашла нам поле в аренду примерно в пяти милях от нашего дома. Оно сейчас ничего из себя не представляет, просто большое поле, заросшее травой и дикими цветами и заканчивающееся откровенно жутковатым леском, за которым находится грязный, болотистый пруд. Однако сделанные Сарой доски на Pinterest обещают этому месту полное преображение!

У нас будет колесо обозрения и карусель, как говорил папа, и мы наймем актеров, чтобы они слонялись повсюду, притворяясь фокусниками или бородатыми дамами и все такое. Гостей будут развлекать настоящие акробаты – ходить по канату и показывать всякие трюки. Папа сказал, он хочет пойти в красном пиджаке и цилиндре, и мне кажется, ему хочется, чтобы мама пошла в платье для канкана (фу, извращенец, противно). Мама сказала, мы все должны одеться в красное, чтобы все знали, что мы семья, но это безумие, все и так это знают. Поэтому лучше, чтобы она не вмешивалась. К тому же я думаю, что вдохновлюсь нарядом Зендаи, не фиолетовым блестящим концертным костюмом, а тем, что она носит на репетициях: ярко-розовые шорты и нежно-розовый топ. Я хочу выглядеть круто и выделяться, но так, словно я совсем не старалась.

Как мы и обсуждали в первый раз, у нас будут тележки с попкорном, сладкой ватой и разноцветные гирлянды! Папа выполняет все свои обещания. Мы не смогли найти палатку в красную и белую полоску, так что мы заказали покраску белой. У нас будет запеченный поросенок и еще разные палатки с другой едой вроде крепов, хот-догов и бургеров (хотя я не совсем уверена, насколько это в духе девятнадцатого века, нужно погуглить). А еще будет коктейльный бар и огромная башня из шампанского. Ну, знаете, когда высоко выстраивают такие круглые бокалы в форме сиськи и наливают шампанское сверху, а оно течет во все бокалы. Могу поспорить, они потом липкие, но как это гламурно!

Думаю, мне пора начать пить. А почему нет? Логан прав, я странная. Что самое плохое может случиться, если я напьюсь и потеряю контроль над головой и трусами? Ну серьезно? Разве может стать хуже? Когда нам было примерно по тринадцать, Ридли начал проносить джин-тоник на школьные мероприятия, выдавая его за газировку. Мне тогда не очень хотелось в этом участвовать. Не знаю, может, из-за того, что Логан проводил со мной много времени, а он точно сдал бы меня маме с папой. Они бы психанули (лицемерно, должна сказать, потому что они тоже иногда напиваются). Потом Ридли, Меган и все остальные, кого я знаю, внезапно начали брутально пить чистую водку, по-видимому, пропустив стадию сидра и пива.

Мама говорит, что я не могу пригласить Меган и Ридли на вечеринку. Я это понимаю. Я знаю, почему она их ненавидит. Я их тоже ненавижу.

Вроде бы.

Но я хочу, чтобы они пришли на вечеринку. Я хочу, чтобы Меган была там. Она должна увидеть все это, увидеть мою жизнь и узнать, что она могла бы разделить со мной, но не разделит, так как кипит от зависти и не может просто порадоваться за меня. Так странно, что я не разделяю с ней случившееся, учитывая, сколько всего мы делили раньше. Секреты, ветрянку, влюбленности, расчески, домашнее задание, блески для губ. Этот список бесконечен. Мы и создавали всякое: воспоминания, браслеты дружбы, духи с запахом розы в банках из-под варенья. А Ридли? Ну, мы столько всего делали вместе. Мы уютно устраивались на диване, смотря мультфильмы Disney и убеждая себя, что они нравятся нам только из-за ностальгии, хотя на самом деле обожали их. Мы играли в Рулетку куриных крылышек в Nando’s[7], вместе ездили на рождественский шоппинг в Лондон, мы вместе пошли на наш первый концерт.

Мы сделали ребенка.

Мне, наверное, нужно поговорить с Ридли. Хотя как я скажу ему? Меня это убивает, но – я так сильно по нему скучаю. Это так некруто, что я не начала его просто люто ненавидеть. До этого момента я не знала, что можно одновременно любить и ненавидеть человека. Я скучаю по ощущению легкости, когда я с ним. По тому, как он двигается – непринужденно и свободно, – по его густым волосам, темным и вьющимся. По закинутому на его плечо рюкзаку. Раньше я так же обыденно, естественно прислонялась к другому его плечу. Я скучаю по ощущению его рук на мне. Я скучаю по тому, как он откидывает голову, когда смеется, обнажая свой выступающий кадык. Самый лучший его смех – когда я его рассмешила. Я скучаю по нашим разговорам.

– Чего ты боишься больше всего? – он спросил меня об этом, покрывая поцелуями мою ногу вверх до бедра. Его губы были нежными, мягкими, но и такими горячими. В тот момент я не боялась ничего. Не было никаких страхов. Он делал меня бесстрашной.

– Странный вопрос, – заметила я.

– Да, наверное, – улыбнулся он. – Я надеялся, что ты скажешь – потерять меня, – он выглядел скромным, робким. Я расплылась в улыбке.

– Да, так и есть, – ответила я, подыгрывая ему. Он приблизился ко мне и поцеловал. Между его поцелуями я пробормотала:

– Я боюсь потерять тебя и больше никогда не повторить этого.

Он на мгновение перестал меня целовать и уставился на меня с восхитительной напряженностью, сверля своими темными глазами, словно знал меня вдоль и поперек.

– Тогда ты точно в безопасности. А это все, чего я хочу. Я хочу защищать тебя всегда.

Подход пещерного человека, но это беспокоило меня меньше, чем должно бы.

Наши разговоры были из тех, которые мы не могли бы завести ни с кем другим, даже с Меган. Я скучаю по затхлому запаху его яиц. Очевидно, я и ненавижу его тоже.

Или, может, не очевидно.

Совсем нет.

– Пап, ты пригласишь Дженнифер и Фреда на вечеринку? – спрашиваю я, пока мы изучаем карту Сары и запланированный ей распорядок вечера.

– Твоя мама не хочет.

– Да, но они извинились, ведь так? И признались, что не участвовали в лотерее.

– Думаешь, мне стоит их простить?

Папа не отрывает взгляд от плана. Он отмечает рекомендацию карандашом, меняя местами прилавок с крепами и будку с тако, чтобы все сладкое было с одной стороны большой палатки, а соленое – с другой. Я не уверена, что должно быть разделение, но не хочу с ним об этом говорить, чтобы не уходить от темы. Из-за того, что он кажется увлеченным чем-то другим, я осмеливаюсь признать:

– Возможно.

– Что, если они возьмут с собой Ридли? Ты хочешь его увидеть?

– Господи, нет, пап. Ни за что.

Да. Да, больше всего на свете.

– Ну, то есть если они его возьмут, я не против, но я не хочу его увидеть.

Теперь папа смотрит на меня. Непрерывно. Не мигая, он что-то ищет в моем лице. Что бы он ни искал, он, вероятно, доволен, потому что говорит:

– Может быть, я их приглашу, если ты не против.

Я пожимаю плечами. Папа меня понимает.

26

Лекси

Понедельник, 20-е мая

Я выглядываю в окно и вижу, что темно-серая туча, которая нависала весь день, теперь раздулась, растянувшись на все небо. Скоро пойдет дождь. Я задумываюсь, насколько сегодня продвинулась моя семья. Джейк, Эмили и Логан помогают поставить палатку на месте вечеринки. Точнее, если бы это было правдой, я тоже была бы там, помогая им. На самом деле они стоят и наблюдают, как другие люди стригут поле, ставят палатку, выкладывают внутри нее танцпол. Я не присоединилась к ним, потому что не хочу поощрять в наших детях бездействие и усиливающееся убеждение, подпитываемое Джейком, что они могут заплатить другим, чтобы те делали все за них.

Теперь у нас есть уборщица, и она еще гладит нам вещи. Она очень милая женщина, и я уверена, что Джейк прав – я, наверное, привыкну к тому, что кто-то другой моет мой унитаз и занимается стиркой. Когда-нибудь. Я не могу отрицать, что наш дом никогда не был чище. Он безупречен, потому что похорошел от двух тщательных уборок на этой неделе, первую из которых провела я перед приходом уборщицы.

Как бы Джейк ни любил свою новенькую Ferrari, доставленную на прошлой неделе, он не моет ее сам. Вчера он вызвал специалиста, чтобы помыть ее внутри и снаружи, хоть она была всего лишь чуточку неидеальна. Однозначно далеко не в том состоянии, до которого мы иногда доводили старую Volvo. Ее салон всегда свидетельствовал, что она годами тяжело трудилась, возя нас. Футовый слой пакетиков от чипсов, банановой кожуры и банок из-под диетической колы был нормой. Когда я ездила на ней, то всегда немного приоткрывала окно в попытке развеять вонь гниющей еды, потных спортивных костюмов и запекшейся грязи. Джейк избавился от Volvo. Он купил новую Audi Q7. В цвете «коричневый металлик». Она, несомненно, великолепна. Он говорит, это моя машина.

– Моя? – я не выбрала бы коричневую.

– Ну, семейная. Потому что мы все не помещаемся в Ferrari.

У меня еще не было возможности поводить Audi, но я в ней ездила, и она однозначно пахнет лучше Volvo.

Джейк с детьми весь день провели на месте вечеринки. Эмили постоянно присылает мне фото прибывающих декораций и аттракционов, которые разгружают с огромных грузовиков и фургонов. У нее неплохие фото, и я хочу проявить интерес, поэтому отвечаю серией радостных сообщений: «Круто!! Потрясающе! Вау!» И кучей излишне веселых смайликов. Порой я не могу не признать, что смайлики – это просто дар божий, они спасают нас от необходимости пытаться выразить словами что-то непростое. Эмили купила очередной новый телефон, второй за две недели. Она сказала, что уронила первый, когда пыталась переписываться с кем-то и одновременно нести кофе в стаканчике.

– Почему ты не была более осторожной? – пробормотала я, когда она призналась. У меня в голове прозвучали слова моего отца: «легко дается». Порицание, имевшее огромную силу, когда я была ребенком, – и я инстинктивно знала, что ничего не далось моим родителям легко, им приходилось много трудиться на тяжелых работах, чтобы обеспечить меня и мою сестру.

– Я просто его уронила, мам. Я не специально, – обиженно пробормотала Эмили. – Что ты хочешь сделать, приковать его ко мне?

– Ну, ты могла бы купить чехол, – предложила я. Она не возражала. Это давало ей возможность купить еще что-нибудь в Интернете. Она проводит много времени за этим занятием. Я не могу заставить себя отчитать ее за это. Что еще ей делать, если она не в школе и больше не видится со своими друзьями и парнем? До недавнего времени Эмили опровергала стереотипы о подростках. Она три года заседала в школьном ученическом совете, была активным членом клуба дебатов, пела в школьном хоре и в прошлом году стала единственной среди своих одноклассников, кто получил первое место за «Лидерство через служение». Эту схему придумал инициативный учитель, и она включала в себя практически все, что делали дети: посещаемость, участие в спортивных мероприятиях и в клубах, волонтерскую работу и т. д. Девятый класс ненавидел ее больше всего, потому что им казалось, словно каждое мгновение записывалось. При этом Эмили выполняла все требования. Никогда не делала даже шага в сторону. Я помню, в то время Ридли и Меган подшучивали над ней, что у нее нездоровое для подростка уважение к правилам. Они и горстка других учеников получили второе место. Решающим оказалось то, что по воскресеньям Эмили вставала с утра, чтобы проводить для младших школьников тренировки по хоккею. Я так гордилась ее энтузиазмом и командным духом.

Теперь ее, похоже, больше ничего не интересует, кроме шоппинга.

Я не особенный любитель шоппинга, поэтому, когда меня попросили уйти с работы, я переживала, что мне будет скучно. Но, действительно, когда закрывается одна дверь, открывается другая. Как и предупреждала нас Джиллиан, мы теперь получаем много писем с просьбами о пожертвованиях или с предложениями инвестировать в разные бизнесы, – некоторые, несомненно, настоящие, а другие кажутся ужасно подозрительными. Мы есть в телефонном справочнике. Мы абсолютно забыли об этом, потому что это решение было принято еще когда Бог был мальчиком и никто из нас не слыхал о защите персональных данных, вопросах конфиденциальности и т. д. И уж точно никто из нас не мог представить, что незнакомые люди могут захотеть с нами связаться. Всего через пару часов после публичного объявления о нашем выигрыше мы стали понимать, что значило это историческое решение. Телефон начал звонить безостановочно. Большинство звонков были от родственников, друзей, соседей и некоторых знакомых, звонящих поздравить нас с удачей, но начались и другие – от незнакомцев, жаждущих помочь нам потратить наши деньги. Мы довольно быстро отключили домашний телефон, а я засунула его в шкаф. Если бы все можно было уладить так легко. Так как мы по-прежнему есть в телефонном справочнике, люди могут нам не просто звонить – они также, по всей видимости, с легкостью способны разыскать в Интернете наш адрес. Теперь нас заваливают письмами, которые Джейк едко называет попрошайническими.

– Это не попрошайничество.

– Ну да, часть – это мошенничество.

– Это просто просьбы от незнакомцев.

– А незнакомцы – это, наверное, просто будущие друзья? – говорит он чуть ли не с насмешкой.

– Может быть, – обиженно бормочу я.

– Там есть хоть одно письмо, в котором не просят денег?

– Что ж, нет.

Он издает победный возглас, уверенный, что доказал свою правоту.

– Но большинство из них просят денег для других людей. На самом деле это поразительно, какое разнообразие благотворительных фондов и организаций существует, чтобы делать мир лучше. Смотря новости по телевизору или в Интернете, легко представить, что все катится в тартарары, но эти просьбы о пожертвованиях напоминают мне о существовании бесчисленного количества людей, пытающихся сделать жизнь лучше не только для себя, но и для других. Есть несколько интересных проектов, которые… – я подняла взгляд и поняла, что он вышел из комнаты. Детям, похоже, было за меня стыдно.

К сожалению, недостатком осознания того, что в мире существует огромное количество благотворительных проектов, оказалось понимание, что также есть и бесчисленное множество людей, которые страдают и нуждаются в помощи. Я сижу за кухонным столом и провожу пальцами по присланным мне словам. Большинство из них тянутся поперек печатных писем или даже внушительных памфлетов и брошюр, но некоторые написаны от руки. Витиеватые, эксцентричные просьбы, выведенные чернилами; быстрые, срочные запросы, написанные шариковой ручкой; даже несколько отчаянных, примитивных надписей, сделанных карандашом. Они все говорят одно и то же. Помогите мне. Я не знаю, как решить, какие начинания поддержать.

…Мы работаем в двадцати двух странах, помогая общинам выбраться из бедности с помощью образования, подготовки и обеспечения средств к существованию…

…Пожертвуйте, зная с уверенностью, что деньги пойдут туда, где нужны больше всего…

…Станьте причиной улучшения жизней…

…Ваше пожертвование поможет нам продолжать финансировать жизненно важные исследования сердечных заболеваний, инсультов и…

…Одно маленькое пожертвование может поддержать студента докторантуры и помочь начать карьеру в области исследований сосудистой деменции…

…Станьте спонсором сегодня, и вы увидите, как жизнь ребенка изменится к лучшему. Спонсируя ребенка, вы поможете ему получить доступ к безопасной чистой воде, медицинскому обслуживанию и образованию…

Сначала я хаотично подхожу к письмам. Я беру их, читаю, сжимаю, снова откладываю. Только прочитав примерно двадцать и взяв то, что я уже читала, я понимаю, что мне нужна система. Я сортирую запросы по трем стопкам. Первая – для просьб о пожертвованиях на благотворительность, вторая – для просьб об инвестициях в предпринимательство, третья – для мошенничества. Эти письма от людей, просящих мои банковские реквизиты, информацию для перевода по PayPal или предлагающих мне инвестировать в вино, землю, углеродные кредиты, золото или бриллианты, все отправляются в мусор. Я складываю более правдоподобные варианты для инвестиций в папку – их я обдумаю позже, – а пока меня больше всего интересуют благотворительные проекты. На меня сильно давит невероятное богатство, но в то же время оно предоставляет мне огромную возможность. Я могу сделать много хорошего.

Я понимаю, что многие примут передачу Тома, практически незнакомому мне человеку, трех миллионов фунтов за безумие.

Может, так и есть.

Мне нужно было уже рассказать Джейку. Мне правда нужно было. Я это знаю. Но я не рассказала. Не подвернулся подходящий момент. Я начинаю думать, что подходящего момента не существует. Джейк будет в ярости, это точно. Он сочтет это предательством. Может, даже жестокостью или действием назло. Я гадаю, как скоро он заметит. Хоть он очень активно тратит выигранные нами деньги, он пока не проявил никакого интереса к их инвестированию или отслеживанию статуса нашего престижного банковского счета. Он тратит, тратит, тратит в полной уверенности, что у нас достаточно денег, у нас их куча.

Мы с Джейком мало в чем соглашаемся на данный момент. Пока я разбираюсь с почтой касательно благотворительной деятельности, он занят приглашениями на вечеринку. Уходя из дома сегодня утром, он так небрежно сказал:

– Знаешь, Хиткоты согласились прийти на вечеринку.

– Неужели?

– Это же хорошо.

– Да ну?

– Лекси, они изменили показания. Мы получили желаемое.

– Их сын избил нашу дочь.

– Ну, технически, он ее не бил… это сделали Меган и ее прихвостни.

– Джейк! Ты себя слышишь? Ладно, технически, он стоял в сторонке и смотрел, как нашу дочь, его девушку, избивали.

– Они с младенчества друг друга колотили. Ссоры, царапины и примирения – для них это стиль жизни. Эмили не против. Детские шалости, – говорит Джейк, пожимая плечами.

– Ты знаешь, что это не имеет никакого отношения к детским шалостям.

– Я считаю, что мы должны сделать ясное и публичное заявление, что весь этот бред о том, как они объявили себя победителями, уже давно забыт.

– Нам не нужно делать ясных и публичных заявлений ни о чем, – я негодующе посмотрела на него. – Мы не управляем страной. Как знать, что снова что-то не пойдет не так? Что, если они снова навредят Эмили?

– Было сильное напряжение. Теперь все уже успокоилось.

Единственное, что я наверняка знаю о вечеринках, так это то, что на них никогда ничего не успокаивается.

Я вздыхаю, поглядываю на часы. Мне нужно приготовить что-то на ужин. Они, наверное, скоро вернутся. Я решаю сделать лазанью. Мы в последнее время много ели в ресторанах, все еще слишком опьяненные, чтобы задумываться о чем-то обыденном вроде готовки. Может, мы дозрели для домашней еды, а лазанья всегда была в числе любимых блюд нашей семьи. Это хорошая, приятная, успокаивающая еда, которую я регулярно делаю, когда дети завалены домашними заданиями или приходят после важных спортивных матчей, или когда у Джейка был длинный день на работе. Часто по вторникам. Он всегда работал допоздна по вторникам.

Сейчас ничего этого нет, но я обнаруживаю, что лазанья нужна мне. Чтение писем было эмоционально изнурительным. Я подогреваю оливковое масло на сковородке, оно шипит и брызжет, потому что я слишком сильно включила газ. Я наливаю себе бокал красного вина и включаю радио, так как мне нравится слушать «Классику FM», пока я готовлю. В другое время я не слушаю классическую музыку – обычно я предпочитаю Сару Кокс на «Радио 2», – но фуги и рондо превращают обжаривание лука из повседневной обязанности во что-то немного более особенное. Я добавляю томатную пасту, бульон и измельченный мускатный орех. Оставляю все это тушиться на полчаса и отправляю сообщение в нашем груповом семейном чате в WhatsApp, спрашивая, когда всех ждать. Я держу телефон несколько минут, пока не появляются синие галочки, говорящие мне, что мое сообщение прочитали все. Я жду немного дольше, надеясь на ответ, но его нет. Я вижу, что все трое онлайн, а потом Логан исчезает. Уведомление выдает мне, что Эмили печатает. А потом прекращает. Она уходит в оффлайн, не сказав мне, когда они будут. Я жду, что Джейк отреагирует. Я отправляю еще одно сообщение.

«Хотя бы примерно».

Ответа нет.

Очаровательно.

Кухня внезапно кажется мрачной и унылой. Хмурые тучи сгустились, и, хоть сейчас только семь вечера, на улице намного темнее, чем должно быть майским вечером. Темная фигура скользит по низкой задней изгороди – соседский кот. Еще одна тень крадется по земле. Хитрая лиса.

Включив светильник, я сглатываю ком раздражения, липнущий к горлу, и все равно продолжаю готовить. Может, они просто уже едут домой и решили, что не стоит отвечать, раз будут всего через десять минут. Я пересыпаю соус в нагретое и смазанное блюдо для духовки, потом накрываю его листами для лазаньи, а затем немного жульничаю, выкладывая слой готового белого соуса. Я получаю огромное удовольствие, повторяя этот процесс трижды, распределяя кусочки моцареллы сверху и засовывая все блюдо в духовку. Есть что-то теплое и успокаивающее в приготовлении большой порции еды, когда лишь короткое время назад не было ничего.

Я осознаю, что на кухне не только темно, но по дому еще и разносится прохлада. Сверху хлопает дверь, заставив меня подпрыгнуть. Ветер снаружи усиливается, а у меня в спальне открыты все окна. Деревья в саду подрагивают, шелестят листьями, словно шепча и болтая между собой, обмениваясь грязными секретами. Небо угольное. Капли дождя разбиваются о кухонное окно, большие и настойчивые, предвещая приближающийся ливень. Я бегаю по дому, закрывая окна. В прошлом году стояла невыносимая жара, и потому что мы либо оптимистичная, либо глупая нация, мне кажется, мы все ожидали того же, несмотря на то, что предпоследняя жара случалась аж в 1976 году. Нам правда стоит надеяться только раз в сорок два года. Смешно, этим утром я высказала это шутливое наблюдение моей соседке, женщине за восемьдесят, которую я всегда считала милой старушкой. Мы жили рядом больше десяти лет, обмениваясь любезностями, помогая друг другу при необходимости. Она относилась с пониманием, когда дети сильно шумели в саду, а Джейк выносил ее мусорные баки.

– Думаю, все лета наступили для тебя одновременно, не так ли? И все Рождества тоже, если на то пошло. Ты не можешь жаловаться на погоду. Ты вообще больше не можешь ни на что жаловаться, – сказала она. А затем издала смешок, но не такой, как у приятных старушек – это был искусственный смешок, пронизанный агрессией.

– Я не имела в виду, что конкретно для меня была бы приятна хорошая летняя погода, – запнулась я. – Это было бы хорошо для всех.

Она злобно взглянула на меня сквозь стекла очков. Сообщение было ясным: я больше не имею права ничего хотеть, даже когда речь идет о солнечном дне.

Ливень теперь безудержный. Я слушаю, как дождь стучит по крыльцу, по крыше, в окна. Барабанная дробь, непрерывный рев. Он заглушает мою классическую музыку, поэтому я сильно увеличиваю громкость. Я задумываюсь, какой у них прогресс с палаткой. Этот дождь будет проблемой, если верх и бока еще не установлены. Хотя, насколько бы большой ни была проблема, я уверена, организатор вечеринок найдет решение. Она купит электрические вентиляторы, чтобы все высушить, и обогреватели, чтобы было тепло. Она купит ковер для поля. Деньги не могут решить всего, но они уж точно помогают, когда доходит до планирования вечеринок. Я отправляю Джейку еще одно сообщение.

«Как успехи с палаткой? Я сделала лазанью. Вы уже едете домой?»

Его ответ:

«Мы все в пабе. Укрываемся от дождя. Мы поедим здесь».

У меня внезапно возникает вопрос, к кому конкретно относится это «мы все». Он с детьми? С организатором вечеринок? С другими людьми? С кем еще? Раньше я не была ревнивой. Я никогда не следила за Джейком, как это делают некоторые женщины со своими мужьями. Я никогда не ждала измены. Даже когда мы были молодыми и очень привлекательными, когда у нас имелись возможности и варианты, я верила ему. У нас были крепкие отношения. В последнее время у меня было чувство, будто мы попали в зыбучие пески.

Я осторожно вынимаю обжигающе горячую лазанью из духовки. Аппетитный запах сыра и помидоров заполняет кухню. Я не хочу разрезать ее только для себя, это расточительно. Неважно, она все равно будет вкуснее завтра, потому что лучше пропитается. Я открываю себе банку консервированных бобов и кладу пару ломтиков хлеба в тостер. Наверное, я могла бы встретиться с ними в пабе, но на улице слишком мокро для прогулки, страховка Ferrari не распространяется на меня, а Audi у них. Джейк все равно не предложил мне присоединиться к ним, поэтому у меня есть ощущение, что я могу быть странно навязчивой. Они все (кем бы все они ни были) провели вместе день за планированием вечеринки, и будет странно, если я теперь вломлюсь к ним. Кроме того, мне еще нужно разобрать кучу писем.

Я решаю, что лучше всего отслеживать просьбы, записывая детали в таблицу. Я могу отмечать, предназначены средства для исследований или для облегчения ситуации, для образования и текущего развития или для экстренной помощи, для животных или для людей, для пожилых или для молодых, по стране или за границей. Мне все еще кажется, что будет практически невозможно выстроить рейтинг благородных деяний, но это уже начало. Занятие быстро меня поглощает. В следующее мгновение я поднимаю взгляд и понимаю, что уже поздно. Снаружи полнейшая темнота, и, так как на кухне горит свет, я отражаюсь в черных окнах, как в зеркале.

Я одна.

То есть очевидно, что я одна – остальные в пабе, – но меня шокирует мое отражение. Я миниатюрная женщина, хотя всегда считала себя сильной, уравновешенной. Отсвечивающее изображение показывает одинокую, хрупкую и напряженную женщину. Так много всего случилось в последние недели, и мне кажется, я со всем справляюсь, но так ли это? Мне нужно помыть голову. Мне нужно сделать укладку. Я обожаю укладки и не то чтобы не могу позволить себя побаловать. Правда в том, что я избегала похода к своему парикмахеру, избегала всей суматохи, которая неизбежно произойдет. Все глаза будут прикованы ко мне, обрушится все та же лавина вопросов.

– Могу поспорить, ты поверить не можешь в свою удачу?

– Нет, не могу.

– На что ты их потратишь?

– Мы еще не решили.

– На дом? Машину? Путешествия?

– Наверное.

Я прошла по этому сценарию шестьдесят, семьдесят, восемьдесят раз за последние пару недель. Я знаю, что разочаровываю людей. Они хотят от меня больше энтузиазма, больше увлеченности. Они не понимают моей сдержанности. Я одета в те же джинсы и рубашку, что и вчера. Мне нужно бы сделать маникюр. Мои ногти обкусаны и изломаны. Я не похожа на победительницу лотереи. Вечеринка через пять дней. Мне придется привести себя в порядок для нее. Я не могу показаться в таком виде, люди не этого от меня ожидают. Джейк был бы разочарован. Джейку нравятся накрашенные ногти.

Пялясь на свое отражение, я опасаюсь, что оно выглядит иссохшим, даже ранимым, а не шальным и ликующим. Я осознаю, что кто угодно снаружи тоже может увидеть меня такой. Если посмотрят.

Я вздрагиваю от этой мысли, не зная, откуда она взялась.

Дождь все так же настойчиво льется. Я слышу, как скребут пластиковые мусорные баки о тротуар. Ветер, скорее всего, опрокинул их, и теперь та лисица, которую я заметила раньше, вероятно, жадно копается в вонючих объедках. Утром нужно будет убирать бардак. Думаю, дверь сарая тоже могла открыться, потому что я слышу хлопанье.

Потом что-то в освещении коридора меняется, привлекая мое внимание. В нашей входной двери есть стеклянные вставки, и свет садового фонаря льется на ковер в коридоре. Секундное потемнение, мелькание выдает, что кто-то только что подошел по дорожке. Я выхожу в коридор, но что-то останавливает меня, не давая включить там свет. Я вижу тень у входной двери. Сначала я думаю, что это наконец-то вернулись Джейк с детьми, но я не слышала машину и знакомых разговоров, сигнализирующих об их прибытии. Тень подступает, пока – кто бы он ни был – приближается к двери. Я жду стука, но его нет. Я смотрю, как движется дверная ручка. Дверь заперта, но я обращаюсь в камень, зная, что кто-то по ту сторону только что попытался войти без предупреждения.

А потом она исчезает. Тень. Человек. Может, мне показалось? Я кого-то выдумала? Я бросаюсь к кухонному окну, мне инстинктивно хочется закрыть жалюзи, отгородиться от того, что прячется в черноте, и окутать себя теплом моего дома. Я вскрикиваю, увидев в окне три лица. Двое мужчин и одна женщина. Они улыбаются и машут. Женщине около пятидесяти, у нее не хватает одного из нижних зубов. Мне кажется, я узнаю ее лицо. Может, я видела ее в Бюро. Двое мужчин большие и грубоватые. У них нет волос и шей. Тот, что моложе, покрыт оспинами, выдающими, что он когда-то серьезно страдал от акне. Они продолжают улыбаться и махать, один из них поднимает вверх оба больших пальца в старомодном жесте, который я теперь вижу только в виде смайлика. Его руки выглядят огромными и, несмотря на жест, кажутся мне угрожающими. Эти ли руки повернули ручку моей входной двери?

– Здорово, дорогуша. Мы можем войти? – кричит старший мужчина через стекло, перекрикивая дождь. Я качаю головой. У меня колотится сердце, я чувствую его у себя во рту, моя грудная клетка готова взорваться.

– Ну же, дорогуша. Мы тут промокли насквозь.

– Я вас не знаю, – бормочу я. – Я вас не знаю.

А затем закрываю жалюзи.

Мне слышно, как они переговариваются между собой. Я трясусь, стыдясь, что буквально отгородилась от других людей, но также от ужаса. Они могут быть абсолютно милыми людьми, но я этого не знаю. Я не могу судить. Один из них сильно колотит в окно. Я хватаю телефон, но потом думаю, кому позвонить. Джейку? Полиции? Здесь не совершается преступление. Они на самом деле не вторгаются, просто просятся внутрь. Я жду, а потом практически оседаю от облегчения, когда слышу, как шаги удаляются от окна, – но в следующее мгновение открывается задняя дверь. Должно быть, Джейк с детьми забыли ее закрыть. Мне стоило проверить.

– Мы войдем, да? – спрашивает женщина, но они уже стоят посреди моей кухни, и мы все знаем, что я их не приглашала. Она отряхивается, как собака после дождя. На ней нет пальто, она посинела от холода. Ее тонкие, изношенные леггинсы и потрепанная толстовка слабо защищают от непогоды. На ногах у нее шлепанцы. У нее искривлены ступни – несомненно, от многих лет носки плохо сидящей, дешевой обуви. Мужчины больше, толще и тепло одеты, но они все еще производят впечатление нуждающихся. Я видела точно такое же поведение много раз на работе. Нужда, выливающаяся в отчаяние и злость. Это не должно меня шокировать, но ведь дело происходит на моей кухне. В моем доме. Мое тело все еще обездвижено страхом. Я жду, чего они попросят.

– У тебя есть полотенце? Вытереть волосы? – спрашивает женщина. Я открываю ящик с чайными полотенцами, он немного заедает, я резко его встряхиваю, а потом передаю ей охапку. Она начинает выжимать воду из своих длинных волос. Я передаю полотенца и мужчинам, они вытирают ими свои лысины и шутят о полировании вареных яиц.

– Чего вы хотите? – спрашиваю я. Мой голос звучит вызывающе, неловко. Я хотела звучать уверенно или вежливо. Любая стратегия была бы лучше, чем показаться враждебной. Мне нужна стратегия. Эти люди мне не друзья. Что они здесь делают? Они собираются меня ограбить? Угрожать мне? Навредить мне?

– Чашку чая было бы неплохо, – говорит мужчина помоложе. Он держится ровно. В нем почти шесть и два футов роста, примерно шестнадцать стоунов веса. Я медленно подхожу к чайнику, наполняю его водой и ставлю на огонь.

– Почему вы в моем доме?

– Ты выиграла в лотерею, а?

Я подумываю ответить отрицательно, но в чем смысл? Фото меня и моей семьи были во всех местных газетах и новостях. Здесь мы знаменитости. По крайней мере, детей нет дома. По крайней мере, они в безопасности.

– Семнадцать и восемь миллионов фунтов, да? – спрашивает второй мужчина. Я не отвечаю. Я замечаю, что дождевая вода стекла с них на пол, собравшись в лужи.

– Нужно постараться, чтобы такое потратить, – он таращится на меня. Я невольно киваю. – Это письма от желающих получить долю, а?

– Некоторые, – голос надламывается у меня в горле, я откашливаюсь. Мы все прислушиваемся к воде, закипающей в чайнике. Смогла бы я применить оружие, если понадобится? Способна ли я на такое? Это безумная, радикальная мысль. Я поглядываю на кухонные ножи, выставленные в деревянной подставке на столешнице. Потом быстро отвожу взгляд, не желая привлекать к ним внимание. Я не в сериале, так что знаю – каким бы оружием я ни пыталась воспользоваться, оно, скорее всего, будет использовано против меня.

– Дело в том, – говорит женщина, – что я приходила к тебе на работу. Стояла в очереди с кучей людей. Ты сбежала. Ты сказала, что вернешься, но не вернулась, – она с упреком глядит на меня. И хоть меня заставили уйти, практически уволили, совсем не дав выбора, я чувствую себя обвиненной, осужденной и виноватой.

– С чем вам нужна была помощь? – спрашиваю я.

– Я задолжала денег, – она глядит в пол, либо пристыженно, либо просто изможденно. – Я всего лишь одолжила сто пятнадцать фунтов, но теперь они говорят, что я должна почти две тысячи.

Я замечаю, что она тоже дрожит.

Они меня покалечат, если я не заплачу.

Мое сердце сжимается от сочувствия. Эта женщина – худая, беззащитная физически и, скорее всего, психически. Я даже не утруждаюсь предлагать ей попробовать отбиться от кредиторов законными путями. Такая форма правосудия и обжалования некоторым попросту недоступна, это невыполнимая мечта наряду с прыгающим через радугу единорогом. Скорее всего, кредитор является частью ее общины. Без последствий не обойдется.

– А вы двое?

– Мы здесь только чтобы проводить ее с деньгами домой.

Я осознаю, что эти мужчины представляют такую же опасность для нее, как и для меня.

– У меня нет таких денег в доме. Я не смогу вам их дать, даже если захочу.

Он делает это медленно, нарочито, чтобы я поняла, что это сознательное решение, а не бездумный рефлекс. Мужчина помладше дает женщине пощечину. Его внушительная лапа оставляет красный отпечаток на ее щеке. Она умоляюще смотрит на меня.

– Я могу выписать чек, – я подхожу к ящику над тем, где хранятся полотенца, и открываю его. Моя чековая книжка там, потому что обычно я выписываю чеки только для школы: фотографии класса или какое-нибудь спортивное снаряжение, и обычно от меня требуют их во время завтрака, когда один из детей направляется к двери.

Мужчина смеется и поднимает руку, словно собираясь снова ее ударить. Конечно же, они не возьмут чек. Было безумием это предложить. Они знают, что чек можно отследить, они знают, что я отменила бы его, как только они выйдут за дверь. Я догадываюсь, что они рассчитывают справиться быстро. Я для них ничего не значу, просто средство достижения цели. Не знаю, что мне делать. Я не хочу, чтобы они ей навредили, но могу ли я их остановить? Я подумываю сходить с ними до банкомата, но они могут сделать что-то намного хуже там, среди шторма. С ней или с нами обеими. У меня в руке телефон, и я гадаю, смогу ли позвонить в 999. Эта женщина, может, и не способна сдать кредитора, но я точно могу.

– Пожалуйста, пожалуйста, – умоляет она, не сводя с меня глаз.

Затем на улице внезапно появляется свет фар. Я и двое мужчин нервно смотрим в сторону двери. Я не хочу, чтобы мои дети вошли и увидели это. Мужчины не знают, кто мог приехать. Насколько им известно, мой муж может вернуться с компанией друзей.

Мужчина постарше хватает мой компьютер и говорит:

– Этого достаточно.

Через секунду он уже исчез за задней дверью. Второй мужчина и женщина спешат за ним.

– Не идите с ними. Останьтесь здесь, – кричу я ей вслед. Но она продолжает убегать. Когда они скрываются на дорожке, передняя дверь широко распахивается, пропуская в дом Джейка, Эмили и Логана. Они болтают и смеются. Они промокли, но на них капли дождя выглядят блестящими, перламутровыми. Осмелев от прибытия Джейка, я бросаюсь по задней дорожке и снова кричу:

– Вы не должны идти с ними.

Мне кажется, ветер подхватывает мои слова и разносит их очень далеко, пока женщина не поворачивается. Я радуюсь, что могу вмешаться, что все же могу ее спасти. Она показывает мне перевернутый знак победы[8].

– Отвали, богатая сука, – кричит она. Я слышу, как они все смеются. Я несколько мгновений растерянно стою на дорожке под дождем, но потом понимаю, что это был развод. Она была с ними заодно. Я возващаюсь на кухню, захлопываю за собой дверь, запираю ее и задвигаю засов.

Джейк выглядит обеспокоенным, когда видит меня, промокшую и капающую водой на пол.

– Что происходит?

– Мы переезжаем, – отвечаю я.

27

Лекси

Вторник, 21-е мая

Я хочу сразу переехать в отель и остаться там, пока мы не найдем новое жилье, но Джейк говорит, что я преувеличиваю.

– Тебе легко говорить. Не ты был с ними один на один на кухне, – я не спала, что неудивительно, поэтому его привычное беспечное поведение меня не успокаивает, а раздражает.

– Мы наймем охрану. Мне есть с кем связаться. Люди, предоставляющие охрану для вечеринки, могут помочь.

– Люди, обычно обыскивающие сумки подростков в поисках водки и знающие, в какую позу поставить блюющего ребенка, могут не подойти, – мрачно бормочу я.

– Они большие парни, служили в армии. Мы будем в безопасности.

Мне хочется поговорить с кем-то, кто мне посочувствует и успокоит, но я не знаю, кому позвонить. Эта мысль отрезвляет меня. Леденит. Я не хочу звонить родителям, потому что их встревожит вторжение. Как люди, росшие в бедности и построившие семью без достатка, они живут в счастливом, простом пузыре твердой уверенности, что наш выигрыш – это ответ на все наши проблемы. Я подумываю позвонить Элли, но мы не разговаривали с того раза, когда она попросила меня уйти с работы. Мы перекинулись двумя-тремя письмами в отстраненном, строго профессиональном тоне. Хоть Элли сказала, что это временная отставка, я не уверена, что для меня теперь найдется место в Бюро. Не в первый раз я тоскую по моим отношениям с Дженнифер и Карлой. Они были моими ближайшими друзьями много лет подряд. Я делилась с ними каждой мыслью, чувством, проблемой и успехом. Потом меня захлестывает мощная волна ярости, чуть не сбивая меня с ног. Я словно под водой и не могу дышать, я бьюсь и барахтаюсь в попытках найти дно. Я никогда по-настоящему не знала этих женщин, несмотря на то, что мы дружили пятнадцать лет. В итоге я звоню Джиллиан из лотерейной компании. Она понравилась мне с момента знакомства. Сейчас она кажется единственным человеком в мире, кто не захочет от меня чего-то, и как раз поэтому может дать что-то мне.

Джиллиан меня не подводит. Она здраво и серьезно говорит, что инцидент наверняка был для меня ужасно пугающим.

– Мы можем встретиться и поговорить об этом? – спрашиваю я, чувствуя себя слабой и глупой, но она действительно нужна мне.

– Конечно.

– Сегодня? Могу я угостить вас обедом?

А затем, чтобы не звучать безнадежно навязчивой, добавляю:

– Я хотела бы поблагодарить вас за все, что вы сделали.

– Конечно, мы можем встретиться сегодня, но, боюсь, вы не можете угостить меня обедом. Нам не разрешено принимать подарки от победителей. Мы можем пообедать, если я за себя заплачу. Вам это подойдет?

– Да, пожалуйста, я очень хочу выбраться из дома.

Мы договариваемся встретиться в сетевом итальянском ресторане в городе. Мне нравится ее выбор. Скромный и простой. Мы сможем свободно разговаривать без излишне назойливых официантов (справедливо надеящихся заполучить большие чаевые), постоянно перебивающих вопросами, нравится ли нам еда, могут ли они что-то для нас сделать, что угодно. В этом заведении, честно говоря, нам повезет, если удастся привлечь внимание официанта, когда он нам нужен – работники предпочитают стоять группками, обсуждая формы бровей, а не обслуживать нас. Мне странным образом это нравится. Это напоминает мне о работе, где мы стояли кучкой с Робом, Хайди и Джуди на грязноватой кухоньке, заменяющей комнату отдыха, и обсуждали, кто что смотрел по телевизору на выходных.

Джиллиан уже сидит за столом, и когда я приближаюсь, она встает и обнимает меня дольше, чем принято. Она пышная женщина, и мне приятно погрузиться в ее материнское объятие. Отпустив меня, она достает маленькую связку оранжевых гербер, скрепленных резинкой. Она протягивает их мне с широкой улыбкой. За последние месяцы мы получили по меньшей мере двадцать букетов от людей, поздравляющих нас с победой. Может, больше. Я сбилась со счета. У нас не хватило ваз, и в итоге мы расставили их по стаканам и ведрам. Каждый букет был красивым, цветы бесспорно приносят удовольствие. Многие нам прислали родственники, и мне было очень приятно, что моя сестра, братья Джейка и их супруги хотели отпраздновать с нами. Другие пришли от людей, с которыми я не общалась годами, тех, кто выпал из списка получателей рождественских открыток. Я собиралась отвезти цветы в местный дом престарелых, но была так занята, что, когда у меня нашлось время, их стебли уже начали гнить. Дом заполнила резкая, сладковатая вонь увядших растений. Все букеты были намного более изысканными, чем эти пять ярких цветков, но я думаю, что эта связка мне нравится больше всех.

– У нас нет правила, что мы не можем дарить подарки вам, – с улыбкой объясняет Джиллиан. – Мне жаль, что такое случилось. Вам очень не повезло. Я поговорила со всеми моими коллегами, работавшими с другими победителями лотереи, и, насколько нам известно, еще никто не сталкивался с чем-то подобным.

– Я предполагаю, что причина в моей работе с людьми, находящимися в очень сложных ситуациях. Они более уязвимы, и, соответственно, небольшая их часть может вести себя безрассудно. Наверное, это сделало меня незащищенной.

Мы делаем заказ, и, пока мы едим, Джиллиан спрашивает:

– Что сказала полиция?

Я неловко вздыхаю:

– Джейк сказал, что нет смысла идти в полицию.

– Но, конечно, смысл есть, – говорит Джиллиан шокированно. – Вы сказали, что узнали женщину. Я уверена, они смогут их найти.

– Он считает, что у нас было достаточно потрясений и нам надо просто сфокусироваться на будущем, – я пожимаю плечами. Разумеется, она уже знает о посягательстве Пирсонов и Хиткотов на наш выигрыш, но я также объясняю, что меня попросили уйти с работы, что Джейк уволился и что мы собираемся перевести детей в другую школу. Я не рассказываю ей об избиении Эмили. Она все равно не сможет что-либо с этим сделать, поэтому это был бы случай, когда проблемы усугубились бы, а не уменьшились. Она не несет за нас ответственности.

Джиллиан понимает, что практически невозможно продолжать жить в нашем доме. Вокруг него нет стен, заборов, нет даже ворот. Что, если вчерашняя троица – это только начало? Стоит ли нам ожидать, что к нам будет заявляться несметное количество людей с просьбами о деньгах? Некоторые могут попросить вежливо, но могут поступить и новые угрозы. В любом случае это станет невозможным, невыносимым.

– Но если вы переедете, я бы посоветовала вам остаться поблизости – по крайней мере, поначалу. Мы заметили, что это хорошо сработало для других победителей, – предлагает Джиллиан. – Вы сможете сохранить свой круг общения, просто выберете менее доступное незнакомцам место. Может, менее отдаленное жилье, – она тянется за своим iPad. – Я взяла на себя смелость немного поискать в Интернете. Просто чтобы предложить вам пару вариантов. В Грейт Честере есть новый, почти достроенный комплекс. Он охраняемый. Возможно, на него стоит взглянуть.

Джиллиан показывает мне фото пяти замечательных новых домов на частной улице. Я знаю об этом комплексе, потому что за последний год мы с Карлой и Дженнифер внимательно следили за строительством. Мы планировали послоняться по домам, как только их откроют для посетителей. В то время никто из нас не собирался переезжать, но всем нам нравится поглазеть, потому что можно вдохновиться на улучшения в собственном доме – и это хороший способ провести субботний день. Для посетителей дом открыли в пасхальные выходные, мы так туда и не попали.

Дома на фотографиях явно больше наших. В сущности, они все одинаковые и отличаются лишь парой косметических аспектов. К примеру, можно выбрать разные кухни, а плитка и ковры различаются во всех домах. Можно выбрать между двумя вариантами входной двери. В объявлении о продаже говорится, что во всех домах пять спален, три с отдельными ванными, приемный зал и уютная комната (что бы это ни было; наверное, место, где могут отдыхать дети). У каждого есть свой гараж и огромная кухня. Я могу представить себя в одном из этих домов счастливой. Они не слишком огромные, но элегантные, просторные, вдохновляющие.

– Вы были бы защищены, не чувствуя себя при этом отрезанными от мира, – говорит Джиллиан. С ее стороны было очень чутко поискать для нас дома, и это так близко к дружескому поступку, что у меня на глаза наворачиваются слезы. Заметив доброту, я обращаю внимание на ее отсутствие в моей жизни на данный момент. Я когда-то хотела жить в Грейт Честере, если мы смогли бы себе это позволить. Я хотела ходить в гости к моим друзьям пешком, стучать к ним в двери и устраивать незапланированные посиделки, но раз я больше не дружу с Карлой и Дженнифер, Грейт Честер утратил свою привлекательность. Я не рассказываю об этом Джиллиан, так как это прозвучало бы неблагодарно. Я благодарю ее, говорю, что подумаю, хотя не собираюсь этого делать, и потом перевожу тему, заговаривая о вечеринке.

Мы притяно проводим полтора часа. Я хочу задержаться дольше, но Джиллиан нужно возвращаться в офис. Я завидую ее занятости и деловитости. Когда она собирается уходить, мне становится стыдно, что я стала бездельницей, которой никуда не нужно. Совсем никуда.

– Я не хочу влезать и совать нос куда не надо, – говорит она с извиняющейся улыбкой.

– Что такое? Честно, я выслушаю любой совет.

Она выглядит неловко, но искренне. Я узнаю это выражение – иногда у меня бывало такое же в Бюро, когда я выходила за рамки правил.

– Даже если комплекс в Грейт Честере вам не подходит, я хотела бы вам посоветовать, может, подумать дважды, прежде чем покупать что-нибудь слишком далеко, или что-то слишком раскошное, или слишком… – она подыскивает слово, – уединенное.

* * *

Первое, что я замечаю, приехав домой – это высокий знак «Продается» на нашем газоне.

– Быстро ты, – говорю я Джейку.

– Твоя безопасность на первом месте. Зачем мне откладывать? – отвечает он. Его слова немного противоречат тому, что он сказал этим утром, но было бы грубо на это жаловаться, раз он принял мою точку зрения, поэтому я просто киваю и улыбаюсь.

– Я еще нанял охранников, которые начнут работать сегодня в шесть. Они останутся на ночь.

– Где они будут спать? – спрашиваю я.

– На диване.

– Они на это согласились?

– За правильную цену люди согласятся на что угодно, – его слова небрежны – это его простое, твердое убеждение. – В любом случае это ненадолго, мы завтра съезжаем.

– Ты нашел отель? Отлично. Почему тогда мы не можем уехать сегодня?

– Не отель. Я нашел нам дом.

Я снимала туфли, сбрасывала куртку и искала вазу, чтобы поставить герберы, но эта новость заставляет меня резко обернуться к нему. Я ожидаю увидеть его широкую, ликующую улыбку, которую уже привыкла видеть, когда он приезжает домой с новыми покупками. Меня беспокоит, что он не ухмыляется глупо – он просто выглядит решительным, твердым, спокойным. Выбор дома для него не развлечение, а прерогатива. Мне сложно осознать такую смену динамики между нами. Мы всегда все обсуждали, начиная с того, что мы будем к чаю, до того, что смотреть по телевизору. Наше место жительства уж точно стало бы предметом обсуждения. В прошлом. Почему я теперь не участвую в этих решениях? Он поглядывает на часы, потом улыбается как ни в чем не бывало.

– Давай, поторопись. Тебе надо переодеться. Агент будет через пятнадцать минут, чтобы отвезти нас посмотреть дом.

– Ты его не видел? Ты купил дом и даже его не видел? – выплевываю я.

– Я видел его в Интернете. Не о чем беспокоиться. Он невероятный. В любом случае мы пока просто его арендуем, но он выставлен на продажу, поэтому если он нам понравится, мы можем его купить. Отлично же, да?

Наверное, отлично. Он хотя бы выбрал аренду, а не купил дом на остаток нашей жизни. Я позволяю себе немного выдохнуть, но я все еще далеко не спокойна или расслаблена. Я чувствую, что меня подгоняют. Давят.

– Ты уже подписал договор?

– Тебе он понравится, Лекси.

– Где этот дом?

– Всего в нескольких милях за Хертингтоном.

Хертингтон в тридцати милях от нашего нынешнего дома. В двадцати пяти от школы, куда Джейк перевел детей.

– Как они будут добираться до школы по утрам? – спрашиваю я. – Есть автобус?

– Мы наймем водителя.

– Но автобус есть? – настаиваю я.

– Понятия не имею. Откуда мне знать?

Мне хочется сказать, что это, скорее всего, есть на сайте школы или что это должен знать агент по недвижимости. Это один из вопросов, которые задают люди, переезжая всей семьей, но я молчу. Я бы задала этот вопрос, если бы принимала участие в выборе их школы или нашего дома. Я чувствую себя отгороженной. Отрезанной.

Дети в полном восторге от предстоящего осмотра нового дома и особенно предвкушают выбор своих комнат, поэтому они болтают всю дорогу. Я рада, что их гам маскирует тяжелое молчание, зависшее между мной и Джейком. У худой, светловолосой женщины-агента искусственный загар и такая же улыбка. Она везет нас по извилистой дороге, по которой я никогда еще не ездила и даже не знала о ее существовании.

– Почти приехали, – радостно сообщает она. Я оглядываюсь: кругом одни высокие стены и крепкие старые деревья. У них широкие бурные кроны, по моим подозрениям нужные не для тени, а для уединения. Все дома на улице уникальны, специально построены для людей, считающих, что на планете не существует дома, удовлятворяющего всем их потребностям, и поэтому заказывающих особую проектировку. Они все огромные и элегантные, от каждого дети восторженно охают, приклеившись носами к окнам машины. Мы останавливаемся у электрических ворот, агент опускает свое окно и длинным лакированным ногтем вбивает код, открывающий их. Пока они медленно поворачиваются на петлях, я не чувствую, что нам здесь рады – больше похоже, будто мы ступаем в открытую пасть чудовища. Ворота медленно закрываются за машиной, проглатывая нас.

– Вы можете поменять код, персонализировать его, – говорит агент. – Может, на ваши выигрышные лотерейные номера, – предлагает она с жеманным смешком.

– Слишком длинно, – говорю я.

Дом изысканный. Захватывающий дух. Современный, угловатый, примерно так я представляю себе дома в Лос-Анджелесе. Это полная противоположность нашему старому, плохо отремонтированному дому с потрескавшейся краской и заросшим сорняками садом. Тут новые, чисто-белые стены, большие окна, ухоженный сад. Наша машина ползет по усыпанной галькой дороге и с хрустом останавливается перед широкой дверью из темного дерева, которую отпирает агент. Она тут же отключает сигнализацию, вбив еще один код в циферблат. Думаю, тут было бы безопасно. Мы вчетвером нарядились по случаю, Джейк, Эмили и я – из-за негласной солидарности в том, что нам нужно выглядеть соответствующе, а Логана мы уговорили (да и все равно в его понимании нарядиться – это сменить пропотевшую футбольную майку на чистую).

Я так рада, что мы это сделали.

У меня возникает ощущение, что все, кто живет в таком доме, должны всегда одеваться так, будто они готовы к фотосессии для журнала «Hello!» Холл огромный, вдвое выше, чем во всех домах, где я бывала. Над ним стеклянный потолок, позволяющий солнечному свету литься на пол, покрытый большой белой плиткой, сияющей, как гладкий лед.

Мы расхаживаем по многочисленным просторным комнатам. Я подсчитываю их. Три зала – я думаю, может, один из них используется как столовая, а другой как кабинет, но потом нам показывают обе эти комнаты, так что мне сложно представить, зачем кому-то могут понадобиться три зала. Может, один для детей, один для мужа и один для жены. О боже. В столовой стоит гигантский деревянный стол, тянущийся по всей длине. Я считаю места: двадцать. Полагаю, это было бы полезно в Рождество. Обычно в нашем доме мы втискиваем табуреты и садовые стулья вокруг стола, чтобы всем хватило места. Хотя, помимо Рождества, я не знаю, когда мы будем пользоваться столовой. Как большинство семей, мы обычно собираемся на кухне, даже когда у нас гости. Нам вряд ли понадобится кабинет, потому что мы больше не работаем. Кухня большая – и да, там тоже есть огромный стол. Я пытаюсь представить нас вокруг столешниц из нержавеющей стали, похожих на промышленные. Агент хороша в своей работе, умеет читать людей, поэтому спрашивает:

– Вам не нравится кухня?

– Она впечатляющая. Очень современная.

Она ждет.

– Может, немного слишком стерильная для меня, – признаю я.

– Вы, конечно, можете ее переделать, если купите дом. Ей три года, – она закатывает глаза и кривится, отчего ее шея смахивает на черепашью. Думаю, я должна быть в ужасе от того, что кухне больше трех лет.

В доме шесть спален, в каждой своя ванная. Помимо этого, есть еще одна ванная, которую агент называет семейной, но я не понимаю, кому она может понадобиться, если у всех есть своя. Везде полно сверкающих деревянных и мраморных полов, щедрое разнообразие мягких ковриков, но не ковров. Если сюда приедут мои родители, коврики будут опасными, мой папа всегда спотыкается на ровном месте. В полах, потолках и нишах спрятано множество лампочек, не видно ни одного пыльного абажура. Некоторые стены сделаны из стеклянных блоков. Я знаю, что это очень модно, но для меня их испортил наш местный медцентр. Я слишком часто ждала приема у доктора, чтобы ассоциировать такие стены с чем-то кроме температуры у кого-то из моих детей. Все оформлено минималистично, в разных стильных оттенках серого. Я внезапно вспоминаю Карлу. Она единственная из знакомых мне женщин, открыто признающая, что читала «Пятьдесят оттенков серого». Я представляю, как она шутила бы о расцветках и возможностях освоения бесконечных комнат. Я задумываюсь, как отреагировала бы Дженнифер. Она постоянно реагировала так, словно непрозрачные намеки Карлы немного вульгарны. Она всегда создавала впечатление человека, далекого от секса. Она почти делала вид, что рождение Ридли было результатом непорочного зачатия. Карла говорила, что из нас троих у Дженнифер просто наименее привлекательный муж, поэтому она, наверное, просто не интересуется сексом конкретно с ним. Я всегда заставляла ее замолкнуть, когда она говорила что-то подобное. Говорила ей не быть грубой. Я не слушала.

– Мы оставляем мебель? – спрашиваю я. Все это немного расходится с моими обычными предпочтениями, я люблю яркие, радостные цвета, но знаю, что у нас не хватит мебели, чтобы заполнить этот дом. Все наше имущество могло бы уместиться в комнате, где мы стоим.

– Если хотите. Она из проката. Мы можем ее заменить, если она вам не по вкусу. У нас есть варианты, которые вы можете посмотреть онлайн.

– Не нужно, – я уверена, что в обычных обстоятельствах Эмили бы с радостью поиграла в дизайнера интерьеров, но сейчас она поглощена планированием вечеринки. К тому же я не уверена, что ей нужно чувствовать эйфорию от новых покупок и собирать больше, чем у нее уже есть. Я думаю, у нее зависимость.

Мы обходим остаток дома. Сплошная элегантность, воплощение богатства и успеха. Я принюхиваюсь и могу поклясться, что чувствую витающий запах денег. Здесь есть кинотеатр, тренажерный зал, а снаружи, в дальнем конце сада, строение с бассейном. Есть даже бильярдная. Дети вне себя от счастья. Они уже выбрали себе спальни без каких-либо пререканий, потому что все комнаты потрясающие, гигантские. Это место противоположно тому, что советовала мне Джиллиан, но все уже решено. Джейк подписал договор. Детям нравится дом. Они его прямо обожают. Мне он не то чтобы не нравится. А как иначе? Что тут может не нравиться?

Эмили с Логаном выходят в сад и обнаруживают набор для игры в крокет. Ни один из них ни разу в жизни не играл в крокет, одно только название вызывало у них насмешки в прошлом, но теперь они гоняют мяч – неумело, зато с абсолютным энтузиазмом. Я стою у окна, наблюдая за ними. Они хихикают и болтают, шутливо споря, чей мяч ближе к воротам. Они, кажется, забыли про телефоны и планшеты. Я живу в сказке. Джейк возле меня.

Но мы не касаемся друг друга.

– У меня в машине есть бутылка шампанского, – весело говорит агент. – Мне нужно было ее достать, когда мы приехали, и положить в холодильник. Я отойду на минутку забрать ее? Думаю, вам нужно несколько мговений просто чтобы оглядеть всю эту красоту.

Со мной и Джейком случилась странная вещь за последние пару недель. Мы годами разговаривали обо всем и ни о чем. О больших и маленьких вещах. О ценности моей карьеры, о том, как много детей мы хотим, где и как мы будем их растить, на что нам потратить деньги. Мы в подробностях обсуждали, что бы мы делали, если бы нам оставалось жить пять минут – и если бы было еще пятьдесят лет впереди. Теперь мы говорим только о том, что мы… он хочет купить следующим. Мне хотелось бы не отставать от него, хотелось бы, чтобы я просто могла насладиться растрачиванием денег. Но я не могу, и почему-то это значит, что мы больше не знаем, как достучаться друг до друга. Я заметила, что, когда мы вместе, мы дальше друг от друга, чем порознь.

– Сколько стоит аренда? – спрашиваю я.

– Мы можем себе ее позволить, – говорит Джейк, не отвечая на мой вопрос.

– А если бы мы захотели купить дом, сколько это стоит?

– Я не уверен, – пожимает плечами Джейк. Я смотрю на него. Он смотрит куда-то над моими бровями. Ему что, вообще все равно? Он уже выше этого?

– Примерно?

– Понятия не имею.

– Ты спрашивал?

– Мы спросим, если решим, что хотим его купить.

– На какой срок ты его арендовал?

– Помесячно.

Я обдумываю это. Я удивлена, потому что помесячная аренда дает нам наибольшую свободу действий. Это осторожное, взвешенное действие. Мой муж был полным антиподом осторожности и взвешенности после выигрыша в лотерею. Что ж, да и до этого тоже.

– Почему, Джейк?

Он пожимает плечами.

– Разве обычно арендуют не на полгода? Это было бы более выгодно?

– Но в этом и дело, Лекси. Мы не обычные. Нам не нужно беспокоиться о более выгодных ценах, – он проводит руками по волосам.

– Все беспокоятся о деньгах. Даже Королева на ночь выключает свет в Букингемском дворце, – я пытаюсь пошутить, потому что мне страшно. Что-то затаилось в темных глубинах наших отношений. Что-то, готовое укусить или ужалить.

– Я думаю, она больше беспокоится об окружающей среде, – пожимает плечами он.

– Нет, я так не считаю. Она пытается быть бережливой. Я не думаю, что окружающая среда – это одна из ее главных проблем.

– Ну, мы же этого не знаем. Скорее всего, инициативные группы заставляют ее чувствовать себя обязанной выключать свет. Она, наверное, хочет его оставить. Я правда не думаю, что ее волнует трата денег, Лекси.

– В таком случае, инициативные группы – молодцы. Может, мне стоит их нанять, чтобы они заставили тебя изменить свое поведение.

– Господи, Лекси, – он качает головой. – Я попрошу скидку и арендую дом на шесть месяцев, если ты этого хочешь, – нетерпеливо говорит он.

Я стою в огромной, холодной кухне и обдумываю, до чего невероятно нелепо спорить о бережливости Королевы. Мы нелепые. Потом я осознаю кое-что гораздо хуже. Мы совсем не об этом спорим.

Я собираю смелость в кулак, хватаюсь за край стола, глядя, как мои костяшки и кончики пальцев под ногтями белеют.

– Ты меня все еще любишь, Джейк?

– Лекси, что за вопрос?

– Да или нет? – я заставляю себя посмотреть на него. Я встречаюсь лицом к лицу с нашей двадцатипятилетней историей. Я вижу, как она проносится между нами, словно какая-то кинетическая энергия. С момента, когда я поняла, что он глазел на меня на собрании Студенческого объединения, сверля взглядом. Прожигая меня. Совсем как солнечный луч, отраженный от линзы, может разжечь лесной пожар. Наш первый поцелуй и секс, которые произошли примерно с интервалом в пятнадцать минут – настолько сильной была нашал страсть. Я помню, как натягивала трусы и думала, что я нарушила правила и теперь, наверное, потеряла его. Меня учили, что хорошие девочки не трахаются со своими кавалерами, оперевшись о стену коридора общежития. Хорошие девочки, по крайней мере, терпят до своих твердых, узких кроватей. Я думала, что, раз он получил свое, я больше никогда его не увижу. На деле, он никогда больше от меня не отходил.

По крайней мере, много лет подряд.

Я помню день нашей свадьбы – она была большой и людной. Вихрь улыбок и поздравлений, воплотившихся и новых мечтаний. Он перенес меня через порог нашего отельного номера, наступив на мое платье и порвав его. Мы посмеялись, и он сказал мне, что все равно весь день хотел его с меня сорвать. Рождение Эмили и Логана – она была таким спокойным ребенком, а от него было много беспокойства и стресса. Я вижу Джейка, расхаживающего по нашей маленькой гостиной, прижав к плечу вопящего Логана и поглаживающего ему спину своей огромной ладонью. Закрывая ее. Защищая. Первые дни школы. Каникулы. Больничные. Дни выдачи зарплаты. Я вижу, как воспоминания шеренгой трепыхаются передо мной, словно белье на веревке, раздуваемое ветром. Свежие, радостные, яркие. Я помню простое удовольствие от просмотра телевизора, когда он сидел, а я лежала на диване, положив голову ему на колени и зная, что «Шоу Грэма Нортона» и так хорошее, но оно становится еще лучше, если мы смеемся одновременно. Все это мелькает передо мной, и я спрашиваю в третий раз:

– Ты меня любишь, Джейк?

– Конечно, люблю, – он притягивает меня в объятия и целует в лоб, примерно в то же место, куда он таращился весь этот разговор. – У нас трудности из-за больших перемен. Вот и все.

Я зарываюсь лицом в его плечо. Я не хочу, чтобы он видел выдающие меня слезы.

– И больше ничего?

– Нет.

– Ты сказал Дженнифер, что они не получат денег за то, что сменили показания? – это ближе всего к вопросу, который я на самом деле хочу задать.

Все кончено?

– Я думаю, они это сами поймут, – отвечает он, изображая что-то вроде улыбки, но недостаточно быстро. Сначала я замечаю, как он поморщился, и я знаю, что это значит одно из двух.

Либо не все кончено.

Либо это так, но ему от этого грустно.

Оба варианта разбивают мне сердце.

Все хотят то, чего у них нет. Несколько сотен лет назад это были еда и долголетие. Теперь это лайки в соцсетях и чужие друзья. Мой муж не знает, что я в курсе того, что он изменяет мне с моей лучшей подругой минимум два года. Два года – догадка ее мужа. Думаю, может быть, дольше. Я никогда не утаивала от него ничего. Я могла бы поклясться, что он ничего не скрывал от меня. Теперь у нас один и тот же секрет, но он этого не знает.

Это меня просто убивает.

28

Суббота, 20-е апреля

По расписанию в ту субботу настал черед Дженнифер устраивать ужин. Лекси не слишком хотелось туда идти, но она считала, что ужин должен состояться. Учитывая все. Им нужно было сохранять баланс еще совсем недолго. Она утешала себя мыслью, что, по крайней мере, ужин был не у Карлы. Это было бы сложнее. Лекси бы никогда не призналась – потому что всегда старалась сохранять хрупкое равновесие их трио и, как следствие, избегала сравнивать или высказывать предпочтения, – но правда в том, что ей нравилось ужинать у Дженнифер больше, чем у Карлы. У обеих были невероятно стильные и уютные дома. Пожалуй, дом Карлы должен был быть самым гостеприимным: более просторный, с отдельной игровой для детей, куда они удалялись сразу, как их отпускали из-за огромного круглого стола, удобно размещающего всех и явно спроектированного, чтобы способствовать разговору. У них был отдельный холодильник для белого вина и разнообразие хрустальных графинов, позволяющих красным винам подышать. Но роскошь и излишества стали проблемой.

Лекси никогда особо не зацикливалась на факте, что она была наименее обеспеченной из трех подруг. Это был просто факт. Даже когда Патрик иногда бросался снисходительными замечаниями о температуре в ее доме зимой (слишком холодно) или вина летом (слишком теплое), она пропускала насмешки мимо ушей. Лекси не винила Карлу в хамовитости ее мужа. Она вообще ее жалела. Все деньги мира не могли компенсировать мужа, который вел себя, как мудак.

Но за прошлые несколько месяцев мнение Лекси изменилось. Нахальное поведение Патрика начало ее раздражать, даже казаться жестоким. Он имел столько всего, а она работала с огромным количеством людей, у которых не было почти ничего. Она испытывала его, говорила в общих чертах о своих рабочих делах, чтобы оценить его реакцию. Он отвечал пренебрежительно, насмешливо. Ее не слишком беспокоил снобизм Патрика, но теперь она понимала, что с ним все намного хуже. Он был бессердечным, черствым, безжалостным. Теперь его бесконечный треп о достатке, прибыли, бизнесе, откровенно вызывал у нее отвращение.

Между Карлой и Лекси возникла неловкость, когда Лекси начала смотреть на вещи по-другому. Раньше она хорошо подавляла свои чувства, но теперь одно перетекало в другое. В последние месяцы работа поглощала Лекси все больше. Некоторые дела засели у нее в голове и в сердце. Тома Альбу, к примеру, просочился в ее домашнюю и личную жизнь. Она отлично знала, что ей не стоило расследовать его теорию вне работы – и с таким запалом. Она превысила свои полномочия. Она не могла рассказать своей начальнице, так как знала, что Элли сдержит ее. Напомнит ей о правильных путях разбирательства. Но Лекси сомневалась, что правильных путей достаточно. У них не хватало ресурсов. Они могли добиться только ограниченных результатов. Лекси хотела собрать вещественные доказательства, она не могла позволить такому зверству остаться безнаказанным. А теперь они у нее были, но она не знала, что с ними делать. Джейку она тоже об этом не рассказывала. Он бы не одобрил, что она нарушила правила Бюро. Не потому, что он сам был таким уж послушным – он беспокоился бы о ее безопасности, если бы знал, что она мечется по городу с Тома – отчаявшимся, эмоциональным и уязвимым мужчиной.

Сексуальным, одиноким и красивым мужчиной.

Что бы он сказал?

И раз она не сказала Джейку, она не говорила и Карле с Дженнифер. Лекси была достаточно осознанной, чтобы понимать, что утаивание чего-то настолько для нее важного поспособствовало нарастанию напряжения между ней и ее подругами. Неприятный инцидент по поводу покупки билета, случившийся на предыдущей неделе, тоже не помог.

Патрик сделал все таким невыносимым.

Ситуация была сложной. Их всех связывала сеть пересекающихся отношений и совместной истории. Их отношения и отношения детей были переплетены, нити между ними всегда были прямыми и ясными, но теперь они запутались. Ей нужно было, чтобы все происходило как обычно. Ей нужно было, чтобы все было как есть, пока она все полностью не продумает. Пока не определится со следующим шагом.

Лекси подумывала поговорить с Дженнифер. Иногда у них случались разговоры без участия Карлы. Дело здесь было не в секретности, не в стремлении оставить других в неведении. Их особая близость сложилась за прошлый год – в основном потому, что Эмили и Ридли встречались. Они часто виделись, когда отвозили или забирали детей. Дженнифер всегда так интересовалась жизнью Лекси. К ней Лекси обычно обращалась за сочувствием, если ей хотелось пожаловаться на детей, Джейка или работу. Иногда они даже немного жаловались друг другу на показную расточительность Карлы, вспыльчивость Патрика. Только иногда. Они пытались этого не делать. Поэтому Лекси была глубоко разочарована, когда в субботу вечером, примерно в пять, она получила в WhatsApp сообщение от Дженнифер – о неожиданном визите к сестре Фреда, из-за которого придется отложить ужин на этой неделе. Сообщение было отправлено в групповой чат. Через секунду Карла тоже ответила.

«Что ж, давайте пропустим эту неделю. Я устала, и мне не помешало бы отлежаться».

Лекси не помнила ни одного другого случая, когда кто-либо из них так поздно отменял ужин, не соизволив даже позвонить. Дженнифер даже не нравилась сестра Фреда, она всегда возмущалась насчет ее невоспитанных детей и грязного дома. Почему она внезапно решила к ней поехать? Если не произошло ничего серьезного, то это странно, а если произошло, она бы об этом упомянула. Не так ли? Лекси сказала себе, что это абсолютно нормально, если Карла хочет остаться дома, хотя обычно, если одна из пар не могла прийти на субботний ужин, остальные две обсуждали, встречаться или заняться чем-то другим. Лекси почувствовала, как по спине прокрадывается колкое, неприятное ощущение. Краткость интервала между сообщениями показалась ей подозрительной.

Она покачала головой, пытаясь прояснить мысли. Это безумие, паранойя.

Может быть. И все же она не могла сдержаться и не представить себе, как они сидят, склонив головы друг к другу, и планируют отказаться от ужина.

Блеклая и унизительная мысль разрасталась у Лекси в голове, расползалась внутри, как болезнь, отдаваясь болезненными спазмами в животе. На прошлой неделе, когда Патрик сказал, что лотерея – это низкосортно, она ощутила что-то вроде стыда. Обиды. Злости? Как он смел? Подлец. Как он смеет их осуждать. Потому что он адресовал это им, понимала она теперь. Ей и Джейку. И казалось, что не только Патрик их осуждал и считал ниже себя. Эти сообщения предполагали, что Карла, Дженнифер и Фред тоже пытались от них отдалиться.

Она заставила себя подумать о вещах, которые пыталась игнорировать. Дело было не только в лотерее – не совсем, если быть с собой честной. Лекси вспомнила воскресные вылазки, куда их не приглашали и о которых они узнали уже после, поездки на территории Национального фонда или на загородный отдых.

– Не вылазки, просто прогулки. Незапланированные прогулки, – настояла Дженнифер в последний раз, когда Лекси поняла, что ее опять не пригласили.

– В чем разница между вылазкой и прогулкой? – спросила Лекси, стыдясь, что продолжала цепляться за тему, как собака за кость.

– Мы не планируем эти вещи заранее, они просто происходят сами собой. Мы просто живем ближе друг к другу, вы живете дальше.

Тогда Лекси подумала, что это звучало почти логично. Хотя, фактически, они жили всего в пяти милях, а это нельзя назвать непреодолимым расстоянием. Она хотела верить, что они говорили ей правду, потому что альтернатива была ужасной. Но потом был случай, когда Карла с Дженнифер поехали в Лондон на программу «Ведение домашнего хозяйства» и не позвали ее. Они объяснили это: «Ты была на работе, мы знали, что у тебя не получится». Но ей было бы приятно получить приглашение.

– Честное слово, Лекси, Карла никогда не обижается, если мы пьем кофе, когда ты забираешь у нас Эмили, – здравомысляще добавила Дженнифер. Лекси почувствовала себя глупо. Может, она делала из мухи слона?

Почему они исключали ее – и не только ее, но и Джейка? Фред с Патриком играли в сквош раз в неделю, у них были абонементы в один тренажерный зал. Джейк собирался стать членом клуба и иногда выносил это на обсуждение, но ежемесячная плата была заоблачной, он не мог ее себе позволить. Может, они стали «третьим лишним»? Лекси ощущала себя растерянной, отвергнутой. Она не чувствовала такого со времен школы. Дети и подростки по умолчанию время от времени поступали необдуманно и обидно. Забывали об открытости и поддержке. Но они были еще не полностью сформированы. Поэтому встретиться с таким же поведением у взрослых людей было шоком. Это будто говорило об отсутствии развития человечества. Лекси была подавлена.

– Мы сегодня никуда не пойдем вечером, мам? – спросил Логан. Было семь часов, и обычно к тому времени Лекси зазывала их садиться в машину.

– Нет, Дженнифер отменила. Они уезжают на выходные, поэтому мы не пойдем к ним.

– А, – Логан скрылся обратно в своей комнате, не слишком обеспокоившись. Ему было все равно, играть в Fortnite дома или на консоли Ридли.

Лекси взглянула на Эмили. Она сидела за кухонной стойкой, читая что-то в телефоне. Она склонила голову, как в молитве, что показалось Лекси подходящим, потому что Эмили поклонялась своему телефону.

– У тебя есть планы на сегодня?

– Нет.

– Не увидишься с Меган?

– Нет.

– Ты знала, что Ридли уезжает?

– Нет.

– Хочешь посмотреть фильм со мной и папой?

– Нет.

Телефон Эмили зажужжал. Ее лицо расплылось в улыбке. Скорее всего, сообщение от Ридли.

– Я буду у себя в комнате, – Эмили быстро встала и поспешила прочь.

Лекси с Джейком смотрели фильм молча примерно двадцать минут. Обычно Лекси любила комментировать фильмы во время домашнего просмотра. Она сдерживала этот порыв в кинотеатрах только потому, что боялась получить замечание. Ей нравилось строить догадки о том, чем закончится сюжет, или она спрашивала: «Где она снималась? Никак не вспомню». Тем вечером она не могла сконцентрироваться на сюжете.

Джейк поставил на паузу и сказал:

– Что ж, мне сегодня не нужно возить детей, поэтому я выпью пива. Хочешь бокал вина?

– Может, позже. Я только что вспомнила, что мне нужно отлучиться.

– Отлучиться? Куда? Зачем? – Джейк поник оттого, что их спокойный вечер может быть испорчен.

– Я пообещала завезти книгу Диане Ропер. Это займет всего пару минут на машине.

– Ты поедешь сейчас? В субботу вечером?

– Ей нужно прочитать ее для книжного клуба ко вторнику. Я обещала, что передам ее сегодня и совсем об этом забыла. Извини. Слушай, смотри фильм без меня. Я ненадолго, а потом присоединюсь, – Лекси встала, отыскала ключи от машины и пошла к двери.

– Ты ничего не забыла? – спросил Джейк.

– Что, например?

– Книгу, – он казался неубежденным, сомневающимся.

– А, точно, – Лекси побежала наверх и схватила книгу с возвышающейся у ее кровати стопки. Она взяла верхнюю, даже не взглянув на название.

Лекси проехала по узким, извилистым проселочным дорогам, которые так хорошо знала – ведь она ездила по этому маршруту сотни, а то и тысячи раз. Она знала каждый поворот и кочку. Она направлялась в Грейт Честер, опрятную деревню, где жили Дженнифер и Карла. В деревню, где они с Джейком не могли купить дом, и которая часто упоминалась в статьях о самых красивых местах для жизни в Британии. Она не планировала останавливаться, ей нужно было лишь проехать мимо. Проверить. Наверняка Дженифер не стала бы ей врать. Наверняка она была у сестры Фреда, как и сказала. Но Лекси не могла сдержаться. Ей нужно было увидеть безлюдный дом, темный и тихий. Она хотела успокоить себя видом только одной машины на подъездной дорожке – у Дженнифер и Фреда их было две, но они предпочитали брать в длинные поездки его машину.

Она планировала проехать мимо на низкой скорости, просто выиграв достаточно времени, чтобы убедиться, что ее подруга и правда уехала, как и говорила. Однако она мгновенно заметила, что обе машины припаркованы перед домом, окна первого этажа открыты настежь, а велосипед Ридли стоит у забора, свидетельствуя о сонном, безопасном, практически свободном от преступности окружении. Лекси охнула, шокированная подтвердившимся опасением, разочарованная своей правотой. Она остановила машину прямо перед домом Дженнифер, внезапно ощущая себя конфликтной и вызывающей. Она почти хотела их теперь увидеть. Она хотела, чтобы ее так называемые друзья знали, что она подловила их на лжи. Было еще светло, поэтому она без труда видела, что происходит в доме и даже на заднем дворе. Она увидела Дженнифер и Фреда – она сидела за столом, а он нервно расхаживал.

Лекси припарковалась и вышла из машины. Она не собиралась сидеть сложа руки. Не после пятнадцати лет дружбы. Она собиралась прямо спросить у Дженнифер, почему она соврала. Если это потому, что она больше сблизилась с Пирсонами, а их с Джейком оставила за бортом, Лекси хотела это знать. Она, возможно, даже могла зажечь чертов фитиль бомбы под этими отношениями. Она могла бы.

Она решила пойти прямо в сад, обойдя дом. Застать их врасплох и не дать им возможности придумать какое-то отстойное оправдание, почему они не были на пути к Бирмингему, где жила сестра Фреда.

Она прошла по задней дорожке. Скользнув в тень, она пожалела, что вышла из дома в такой спешке. Ей стоило взять кардиган. Солнце теряло силы, и в тени побеждала прохлада. Ранее днем ветерок поглаживал, а теперь кусался. Она внезапно утратила решительность, когда услышала крик Фреда – она не совсем разобрала слова, но он звучал серьезно взбешенным. Дженнифер прошипела что-то ему в ответ, слишком тихо, чтобы расслышать. Ах, семейные разборки. Вот почему Дженнифер отменила планы на вечер. Ничего коварного, просто ссора. Лекси почувствовала облегчение. И тут же ощутила за это укол совести. Ей не нравилось, что ее друзья ругаются. Насекомое зажужжало над ее ухом, и она инстинктивно увернулась от него, а затем застыла, боясь своим движением привлечь внимание, хотя они вряд ли заметили бы ее, будучи глубоко погруженными в свой скандал. Это было не похоже на Дженнифер и Фреда. Карла с Патриком – да, они были вспыльчивыми, едкими. У Дженнифер с Фредом были гораздо более спокойные, цивилизованные отношения. Некоторые могли бы даже сказать, что они скучные. Партнерство, основанное на финансах. У Дженнифер была хорошая жизнь в этом замужестве, но не страстная.

– Ты трахаешься с ним, – закричал Фред. – Просто признай это! – он звучал пьяным. Он произносил слова невнятно, но громко, настойчиво. О чем это он? – Ты. Трахаешься. С. Ним. Просто признай это.

Это было унизительно. Что Фред себе думал? Дженнифер ему не изменяла. Она бы сказала Лекси. Откуда Фред такое выдумал?

– Говори тише, соседи.

Лекси стоило просто развернуться, уйти от этой личной ссоры, но она прокралась ближе по дорожке, чтобы видеть своих друзей, а не только слышать. Она всего лишь человек. Она увидела, как они напряженно стоят друг перед другом, словно воинственные гладиаторы. Готовые напасть или убежать. Лекси видела, как напряженно пульсируют жилы на шее Дженнифер.

– Мне плевать на долбаных соседей, – прорычал Фред.

– Тогда подумай о Ридли.

– Тебе надо было думать о Ридли прежде, чем ты начала трахаться с Джейком, мать его, Гринвудом.

Нет, нет, нет. НЕТ! У Лекси словно расплавились кости. Ее тело поплыло. Джейк, ее Джейк? Нет. Этого не может быть. Фред все не так понял. Дженнифер так ему и скажет. Это абсурд. Мгновение тянулось вечность. Дженнифер не исправила своего мужа. Она вообще ничего не сказала. Лекси не могла оторвать взгляда от лица Фреда, которое выглядело распухшим от предательства и отчаяния. Она не знала об этом, но ее собственное лицо было искажено шоком. Птички радостно чирикали, не обращая внимания на ядовитые слова, каждое – рубящее их жизни, как меч. Соседская собака залаяла, выдавая, что ее хозяев все же не было дома. Дженнифер везучая, ей не нужно переживать, что соседи услышат ссору. Везучая хренова Дженнифер.

– Я проследил за тобой, Дженифер. Черт возьми. Я не хотел оказаться прав, но неделя за неделей – один и тот же счет за отель.

– Я тебе говорила – это оплата за спа. Столько стоит массаж и маникюр.

– Прекрати, нахер, врать, Дженнифер. Я проверил. В отеле нет спа. Это стоимость номера. Я платил за номер, где мой лучший друг трахал мою жену каждый вторник.

Лекси сидела на земле. Она не помнила, как села, но, возможно, ее тело предвидело, что она может упасть, и обезопасило ее. Она уронила голову в ладони. Она не могла смотреть на них. На эту пару, раздиравшую ее жизнь на куски своими обвинениями, своей ложью. Она услышала звук разбивающегося стекла. Может, Фред бросил или уронил свой стакан. Она услышала его всхлипывания. Рыдания взрослого мужчины всегда были ужасно болезненным звуком. Вторники? Джейк всегда работал допоздна по вторникам. Лекси на руку села тля. Она смахнула ее и обнаружила, что на мгновение обеспокоилась розами Дженнифер – могут ли они быть заражены? Потому что так было всегда, они переживали друг за друга, они приглядывали друг за другом. Потом мозг Лекси догнал ее инстинкты, и она пожелала, чтобы сгнили розы Дженнифер, ее дом, ее семья, вся ее чертова жизнь.

Всплеск адреналина, который почувствовала Лекси, прорываясь по дорожке, испарился так же быстро, как появился. Она больше не чувствовала себя готовой к конфликту, она была сломлена. Было ощущение, будто ее кто-то колотил в грудь. У нее тряслись колени, когда она заставила себя встать. Она поспешила к машине, прерывисто дыша. Прорвалась сквозь облако мошек, висящее в воздухе. Нет, нет, нет. Фред ошибся. Он должен ошибаться. Джейк и Дженнифер? Она бы знала такое о своем муже. Она бы узнала. Изменщиков всегда в конце концов накрывают, не так ли? Мысль была абсурдной, потому что как только она сформировалась у нее в голове, она одновременно поняла, что именно это и случилось в тот момент. Она узнала. Ее тошнило. Она хотела кричать. Рвать на себе волосы. Лечь на дорогу. Она плюхнулась на водительское сиденье и поборола желание биться головой о руль, снова и снова, пока не добилась бы какой-то ясности. Она не стала. Вместо этого она медленно повернула ключ зажигания и уехала.

29

Эмили

Суббота, 25-е мая

Я одета в пижамные шорты, купленные в Jack Wills, когда мне было лет двенадцать. Тогда мама выбирала почти все мои вещи и покупала все большое и удобное. Теперь они меня облегают, как вторая кожа, но мне все равно нравится их носить, хотя они потрепанные и выцветшие. Я жалею, что мама постирала толстовку Ридли. Он оставил ее у меня дома как раз перед тем, как мы расстались, потому что он играл в мяч в саду с Логаном, и они использовали свои толстовки вместо ворот. Он пошел домой в футболке, совсем забыв о грязной толстовке. Мама бросила ее в стирку вместе с моими вещами, но теперь я жалею, что не остановила ее, потому что скучаю по его запаху. Я все равно в ней сплю. Но теперь она пахнет не им, а мной. Потом от беспокойных ночей, когда сон от меня ускользает. Хотя мой запах кажется мне странно незнакомым. Я это придумываю, или дело в каком-то странном новом гормоне?

Вот дерьмо.

Полное дерьмо.

Полнейшее чертово дерьмо. Как это может происходить?

Я не могу спать ни ночью, ни днем. Отчасти я этому рада. Если могла бы, мне бы приходилось просыпаться и вспоминать реальность заново. Мою реальность.

Выигрыш – урааааааааа!

Ребенок – твою мать!

Я не могу родить ребенка. Я сама ребенок. Я это знаю. Не просто потому, что мама назвает меня своей малышкой, но потому, что так и есть. Но как мне это остановить? Ну, то есть я знаю про аборты и все такое. Я не полнейшая идиотка. Но как мне пойти к врачу и рассказать, что случилось?

Я полнейшая идиотка.

Понесет ли он уголовную ответственность? Технически, секс с несовершеннолетними – это уже не просто секс, не так ли? Это педофилия. Это серьезно. Я не хочу, чтобы Ридли попал в тюрьму, но, с другой стороны, тогда он не сможет делать с другими то же, что со мной. Но даже так – нет. Я не хочу, чтобы он попал в тюрьму.

О господи! О господи! Я просто хочу от этого избавиться. Я не могу сейчас об этом думать. Я не буду. Просто не буду.

Я встаю, стаскиваю пижаму и надеваю свой костюм. Я оглядываю себя в зеркале в полный рост. В нашем старом доме мне приходилось вставать на кровать, чтобы осмотреть свой наряд, потому что мое зеркало висело на уровне головы и было не слишком большим. Теперь у меня есть настоящая гардеробная с двумя зеркалами в полный рост друг напротив друга, поэтому в них бесконечное количество моих отражений, удаляющихся, становящихся все меньше, пока я не исчезаю совсем. У меня крутой костюм. Я провела вечность на Amazon, пытаясь собрать наряд Зендаи. Я хотела найти классный вариант, а не какое-то дешевое синтетическое дерьмо, в котором я была бы в серьезной опасности загореться, если слишком близко подошла бы к горячей лампе. В итоге Сара заказала для меня точную копию. Она такая восхитительная! Крохотный шелковистый топ и вельветовые шорты. Мне это подходит и выглядит мило, придавая мне вид соседской девчонки. Сара думала, что я могу пожалеть о выборе слишком незаметного наряда, поэтому она также заказала точную реплику фиолетового концертного костюма Зендаи. Он настолько гламурнее и сексуальнее! Вырез до талии, золотые сапожки, даже розовый парик. Я снимаю милый наряд и натягиваю фиолетовый. Я застегиваю ботинки, выпрямляюсь. Осторожно надеваю парик. Снова оглядываю свое отражение. Я преобразилась. Такое облегчение стать кем-то другим. Маме ужасно не понравится. Это потрясно! Я провожу руками по своему все еще плоскому животу. Не знаю, когда он начнет расти, но я рада, что это не сегодня. Сегодня я должна быть сексуальной, милой, идеальной. Что подразумевает под собой плоский живот.

Вечернее солнце заливает мою новую ультракрутую спальню. Мне нужно лишь щелкнуть переключателем, и электронные жалюзи закроются, но я этого не делаю. Мне нравится, как тепло и свет падают в комнату, на мое тело, липкое и разгоряченное. Я провожу руками по бедрам, по ягодицам, по талии, вспоминая невыразимое удовольствие, которое мы дарили друг другу. Я никогда такого не чувствовала до Ридли. Я не знала, что люди могли вызывать друг у друга такие ощущения. Что, если я никогда такого больше не почувствую? Что, если ничье прикосновение не сможет так меня оживить? Я узнала все о теле Ридли, прежде чем мы начали заниматься сексом. Или так мне казалось. В детстве мы с ним вместе купались в пенных ваннах и детских бассейнах. Это прекратилось, когда мы пошли в школу, но мы все равно постоянно бывали друг у друга в домах, палатках, садах, кухнях, жизнях. Поэтому я знала, что у него на веках были крохотные голубые венки, которые видно только когда он спит. Знала, что у него есть шрам от ветрянки на челюсти (справа) и родимое пятно на бедре, похожее на лужицу растопленного шоколада. Я знала, что у него росла дорожка волос вниз от пупка и два пучка темных волос под мышками. Я не знала, на что способно это тело.

А теперь знаю, поэтому я никогда не буду прежней. Мы никогда не будем прежними. Быть друзьями недостаточно. Внезапно мне не нравится жар, солнечный свет и вообще ничего. Я не могу пойти на вечеринку. Мое тело свинцовое, отягощенное воспоминаниями и последствиями. Мой папа постоянно повторяет, что жизнь прекрасна, все теперь чудесно и так будет всегда. Я хочу этого. Я хочу ему верить. Но мама все спрашивает, в порядке ли я, все ли хорошо, и мне кажется, что я могу рухнуть под ее пристальным вниманием. Я ложусь на кровать и пялюсь в потолок. Я держу веки широко открытыми, но большая слеза все равно соскальзывает по моему лицу. Я нетерпеливо ее вытираю. Мне нужно пойти на вечеринку. Мне нужно поговорить с ним. Сначала с ним.

30

Лекси

Я крепко сжимаю ламинированное расписание, выданное организатором вечеринки, в руке, почти как ребенок, цепляющийся за любимую игрушку. Первая версия была напечатана на плотном кремовом картоне, но так как прогноз погоды обещает еще один ливень позже вечером, организатор его ламинировала, чтобы я могла сверяться с ним независимо от погоды. Она очень предусмотрительная, должна я сказать. Она учитывает каждую возможную проблему. Я невольно думаю, что, если бы она управляла страной, мы бы, наверное, избавились от национального долга за следующую декаду. Но это не так. Она организовывает вечеринки для людей, у которых больше денег, чем здравого смысла. А я твердо причисляю нас к этой категории, замечая, как персонал раздает блестящие светящиеся палочки с монограммой, украшенные кристаллами Swarovski.

Любой назвал бы эту вечеринку невероятной. Так как я не участвовала в планировании, меня удивляют и впечатляют декорации и дизайн. Это не просто вечеринка – это смесь ярмарки, цирка и съемочной площадки. Люди поняли, что она будет эффектной, и очень постарались над костюмами. Вокруг много девочек и женщин в оборках и сетчатых колготках, с цилиндрами на головах. Есть мужчины, переодетые в бородатых дам, львов и инспекторов манежа, в зависимости от их самовосприятия (смешные, ласковые или альфа-самцы соответственно). Многие одеты в разнообразные блестящие костюмы, я вижу несметное количество клоунов. Это плохое место для страдающих коулрофобией.

Я поглядываю на план каждые несколько секунд, но сколько бы я его ни читала, детали не остаются у меня в голове. Организатор расписала, где и когда состоится каждое «событие». Очевидно, как на большинстве вечеринок, здесь будут еда, напитки, танцы, но также фокусники, артисты и возможности сфотографироваться, о которых я должна знать. Я никогда прежде не сталкивалась с вечеринкой, имеющей точное расписание, и меня это сбивает с толку. На устраиваемых нами в прошлом детских вечеринках мы смотрели на время только для отсчета минут до окончания бардака. Мы устраивали рождественские вечеринки. Тогда мы приглашали к себе друзей и соседей, предлагая им приносить с собой разную выпивку, а если я чувствовала себя очень продуктивной, то ставила в духовку парочку мясных пирогов. На тех вечеринках я ожидала тридцать с чем-то гостей, а сегодня мы ждем чуть больше трех сотен. Я понятия не имела, что мы знаем столько людей. Прочитав список приглашенных, я все еще в этом не убеждена. Джейк выполнил свое обещание пригласить всех, кого мы знаем – неважно, насколько поверхностно, – и на наши приглашения ответил огромный процент гостей. Только горстка людей отказалась, и то потому, что их не было в стране. Я удивлена, но Джейк был прав – даже дети из новой школы согласились.

– Нельзя переоценить, какой восторг вызывает наш выигрыш у других, – самодовольно сказал Джейк сегодня утром. Мы лежали в кровати, проглядывая список гостей. Он отреагировал на подавляюще положительный ответ незамутненной радостью. Я же едва скрывала панику.

– Я беспокоюсь, что сегодня будет много незнакомых людей, – признала я.

– У нас много охраны. Я думаю, они заметят разницу между незнакомым нам пятнадцатилетним мажором из новой школы и пятидесятилетним бандитом с пирсингами, собирающимся нас ограбить. Это не так уж сложно.

Я никогда не слышала, чтобы Джейк опускался до стереотипов, используя пирсинг, чтобы обозначить потенциально проблемных людей. Так обычно делает Патрик.

Мы все прибыли на вечеринку в шесть вечера. Это Джейк придумал начать рано – он хочет, чтобы ночь длилась вечно, но это невозможно, даже деньги не могут изменить пространственно-временной континуум. Дети исчезли в ту же секунду, как мы вышли из машины. Они слились с толпой, выискивая своих друзей – я уверена, как старых, так и новых. Джейк ненамного дольше оставался рядом со мной – кругом было слишком много рук, протянутых для рукопожатия, множество похлопываний по спине. Мы неизбежно разделились из-за людей, требующих нашего внимания. Все словно потеряли голову от восхищения и поражены вечеринкой. Нас постоянно поздравляют с выигрышем, восторгаются вечером, коктейлями и нашими костюмами. Я оделась в Пьеро, грустного клоуна: свободная широкая блузка с большими пушистыми пуговицами и широкие белые панталоны, черный воротник и тюбетейка. Я довершила образ, напудрив лицо белым, накрасив губы черным и нарисовав большую слезу на щеке. Джейку не нравится мой костюм. Ему не нравится, что я переоделась в мужчину. Он хотел, чтобы я пошла в чем-то облегающем, блестящем. Он насмешливо называет мой наряд «монотонным костюмом мима». Но Джейк упускает суть. Пьеро был стандартным персонажем цирка и пантомимы многие столетия, вызывая жалость у зрителей своей тоской по любви Коломбины (которая обычно разбивает ему сердце, уходя от него к разноцветному Арлекину). Определяющая черта Пьеро – это наивность. Его принимают за дурака, часто он становится жертвой розыгрышей, и все же его любят, потому что его искупляющая характеристика – доверчивость.

Я долго думала над своим костюмом.

Мешковатое одеяние и белое лицо предоставляют мне немного вожделенной анонимности. Когда я не возле Джейка, одетого в инспектора манежа (нет, даже в Инспектора манежа), меня не так легко узнать. Я могу неспешно плыть сквозь тихий гомон вежливых разговоров, присущих началу вечеринки, и звон бокалов. Я вдыхаю пьянящий аромат опаленного солнцем луга и запахи вкусной еды, и никто меня не беспокоит.

Нельзя отрицать, что вечеринка выглядит восхитительно. Я никогда в жизни не была ни на чем настолько громадном и не думаю, что многие – или вообще кто-нибудь из гостей – бывали. Каждая деталь расположена так, чтобы создать захватывающее, магическое зрелище. Официанты наряжены в акробатов, они все невероятно спортивные и привлекательные. Куда бы я ни повернулась, везде выпуклые бицепсы и крепкий пресс. Они разносят подносы с разноцветными коктейлями, из которых торчат кусочки карамелизированных яблок или сладкой ваты и красные с белым трубочки. Между деревьями крест-накрест развешаны гирлянды с десятками разноцветных лампочек. Сейчас еще слишком рано, чтобы они сильно привлекали внимание, но они однозначно притягивают взгляд. Всюду расставлены ледяные скульптуры рычащих львов и тюленей, балансирующих мячиками на носах, а огромные кресла-мешки стоят вокруг костров и шоколадных фонтанов, привлекающих группы подростков. Даже подростки получают удовольствие. Я знаю, потому что они не сидят стайкой, прилежно уткнувшись в телефоны, а разговаривают, смеются, подталкивают и обнимают друг друга. Я вижу много похожих девочек в крохотных, блестящих нарядах, с крашеными светлыми волосами и темными корнями, достающими примерно до уха. Я понимаю, что это сделано специально и так модно, потому что однажды я сказала, что это выглядит неопрятно, небрежно, и Эмили закатила глаза.

– В этом и суть, мам.

Их юные лица все еще упруги и полны запала. Полагаю, позже, сегодня вечером, они будут румяниться от алкоголя, может, наркотиков, может, секса, но прямо сейчас они излучают невинность и надежду.

Я ищу в каждой группке Эмили, Меган или Ридли. Привычка. Я делала это с их младенчества. Проверяла, где они, как они себя чувствуют. Прибегала, если одному из них нужно было в туалет, покушать или когда возникали ссоры.

Конечно, теперь все по-другому. Я не могу уладить их разногласия. Я ничем не могу помочь.

Меган не приглашали, и со стороны Пирсонов было бы наглостью заявиться, учитывая обстоятельства, но это в их духе, поэтому я подобного не исключаю. Мы не слышали о них ничего с моего звонка Карле. Их молчание особенно обескураживает, потому что долгое время их было так много в нашей жизни. Но по большей части это облегчение. Триумф. Что они могут сказать? Что они могут сделать? Я чувствую маленький огонек гордости, что смогла разобраться с ними так эффективно, так окончательно. Но Хиткоты? Это совсем другой зверь. Эмили говорит, что ее не волнует, придет Ридли или нет, но я наблюдала, как она терпеливо сидит, пока визажистка три часа трудилась над ее макияжем и укладывала ее розовый парик перед сегодняшним вечером, так что я ей не верю. Ее это волнует. Слишком сильно.

Громкость значительно увеличилась и шум разносится по полю во все стороны. Музыка с танцпола и аттракционов смешивается с уже более веселым смехом, люди перекрикивают друг друга, все уверены, что они смешнее и интереснее, чем были по прибытии, чем люди, с которыми они разговаривают. Время от времени я прохожу мимо облака знакомого дыма, который появлялся на вечеринках моей молодости. Тогда мы называли это травкой. Теперь они зовут это шмалью. Я никогда не пробовала. Я пристально смотрю на детей и с подозрением их разглядываю, но не замечаю даже сигарет, не то что источника зависшей дымки. Они ловкие и хитрые. Таковы люди.

– Привет, Лекси, чудесная вечеринка, – Дженнифер улыбается мне. Я не видела ее с пресс-конференции. Странно, но мой первый инстинкт – обнять ее. Это мое тело предает мозг, мышцы и нервы действуют заодно из-за нашего долгого и тесного прошлого. Для нас было нормальным непринужденно обниматься или говорить по душам. Теперь мне стоило бы дать ей пощечину. Я сжимаю руки за спиной, чтобы избежать этого. Она бросается ко мне и целует воздух у моих щек. Когда мы отстраняемся, я сохраняю каменное молчание и просто таращусь на нее. Я смотрю на эту женщину, обманывавшую меня, сделавшую мне больно. Пытавшуюся меня обокрасть.

– Тебе весело? – спрашивает она. – Иногда сложно расслабиться на собственной вечеринке.

Я отвечаю не сразу. Я хочу, чтобы было неловко. Я хочу, чтобы она затосковала по нашей былой близости. Я хочу вызвать у нее вину и стыд. Хотя, наверное, глупо считать, что она на это способна. Наше прошлое тонкое, как салфетка. Наше будущее беспокойное и запутанное. Я все еще не совсем осознаю тот факт, что у нее хватило наглости заявиться сюда. Я знаю, что ее пригласили, я знаю, что она приняла приглашение, но крохотная частичка меня все еще думала, что, когда дойдет до дела, у нее, возможно, хватит такта понять, что она не должна быть здесь.

Нет. Она наглее этого.

Более опасная.

Я пытаюсь понять, что значит ее присутствие здесь. Она уже знает, что предложенная ей Джейком взятка никогда не попадет на ее банковский счет? Что она об этом думает? Потом я замечаю ее костюм и все понимаю. Она одета в облегающий, шелковистый комбинезон, покрытый контрастирующими цветными ромбами, ее лицо обрамляет сложный кружевной воротник. Она оделась в Арлекина. В соперника Пьеро в борьбе за сердце Коломбины. Мне остается гадать, как я могла дружить с Дженнифер так много лет и не особо замечать ее фигуру. Она высокая, дюймов на пять выше меня, я всегда знала, что у нее длинные ноги, но теперь я замечаю ее пышную, округлую грудь, ее прямую осанку, ее тонкую талию.

– Кто тебе рассказал про мой костюм? – спрашиваю я. Не вижу смысла притворяться.

– Кажется, Джейк проговорился, – говорит она с улыбкой настолько же неискренней, насколько широкой. Я хочу знать, когда. Когда она с ним говорила и что еще было сказано. Но я не доставлю ей удовольствия, спрашивая об этом. Ее костюм – это вызов. Пренебрежение. Объявление войны.

– Что было не так с твоим мужем? – внезапно спрашиваю я. Это просто вырвалось. Я не планировала обсуждать вопрос в открытую.

– Не так? – она не сразу понимает, о чем я, или просто притворяется. Она должна знать, что я узнала бы рано или поздно, учитывая, что Фред знает. Я собиралась молчать вечно, притворяться, что это недостойно моего внимания, их жалкая маленькая интрижка, но если я буду продолжать хранить тайну, то я, возможно, только добавлю им драмы, острых ощущений. Бросить вызов ей – это не то же самое, что оставить Джейка. Если убрать секретность, эта их интрижка не будет такой захватывающей. Она развалится. Я об этом позабочусь. Что бы это ни было. Любовь или похоть.

– Почему ты просто не удовольствовалась им? – вызвающе спрашиваю я.

– Фредом? С Фредом все в порядке. Я люблю Фреда.

– Нет, не любишь, – устало говорю я.

– Ну, может, и нет, – пожимает плечами она. – Нет. Но однажды любила, кажется. С ним все в нормально, но твой муж попросту лучше. Ты не согласна? Было с самого начала ясно, что тебе достался лакомый кусочек. Не считая денежного вопроса. Он просто не мог удержаться на работе, а?

– Это никогда меня не беспокоило.

– Неправда.

Мы говорим с чудовищной откровенностью. Пара женщин, относившихся друг к другу наилучшим образом, а теперь – наихудшим. Мы знали друг друга не только в наши самые смелые и прекрасные, но и в самые ужасные и разбитые моменты.

– Ну, теперь проблемы с деньгами остались у нас в прошлом, – отмечаю я.

– Да.

Неожиданная близость такой жестокой честности только подчеркивает пропасть между нами.

– Он теперь очень состоятельный мужчина. Этот твой лотерейный билет сделал его очень обеспеченным.

Это абсурдное преуменьшение. Для кого угодно, кроме, может, Джей Ло, он неприлично богат. Я не наивная, я знаю, что это может значить. Богатые мужчины – это приманка для женщин вроде Дженнифер.

– Знаешь, я никогда не думала, что мне нужно приглядывать за тобой. Я всегда считала, что Карла больше во вкусе Джейка. Она настолько более…

– Очевидная? – перебивает Дженнифер.

– Я хотела сказать «эффектная». Ну, что ж, не зря говорят, что тихони хуже всех, – я недостаточно внимательно приглядывала, не так ли? Я не могу продолжать этот разговор. Я не смогу долго притворяться более крутой, более спокойной, более уравновешенной, чем на самом деле.

– Хорошего тебе вечера. Не налегай на коктейли. Я так поняла, они довольно убийственные, – говорю я, поворачиваюсь и растворяюсь в толпе.

31

Эмили

Вечеринка просто запредельная!! Я наблюдаю за реакцией окружающих, и меня почти тошнит от восторга, когда они подъезжают и видят большой купол, танцпол – это потрясающе. И когда они слышат о том, что диджей Грег Джеймс с «Радио 1» действительно будет играть сегодня – их лица!! Скарлетт, Лив и Нелла от меня не отходят. Они прилипли ко мне, как клей, и хоть я перехожу в другую школу и, если верить маме с папой (на редкость в чем-то согласных), должна искать новых друзей, я с благодарностью цепляюсь за своих новых «старых».

Мы зависаем у водочной горки, которую мама наивно назвала «очень впечатляющей ледяной скульптурой». Предположительно, это только для взрослых и рядом даже стоит сотрудник, который должен контролировать, кто из нее пьет, но ему, похоже, скучно и самому едва больше восемнадцати, поэтому – сюрприз, сюрприз – он не спрашивает у четырех полураздетых девочек, сколько нам лет. Я быстро выпиваю три шота один за другим. Первый отвратительный, он обжигает горло, и мне хочется сблевать, но второй и третий проглотить легче. Я понимаю, что в нынешних обстоятельствах сейчас для меня худший момент начинать пить.

И лучший.

Мне не стоит пить, потому что я беременна. Мне нужно думать, потому что я беременна. От этой мысли меня панически тошнит. Я выбрасываю ее из головы.

Я смотрю, как гости собираются в случайные группки, а потом легко распадаются, словно в сложном танце. Куча людей подходят ко мне сказать, что они за меня рады, и, когда это происходит, Скарлетт, Лив и Нелла хлопают или подпрыгивают – по сути, ведут себя как чирлидерши, потому что слышат просто слова. Но я слышу чувства, и мне кажется, что за улыбками и поздравлениями скрывается что-то темное. Зависть, горечь, презрение. Я чувствую их вкус на языке, хотя, может быть, это просто водка. Я ощущаю их запах в воздухе. Или это шмаль?

Я постоянно вглядываюсь в толпу, чуть ли не вытягивая шею, не слишком незаметно ища Ридли. Обычно настолько отчаянное поведение девочки вызвало бы у ее подруг насмешки, но они притворяются, что не замечают. Они делают мне много поблажек, потому что для богатых девочек другие правила. В конце концов я замечаю Ридли. И когда я вижу его, меня бесит, что моей первой мыслью оказывается «спину ровно, грудь вперед». Я смотрюсь в экран телефона, удостоверяясь, что у меня все в порядке с макияжем, тушь не размазалась под глазами. Я полагалась на его излишнюю самоуверенность. Девочки говорили, что у него не хватит смелости объявиться, особенно без Меган, его напарницы, но я знаю его лучше. Он не страдает недостатком смелости. Ридли калечит себя по жизни. Поэтому, когда мы начали встречаться, я ценила в нем нежность, делавшую нашу связь лучше, чем у других. Меган, его родители, его друзья – все они видели его энтузиазм, но только я получала его нежную трепетность.

Пока это не прекратилось.

Он приходит со своими друзьями по регби. Банда мальчиков источает развязность – они привыкли, что их замечают и ценят, – другие же мальчики рефлекторно сутулятся и съеживаются. Ридли должен стесняться, но это не так. Все иначе, когда появляются хоккеистки. Несмотря на то, что они оделись одинаково для максимального эффекта, мне кажется, что они притягивают внимание способом, обесценивающим их. Девочки чаще всего подвергаются оценке, но их часто считают недостаточно сильными, и, даже если они проходят испытание пристальным вниманием, их награда – это просто одобрение от какого-то парня. Я не говорю, что это справедливо, но так и есть. Может, если мы все заметим, как дела обстоят на самом деле, мы сможем начать что-то менять.

Он одет в костюм силача. Довольно нелепый, потому что весь состоит из искусственных мышц и всего такого, но так как Ридли более мускулистый, чем парни его возраста, ему костюм идет. Я беру коктейль с подноса проходящего мимо официанта. Это помогает мне чем-то занять руки. Раньше мы играли в переодевание вместе. Я не имею в виду недавно, типа ролевых игр (мы же не грустная пара за сорок!) – мы играли в переодевание в детстве. Втроем. У мамы была огромная плетеная корзина, которая использовалась как коробка для переодеваний. Туда были набиты бесконечные костюмы со Всемироного дня книги, Хэллоуина и тематических вечеринок. Но когда мы играли, только Меган утруждалась отыскать полный и сочетающийся наряд, а мы с Ридли предпочитали составлять собственные безумные прикиды. Каска пожарного, римская нагрудная пластина, балетная пачка. Мы ревели от смеха, облачая друг друга во все более нелепые наряды. Разноцветный парик, неоновые браслеты, ангельские крылья.

Сегодня он не выглядит смехотворно. Он выглядит сексуально. И круто. Мои внутренности бурлят, словно кто-то вдохнул в меня жизнь. И я точно знаю, что мгновенно приму его назад, если смогу, потому что желание побеждает достоинство каждый раз, когда дело доходит до любимых людей. Но потом парни из команды регби немного отходят, и я замечаю, что Ридли не один – помимо парней, с ним еще девочка.

Эви Кларк.

На мгновение расслабившись оттого, что он пришел не с Меган, я тут же вскипаю от ревности. Я ненавижу Эви с ее поддельной сумкой Michael Kors. Я вспоминаю, как она дергала меня за волосы, пинала мои голени в той гадкой кабинке туалета. Ее не приглашали. Мы с папой специально не пригласили Меган и всех ее прихвостней. Что она здесь делает? Я смотрю, как Ридли непринужденно обнимает ее за плечи. Это может быть дружеский жест. А может быть и что-то большее. Я залпом выпиваю напиток, который держу. Он мне нужен. Что-нибудь, чтобы притупить, перекрыть этот поток эмоций, эту острую боль. Я думаю: «Черт, я теперь богата», а потом: «Представьте, как можно меня не хотеть, когда я настолько богата. Он, наверное, совсем меня не хочет». И это вызывает у меня сильную грусть и ощущение бессмысленности.

– Я сделаю так, чтобы Эви Кларк выгнали, – говорю я Скарлетт. Я ожидаю, что она кивнет, но нет, она просто кладет руку мне на предплечье, острожно, мягко. Так как это первое проявление ее несогласия с чем-либо, что я предлагала с того момента, как мы подружились, ее заботливый жест становится только более значимым. Мне хочется плакать.

– Пойдем посмотрим, что еще есть на этой вечеринке, а? – непринужденно предлагает она.

Я пытаюсь. Я пытаюсь просто насладиться вечеринкой. Ну, то есть она феноменальная, я была в таком предвкушении, работая над ней с папой и Сарой, мне хочется, чтобы только она имела значение, но я не могу перестать думать о Ридли. Я постоянно ощущаю его присутствие. Он сейчас находится ближе всего ко мне за четыре последние недели. Я думала, это будет приятно, но это пытка. Как и говорила мама. Она говорила, что мальчики запрограммированы терять интерес, но это неправда и я ненавижу ее за это обобщение. Моя боль особая и абсолютная. Никому не понять. Я постоянно прикладываю руку к животу, к комку клеток, которые угрожают разрушить мне жизнь. Которые могут сделать мою жизнь потрясающей. Я не знаю. Скарлетт замечает.

– Ты в порядке? У тебя живот болит? Тебя тошнит?

– Немного, – признаю я. Она решает, что это от алкоголя. Лучше так, чем если она заподозрит настоящую причину.

Я ненамеренно двигаюсь в том же направлении, что и он, пока мы исследуем вечеринку. Когда он идет кататься на колесе обозрения, я становлюсь в очередь; когда он ест у будки с тушеной свининой, я совсем рядом у соседней, отщипываю сладкую вату. Потеря понимания, легкости и близости между нами катастрофическая, непостижимая. Эви Кларк занимает положенное мне место, пристроившись под его рукой, она разделяет с ним шутки, его напиток, его пространство. Я смотрю на него, думая обо всех местах, где мы занимались этим, обо всех частях моего тела, к которым он прикасался. Все внутри меня переворачивается.

– Тебе надо перестать за ним следить, – стонет Скарлетт. – Пойдем потанцуем.

Я смотрю на нее – или, по крайней мере, пытаюсь. Коктейли намного приятнее шотов водки. Они сладкие и с фруктовыми вкусами. Их легко пить.

Алкоголь прекрасен, и он мой друг, потому что с ним вещи не имеют для меня значения. Может, они важны человеку, которым я была – или буду завтра, – но прямо сейчас все не имеет значения. Я парю.

Алкоголь ужасен. Я выпила слишком много. Я болезненно зажата между отчаянием и вожделением. Я сейчас обожаю Скарлетт, потому что она правда старается быть настоящей лучшей подругой – не просто лучшей подругой кого-то богатого, – но я проигнорирую ее.

– Я пока не хочу танцевать.

Танцпол находится в другом направлении от Ридли.

– Тогда как насчет воды? Нам всем нужно попить воды. Нелла, Лив, сходите. Я останусь с ней.

Потом случается чудо. Ридли отходит от Эви Кларк и направляется прямо ко мне! Он смотрит на меня так, словно вокруг нет трех сотен других людей. Я слышу, как Скарлетт тихо присвистывает и Лив смеется, но потом они отступают. Исчезают. Пуф. И все. Вместе со звуком и другими чувствами. Есть только он, идущий ко мне, смотрящий мне в глаза. Он остался уверенным в себе, но это потому, что он не знает того, что знаю я. Он считает себя парнем, готовящимся к выпускным экзаменам, подготовительным курсам, университету, будущему. Он не знает того, что знаю я, и эта мысль на мгновение меня приободряет – может, у меня больше власти.

– Приветик.

– Привет.

– Отличная вечеринка.

– Спасибо, – я благодарю его автоматически, потому что по такому сценарию действовала сегодня раз пятьдесят. Он не отвесил мне комплимент с таким же энтузиазмом, как некоторые – на самом деле, в нем, возможно, даже слышались саркастические нотки, но, может, и нет. Водка и коктейли делают слова людей размытыми. Их лица не остаются на месте.

Ридли поглядывает на других окружающих нас людей: Скарлетт, Лив, Неллу и троих-четверых его друзей. Лив и Нелла не пошли за водой. Никто никуда не идет, все смотрят на нас. Они даже не утруждаются притворяться, что разговаривают между собой. Это довольно круто, словно мы Ким Кардашьян и Канье, но это и ужасно, ведь я знаю, что Ридли проявит себя не с лучшей стороны перед другими. Лучшую сторону он показывал наедине со мной, когда валял дурака, подбрасывая Maltesers в воздух и ловя их ртом или забрасывал мяч и останавливался поцеловать меня каждый раз, когда попадал десять раз подряд (что случалось часто, потому что он очень хорош в спорте). Я допиваю свой коктейль, потому что не знаю, что еще делать.

– Ты теперь пьешь? – Ридли звучит удивленно, но довольно.

– Жизнь меняется, – говорю я, пожимая плечами. Это, типа, противоположность правде. Потому что да, я теперь пью, и да, моя семья стала миллионерами, и да, наши родители перестали общаться, и да, он сфотографировал меня без штанов, пока я писала.

Но я люблю его. Это не изменилось и это единственное, что имеет значение.

– Сколько ты выпила? – спрашивает он.

– Недостаточно, – отвечаю я со смехом. Снова, скорее всего, противоположность правде. Но это звучит круто, будто мы в фильме или вроде того. Нелла поднимает руку и щелчком пальцев зовет официанта. Другие смеются, и один из друзей Ридли говорит:

– Ты это серьезно только что сделала?

– Моей подруге нужен напиток, – пожимает плечами Нелла. Она обиженно надувает губы, и мы снова смеемся. Появляется парень с подносом и позволяет всем нам взять по коктейлю, хоть и выглядит неуверенным.

– Вам всем есть восемнадцать, да?

– Это ее вечеринка, – говорит Лив, указывая на меня. Не совсем отвечая на вопрос, но также и давая очень определенный ответ. Мы чокаемся и выпиваем. Парни шутят, что коктейли для «чертовых девчонок», и спрашивают, где они могут достать пиво.

– Там есть бар, – говорю я, указывая на одну из палаток.

– Бесплатный, – добавляет Скарлетт. Все парни мгновенно улетучиваются. Я задерживаю дыхание. Все, кроме Ридли. Он остается. И я снова дышу. Он выбрал меня, а не палатку с бесплатным пивом. Это серьезно. Он оглядывается через плечо на оставленную им Эви Кларк. Она все еще ждет его. Не уверенная, что делать, не уверенная, с кем общаться, и мне почти ее жаль. Почти. Он поворачивается обратно ко мне, и я мгновенно о ней забываю. Он остался со мной.

– Крутой костюм, – говорит он. В конце концов я пошла в фиолетовом. Сара была права, это не тот момент, когда нужно скромничать. Я рада, что пошла в том, что заставило маму заворчать и возмущенно спросить у папы: «Тебя устраивает, что она ходит в таких нарядах?» Но вполне очевидно, что мама психует, потому что раньше она принимала окончательные решения о том, что может и не может быть в нашем доме. Теперь у меня есть ощущение, что решает папа. Я даже не знаю, почему.

– Мне твой тоже нравится, – отвечаю я. Потом мне хочется врезать себе, потому что это не слишком оригинальный комментарий.

– Пойдем уединимся, – он хватает меня за руку.

И теперь мне хочется петь и хлопать, плясать и целовать его. В основном мне хочется его целовать.

32

Лекси

Я рада, что вечеринка на открытом воздухе. Я видела уже четыре дымящиеся лужи блевотины. По крайней мере, если прогнозированный на сегодня дождь пойдет, он их смоет, или, может, до них доберутся лисицы. Ужасная мысль. Я оглядываюсь в поисках организатора вечеринки, я хочу, чтобы она убедилась, что персонал проверяет удостоверения личности и не подает коктейли и другой алкоголь несовершеннолетним, но я не могу ее найти. Я иду и лично разговориваю с как можно большим количеством персонала, однако они не слишком заинтересованы в моих указаниях. Я пытаюсь объяснить им, что я хозяйка вечеринки, но они не спешат мне верить, потому что их нанимали Джейк и Сара. Оглядываясь, я вижу достаточно пьяных подростков, но не могу полностью винить персонал бара. Так как напитки бесплатные, многие бокалы остаются наполовину полными, поэтому даже если подростки не просят алкоголь в баре, они могли бы с легкостью его достать.

Я не пью. Я чувствую необходимость присматривать за гостями, особенно за теми, что помладше. Я замечаю девочку, которая, кажется, умудряется спать стоя. Ее друзья кучкуются вокруг нее, поддерживая ее между собой. Она одета в едва прикрывающий ее костюм клоуна, забрызганный блевотиной. Ее тонкие, длинные ноги подкашиваются на высокой танкетке. Она качается, как вросшее в землю дерево. Я боюсь, что если она упадет, то вывихнет лодыжку, или, может, просто сломается. Ее друзья выглядят нервными, когда я приближаюсь, боясь, что у нее – и у них – будут проблемы. Я не осуждаю, но все же предлагаю позвонить ее родителям. Они явно чувствуют облегчение, что я взяла на себя ответственность. Я сижу с девочкой, пока не приезжают ее родители. Я ожидаю, что они отчитают меня за то, что я позволила их дочке допиться до такого состояния. Я знаю, что если бы мне позвонили и попросили забрать дочь с вечеринки в восемь вечера, где я нашла бы ее едва в сознании от алкоголя, то это могло бы заставить меня сорваться. Я собираюсь с силами, но на деле они просто делают мне комплимент насчет красивой вечеринки, поздравляют с выигрышем и говорят, что ждут нашей следующей встречи, когда Эмили с Логаном пойдут в новую школу. Они запихивают свою дочь в машину и бросают грустные прощальные взгляды через плечо. Я думаю, они больше всего сожалеют, что их не пригласили.

Я довольно долго не видела Джейка. Я звоню ему, но он не берет трубку. Я не удивлена, у него часто выключен звук на телефоне, и, пока он планировал вечеринку примерно всю последнюю неделю, Джейк говорил, что иногда до него тяжело дозвониться потому, что на поле плохо ловит сигнал.

Мне не о чем беспокоиться.

Мне не о чем беспокоиться.

Все кончено.

Я вглядываюсь в веселящихся людей в поисках цветастого костюма Дженнифер. Мне на глаза попадаются двое или трое других Арлекинов, но ее я не вижу. Мой взгляд невольно притягивается к зарослям в дальнем конце поля. Это идеальное место, чтобы исчезнуть, если хочется уединиться и не попасться на глаза. Я качаю головой. Это глупая, разрушительная мысль. Дженнифер, скорее всего, у башни шампанского, ведь ей нравится выпить пару бокалов. Джейк с наибольшей вероятностью смотрит представление фокусника, которое, если верить моему расписанию, идет прямо сейчас в большой палатке. Площадь вечеринки огромная, а толпа густая, поэтому здесь очень тяжело кого-то найти.

Я не видела Логана с тех пор, как мы приехали, хотя он, по крайней мере, отвечал на мои сообщения, уведомляя, что «потрясно проводит время» и что он с друзьями – да, они все вместе, нет, они не делают ничего плохого. Это вряд ли полностью правда, но этого достаточно, чтобы меня успокоить. Я не могу не заметить, что его телефон, видимо, ловит связь лучше, чем у моего мужа. Элли, Джуди, Хайди и Роба из Бюро я тоже пока не заметила, а я очень хочу их увидеть. Я хочу спросить о нескольких своих старых делах – есть люди, о которых я думала, и мне хочется знать, каковы подвижки. Я знаю, что они здесь, потому что Джуди уже опубликовала примерно двадцать снимков на Facebook: она, выглядывающая из-за огромной сладкой ваты; она, заливающаяся смехом на колесе обозрения. Я побывала возле колеса обозрения, но не увидела их – они уже ушли, когда я туда добралась. Я решаю сделать еще один круг в надежде перехватить их, но мое продвижение немедленно прерывают остановившие меня коллеги Джейка со старой работы. Не с последней, а с предпоследней. Я улыбаюсь и киваю в ответ на их фразы, хотя говорится не слишком много. В основном это повторение мантр: «Кто бы мог подумать?», «Каковы шансы?»

Я благодарна за повод оборвать их, когда у меня в кармане вибрирует телефон.

– Извините, мне нужно ответить, – я делаю извиняющуюся гримасу и отхожу от них.

– Лекси?

– Тома?

– Ты узнала мой голос! – он звучит счастливым, и это отчетливее всего напоминает мне, что обычно я не ассоциирую с ним эту эмоцию. Я считаю его честным, обеспокоенным, решительным, разозленным, чутким. Сложный калейдоскоп туго переплетенных чувств.

– Твое имя высветилось у меня на экране, – отвечаю я с улыбкой.

– Мой контакт записан у тебя в телефоне! – он бодрый. Почти игривый.

– Все всех нынче записывают в контакты, Тома.

– Ты где? Звучишь, как будто ты на вечеринке.

– Так и есть. На моей собственной.

– Ты устроила вечеринку без меня? Как это возможно?

– Ты пил, Тома? – смеюсь я.

– Немного, – если бы я вела этот разговор с кем-то другим, я могла бы даже назвать его тон кокетливым. Полагаю, такое случается, если подарить мужчине три миллиона фунтов. То есть – как он должен интерпретировать такой сигнал?

– Почему ты звонишь? Все в порядке?

– Тебе не стоит всегда думать, что у меня одни проблемы, – его тон резко меняется, отрезвляется.

– Не в этом дело. Я так не думаю, – я запинаюсь, потому что это ложь. Я познакомилась с ним, когда он спал на улице под моим офисом. Сложно не ассоциировать его с чувством беспокойства.

Он быстро развеивает неловкость:

– Ну, теперь я звоню по глупой причине. Из-за тебя я чувствую себя глупо, потому что ты не позвала меня на свою вечеринку, а я звоню, чтобы пригласить тебя на свою, – в его голосе нет раздражения или злости, просто изумление. Это согревает меня. Почему-то мой желудок слегка подпрыгивает от маленького проблеска восторга, что у Тома вечеринка. Что он приглашает меня.

– Это моя прощальная вечеринка, – и тут у меня внутри что-то обрывается.

– Ты уезжаешь из Соединенного Королевства?

– Да, из-за тебя.

– Что я сделала неправильно? – я шучу, но это кажется натянутым. Когда я дала ему деньги, я надеялась, это поможет ему двигаться дальше. Я хотела сделать это возможным, я предлагала это, но теперь, когда это случилось, я ощущаю слабое веяние утраты.

– Ты самый правильный человек, которого я встречал, Лекси, – его слова режут меня. Очевидно, это игра слов делает его замечание таким трогательным. Слова кажутся настоящими и откровенными, хотя я знаю, что на самом деле все не так. Я не «правильный человек». Джейк даже не знает, что я дала деньги Тома.

– Я понятия не имею, почему ты решила дать мне эти деньги, – он замолкает, несомненно, ожидая от меня объяснения. Он не давит на меня. Потом я слышу, как он протяжно выдыхает. – Ладно, какой бы ни была причина, это чудо. Сначала я думал, что это шутка, но потом деньги пришли мне на счет. Я не тратил их. На случай, если ты передумаешь. Ты передумала?

– Нет, не передумала, – шепчу я, сжимая телефон. Пот щиплет под мышками.

– Ладно, тогда это чудо. Я отправляюсь домой, Лекси, ты подарила мне эту возможность.

– Что ты будешь делать?

– Что-то хорошее. Что-то, что почтит память Ревеки и Бенке. Я планирую – как это сказать? – спонсировать образование. Я дам другому ребенку ту жизнь, которую мог бы дать Бенке. О чем я говорю? С такими деньгами я дам многим, многим детям хорошую жизнь.

Я хватаю ртом воздух. Он собирается у меня в горле, и я не могу дышать. Впервые с момента выигрыша я по-настоящему рада тому, как потратятся деньги.

– Я много думал. Я создам траст. Заставлю деньги крутиться. Вернусь домой и найду детей, которым нужна помощь. Это будет полноценной работой, если я все сделаю правильно.

Меня восхищает его уверенность. Я провела часы, разглядывая бесконечные просьбы о пожертвованиях и многочисленные предложения для инвестиций. Я была парализована. Не уверена, куда и сколько отдать. Меня впечатляет твердость и ясность Тома.

– Когда ты улетишь?

– Завтра.

– Завтра? То есть твоя вечеринка…

– Прямо сейчас, – перебивает он, подверждая. – Лекси, не считай меня грубым. Я хотел, чтобы ты пришла, но не знал, как тебя пригласить, а потом я выпил два пива и понял, что тебя можно пригласить, как любого другого. Поэтому я тебе звоню, – он смеется. – Но уже сликшом поздно. У тебя своя вечеринка.

– Где твоя вечеринка?

Он дает мне адрес в городе. Это не слишком далеко от моего офиса. Я оглядываюсь вокруг. Мы быстро добрались до части вечера, где все достаточно пьяны, к тому же вечеринка расползлась по огромному полю, поэтому никто не заметит, если я ускользну. Он улетает. После завтрашнего дня я, возможно, никогда больше не увижу этого достойного, порядочного мужчину.

– Ладно, я скоро буду.

Я подсчитываю, что, если отправлюсь в новый дом переодеваться и смывать макияж, а потом поеду по адресу, который дал мне Тома, я потеряю почти полтора часа на дорогу. Уже почти девять, и эта жертва, как по мне, не стоит того. Я решаю поехать к Тома прямо в своем костюме. Я должна чувствовать себя глупо и неловко, но, как ни странно, это не так. Я понимаю, что для меня имеет значение только одно – добраться туда как можно быстрее.

Часть поля превратили в парковку, и я с недовольством обнаруживаю, что нашу машину загородили дюжины других. Когда я выговариваю за это молодым парням, работающим на парковке, они замечают, что ожидали нашего отъезда в самом конце вечеринки. Это справедливо. Я поглядываю на часы – через четыре минуты будет автобус. Я бегу, потому что если успею на него, то это будет быстрее, чем вызывать такси. Теперь, решив пойти на вечеринку Тома, я не могу этого дождаться.

В автобусе мало людей, когда я вхожу. Только два парня сзади и старушка на одном из передних сидений, откуда можно крикнуть водителю. Старушка говорит, что ей нравится мой костюм, а парни вообще не обращают на меня внимания. Естественно, ведь женщина среднего возраста, даже одетая в костюм клоуна с разбитым сердцем, для них невидима. По мере приближения к городу в автобус садится еще горстка людей. В основном пары, вероятно, проведущие вечер в пабе или, может, в кино. Они все нарядно одеты, смеются и болтают между собой. Мне вспоминаются субботние дни давным-давно, когда мы с Джейком весело проводили вечера в городе. Воспоминания должны вызывать у меня улыбку, потому что это было такое отличное время, но нет. Я вздрагиваю. Воспоминания слишком далекие, чтобы меня согреть.

Я выхожу на конечной остановке, и пакет, подброшенный ветром, цепляется за мою лодыжку. Я стряхиваю его, сверяюсь с Google Maps на телефоне и отправляюсь в (надеюсь) правильном направлении. Я отдаляюсь от запаха автобусного топлива и фаст-фудного жира, спускаясь по плохо освещенной улице, где самый сильный запах исходит от переполненных мусорных баков. Я иду минут десять до дома по нужному адресу. Вечеринка не там, где, как мне известно, живет Тома – это другая часть города, поэтому я предполагаю, что проводы для него устраивает друг. Как мило. Даже без адреса мне было бы ясно, что именно здесь проходит вечеринка. В одном из домов с террасами настежь открыты окна. Из них льется музыка, старые поп-песни, которые никогда не исчезают, но никто даже не может вспомнить, когда они были по-настоящему популярны. Смех и болтовня волнами обдают улицу. От столба ворот до двери тянется неумело повешенное дешевое, но веселое украшение. Я нажимаю кнопку звонка и жду, гадая, услышат ли его за шумом празднования.

Тома распахивает дверь, держа в руке бутылку пива и сияя улыбкой. На секунду он кажется удивленным увидеть меня на пороге, отчего я беспокоюсь, что он забыл о приглашении, но потом вспоминаю, как я одета и что мое лицо выкрашено в белый. Интересно, может ли он увидеть сквозь макияж, как я покраснела?

– Ты приоделась! – со смехом говорит он.

– На мою вечеринку нужно было наряжаться, – пожимаю плечами я. – Я не хотела тратить время на поездку домой, чтобы переодеться.

Улыбка Тома становится еще чуточку шире, и я понимаю, что приняла правильное решение. Он ступает вперед и обхватывает меня руками в огромном медвежьем объятии. Это мой первый физический контакт с Тома. Я в целом тактильный человек и склонна сжимать собеседнику руку, выражая сочувствие, солидарность, поддержку. Однако я строго ограничиваю себя на работе, потому что это может показаться непрофессиональным. Я не помню, чтобы мои пальцы даже мельком прикоснулись к его пальцам, когда я передавала ему чашку чая, или чтобы мое плечо потерлось о его плечо, когда он придерживал для меня дверь. Его внезапная близость должна казаться незнакомой, может, даже неловкой, но я обнаруживаю, что мое тело с легкостью прижимается к нему. Он высокий, поэтому я проскальзываю под его поднятыми для объятия руками. Когда мы разъединяемся, я внезапно ощущаю нехватку, замечаю, что руки опустели.

– Извини, мне стоило взять с собой чего-нибудь выпить, – я думаю обо всех бутылках шампанского, вина, пива и другого алкоголя, нагроможденных на моей вечеринке, и мне стыдно, что я не догадалась взять одну с собой.

– Лекси, тебе не нужно брать ничего, кроме себя.

Я проскальзываю в ванную и смываю макияж. Тома, может, и не считает странным, что я приехала в абсолютно вычурном наряде, но я уверена, что другие посчитают именно так. Я ничего не могу сделать со своим костюмом. Когда я выхожу из ванной, Тома терпеливо дожидается меня. Я иду за ним в гостиную, где в маленьком пространстве тесно столпилось человек двадцать. Все сидячие места заняты, да и встать где-нибудь сложно. Все друг с другом разговаривают. Никто грубо не маячит на задворках. Когда я вхожу, все поворачиваются, улыбаются, коротко кивают и машут. Я бывала на маленьких вечерних приемах с горсткой гостей, и порой эти гости игнорировали появление нового человека, но эти люди кажутся необыкновенно приветливыми. Я робко улыбаюсь в ответ. Тома ведет меня к группке из трех человек: двух женщин и мужчины, примерно моего возраста или старше, по моим догадкам. Конечно же, сначала разговор заходит о моем костюме. Я объясняю, что приехала с другой вечеринки, но не упоминаю, что со своей, так как боюсь, что это потребует большего объяснения, чем я могу предоставить. Почему я уехала со своей вечеринки с тремя сотнями гостей на его собрание из двадцати людей?

Тома трогает меня за предплечье, это ошарашивает.

– Выпьешь?

– Да, пожалуйста. Я приехала на автобусе.

Он идет на кухню за напитком для меня. И возвращается с бокалом белого вина, а я к тому времени уже присоединилась к разговору его друзей о книгах, которые они читают в данный момент. Они оживленно обсуждают сюжеты и персонажей, и случайно вышло, что я читала книгу, находящуюся в центре дискуссии, поэтому я могу согласиться, что концовка была очень впечатляющей. Худая женщина в платье с цветочным узором, Дита, затыкает уши пальцами и громко повторяет: «Ла, ла, ла».

– Я ее не дочитала, осталось еще две главы, – со смехом говорит она.

– Разве она не была слегка предсказуемой? – спрашивает бородатый мужчина, Мандек, выглядя искренне обеспокоенным этим.

– Ну, иногда получить ожидаемое – это как раз то, что нужно, – замечаю я.

– Правда, – соглашается он. Я пытаюсь определить, кто из них работает в издательстве или библиотекарем, потому что не могу представить, с чего бы еще им всем быть настолько осведомленными и увлеченными книгами, но обнаруживаю, что Дита и Мандек работают в прачечной с Тома. Сабина, самая младшая из нас, работает уборщицей в местном полицейском участке.

– Хорошие работы, – объясняет Сабина, – достаются моей семье. Я никогда не приношу домой свои переживания.

Я киваю, это неоспоримая правда. Потом я узнаю, что мы в доме Диты и Мандека. Я осыпаю их благодарностями за то, что они пригласили меня.

– Друг Тома – наш друг, – говорят они. Никто не упоминает о выигрыше в лотерею. Это стоит отметить, потому что люди в последнее время редко разговаривают со мной о чем-либо другом. Я не думаю, что Тома рассказал кому-то о моем везении или его удаче. Я чувствую облегчение. Если бы рассказал, я не могла бы быть просто еще одним гостем.

Я перехожу от одной группки к другой. Разношерстная компания – они напоминают мне знакомства, которые мы с Джейком заводили в отпуске, когда были гораздо моложе. Кратковременные связи с людьми из разных сфер жизни. Все со своими историями и прошлым, но никто ими не делится. Это делает вечеринку интересной. Есть какая-то свобода в том, чтобы говорить с этими людьми, встретившимися случайно, по воле обстоятельств. Они не учились вместе в школе, как и их дети не учатся, они не встретились на занятиях для будущих мам, они даже не живут в одном районе, а разбросаны по городу и стране. Их жизни не сплетались тесно годами из-за ответственности или привычки, и есть ощущение, что они хотят проводить время вместе потому, что ценят момент.

За первый час вечеринки я встречаю людей из пяти или шести стран. И все же несмотря на то, что мы происходим из разных мест, мы все оказались в одном и том же месте в этот субботний вечер. В доме с террасой в маленьком британском городе – и все, кажется, вполне этим довольны. Их мнения, может, и не были одинаковыми изначально, но они нашли точки соприкосновения, единство и гармонию. Они хотят прожить это по максимуму.

Мы хотим прожить это по максимуму. Я считаю себя частью этой мешанины людей, желающих сегодня получить удовольствие.

Воздух словно заряжен энергией и радостью. Люди с энтузиазмом пробуют еду друг друга – похоже, все принесли с собой по блюду, которое им больше всего нравится готовить; никому не говорили, должно оно быть сладким или соленым. Однако когда снимаются крышки из пищевой пленки и фольги, создается впечатление, что тушеные блюда с густой подливкой, острые фрикадельки, крендельки, штрудели, пельмени, булочки и хлеб были созданы, чтобы дополнять друг друга так точно, словно Сара-организатор вечеринок написала сложные инструкции. Есть еще большая миска пунша. Если кто-то в начале вечера и знал, из чего он состоит, к тому времени, как его пробую я, смесь однозначно неопределенная. Она сладкая, я чувствую вкус ананаса и рома, но потом замечаю, как кто-то доливает туда бутылку водки. Это легкомысленно и сумасбродно, но я вовсю наслаждаюсь вечеринкой. Тома тоже застает своего друга Владислава за добавлением водки.

– Хороший парень, подтверждаешь наши культурные ожидания, – говорит он, хлопая друга по спине. Тот поворачивается ко мне:

– Лучше съешь побольше syr smazeny, – предупреждает он.

– Это что?

– Жареный в кляре сыр.

– Звучит идеально, – говорю я и принимаюсь есть. Я знакомлюсь с парой, с которой живет Тома – Джоан и Фрэнк. Англичане, рабочий класс, достойные люди. Фрэнк принес с собой тапочки, Джоан закатывает глаза, но не выглядит слишком недовольной.

– Это вечеринка, Фрэнк, на нее надо наряжаться.

– Как она? – спрашивает он, указывая на меня. Я просто смеюсь, потому что это добродушный подкол.

Джоан обеспокоена уборкой и проводит большую часть вечера на кухне, моя стаканы и пересыпая еду с одной тарелки на другую, чтобы «освободить немного места». Такое впечатление, что каждый раз, когда одно блюдо заканчивается, другое оказывается на столе, принесенное прибывающими гостями. Каждый из них появляется со своей едой и выпивкой, что вызывает все увеличивающееся число радостных возгласов.

– Наверное, потому, что они принесли выпивку, – с улыбкой отмечает Фрэнк.

Джоан цокает языком, ополаскивая еще одну тарелку в раковине, и говорит мне:

– Я слышала, это тебя надо благодарить за то, что нашла нашего Тома.

Я улыбаюсь, отпиваю вина.

– Он нам как сын. Мы будем по нему скучать.

– Да, – мой голос звучит хрипло, словно я жую песок. Ощущается это так же. Я отставляю бокал. Он пустой. Я сбилась со счета, сколько я выпила, а значит – слишком много. Мне стоит проверить свой телефон. Узнать, как проходит моя вечеринка. Мне правда нужно бы вернуться туда. Но я этого не делаю, потому что она кажется далекой, а я чувствую себя отрезанной от нее. Я слышу играющую музыку, и она привлекает мое внимание, захватывает его, держит крепко – сильнее, чем мысль о моей вечеринке. Это не поп-музыка, разносившася из телефона и колонки до этого и заставлявшая людей пританцовывать, – теперь кто-то начал играть на гитаре. Слышатся запросы, и, хоть я не узнаю играемую песню, многие начинают подпевать. Некоторые делают это шумно и невпопад, словно застенчивости никогда не существовало. Я стою в дверном проеме, кивая головой в такт, как никогда ощущая свою ограничивающую британскую сдержанность. Потом Тома постукивает меня по плечу, берет за руку и уводит от пения через кухню – в сад за домом.

Он взял меня за руку. Я ему позволила.

Я держусь крепко и говорю себе, что это естественно, нормально, совсем не неправильно. Хоть я и замужняя женщина. Хоть его большой палец и поглаживает мою руку, а его тепло проносится по моему телу, как фейерверк.

Задний двор шириной всего в несколько метров, но он удивительно длинный и обрывается у железной дороги. На маленьком крыльце возле дома курит и вейпит часть гостей, но Тома решительно проталкивается сквозь них. Мы направляемся в дальний конец сада. Этой весной прошло достаточно дождей, поэтому трава на ухоженных газонах сочная и зеленая, но здесь в ней есть проплешины, указывающие на оживленные детские игры, что подтверждают пластиковый игровой домик и одинокий футбольный мяч. По всей длине натянута бельевая веревка с пластиковыми прищепками, готовыми закрепить новую партию чистой одежды. Кругом, словно веснушки на рыженьких, рассыпаны закрывшиеся нарциссы, лютики и менее привлекательные сорняки. Мы идем к двум видавшим виды белым пластиковым шезлонгам в самом конце сада. Полагаю, тут Дита с Мандеком расслабляются после работы. Я замечаю закинутые на их спинки старомодные клетчатые пледы. Это не самое спокойное место на планете – с грохочущими мимо поездами, – но я понимаю, почему может быть приятно наблюдать за городским пейзажем: рельсами, фабриками и складами. Это немного напоминает мне о Лондоне. Может, Дита и Мандек приехали сюда из городов и скучают по ним.

Когда мы добираемся до конца, Тома все еще держит меня за руку. Я смотрю на наши сплетенные пальцы и тут же жалею об этом, потому что он внезапно это замечает и отпускает меня. Мы садимся. Рядом, но на приличном расстоянии. Я накидываю один из пледов себе на колени. Это может быть вино, теплая ночь, разнообразная компания – я могла бы найти несметное количество оправданий, но не могу притвориться, что между нами нет напряжения. Чего-то поблескивающего, тянущегося между нами. Потому что оно определенно есть. На моей вечеринке была выпивка, стоял такой же теплый вечер и да, была разнообразная компания – мне казалось, что я практически никого не знаю, – но все же я не ощущала такой оживленности рядом с Джейком. Я не чувствовала покалывания по коже, небо не казалось таким черным, а звезды – такими яркими.

– Ты хорошо проводишь время? – спрашивает он тоном, указывающим, что сейчас для него это важнее всего на свете. Что я для него в приоритете. Что он одержим моим счастьем.

– Очень.

– Тебе разве не нужно возвращаться на свою вечеринку?

– Мне стоило бы, да.

Несколько мгновений мы больше ничего не говорим. Сейчас половина двенадцатого. Мне нужно потянуться за телефоном. Мне нужно вызвать такси. Не для того, чтобы вернуть меня к реальности, но чтобы отвезти меня в мой, теперь нереальный, мир. Вместо этого я говорю:

– Мне понравились твои друзья.

– Я познакомился с хорошими людьми. С некоторыми – недавно, а некоторых я знаю со времен с Ревекой и Бенке. Я хотел всех их собрать здесь сегодня.

Я киваю.

– Во сколько ты завтра улетаешь?

– В восемь утра.

– Уже собрался?

– Да, – Тома поворачивается ко мне и наклоняется очень близко. На одно безумное мгновение мне кажется, что он меня поцелует, и я задумываюсь, что сделаю, если это случится. Отвечу ли я на поцелуй? Я была полностью верна Джейку с момента, как наши глаза встретились на студенческом собрании больше двадцати лет назад. Это не вопрос самодисциплины или даже похвального и сознательного проявления преданности. Измена просто никогда не приходила мне в голову. Я никого не находила достаточно привлекательным, чтобы меня можно было отвлечь. Я всегда видела только Джейка. И да, я дала клятвы и обещания.

Но это относится и к Джейку.

Я не думаю, что нарушенное обещание можно когда-либо загладить. По-настоящему. И я нахожу Тома привлекательным. Однако он меня не целует. Мои волосы падают мне на глаза, и он наклоняется, чтобы заправить прядь мне за ухо. Он разглядывает меня достаточно долго, что должно быть неловко, не это не так. Это приятно.

– Мне надо снова у тебя спросить, Лекси, прежде чем я внесу деньги в траст. Ты уверена?

– Абсолютно, – твердо говорю я.

– Потому что я пока ничего не тратил. Они сделали свое дело, не будучи потраченными. У меня снова есть жизнь. Мне необязательно принимать деньги.

– Но ты собираешься пустить их на такое доброе дело, – возражаю я.

– И твой муж согласен?

Я подумываю солгать ему, но не могу. В моей жизни и так много лжи. Я не могу добавить еще одну.

– Он не знает.

– Разве это не будет проблемой, когда он узнает?

– Может быть, – со вздохом признаю я. – Но в данный момент перед нами ряд проблем.

– Я не хочу быть еще одной.

Я глубоко и решительно вдыхаю:

– Как я это вижу, в худшем случае у каждого из нас будет по девять миллионов, чтобы тратить их, как нам захочется. Я хочу потратить свою часть так. Скорее всего, я отдам еще больше. Я не знаю, что с ними делать. Другим они нужны больше, чем мне. Уж это ясно.

Тома смотрит на меня с незамутненным восхищением. Это лучший взгляд, которым может наградить один человек другого. Он смотрит на меня с уважением, одобрением, благодарностью и рвением. Словно я показала ему что-то новое в мире. Я робею, но мне это также кажется прекрасным. Что-то поблескивает, закипает и тает в моей груди.

– Как у тебя это получается? – спрашивает он.

– Что именно?

– Так беспокоиться о людях, которых ты даже не знаешь? По моему опыту, беспокоиться за знакомых уже достаточно болезненно.

– Я тебя знаю, Тома, – отвечаю я шепотом, хоть я и не хотела, чтобы это прозвучало как секрет.

Он отвечает более смелым тоном. Который немного меня встряхивает и отрезвляет. Мне кажется, из-за алкоголя я воспринимаю это как момент близости, а он – нет. Я веду себя мечтательно и романтично. Он хочет убедиться, что на него не подадут в суд, если он примет мой подарок в три миллиона фунтов.

– Да, но дело не только во мне. Ты беспокоишься обо всех. Я только один из длинной вереницы людей, – твердо настаивает он.

Его слова приводят меня в ярость, делают больно.

– Как ты можешь такое говорить? Я не делилась своим выигрышем со всеми подряд. Между прочим, я не делилась им ни с кем, кроме тебя.

– Ты отдала мне ровно 2,976 миллиона.

– Да.

– Очень точная сумма.

– Это ровно одна шестая нашего выигрыша. Твоя доля.

– Моя доля?

Мне нужно сменить тему.

– Ты начнешь новую жизнь, Тома. Ты дашь многим новую жизнь.

– Долгое, очень долгое время я мог думать только о моей старой жизни. О той, что потерял. Я представлял, как растет Бенке. Как мы с ним играем в футбол в парке, как я веду его в школу, сижу перед его учителями, пока они говорят мне, какой он умный, добрый мальчик. И я подумываю еще о детях. О еще одном сыне. Может, дочке. Она бы тоже играла в футбол или, если не хотела бы, я бы сидел с пластмассовой чашкой и притворялся, что попиваю из нее на чаепитиях. Я бы выглядел нелепо. Но мне было бы все равно, – Тома смотрит на траву в футе перед собой. – А еще, если бы Бенке не хотел играть в футбол, если бы ему нравились музыка, театр или рисование, это тоже было бы хорошо. Чаепития! Этот ребенок мог стать кем угодно. Мне было бы все равно. И Ревеке, – он покатал ее имя у себя на языке, в темной ночи, и я слышала тоску так же отчетливо, как радостное пение, доносящееся из дома. – Она бы сдала экзамены и стала бухгалтером. Она была бы очень хороша. Очень предана делу. Она стала бы большой начальницей. Она могла бы приходить домой и злиться на меня, что я не погладил вещи, не приготовил ужин так, как она хотела. И я бы извинялся. И пытался бы больше делать по дому. Хоть это не в наших традициях, мы бы жили более современно и равно, – теперь он поворачивается ко мне. Я смотрю на него, хоть его боль тяжело видеть. – Я бы бросался с головой во все блестящие возможности в мире, был бы открыт ко всему, к ребенку, которому нужно дорогое лечение у стоматолога, к заваленному экзамену, к тому, как в подростковом возрасте он поцарапает мою новую машину, даже к тому, что нашел бы заначку с наркотиками в его комнате. К вещам, случающимся с моими друзьями. Я бы все это вынес, потому что эти холодные ветра разворошили бы немного, может, сломали бы пару заборов. Но ничего более.

Я обожаю, как Тома разговаривает. Он прилагает больше усилий к тому, чтобы понять, что мы значим, что значит жизнь, чем утруждается большинство людей. Я не знаю, потому ли, что он – человек другой культуры и носитель другого языка, или потому, что он пережил утрату жены и ребенка. Я просто знаю, что могла бы сидеть и слушать его всю ночь. Он вздыхает.

– Я провожу много времени, думая о той жизни и злясь на мою другую жизнь. На ту, что со штормами – разрушительными, жестокими штормами, где я пытаюсь притупить свою боль. Где я стал человеком, который слишком много пил и принимал антидепрессанты. Человеком, оказавшимся на улице, – он качает головой. – Ревеке было бы так грустно, если бы она видела. Или она разозлилась бы. Она бывала яростной. Она ненавидела пустую трату чего-либо.

– Уверена, мне бы понравилась Ревека, – улыбнулась я.

– Да, понравилась бы, но вы бы никогда не познакомились.

– Полагаю, нет.

– Когда они умерли, я потерял все. Их, да, но также восхитительное стремление становиться лучше. Без них мне было некого подводить, кроме себя. Что я и сделал, – он вздыхает, качает головой. – Ты дала мне шанс, Лекси. Я не могу прожить ту жизнь. Ее больше нет. Но ты дала мне шанс на другую жизнь. Ты вернула мне желание становиться лучше. Я думаю, ты дала мне шанс прожить очень, очень хорошую жизнь.

– Я дала тебе деньги, Тома. Ты решаешь, что с ними делать, – я пожимаю плечами.

– Вопрос, – Тома постукивает пальцем по моей руке, чтобы привлечь мое внимание. Оно и так сфокусировано на нем, но его прикосновение отдается пульсацией по моему телу. – Ты хуже обо мне думаешь, Лекси, потому что я перестал искать владельцев? Людей, несущих ответственность?

Я качаю головой.

– Я думал, может, со всеми этими деньгами я мог бы остаться и отследить их. Записи явно намеренно создают путаницу, но теперь мы могли бы нанять частных детективов.

– И что тогда? – спрашиваю я. – Его не привлекли бы к ответственности, потому что удар на себя приняла Уинтердейл. Это тупик.

– Если бы мы его нашли, мы могли бы нанять бандитов, чтобы они его убили.

Я округляю глаза, и Тома смеется.

– Я шучу. Я не убийца. Было время, когда от ярости мне этого хотелось, но ты залила эти воды маслом, Лекси.

– Тебе будет лучше двигаться дальше. Я этого для тебя хочу. Поэтому я отдала тебе деньги.

Тома протягивает руку. Касается большим пальцем чуть выше моей брови, поглаживает меня там. Я закрываю глаза и поддаюсь ласке. Она медленная и нежная, как будто он только обнаружил этот кусочек моего тела, и это самая эротичная часть меня. Или ценная. Он сглаживает мои переживания. Я чувствую, как мое тело расслабляется. Он подтягивает плед к моему подбородку, и я чувствую, как он плотно укутывает меня им – так, что я уютно замотана. Он замирает, смотрит мне в глаза, а затем наклоняется, целует меня в лоб. Целомудренно, но не совсем. Трепетно. Я чувствую аромат холодного ночного воздуха, окутывающего его.

– Мне стоит вызвать такси, – бормочу я.

– Да, тебе нужно возвращаться на свою вечеринку.

Назад к моей жизни. Или чьей бы то ни было жизни, которую я теперь проживаю.

33

Эмили

Ридли не отпускает мою руку, пробираясь по вечеринке через поле в сторону леса. Он идет быстро, я едва поспеваю. Мои ботинки высокие и, хоть каблуки довольно толстые, я падаю на них два или три раза, немного подвернув лодыжку. Каждый раз, когда это случается, он закатывает глаза и говорит: «Серьезно, Эмили, сколько ты выпила?» И мне нравится, что он за меня беспокоится. Даже если его обеспокоенность звучит немного как осуждение. Он прав. Я пьяна. Мне это нравится. Мои пальцы будто сделаны из сладкой ваты, такие податливые и мягкие, безжизненные. Мои пальцы, моя голова, мое тело.

Аккуратно подстриженная трава сменяется на более высокую, дикую, и вот уже появляются заросли ежевики, веточки и опавшая листва. Я рада, что на мне ботинки, иначе я разодрала бы себе все ноги. Ридли отпускает мою руку, прижимая меня к дереву. Кора царапает мои голые плечи и спину, но мне все равно, потому что его язык у меня во рту. Он настойчиво целует меня, а я знаю, что значит такой тип поцелуев. Я рада. Я целую его в ответ. Так же настойчиво – мы ударяемся зубами, сталкиваемся языками, как будто забыли, как двигаться вместе, но я не останавливаюсь. Я вплетаю свои пальцы в его волосы и притягиваю его голову к себе, чтобы он тоже не мог оторваться. Он водит руками вверх и вниз по моему телу. Кажется, мы оба не забыли, как это приятно. Его поцелуи заставляют все остальное исчезнуть, как будто есть только мы на фоне одного из тех зеленых экранов, используемых на съемках кино, в нашем собственном пространстве, где можно создать что угодно. Мгновение назад я слышала рев вечеринки вдали: диджей, аттракционы, повизгивания и смех. Теперь звука нет – кроме нашего тяжелого, ускоренного дыхания. Кто-то нажал на кнопку отключения звука на пульте мира, смотреть нечего, мои глаза закрыты, есть только он. Его прикосновения. Его тепло. Его присутствие.

Я знаю, что спустя какое-то время должна спросить. Я не хочу. Я хочу продолжать ощущать его губы на моих, его руки на моем теле, но у меня есть самоуважение, и поэтому я отрываюсь от него. Он просто прижимается губами к моей шее, ушам, рукам и лицу. Его дыхание теплое и идеальное. Я чувствую запах пива и яблок в карамели, исходящий от него. Его пальцы проскальзывают в штанину моего трико.

Тяжело дыша, я спрашиваю:

– И что с Эви Кларк?

Он на мгновение прерывает поцелуи, чтобы посмотреть на меня, и улыбается:

– Ревнуешь?

Да, очевидно, но я не вижу, как признание может пойти мне на пользу.

– Интересуюсь, – парирую я, вполне довольная своим ответом. Я думаю, что звучу остроумно и современно, не настолько встревоженной и обеспокоенной, как на самом деле. Он пожимает плечами. Если бы я так сильно его не любила, я бы сказала, что он выглядит глупо. Или, может, пристыженно. Я замираю, понимая это даже сквозь туман алкоголя и похоти.

Я думала, он скажет, что она ничего не значит.

Он не говорит этого.

То есть она что-то да значит. Его последнее завоевание. Но опять же, он целовал меня всего лишь секунду назад. Я отгоняю воспоминание о том, как он стоял у двери школьного туалета, пока Меган била и пинала меня. Я пытаюсь не думать о том, как он фотографировал меня со спущенными до лодыжек трусами. Он начинает оглядываться по сторонам, выглядя растерянным. Почти так, словно он внезапно не уверен, как оказался в лесу наедине со мной, будто он забыл, что сам взял меня за руку и практически притащил сюда.

– Я очень пьяная, – говорю я. Я слышала, как это говорят другие, оправдываясь, когда они совершали что-то, о чем сожалеют, или когда хотят сделать что-то, чего делать не следует, и уже заранее придумывают оправдания. А иногда люди говорят это, просто чтобы заполнить паузу в разговоре, не придумав ничего другого. Я не уверена, что из этого относится ко мне. Может, все сразу. Легкость между мной и Ридли разлетелась на части. Он нервный и дерганый, не может посмотреть на меня. Я хочу, чтобы он посмотрел на меня, больше всего на свете, потому что у меня крутой костюм и профессиональный макияж, и если когда и было время ему хотеть меня – это сейчас.

– Я беременна.

Вот теперь он на меня смотрит. Он поворачивает голову так чертовски быстро, что мне кажется, она отпадет. Я ожидаю какого-то проявления сожаления или сочувствия, может, даже радости, или это уже слишком? Но я вижу лишь ярость.

– Ты гребаная лгунья, – его голос надламывается на слове «гребаная». А это – потому что я пьяная – заставляет меня хотеть рассмеяться. То есть рассмеяться по двум причинам: его голос все еще ломается, а он уже будет папочкой – это раз. Плюс, слово «гребаная» однозначно сюда подходит. У нас был секс, больше одного раза, а теперь у нас будет ребенок. Здесь не нужно быть Эйнштейном. Я думаю об этом, но еще и о многом другом. У меня снова возникает ощущение, что я парю над этим разговором, а не участвую в нем. Это слишком. Думаю, технически я в состоянии истерики.

– Это правда, – я качаю головой в попытке сконцентрироваться. – Я сделала тест.

– Твою мать, – он оседает на корточки. Падает, словно его подстрелили. Балансируя на ступнях, уперев локти в колени, согнув плечи, обхватив руками голову, он глядит на землю. Это знакомая мне поза. Он так приседает, когда его команда проигрывает матч.

– Твою мать, – снова говорит он.

– Все нормально, – говорю я. Хотя я так не думаю. Я не хочу быть мамой. Я слишком молодая. Мы только что выиграли в лотерею, и я купила все эти классные шмотки. Я не смогу в них влезть, потому что растолстею. Но, с другой стороны, мы только что выиграли в лотерею, и мне исполнится шестнадцать через пару недель, так что, возможно, все и может быть нормально. Если Ридли захочет ребенка. Если он захочет меня. Я приседаю возле него. Очень близко. Наши головы почти соприкасаются. Мне хочется положить руку ему на спину. Погладить его. Утешить. Я тянусь, но не осмеливаюсь – не до конца. Моя рука зависает возле его кожи, но не касается ее. Я чувствую исходящий от него жар. Это сводит меня с ума.

Я слышу, как он что-то бормочет, но сложно разобрать, что именно. Я шатаюсь, потому что приседать на каблуках после дебютного питья водки залпом – это тяжело. Он повторяет, на этот раз более отчетливо:

– Я этого не хочу.

– Этого? – спрашиваю я, умирая.

– Тебя. Ребенка. Этого, – теперь он смотрит прямо на меня. Из его глаз вылетают стрелы и буквально пронизывают меня. – Я совсем тебя не хочу.

Его слова опрокидывают меня. Я падаю на задницу. Земля влажная.

Я смотрю на Ридли – он трясется, его руки и губы дрожат. Я думаю, он заплачет. Он не плакал с одиннадцати лет, не плакал даже когда умер его дедушка, а он его любил. Он выглядит по-настоящему испуганным. По-настоящему грустным. Мне плохо оттого, что я заставила его так себя чувствовать. Что нежелание быть со мной так сильно его обременяет. Я знаю, это странно, и я должна просто его ненавидеть, но не получается. Я люблю его. Все, чего я когда-либо хотела – это сделать его счастливым. Быть счастливой с ним. Я знала его еще до того, как могу вспомнить знание чего-либо. Он такой родной для меня. Он – мужская версия меня. Я смотрю, как он отдаляется, и чувствую боль, словно меня разрывают пополам.

– Как я могу теперь ничего для тебя не значить? – спрашиваю я. Когда мы были стольким. Всем.

– Не знаю, но так и есть, – он встает и с тоской оглядывается на вечеринку. Я знаю, что он хочет быть там. Наверное, с Эви Кларк. Он не хочет быть со мной или быть папой.

– Ты рассказала кому-нибудь? – спрашивает он. Я качаю головой. – Тебе надо рассказать своей маме. Она с этим разберется. У вас теперь достаточно денег, чтобы разобраться с чем угодно, – говорит он через плечо, уходя.

Я не могу смотреть, как он уходит. Я отворачиваюсь и падаю на четвереньки, как животное. Меня начинает рвать. Моя блевотина цвета коктейля. Красная. Это выглядит так, словно у меня изо рта льется кровь. Меня тошнит и тошнит, пока не остаются только сухие позывы и сплевывания, больше нечем рвать. Я не знаю, тошнит меня от беременности или алкоголя. Знаю, плохое сочетание. Может, меня тошнит от жизни. Мои глаза закрыты, потому что я не могу посмотреть на мир. Но потом я слышу шаги позади себя – кто-то продирается сквозь кусты, ветки и траву. Я замираю.

Ридли вернулся! Мое сердце снова оживает. Он вернулся! Может, чтобы извиниться, может, чтобы прижать к себе. Он вернулся, и все будет хорошо. Я быстро вытираю рот тыльной стороной руки. Он не захочет целовать меня, если я вся в блевотине. Я не хочу, чтобы он видел меня, ползающую на четвереньках, окруженную блевотиной и жалостью к себе. Мне нужно встать, выглядеть хотя бы немного достойно, выглядеть немного собранно. Когда я двигаюсь, что-то ударяет меня сзади. Очень сильно. Я думаю, что с дерева надо мной внезапно упала ветка и огрела меня. Это как случайно упасть в бассейн плашмя, когда пытаешься нырнуть. Меня охватывают боль и шок, но боль не в животе, а в ягодицах, будто меня буквально пнули под зад. Я инстинктивно отползаю и в процессе приземляюсь ладонью прямо в оставленную мной лужу, отчего рука скользит и подгибается подо мной. Шлеп, еще один удар. Я в ужасе думаю, что небо падает. Я не могу контролировать свои конечности, я оседаю и ничком валюсь на землю.

В мгновение ока меня лихорадочно ощупывают чьи-то руки, и я понимаю, что это не падающие ветки, не падающее небо. Этому есть более обыденное объяснение. На меня напали. Это мужчина – или мужчины. Я молодая девушка в откровенном костюме. Такое случается на каждом шагу. Я пытаюсь кричать, но мой рот зажат ладонью. Я изворачиваюсь, сопротивляюсь, пытаюсь укусить руку, но мой рот и глаза заклеивают лентой, толстой синей лентой. Всего за несколько секунд я нема и слепа. Я все еще машу ногами и пытаюсь спихнуть их с меня, но их двое, трое, может, больше. Мужчины. Не мальчики. Я чувствую их запах и ощущаю, как их руки запихивают мне кляп в рот и связывают меня. Мое сердце колотится в груди, мне кажется, что меня разорвет от страха. Они связывают мне ноги, связывают руки за спиной. Все происходит быстро и невыразимо ужасающе. Я бессильна. Они забираются на меня, и я думаю, что меня изнасилуют, но потом понимаю, что они просто меня обездвиживают. По крайней мере, пока. Они, наверное, заберут меня куда-то, чтобы изнасиловать. Я плачу, но ни слезы, ни звук не могут выйти наружу. Мне кажется, я могу задохнуться. Я абсолютно охвачена ужасом, мне никогда еще не было так страшно. Это в миллион раз хуже, чем избиение в туалете, это в миллион раз хуже, чем голубая галочка в окошке теста на беременность. Это худшее, что я могу себе представить. Я умоляю их отпустить меня, но они меня не слышат из-за клейкой ленты. И им все равно. Меня поднимают, и двое людей несут меня между собой. Я думаю, что умру.

– Заткнись, твою мать, и не дергайся, или пожалеешь, – говорит мужской голос. Я ему верю. Теперь я хочу молчать, потому что он может сделать мне хуже, но я инстинктивно рыдаю и вырываюсь, безрезультатно мечась и дергаясь. Потом кто-то ударяет меня в живот. Мне не хватает дыхания, чтобы закричать. Потом я чувствую странный запах, как в стоматологии.

34

Лекси

В такси действие вина и пунша начинает ослабевать, и я мгновенно ощущаю, как обязанности в отношении моей семьи, моей жизни снова ложатся мне на плечи. Мне не стоило просто уезжать, никому не сказав, куда я исчезла. О чем я думала? То, что я чувствовала себя немного одинокой и брошенной на собственной вечеринке, не означало, что я могла просто улизнуть. Я проверяю свой телефон, чувствуя вину, что не посмотрела на него, пока была с Тома. Однако у меня нет новых сообщений. Вина иррационально тут же отступает, и меня охватывает вспышка раздражения. Уже одиннадцать тридцать – и, по всей видимости, никто меня не хватился. Моя реакция бессмысленна. Оттого, что меня не искали, только лучше. Я веду себя, как подросток. Я звоню Логану, и он отвечает на третьем гудке.

– Привет, веселишься?

– Все потрясающе, мам! Ты где? Я тебя искал.

Я улыбаюсь, радуясь, что все же меня не совсем забыли.

– Мне пришлось уехать по делам, но я уже возвращаюсь обратно. Буду через пять минут. Встретимся на танцполе?

– Я не буду с тобой танцевать, мам.

Я почти слышу, как он в отчаянии закатывает глаза.

– Нет, это я знаю. Я просто хочу с тобой увидеться, – я хочу обнять его, моего малыша, который теперь всего на несколько дюймов ниже меня. Мне внезапно очень нужно почувствовать его успокаивающую целостность, простоту. Все так сложно. – Ты много виделся с папой?

Вопрос кажется мне неправильным. Я не могу ожидать, что Джейк был очень внимательным к детям, учитывая, что я сбежала на другую вечеринку. С другим мужчиной.

– Он сейчас со мной. Мы искали тебя и Эмили. Вы не объявились для того, чтобы сделать фото с разрезанием торта.

– О, извини, я об этом совсем забыла.

– Ты забыла про торт высотой в метр! – Логан еще достаточно маленький, чтобы быть бесстыжим сладкоежкой, и четырехярусный торт был для него источником бесконечных разговоров всю прошлую неделю. Ему принадлежало решающее слово в определении вкусов каждого яруса (красный бархат, шоколад, кокос с лаймом и морковный).

– Папа хочет его разрезать сейчас?

– Нет, все в порядке, мы уже это сделали. Дженнифер с Фредом и еще куча друзей присоединились. Это теперь групповая фотка. Не семейная.

Я вскипаю, но прикусываю язык.

– Ладно, что ж, я почти на месте.

Вернувшись на территорию вечеринки, я тут же добываю себе бокал шампанского с подноса. Услышав, что Дженнифер влезла в семейное фото, я почувствовала необходимость в жидком подкреплении. Я знаю, это частично моя вина, потому что меня не было, но – серьезно? Меня обязательно должна была заменить Дженнифер? Официантка с подносом выглядит скучающей, я вижу, как она бросает долгие взгляды в сторону громкой вечеринки. Ей всего около девятнадцати. Я одаряю ее сочувствующей улыбкой. Я много подрабатывала официанткой в молодости – по сути, это было упражнение в сдерживании блуждающих рук мужчин постарше и выдерживании нелогичных диетических потребностей женщин. Я надеюсь, она не столкнулась со слишком большим количеством грубости сегодня вечером. Я надеюсь, все улыбались ей, смотрели в глаза, благодарили.

Я направляюсь к основной палатке, где расположен танцпол. Мне сложнее различать знакомые лица из-за костюмов. Большинство людей теперь счастливо развлекаются группками, танцуют, пьют, болтают, и никто не поворачивается поздороваться, когда я пробираюсь сквозь толпу.

Дым закручивается, ловя смесь цветов – блестяще-голубых, ярко-зеленых, кричаще-красных, – которые сталкиваются и носятся над разгоряченными, сливающимися телами. Диджей знает свое дело, он явно выбирает любимые песни друзей Эмили, собравшихся на танцполе и движущихся с необузданной беззаботностью. Друзья Логана выглядят менее уверенными, многие из них топчутся по краям палатки, пытаясь не выглядеть неловко и, соответственно, делая именно это. Я замечаю Джейка с Логаном у торта и пробираюсь к ним. Музыка бушует на громкости, которую я считаю излишней. Она отдается вибрацией у меня в груди и позвоночнике.

Я целую Логана в макушку. Его голова потная и привычная. Он оглядывается по сторонам, проверяя, чтобы никто из его друзей меня не увидел. Это общеизвестная истина, что родительские проявления внимания – некруто. Я понятия не имею, почему то, что тебя любят, постыдно. По моему опыту, более вероятно, что к унижению приведет, если любишь ты. Я оглядываюсь в поисках Эмили, но не вижу ее.

– Где Эмили? – спрашиваю я у Джейка.

– Что? – кричит он в ответ.

– Ты видел Эмили? – снова кричу я, на этот раз громче. По моему позвоночнику проносится всплеск раздражения, когда Джейк поворачивается ко мне с широкой, явно пьяной улыбкой.

– Уже давно нет.

– Тебе нужно приглядывать за ней, – срываюсь я.

– Почему?

– Она пила.

– Все дети пьют, – он широким, великодушным жестом обводит весь зал. Он прав, трезвых тут нет. Включая меня. Пиво в его руке выплескивается за край стакана на пол.

– Да, но у нее это впервые. Она не будет знать, когда остановиться.

– И вообще, где ты была? – спрашивает он.

– Что? – я пытаюсь выиграть время, потому что не могу рассказать ему правду. Он никогда бы не понял, почему мне нужно было попрощаться с Тома. Я и сама едва это понимаю. Воспоминание о том, как он гладил мой лоб большим пальцем, обжигает меня. Я все еще ощущаю его пальцы, постукивающие по тыльной стороне моей руки. Я потираю место, к которому он прикасался, словно пытаясь стереть слова с доски. Джейк даже не знает имени Тома. Мне действительно нужно рассказать ему о трех миллионах фунтов. Я сделаю это завтра, когда у нас прояснятся головы после вечеринки.

– Я видел, как ты уехала пару часов назад. Я искал тебя весь вечер. Где ты была? – Джейк проявляет ко мне интерес, которого в последнее время не хватало. Однако нет впечатления, что он делает это из беспокойства.

– О, у нас закончились лаймы. Я подумала, что поеду и куплю еще, – я замолкаю. Это бред. Если бы у нас закончились лаймы (что маловероятно, так как Сара продумала все), с чего бы мне за ними ездить? Это не та вечеринка, где хозяева выскакивают в магазин на углу, чтобы докупить чипсов и алкоголя (такое вполне регулярно случалось на наших старых вечеринках). Теперь у нас есть персонал.

– Лаймы, – Джейк тоже в недоумении.

– Для «Маргариты», – я блефую. Я даже не уверена, что здесь подают «Маргариты». Я не просто блефую. Я лгу. Я лгунья. – Как ты думаешь, где Эмили? Мне нужно с ней поговорить.

Джейк пожимает плечами:

– Ты ей звонила?

– Меня сразу перенаправило на автоответчик. И я уже писала ей трижды за вечер. Без ответа, – я делаю паузу. – Можешь ей позвонить?

– Я?

– Да.

– Но ты сказала, что ты пыталась, – замечает он. Я негодующе смотрю на него.

Несмотря на его недоумение, я знаю, что он прекрасно все понимает. Я думаю, что она могла меня заблокировать. Что она игнорирует конкретно меня, поскольку я родитель, который с большей вероятностью может пресечь пьяные приключения. Я та, кто захочет знать, не холодно ли ей, и если да, то я заставлю ее переодеться во что-то потеплее. Ее наряд до смешного открытый, и хоть я не идиотка – я понимаю, что у других девочек наряды такие же крохотные, и знаю, насколько важно появиться красиво, – но я также считаю, что для веселья не менее важно, чтобы тебе было комфортно. Я настояла, чтобы она на всякий случай взяла с собой леггинсы и кроссовки. Я просто думаю, что каблуки, маленький, открытый костюм, алкоголь и аттракционы создают идеальную комбинацию для несчастного случая. Леггинсы и кроссовки фиолетовые, блестящие, они подходят под ее костюм, но она все равно не горела желанием переодеваться. Они так и остались за баром – я это знаю, потому что проверила. Факт в том, что Эмили с большей вероятностью ответит на звонок Джейка, чем на мой. Она может подумать, что он звонит ей по какому-то вопросу касательно организации вечеринки. Он вежливо улыбается и набирает ее номер. Мы оба слушаем продолжающиеся гудки.

Я оглядываю людный танцпол и замечаю трех девочек, которые собирались на вечеринку у нас дома: Скарлетт, Лив, Нелла. Они танцуют с группкой мальчиков, изворачиваясь, как угри в ведре. Я думаю, мальчики могут быть из нашей новой школы, потому что я их не узнаю. Они все высокие, красивые. У них растрепанные волосы, громкий смех, и они источают уверенность, словно смысл их существования в том, чтобы воплотить стереотипный образ мальчика из частной школы. Я понимаю, что если пойду и поговорю с ними, то испорчу им настроение, но мне нужно знать, где Эмили. Уже за полночь, и я не помню, когда в последний раз ее видела. Беспокойство прокрадывается у меня по спине.

Я протискиваюсь на танцпол, и, хоть он набит до предела, для меня находится место. Девочки все блестящие и липкие, с потекшим и размазавшимся макияжем, но они все еще выглядят великолепно, потому что они молодые и им явно очень весело. А это сочетание придает им красоты. Я рада за них.

– Вы видели Эмили? – перекрикиваю я музыку. Они обмениваются взглядом, отчетливо выдающим, что они обдумывают, стоит ли мне говорить. Моя первая мысль – облегчить им задачу.

– У нее не будет неприятностей, я просто давно ее не видела, – говорю я, подбадривая их.

– Я думаю, она ушла с… – Лив не заканчивает предложение, потому что Скарлетт толкает ее локтем в ребра. Это сильный толчок, действенный, но заметный.

– С кем? – твердо спрашиваю я.

Лив, кажется, нервничает. Она опускает взгляд на танцпол. Мальчики смеются и начинают растворяться в толпе, незаинтересованные в девочках, привлекающих родительское внимание. Нелла таращится на них, и на ее симпатичном, полном личике проступает что-то вроде мучения. Я наблюдаю, как она быстро все просчитывает. Она не хочет потерять мальчиков, ей нужно закончить этот разговор и избавиться от меня.

– Она, скорее всего, с Ридли, – скрытно говорит она.

С Ридли? Я пытаюсь не измениться в лице.

– Они снова вместе? – я надеюсь, что мой тон легче, чем ощущение у меня на сердце. Девочки пожимают плечами и отходят от меня, чтобы найти мальчиков, с которыми они танцевали и флиртовали. Для них это сейчас намного важнее, чем дела Эмили.

Я возвращаюсь к Джейку и Логану. Логан выглядит усталым. Бледным и поникшим. Я предлагаю ему вернуться домой.

– Один из охранников может поехать с тобой на такси.

Он просто кривится мне в ответ, недовольный этой идеей. Я знаю, что он хочет быть здесь до победного конца. Нам разрешено играть музыку до часу ночи. Полагаю, со всем съеденным им сахаром, он сможет дотянуть до этого времени.

– Ее подруги думают, что она с Ридли, – сообщаю я Джейку. – Я думаю, она могла сойтись с ним.

– Скорее всего, – кивает он.

– Зачем ей это делать? – требовательно спрашиваю я, думая о том, как Ридли стоял в стороне и позволил Меган и ее монстрам избить Эмили. Мне не стоило позволять его приглашать.

– Потому что она все еще его любит, – просто отвечает Джейк со вздохом.

– Нет, это не так! – с нажимом говорю я, потому что хочу быть правой. – Она бы мне сказала, – настаиваю я. Но сказала бы? Мы с Эмили в последнее время не говорили по душам. – Она это тебе сказала?

– Ей не нужно было этого говорить. Я знаю свою дочь.

Это обвиение. Я слышу его громко и отчетливо. Когда это произошло? Когда Джейк начал понимать, что происходит в голове у Эмили, лучше меня? Я проверяю свой телефон, но сообщений все еще нет.

– Ты уже пробовал искать ее по «найти мой iPhone»?

У всех нас есть это приложение на телефонах. Я не могу точно сказать, сколько раз оно нас спасало, когда кто-то из нас думал, что потерял телефон.

– Оно не сможет показать достаточно точно на таком большом поле, – Джейк делает большой глоток пива, переводя взгляд на танцующих.

Я все равно пытаюсь. Меня в какой-то мере успокоило бы знание, что она где-то на поле. Ну, я имею в виду, она должна быть здесь. С чего бы ей быть где-то еще? Но даже при этом – я хотела бы убедиться.

– Ничего. Просто говорит, что ее телефон выключен.

– У нее, наверное, села батарейка.

– У нее был полный заряд, когда мы вышли из дома.

– Но она делала кучу снимков и весь вечер публиковала их в Snapchat. Это сильно разряжает батарею.

Это абсолютно новый телефон с огромной мощностью, но я все равно хватаюсь за эту мысль. Я быстро проверяю ее страницу в Instagram. В последний раз она публиковала фото, когда на улице еще было светло. Я прошу Логана проверить ее Snapchat, которого у меня нет и который я не понимаю. Он делает это, а я стою рядом, внимательно наблюдая.

– Не-а, ничего, – говорит он.

– Она, скорее всего, просто отключила свой телефон, – говорит Джейк.

– Я сказала ей держать телефон включенным сегодня.

Тревога начинает нарастать и сгущаться. Она превращается в пульсирующее беспокойство, лежащее камнем у меня в районе поясницы и тянущее меня вниз. Я немного пошатываюсь, опираюсь на барный стол. Ноги и руки трясутся. Мой мозг отстает от тела. Я глубоко вдыхаю.

– Ну и что, наша дочь не хочет, чтобы ее нашли, – с улыбкой говорит Джейк. – Это не так уж удивительно. Я думаю, она просто ускользнула с новыми друзьями. Наверное, пробует травку в первый раз.

– И тебя это не беспокоит? – резко говорю я.

– Конечно, это меня беспокоит. Я просто говорю: что бы ни случилось с Эмили, это вряд ли Армагеддон.

Джейк всегда спокойнее относился к наркотикам, чем я. Он считает их неизбежной частью опыта. Мне же они правда кажутся Армагеддоном. Я заставляю себя не звучать слишком испуганной, но не могу не спросить:

– Значит, ты думаешь, что-то случилось?

– Я не это имел в виду. Послушай, выпей чего-нибудь. Попробуй повеселиться, Лекси.

– Я не могу веселиться, – настаиваю я.

– В этом-то и половина проблемы, – вздыхает он.

Мне хочется спросить, в чем вторая половина. Я хочу сказать ему, в чем. Я дрожу, несмотря на липкую жару в палатке. Жар усиливают недосказанные слова, зависшие в воздухе. Слишком убийственные, чтобы их произнести.

– Нам нужно позвонить Ридли и ее друзьям, всем, кто в одной с ней параллели. Всем, кого мы пригласили из старой и новой школы. Нам нужен список нового класса. Думаю, у меня он есть в телефоне, – пока я спешу открыть телефонную книжку, Джейк кладет руку мне на экран.

– Просто сделай вдох, Лекси. Она просто где-то там, пьяная, отсыпается. Давай не поднимать шумиху. Не раздувать из мухи слона. Какое первое впечатление мы произведем на родителей из новой школы, если позвоним и скажем, что она потерялась на собственной вечеринке? Если мы позвоним в такое время, они все просто забеспокоятся о собственных детях, половина из которых разъехалась по домам друзей и все такое. Это бы спровоцировало панику.

Я гневно смотрю на Джейка, но нерешительно признаю, что он может быть прав. Я оставляю Логана с Джейком в главной палатке и выхожу на улицу поискать Эмили. Я убеждаю себя, что, скорее всего, не случилось ничего по-настоящему плохого, но мои годы материнства научили меня одному: если ребенок не хочет, чтобы его нашли, его, скорее всего, нужно найти.

Прогноз погоды оказался точным. Ночной воздух похолодел, по земле начинает стучать дождь, высмеивая оптимистичную надежду британцев на летнюю погоду. Многие покидают уличные аттракционы и ищут укрытия, другие решают отправиться домой и забираются в микротакси. Как лосось, плывущий вверх по течению, я выхожу в черноту, вглядываясь в толпы и тени, ища свою дочь.

35

Лекси

– Эмили, Эмили!

Мой голос прорезает ночь, звуки вечеринки отдаляются – смех, шум аттракционов, музыка. Я не слышу ничего из этого. Я слышу лишь свое сердце, грохочущее у меня в груди, и напрягаю слух в надежде, что она крикнет в ответ. Я прочесала всю локацию вечеринки, но не нашла ее. Я спрашиваю у всех, на кого натыкаюсь, не видели ли они ее в последнее время. Мне отвечают лишь неопределенными пожатиями плеч и смутными извинениями, что, нет, не видели. Большинство людей просто хотят укрыться от дождя, и мне кажется, что они на самом деле не задумываются над моим вопросом. «Она была одета как Зендая в “Величайшем шоумене”». Пожатие плечами. «Ну, в такое фиолетовое трико». Я теряю терпение от их стеклянных взглядов, их тупого безразличия и спешу продолжить поиск. Я бросаюсь бежать. Я не в такой хорошей форме, как стоило бы. Я провела слишком много часов за столом. Мои легкие не наполняются и не опустошаются полностью – вместо этого воздух застревает у меня в горле, и я задыхаюсь.

Я представляю себе ее без сознания, давящуюся рвотой из-за алкоголя, я представляю ее замерзшей, промокшей, одинокой. Лес омрачает каждую мою мысль и каждый вдох: темный, угрожающий, подавляющий. Я не нахожу ее на вечеринке, поэтому мне нужно отправиться в лес и поискать ее там. Деревья густые, некоторые толстые и древние, другие – низенькие и тонкие, совсем еще молоденькие. Их кроны заслоняют весь лунный свет, который еще не успели украсть тучи. Я спотыкаюсь, возможно, наматывая круги, потому что здесь нет протоптанных тропинок, а даже если бы и были, я бы не знала, как им следовать – или в какую сторону. Кустарники цепляются за тонкий хлопок моего костюма, и вскоре все мои руки и ноги исцарапаны. Я хотела бы быть в джинсах. Я хотела бы просто заметить ее, спящую под крупным деревом. Я хотела бы, чтобы я держала ее возле себя весь вечер. Я хотела бы, чтобы мы никогда не устраивали вечеринку. Я так много всего хочу, что мои исполосованные икры – это меньшая из моих проблем.

Даже со светом фонарика в телефоне вокруг слишком темно, чтобы что-нибудь отчетливо рассмотреть. Я решаю, что мне нужно вернуться на вечеринку и оповестить охрану. Они могут помочь мне искать. Нам нужно делать это последовательно. Я бегу обратно к палатке с танцполом. Я понимаю, как долго искала, когда замечаю, что музыка стихла, диджей свернулся – он, наверное, уже едет домой. Танцпол, усеянный разлитыми напитками и обломками раздавленных пластиковых стаканчиков, похож на место преступления. Конфетти от хлопушек плавает в лужах, натоптанных мокрыми и грязными подошвами. Со включенным верхним светом место, казавшееся невероятным совсем недавно, теперь сырое и грязное, как общественный туалет. Никто не убирает. Персонал слишком изможден, чтобы утруждаться и натягивать улыбки при виде меня. Они сутулятся и горбятся, подавляют зевки и засовывают руки в рукава своих пальто, несомненно, очень радуясь, что мы решили устроить уборку завтра при свете дня. Осталось всего несколько гостей. Джейк по-прежнему поглощен разговором с одним из них, но я не узнаю этого человека. Я замечаю Логана – кажется, он спит. Он обмяк на высоком барном табурете, положив голову на стойку.

– Я не могу ее найти, – кричу я. – Джейк, Джейк, нам нужно вызвать охрану. Нужно вызвать полицию. Я не могу ее найти.

Конечно, это привлекает всеобщее внимание. Персонал мгновенно меняет свое усталое поведение на оживленность, любопытство и панику. Задержавшиеся гости борятся с опьянением и смотрят на меня с непониманием и тем извращенным интересом, с которым зеваки наблюдают за автокатастрофами. Джейк быстро подходит ко мне. Он уводит меня из центра внимания, решительно положив руку мне на поясницу. В прошлом этот жест казался нежным и собственническим, но теперь это похоже на манипуляцию. Похоже, его главный приоритет – избежать публичной сцены. Не допустить, чтобы кто-то еще расстроился или встревожился. Ну, то есть, не считая меня. Мне на это плевать. Я лишь хочу знать, где Эмили.

– Я везде ее искала. Ее нигде нет.

– Она объявится, – он улыбается. Если он пытается меня успокоить, то у него не выходит, потому что он просто кажется мне самоуверенным и раздражающим.

– Когда?

– Все в порядке.

– Очевидно, что нет.

Мы разговариваем раздробленными предложениями, они вырываются, как пули: коротко, но смертельно. Джейк глубоко вдыхает. Машет на прощание последним нескольким гостям, говорит персоналу, что они могут идти. Почему он позволяет людям ускользнуть? Они нам нужны, чтобы помочь с ее поисками. Я чувствую себя опустошенной и бессильной, словно разряженная батарейка, потому что не противоречу ему. Я позволяю ему сделать по-своему.

– Знаешь что, я уверен, беспокоиться не о чем. Могу поспорить, наша первая догадка была правильной. Она, должно быть, с Ридли.

Я хочу, чтобы это было правдой. Меня это не побеспокоило бы. Правда. Он – или любой другой мальчик. Один из тех богатых и помпезных, что прибыли с водкой и нахальством, или низеньких и коренастых, которые пришли с плохими стрижками и акне. В данный момент я отчаянно хочу, чтобы дело было в подобном уровне обмана. Молюсь об этом.

– Вы видели Ридли? – требовательно спрашиваю я не у кого-то конкретного, а сразу у всего зала.

– Меня кто-то искал? – я поворачиваюсь – и вот он, с опущенной головой, выглядит так, словно хочет исчезнуть, а не оказаться в центре внимания. Я набрасываюсь на него.

– Ты видел Эмили?

Он медленно качает головой.

– Совсем нет? Ни разу за вечер?

– Ну, недолго. Раньше, – он явно не решается делиться.

– Когда? Во сколько?

У него стеклянные, красные глаза. От выпивки, наркотиков, слез? Мне все равно. Я просто хочу, чтобы он ответил на мои вопросы.

– Около восьми.

Больше пяти часов назад. У меня сердце уходит в пятки.

– Что происходит? – спрашивает Дженнифер. Я была так занята допросом Ридли, что только сейчас замечаю его родителей по бокам. Он выглядит защищенным, охраняемым. Моя дочь отсутствует, наша с Джейком неадекватность кусается. И хотя я ненавижу Дженнифер, презираю ее с первобытной, нутряной определенностью, в этот момент я просто вспоминаю, что она знает Эмили с младенчества. Мысли борятся в моей голове, добиваясь моего внимания. Дженнифер когда-то на головокружительной скорости повезла нас в больницу, потому что Эмили упала с дерева, на которое они с Ридли и Меган взбирались. Дженнифер готовила для Эмили отдельную подливку, потому что Эмили вегетарианка, а ведь так мало людей заморачиваются подобными вещами. Она всегда пришивала именные бирки на школьную форму Эмили и Ридли, потому что у нее есть швейная машинка, а для меня шитье вручную занимает часы. Она приезжала ко мне с жаропонижающим, когда у детей поднялась температура, а я была привязана к дому, потому что Джейк находился в отъезде. Она водружала шляпу на голову моей дочери, когда замечала, что та бегала по саду без защиты. Она научила Эмили ходить под парусом. Может, она и разрешила моему мужу трахнуть ее, но в данный момент мне все равно. Поэтому я говорю ей:

– Эмили пропала.

Я вижу, как лицо Дженнифер сводит от ужаса. Я утверждаюсь в своей правоте: мы обе понимаем мучительность этой ситуации.

– Кто-то забрал ее? – спрашивает она.

Я охаю. Новый кошмар.

– Думаешь, такое возможно? – я об этом не подумала. Мои страхи распространялись только на алкоголь и несчастные случаи.

– Ну, вы теперь такие богатые. Ее могли похитить.

У меня подкашиваются колени, я покачиваюсь, кто-то опускает меня на стул. Я позволяю им.

– Я думаю, что она просто где-то вырубилась, – добавляет Джейк. Я вижу, что лицо Дженнифер меняется, неожиданно наполняясь облегчением.

– Ну, это было бы лучше, – добавляет Фред.

Я знаю, что он прав. Подросток в смятении, обиженный подросток, неуправляемый и непослушный подросток – это бесконечно лучше, чем подросток, которого похитили ради выкупа. Но я неожиданно ощущаю надвигающееся отчаяние – и уверена, что Джейк ошибается.

– Да, так и окажется, – говорит Дженнифер. – Я заметила вечером, как она пила. Уверена, ничего серьезного.

Я ненавижу Дженнифер за то, что она мгновенно встала на сторону Джейка, незамедлительно приняла его версию и умалила мои страхи, отмела их. Но, конечно же, она это сделала, ведь сосание члена мужчины перевешивает надевание шляпки на голову ребенку – в плане преданности и обязательств. Меня тошнит от тревоги, и я не могу распыляться на них. Теперь, когда Дженнифер поселила в мою голову мысль о похищении, я обезумела от страха. Даже когда я искала Эмили и представляла, как она давится своей блевотиной, замерзшая и без сознания, часть меня в этом сомневалась, не могла этого принять. Она не из тех, кто позволит себе оказаться в таком положении. Она бы обратилась за помощью – даже если не хотела бы показываться нам на глаза пьяной, она бы пошла к друзьям или брату.

– Где она, Джейк? – Джейк не отвечает и не двигается. Я хочу оторвать ему голову голыми руками. Почему он не взволнован? – Где она? – очевидно, он не знает. Я понимаю это, но хочу от него что-то услышать. Что угодно! – Кто ее забрал?

– Мы не знаем, что ее кто-то забрал, – нетерпеливо, небрежно бормочет он. Он явно считает, что я веду себя, как истеричка. Он подходит к Ридли.

– Ридли, дружок. Я знаю, ты думаешь, что прикрываешь ее по-дружески, но это не так, – говорит Джейк. Мне стыдно за мужа, что он назвал Ридли «дружком». Это совершенно неуместно, и это такая очевидная попытка втереться в доверие и притвориться крутым, на одном уровне с детьми. Стыд перерастает в презрение, когда я осознаю, что он хочет быть на одном уровне с ребенком, разбившим сердце нашей дочери. – Просто скажи, где она скрывается, и мы все сможем поехать домой по кроватям. Где она?

– Я не знаю.

– Знаешь. Просто не говоришь нам, – отвечает Джейк немного тверже.

– Не знаю, – взгляд Ридли прикован к полу.

Я вздыхаю. Боюсь, он действительно не знает. Я наблюдала за ним ранее вечером, и, судя по тому, что я поняла, он ни капли не интересовался Эмили. Она ходила за ним по пятам, как преданная собака, но он продолжал идти дальше. Если он был у колеса обозрения, она шла туда, а он удирал к надувному замку. Когда она появлялась там, он шел что-нибудь съесть. Всегда с девушкой, которую привел с собой. Он казался довольно сфокусированным на ней, совсем незаинтересованным в Эмили. Душераздирающее зрелище. Я злилась на Джейка за то, что он пригласил его сюда и позволил ему утереть Эмили нос своими новыми отношениями – или увлечением, или чем бы то ни было. Я верю ему, когда он говорит, что не знает, где Эмили. Это просто не то, что я хочу слышать. Мое отчаяние делает меня одновременно сосредоточенной, враждебной и неодобрительной.

Я гневно смотрю на него, источая презрение каждым дюймом своего тела.

– Ты уверен, что у тебя нет никаких предположений? – спрашивает Фред, тоже звуча жизнерадостно. Мы из тех родителей, кто читал все эти книги с указаниями не напускаться на подростков, потому что они просто закроются и станут непробиваемой стеной. Лучше создать окружение, предполагающее безопасность и доверие. Прямо сейчас мне хочется потянуться Ридли в горло и вытащить его язык, чтобы заставить его выплюнуть какие-нибудь полезные слова.

– Я ей не нянька, – обиженно бормочет Ридли.

Но я – да. Его ответ будто дает мне пощечину. Потому что на деле я больше, чем нянька. Я ее мать. Я должна была быть там. Присматривать за ней. Заботиться о ней. Я должна была быть с ней, а не с Тома. В ту же секунду у меня вибрирует телефон. Я думаю, что это сообщение от Тома, которого я как-то призвала мыслями о нем. Я смотрю на экран и сперва не понимаю, что вижу. А потом до меня доходит.

Это фотография Эмили. Я не вижу большую часть ее лица, потому что ее глаза и рот заклеены лентой, свободным оставлен только нос. Он влажный. От слез, соплей. Руки завязаны у нее за спиной, ноги связаны в лодыжках – ее тонкие, как у жеребенка, ножки выглядят побитыми, в синяках. Она все еще в фиолетовом трико. Оно облегает ее тело, и меня потрясает мысль о ее ранимости.

– Нам нужно вызвать полицию, – говорю я едва слышным шепотом.

Когда я это озвучиваю, приходит еще одно сообщение:

«Не обращайтесь в полицию или мы ее покалечим».

Приходит аудиозапись. Я включаю ее.

– Мам, мама, пожалуйста, – она всхлипывает, задыхается. – Делай, что они говорят. Мне страшно, мам, пожалуйста.

Потом слышится возня. И тишина.

36

Эмили

Я ничего не вижу! Я ничего не вижу, поэтому все, что я чувствую – тактильно, обострено обонянием и слухом, ужасающе. Я чувствую твердую хватку мужчины на своем предплечье. Она слишком сильная. Он делает мне больно. Я чувствую кислый запах его дыхания. Я замираю. Отшатываюсь. Можно предположить, что первый инстинкт должен быть – пинаться и сопротивляться. Но я этого не делаю. Я не могу. Как, если я ослеплена и связана? Как мне освободиться? Потом еще один мужчина резко поднимает мои ноги, поэтому у меня нет шансов. Я знаю, у меня нет шансов. Они несут меня между собой так же легко, как пакет с продуктами.

Они собираются меня убить?

Они собираются меня убить.

Руки второго мужчины на моих обнаженных ногах ощущаются, как пощечина, и вот я уже подергиваюсь, извиваюсь, но чем больше я борюсь, тем сильнее он сжимает. Я не могу здраво мыслить. У меня в голове резко всплывает воспоминание о маленьких Логане и Ридли, тычащих гусениц крохотными палочками только ради веселья от того, как они сворачиваются и корчатся. Они обычно не были жестокими мальчиками, но я всегда ненавидела, когда они так делали. Это было ужасно. Тычки могли навредить гусенице, покалечить, убить ее. Я хотела, чтобы ее оставили в покое и позволили превратиться в бабочку. Просто дайте ей стать долбаной бабочкой!

Я заставляю себя обмякнуть, хоть каждый инстинкт во мне вопит о противоположном, – потому что мне приходит в голову, что они могут хотеть моего сопротивления. Чтобы мой костюм вздернулся и обнажил задницу. Чтобы они могли ощупать мои обнаженные бедра, руки и тонкую шелковистость моего наряда, который едва ли прикрывает мое тело. Они переговариваются между собой. Чужие голоса, говорящие на незнакомом языке, отчего мне сложнее определить, сколько их. Двое несут меня, и есть еще один мужчина – у него тон человека, общающегося по телефону, – иногда он рявкает приказы двоим, несущим меня. Босс. Худший из всех. Они меня убьют.

Они бросают меня в багажник фургона. Я приземляюсь на плечо, запыхавшаяся, у меня болит все тело, но эта боль пугает меня не так сильно, как предстоящая. Металлические двери захлопываются за мной. Потом я слышу, как они забираются спереди. Они быстро срываются с места.

Из-за того, что я связана и вокруг нет даже сидений, не говоря уже о ремнях безопасности, я катаюсь по полу фургона каждый раз, когда он поворачивает. Но потом я обдумываю планировку фургона – забившись в угол, я либо приближусь к их сиденьям, либо к двери. Я подумываю прислониться к двери и как-нибудь ее открыть, чтобы она распахнулась, и я выпала на дорогу. Но было бы так лучше? Наверное, не на такой скорости, но я не знаю. Я могла бы умереть, но есть вещи похуже, чем смерть, не так ли? Мама бы сказала, что нет. Она всегда говорит, что можно оправиться от чего угодно, кроме смерти. Поэтому я снова ложусь плашмя, и меня бросает из стороны в сторону.

Я представляю, что мужчины смотрят на меня, забаляясь моими метаниями из-за отсутствия ориентиров и координации. Мысль о том, что они смотрят, снова вызывает у меня тошноту. Я чувствую запах своей блевотины. Я уже не ощущаю себя пьяной. Я жалею об этом, потому что, может, это притупило бы мой страх, но ужас изгнал весь алкоголь из моего организма. Я хотела бы быть одетой во что-то более закрытое. Мысль о трико, мало оставляющем воображению, приводит меня в ужас. Что они со мной сделают? Я жалею, что не переоделась в вещи, которые мама заставила меня взять на вечеринку. Я вспоминаю свои кроссовки, леггинсы, оставшиеся за баром. Мне хочется плакать. Я всхлипываю всю дорогу, с трудом дыша. И хоть у меня не закрыт нос, я уверена, что задохнусь. Мне не хватает воздуха. Мои вдохи неглубокие, натужные.

Через какое-то время фургон резко останавливается. Задние дверцы снова открываются, и меня вытаскивают. На этот раз меня несет только один мужчина. Он закидывает меня на плечо. Я чувствую, что он выше, больше моего отца. Идет дождь. Я улавливаю запах деревьев и мокрой травы, но они не пахнут свежестью и весной. Земля отдает разложением. Грязью.

Смертью.

37

Лекси

Я на миг замираю. Никогда раньше я не была так сильно раздавлена страхом. Я безуспешно пытаюсь найти номер, с которого пришло сообщение, но, конечно же, он скрыт – похитители вряд ли выдали бы свои контактные данные. Я смотрю на Джейка, пытаясь разобрать, понимает ли он, что происходит. Может ли он что-то с этим сделать. Но что? У меня такое чувство, будто меня сбросили со скоростного поезда. Что происходит? На лице Джейка то же, что и на моем: растерянность, ужас. Я начинаю набирать 999 на телефоне. Прежде чем я успеваю нажать девятку в третий раз, Джейк вырывает телефон у меня из рук.

– Что ты делаешь? – злобно спрашивает он.

– Я звоню в полицию.

– Мы не можем, не глупи.

Я бросаюсь забрать свой телефон, но он держит его у меня над головой. Когда я тянусь к нему, он спокойно передает его Дженнифер. Она забирает его и передает Фреду. Фред качает головой, глядя на меня, и кладет телефон в карман своих штанов, не отрывая от него руку. Я с отвращением смотрю на него. И Фред туда же? Объединяется с ними против меня? Становится на их сторону? Я чувствую, что он не поддастся, и у меня нет времени с ним спорить. Я поворачиваюсь обратно к Джейку, отцу Эмили. Конечно, он будет мыслить здраво.

– Мы должны, Джейк. Это не вопрос выбора.

– Ты видела сообщение, они сказали этого не делать.

– Ну, они должны это сказать, не так ли? Они преступники. Похитители! – слово кажется мне каким-то неподходящим, почти комичным. Они могут быть насильниками, садистами, убийцами. Я могу заставить себя назвать их только похитителями. – Полиция поможет нам. Для этого они и нужны.

– Мы не можем позволить, чтобы они вынюхивали что-то, когда похитители конкретно сказали нам им не звонить.

– Вынюхивали? Джейк, они найдут ее. Это их работа. Мы в них нуждаемся.

– А что, если они ее не найдут? – огрызается он, скривившись. – Некоторые преступления остаются нераскрытыми, Лекси. Полиция не безупречна. Что, если мы позвоним им, и они не смогут ее обнаружить, а похитители узнают, что мы к ним обратились? Они же ее покалечат. Ты этого хочешь?

– Нет, но…

– Не. Звони. В. Полицию, – его приказ ледяной, устрашающий. Я таращусь на него. Я так долго знаю этого мужчину, но он мне незнаком. Я вижу те же темно-каштановые, почти черные волосы, слегка пронизанные сединой над ушами. Я узнаю волевую, квадратную челюсть, покрытую модно и аккуратно подстриженной бородой, но я понятия не имею, кто он. За прошлые пять недель случались сюрпризы, даже шок. Как он вел себя после выигрыша, его роман на стороне – всего этого я от него не ожидала, однако смогла принять в пределах возможного. Но это? Это ударяет меня в солнечное сплетение. Я не могу дышать. Я таращусь на него, на этого незнакомого мужчину. Очевидно, нам нужно обратиться в полицию. Мы не можем следовать указаниям похитителей, потому что они гребаные похитители. Преступники. Они нас перехитрят. Они переплюнут нас в нечестивости, они подумают сделать то, чего мы бы и представить не могли в худших кошмарах. Наша дочь в серьезной опасности. Нет слов. Нет границ. Какого хрена он себе думает, предлагая не звонить в полицию? С ней в данный момент может происходить что-то ужасное, немыслимое, и я не в силах это остановить. Я негодующе смотрю на Фреда, а затем на его карман, где покоится мой телефон.

– Ты встаешь на его сторону? – спрашиваю я. Фред не смотрит мне в глаза. Он даже не кивает. Он просто глубже засовывает руки в карманы, будто еще сильнее оберегая телефон. – Ты бесхребетный слабак, – бормочу я. Никто не отвечает. Как будто я и не говорила.

– Давайте отвезем Логана домой, а потом решим, что делать дальше, – предлагает Дженнифер. Ради всего святого, а она вообще здесь при чем?

Я пытаюсь держать себя в руках перед Логаном. Он спал, когда я получила фото Эмили, поэтому первое, что он бормочет, просыпаясь, это:

– Где Эмили?

– Она ночует у подруги, – отвечает Джейк. Я не исправляю его. Я просто не могу заставить себя сказать Логану, что происходит. Это повергло бы его в ужас. Какой в этом смысл? Мы идем к машине в онемелом, зловещем молчании. Я трясусь так сильно, что чувствую, как мои органы болтаются внутри меня, – я думаю, это чудо, что одна моя нога становится перед другой. Я несомненно в состоянии шока, но никто не оказывает мне медицинскую помощь. Никто не обнимает меня за плечи, не протягивает мне горячий сладкий напиток, не сжимает мою руку. Может, никто не утруждается, потому что знает – жест был бы лишь жестом, пустым и бесполезным. Никто не может приободрить меня, когда моя дочь бог знает где – и бог знает что с ней происходит.

Дженнифер, Фред и Ридли забираются с нами в машину. Я в ужасе. Я не хочу быть рядом с ними, но Джейк ведет себя так, словно это вполне логично, и почему-то я не могу подобрать слова, чтобы это остановить. Я не могу растрачивать энергию на них. Когда мы добираемся домой, Логан идет наверх в кровать, бормоча что-то о том, чтобы утром его не будили. Пока он писает в ванной, я проверяю, что все окна в его спальне закрыты. Когда он забирается в кровать, я укутываю его одеялом и напоминаю ему о кнопке тревоги возле нее. Он слишком сонный, чтобы спрашивать, почему я теперь с серьезностью отношусь к этому устройству. Когда мы въехали, всего пару дней назад, мы с Эмили шутили, что это безумие – иметь кнопку тревоги так близко к кровати Логана. Эмили сказала, что он постоянно будет ее нажимать, когда ему захочется моего внимания. Полиция будет звонить каждый раз, когда он захочет стакан воды. Я внезапно понимаю, что могла бы нажать кнопку прямо сейчас. Полиция ответила бы на вызов. Это более драматично, чем звонить в 999, но моя дочь в серьезной опасности, все и есть драматично. Я не могу позвонить в 999. Я чувствую себя заключенной в собственном доме, так как мой телефон, по сути, конфисковали. Подчеркивая эту мысль, Джейк поднимается по лестнице и входит в комнату, становясь позади меня.

– Спокойной ночи, чемпион, – говорит он Логану. Конечно, это естественно для него – хотеть заглянуть к сыну, особенно сегодня, учитывая произошедшее, – но его присутствие не дает мне броситься к кнопке тревоги. Может, он тоже неожиданно вспомнил о ее существовании? Пришел ли он на самом деле пожелать спокойной ночи Логану или проверить меня? Остановить меня от вызова помощи, которая нам так нужна – по моему мнению.

Мы спускаемся вниз, где Хиткоты столпились вокруг кухонного стола. Это просто, нахрен, невероятно, но я замечаю, как Дженнифер жадно разглядывает оборудование Poggenpohl, я вижу, как она рассматривает дорогие столешницы, огромный ультрасовременный холодильник. Я вижу, как едва заметно раздуваются ее ноздри от вспышки зависти. Она мне завидует? Женщине, чей ребенок связан, с кляпом во рту, похищен, пропал, потерян. Я совсем ее не понимаю. Я всегда пыталась понять людей. Не потому, что я от природы добрая – не думаю, что я придаю эмпатии большее значение, чем все остальные. Это попросту порыв, инстинкт, движущий меня разобраться в человеческом поведении. Я думала, что буду в большей безопасности, если пойму людей, но люди однозначно бесконечно непознаваемые, загадочные. Они разговаривают с улыбкой, но глядят твердо. Они целуют тебя, но делают больно. Они признаются тебе в любви, но потом очень, очень сильно тебя ненавидят.

– Где охрана, которую ты нанял? – спрашиваю я.

– Они уже закончили, – говорит Джейк, взглянув на часы. – Разъехались по домам.

– Но я хочу, чтобы кто-то стоял у двери прямо сейчас, возле спальни Логана. Круглосуточно.

– В этом доме довольно безопасно. Сама знаешь. И все равно нам нужно не разглашать ситуацию, как и сказали похитители. Охрана быстро поняла бы, в чем проблема.

Его слова приводят меня в ярость. Слишком взвешенные и рациональные в свете происходящего. Я зло гляжу на него, но потом мое сердце смягчается. Я вижу, что он не безразличен. Его кожа приобрела молочно-белый блеск, напоминающий мне мясо, пролежавшее весь жаркий день на прилавке, он дрожит. Я еще никогда не видела его таким взволнованным и напуганным, мы просто не соглашаемся в том, как справляться с ситуацией. Естественно, нет. Мы мало в чем соглашаемся в последнее время. Проблема в том, что Джейк слишком привык получать свое. Но это не то же самое, как согласиться с выбором машины или даже дома, школы. Это вопрос жизни и смерти. Разве он не видит, что нам нужна любая помощь? Джейк спрашивает:

– Что-то есть, Фред?

Фред достает мой телефон из кармана и протягивает его Джейку. Он проверяет его – предположительно, на предмет нового сообщения.

– Нам нужно вернуть ее домой! – отчаянно кричу я. – Нам нужна помощь. Я хочу, чтобы ты вызвал охрану, – вырывается у меня. – Кто-нибудь, сделайте хоть что-то!

– Они по сути просто вышибалы. Они ничего не смогут сделать в такой ситуации.

– Но это не то, что ты говорил, когда их нанимал. Ты сказал… – я замолкаю. В чем смысл? Джейк непоследователен. Это-то я уж знаю.

– Может, я поставлю чайник? – предлагает Фред. Никто ему не отвечает. – Кофе? – Фред начинает возиться с кофемашиной Krups. Ему не нужно принимать у нас заказы, он и так знает, кто пьет капучино, кто – латте или американо. Мы все знаем это – и столько всего другого – друг о друге. Джейк кладет мой телефон на середину кухонного стола. Полагаю, он считает, что я приняла его приказы, и, наверное, это так – по крайней мере, пока что. Если я потянусь за телефоном, они снова у меня его отберут. Они так уверены, что не звонить в полицию – это верное решение, что я начинаю теряться, путаться. Может, они правы. Может, нам стоит следовать инструкциям похитителей. Я не знаю.

Мы подтягиваем стулья, рассаживаемся вокруг стола и пялимся на телефон. Ждем, когда он зазвонит или пикнет. Мы выглядим нелепо в наших замысловатых костюмах: Пьеро, Арлекин, лев, силач, мальчик, притворяющийся силачом. Я стаскиваю шапочку, но не хочу подниматься наверх, чтобы принять душ и переодеться. Что, если похитители позвонят, а я это пропущу?

Фред ставит чашки с кофе на стол. Я замечаю, что только Хиткотам удается отпить из своих, Фред еще и съедает несколько шоколадных печений. Мы с Джейком оставляем свой кофе остывать. Мы не тянемся за печеньем. Телефон не звонит. Дженнифер первой говорит, что хочет переодеться. Она спрашивает, можно ли одолжить что-то из моего. Я соглашаюсь, но не поднимаюсь с ней наверх, чтобы что-то откопать – она более чем способна самостоятельно порыться в моем гардеробе. Мне уже плевать, что она себе присвоит. Я просто не могу оставить свой телефон. Она возвращается через полчаса, помытая, освежившаяся. Мужчины подумали бы, что она не накрашена, но я вижу, что она нанесла тушь, румяна и даже блеск для губ. В такое время. Невероятно. Она одета в джинсовую юбку и облегающую изумрудную кофту. Я знаю, что обе эти вещи все еще лежали в магазинном пакете на полу моей спальни. Я не повесила их, потому что купила их для Эмили. У меня просто не дошли руки перенести их к ней в комнату. Они подходят Дженнифер по размеру и идут ей. Мужчины и Ридли тоже принимают душ и переодеваются. Очередь доходит до меня. Они все настаивают, что я почувствую себя лучше, если последую их примеру. Я думаю об Эмили, одетой в фиолетовое трико и высокие золотистые ботинки – ей недоступно расслабление под душем, облегчение от переодевания в удобную одежду. Я отказываюсь переодеваться.

– Тебе не нужно строить из себя мученицу, Лекси. Ты ей не поможешь, если тебе самой будет неудобно, – комментирует Джейк. Я не отвечаю. Меня бесит, что он меня не понимает.

– Как думаете, откуда у них мой номер? – спрашиваю я.

– Я не знаю, Лекси… кому ты давала свой номер? – Джейк смотрит на меня холодно и вызывающе. Я зарумяниваюсь, хоть и не знаю, почему.

– Просто обычным людям, – бормочу я.

– Людям, которым помогаешь на работе? – выспрашивает Дженнифер.

– Нет, я такого не делаю.

Тома единственный из моих клиентов в Бюро, у кого есть мой номер. Я не говорю ей этого. Это ее не касается. Ее вообще все это не касается. Она вообще не должна здесь находиться.

– Думаешь, это может быть связано с теми отчаянными людьми, что вломились к вам и украли твой ноутбук?

Я не говорила ей о ноутбуке, так что, полагаю, это Джейк ее оповестил. Они явно все еще встречаются. Это не обязательно значит, что они все еще спят друг с другом, но может быть и так. Вероятно, так и есть. Я обнаруживаю, что мне все равно. Мне плевать, куда мой муж засовывает свой член; я даже не могу представить, почему я считала его измену трагедией. Теперь это для меня не имеет значения. Я просто хочу вернуть свою дочь домой. Я смотрю на Ридли – я все время забываю, что он с нами. Наверное, ему не стоит здесь быть. Он должен быть в кровати. Отсыпаться после излишеств праздника или восторженно переписываться с друзьями о том, как круто он повеселился на этой потрясающей вечеринке, как обычный подросток. Ничто в этой ситуации не так, как должно быть. Я замечаю, что он тихо плачет. Слезы катятся по его лицу, оставляя грустные следы, как дорожки улиток.

Я почти тянусь через стол пожать ему руку, ведь он еще ребенок, – но не могу себя заставить. Этот мальчик раздавил мою дочь, и теперь она пропала. Он здесь. Из меня будто вырвали обычные вещи вроде порядочности. Я практически ненавижу его и всех за этим столом за то, что они в безопасности и находятся здесь. Я бы не раздумывая поменялась с ней местами. Но он плачет, а Эмили хотела бы, чтобы я его утешила. Я заставляю себя действовать как приличный человек – перегибаюсь через стол и похлопываю его по руке. Однако мой жест не помогает. Ридли вздрагивает. Отодвигается от меня.

– Тебе стоит попробовать поспать, Ридли. Ты можешь лечь в одной из свободных комнат. Кажется, они все застелены.

– Я не смогу заснуть, – качает он головой. – Лучше буду тут.

Я киваю, уважая его решение. Я постоянно сверяюсь с настенными и наручными часами, они сходятся. Время идет. Последний раз, когда кто-то из нас видел Эмили, был примерно в восемь тридцать. Теперь три часа ночи. Я не хочу этого, но мои мысли начинают блуждать по темным и пугающим дорожкам.

Вы выиграли.

Два слова, и весь мир переворачивается.

Она пропала.

Просто еще два слова. Но они превращают меня из удачливой в проклятую. Она была рядом со мной. Полная надежды и – угрюмая, и прекрасная, и злая, – а затем она пропала. Странно, что на осознание хороших новостей – выигрыша – потребовалось время. Этот кошмар я принимаю сразу. Я ждала его. Я больше всего на свете хочу, чтобы она была рядом, раздражалась на мою приставучесть и на то, что она называет «праведностью». Презирала меня за то, что порчу ей веселье.

Я должна была знать, что мы поплатимся. Я знала. Я бы расплатилась любым другим способом. Я никогда еще не чувствовала себя так одиноко. Я хочу что-то делать, вернуть ее домой. Я хочу искать ее. Недостаточно просто сидеть и ждать, пока что-то случится. Я иду и достаю ноутбук Логана, начинаю гуглить процесс расследования и статистику похищений. Это ошибка. Как большинство вещей в Интернете, факты тонут в истерике и жестокости, в худших вариантах развития событий. Я пытаюсь не кликать и не теряться в кроличьих норах отчаяния и страха, но не могу остановиться. Меня тошнит от видео мужчин в капюшонах, мужчин на камерах видеонаблюдения, мужчин, уезжающих на фургонах. Я парализована видом размытых, выцветших снимков улыбчивых девочек, которых никогда не нашли, поэтому теперь они обречены навечно остаться в школьной форме, не смогут вырасти, состариться, пожить. Я вижу фото разбитых родителей на пресс-конференциях, у памятников. Мой взгляд скользит от одной статьи к другой, но я слишком трусливая, чтобы во что-то вчитыватья. Слова появляются и исчезают на экране. Как муравьи на пикнике, они не остаются на месте. Зачастую слово «похититель» связано со словами «подросток» и «убийство». Определение с Википедии – противоправные действия по изъятию человека из его микросоциальной среды и удержание против его воли в другом месте – выбивает из меня дух. Изъятие куда? Удержание где?

Я читаю, что полиция зачастую считает первые часы самыми важными для получения улик в делах об исчезновении людей. Меня снова затапливают сомнения, что решение Джейка не вызывать полицию правильное, но я не противоречу ему. Я не доверяю себе. Или кому-либо еще, если на то пошло. Если похитители покалечат ее, каким-то образом узнав, что я связалась с полицией, я никогда себя не прощу. Как мне с этим жить? Они скоро пришлют сообщение. Они потребуют денег. Мы можем дать деньги. Уж это мы можем сделать. Я гуглю слово «выкуп». Это глупая привычка нашего времени. Что-то не так – сыпь, болезненное мочеиспускание, нарушения сна – мы это гуглим. Что-то неизвестное – распределение школ по районам, правила вакцинации, даты распродажи в Topshop – мы это гуглим.

Кто-то пропал – что тогда?

Я гуглю это. Я надеюсь найти какие-то советы по тому, как справиться с этой невозможной, невообразимой ситуацией, потому что я растеряна, одинока. Может, мы все такие, застряли в ужасном пространстве, где есть только цифровые ответы, цифровые решения. Пиксели на экране, размещенные там незнакомцами. Я хочу поговорить с моим мужем, но у меня нет слов. Я хочу поговорить с друзьями, но у меня нет друзей.

В каком-то смысле, поиск помогает. Меня потрясает, что первыми в поиске высвечиваются компании, страхующие людей против выкупа. Я чувствую странное, неуютное облегчение, что мы не одни, а также глубокий, отчетливый ужас от того, что это бизнес. Ситуации с заложниками, похищения и вымогательство случаются достаточно часто, чтобы люди себя от этого страховали. У меня есть страховка от несчастных случаев дома, от утери багажа на отдыхе. Я должна была знать, что теперь все масштабнее. Мне стоило лучше защитить Эмили.

– Джейк, ты знал, что есть компании, покрывающие деньги, потраченные на выкуп? – спрашиваю я.

– Для этого уже поздно, – огрызается он.

– Нет, я не имела в виду, что нам нужна страховка, – нетерпеливо бормочу я. – Конечно, нет, я имею в виду, что если это бизнес, то… – я быстро добавляю несколько слов в поисковую строку. – Взгляни!

Джейк быстро подходит ко мне и наклоняется, чтобы прочитать текст на экране. На мгновение я снова это ощущаю – прежнюю близость между нами. Я чувствую себя приободренно, обнадеженно. Может, я смогу положиться на него. Может, мы справимся с этим вместе. Но потом Дженнифер и Фред тоже собираются у экрана, и близость ослабевает, утрачивается. Я продолжаю:

– Есть компании, которые нацелены на возвращение жертв похищения, они говорят, что могут помочь это сделать.

Да, есть специалисты. Мне стоило бы это знать. Есть специалисты для чего угодно: бухгалтеры, юристы, флористы, консультанты по имиджу, организаторы вечеринок. Планируя вечеринку, я узнала, что есть люди, зарабатывающие на жизнь в качестве специалистов по хумусу, создателей скульптур из шариков, а также профессионалов по добавлению съедобных блесток в желе. Конечно, есть люди, специализирующиеся на безопасном возвращении домой похищенных детей. Это вопрос денег. А у нас есть деньги.

– Нам надо связаться с этими людьми, – я перехожу по ссылке, но Джейк снова меня останавливает.

– Погоди. Не спеши. Нам нужно присмотреться к этим сайтам. Откуда мы знаем, что этим людям можно верить? Они могут оказаться мошенниками.

– Мы не знаем, можем ли им доверять, но наша дочь сейчас связана бог знает где, нам нужно что-то сделать.

– Давайте я почитаю, – предлагает Дженнифер. При обычных обстоятельствах это было бы весьма здравое предложение – нужно все исследовать и проверить, прежде чем кого-то нанимать. Я хочу ткнуть ее ножом. Мы так далеки от обычных обстоятельств. Она стоит рядом со мной, ее рука зависла над мышкой. Я понимаю, что она ждет, чтобы я передала ей контроль над компьютером. Я не уверена, что могу это сделать. Столько всего кажется вне моего контроля, мне необходимо цепляться за это. Джейк кладет руки мне на плечи и мягко поднимает меня на ноги, уводя от ноутбука обратно к кухонному столу. Он ведет меня к стулу и, когда я сопротивляюсь, немного усиливает давление. Я плюхаюсь на стул, и он отпускает меня. Как только он это делает, я вскакиваю на ноги.

– Я не могу просто так здесь сидеть.

Я спешу в холл. Все взгляды устремлены на меня. Они выглядят обеспокоенными и даже немного раздраженными. Они смотрят на меня, как на сумасшедшую, но это они сумасшедшие, потому что просто сидят, принимают это, ждут.

– Ты куда собралась? – спрашивает Джейк.

– Я не знаю, мне нужно отсюда выбраться. Прочесать локацию вечеринки снова. Мне нужно ее найти.

– Я пойду с тобой, – говорит Фред.

Я благодарно киваю, готовая заключить с ним еще одно перемирие, хоть он и участвовал в конфискации моего телефона. Люди не выстраиваются в очередь от желания мне помочь, так что я приму все, что можно. Я знаю, что это должен был предложить Джейк. Он должен был хотеть быть со мной, искать нашу дочь.

Вместо этого он говорит:

– Не думаю, что от этого будет какой-то толк. Если это профессионалы – а мне кажется, так и есть, – они вряд ли оставили большую стрелку, указывающую в направлении, куда они исчезли.

– Нам нужно что-то сделать! – кричу я.

В тот момент мой телефон вибрирует. Мы все бросаемся обратно к столу. Я самая целеустремленная. Превратившись в животное, я хватаю его первой и отвечаю.

– Алло.

– Вы звонили в полицию? – голос не узнать. Кто бы это ни говорил, он звучит как робот. Я вспоминаю из какого-то шпионского фильма, что можно скачать приложения и купить устройства, которые прикрепляются к телефону, чтобы скрыть настоящий голос. Я могу говорить с женщиной или мужчиной, с носителем языка или иностранцем – невозможно определить. Я проклинаю человека с достаточно темным и хитрым умом, чтобы изобрести такое приложение.

– Нет, не звонили.

– Не звоните, иначе, – механичность, с которой высказана эта угроза, нисколько не приуменьшает ее силу. Мне не нужно знать, что следует за «иначе». Я могу это представить. Но все же – в качестве пояснения – слышу, как моя дочь кричит от боли. Ее голос не изменен. Я не знаю, что заставило ее вскринуть. Они ударили ее, пнули, вздернули на ноги за волосы? Или еще хуже? Я начинаю плакать. Джейк нетерпеливо машет мне, чтобы я передала ему телефон, но я лишь отхожу дальше от него, радуясь, что между нами стол и он не может снова у меня его вырвать.

– Мы хотим десять миллионов фунтов, – снова голос робота.

– Ладно, – мне не приходит в голову это оспаривать. Я бы отдала им все до последнего пенни из выигрыша, да и все пенни до этого. Я бы это сделала.

– Банковский перевод. Мы отправим инструкции. Когда мы получим деньги, мы скажем, где она.

– Ладно.

Звонок обрывается.

38

Эмили

Я не знаю, сколько я уже здесь. Я слишком напугана и дезориентирована, чтобы это отслеживать. Мне бы хотелось заснуть, провести какое-то время без этого ужасающего, неописуемого страха, но я не могу спать. Я пытаюсь, правда пытаюсь оставаться спокойной. Этого хотели бы мама с папой. Если бы они были здесь, они бы сказали, что все будет в порядке. Они бы сказали мне, что я смелая и сильная, что все скоро кончится. Мама бы сказала: «Не думай о боли, Эмили, не жди ее, ты сделаешь только хуже. Пытайся подумать о чем-то другом». Так они говорили, когда мне нужно было ходить к доктору на уколы или к стоматологу. Это почти смехотворно, как я раньше боялась этих вещей. Теперь я вижу, что этого вообще не стоит бояться. Совершенно не стоит. Я также вижу, что ничто не смехотворно и что, возможно, ничего не будет в порядке.

Я хотела бы, чтобы здесь были мама с папой.

Где они? Они придут за мной. Я это знаю. Я за это цепляюсь. Они скоро придут за мной. Они позвонили бы в полицию, и те уже организовали бы масштабные поиски. Мама настояла бы, чтобы вертолеты с прожекторами прочесывали темную ночь, а папа ходил бы по полям в поисках меня с группами других людей. Все, кто был на вечеринке, будут меня искать. У нас есть друзья, у нас есть ресурсы, они меня найдут. Я прислушиваюсь в надежде услышать двигатель вертолета или звук моего имени, выкрикиваемого папой. Ничего.

Я думаю, мы в сарае или каком-то фермерском помещении. Пол неровный, не похож на устеленный плиткой или деревом, ощущается больше как земля, но я не уверена, потому что я слишком одурманена: шоком, выпивкой, обезвоживанием, обычным старомодным ужасом. Все это вместе сделало меня растерянной, неустойчивой. Меня усадили на твердый пластиковый стул, мои руки привязаны к нему за спиной, а ноги раздвинуты, примотаны к ножкам. Веревка толстая и впивается мне в запястья. Мне жутко холодно, и у меня онемели ноги. Я страшно хочу пить. Когда они привязывали меня к стулу, то оторвали ленту с моего рта.

– Не кричи. Тебя никто не слышит. Я тебя ударю, если закричишь. Я тебе сделаю плохо. Поняла?

Я кивнула. Я поняла. Абсолютно. И все же я думала, что, как только они снимут ленту, я закричу, – но это было так больно, что я не этого не сделала, потому что была слишком шокирована. Потрясена. Потом был момент, когда к моим губам поднесли бутылку с водой. Я выбрала воду вместо крика. Это не был по-настоящему вопрос выбора. Все сводилось к выживанию. Я инстинктивно проглотила воду, большая часть ее стекла по моему подбородку и шее. Прежде, чем я утолила жажду, бутылку убрали.

– Сделай сообщение маме, – говорит один из мужчин с сильным восточноевропейским акцентом.

– Мам, мама, пожалуйста. Делай, что они говорят. Мне страшно, мам, пожалуйста.

Мне не удалось сказать ничего больше, потому что они снова заткнули мне рот, на этот раз шарфом. Благодаря тонкой ткани шарфа я могу дышать немного лучше, чем с лентой, но он неестественно растягивает мне рот, впиваясь в уголки губ. Я думаю, что у меня изо рта идет кровь.

Никто не взаимодействовал со мной с тех пор. Может, час, а может, четыре или пять. Я не знаю. Не могу сказать. Время от времени я слышу, как трое мужчин переговариваются между собой. Думаю, они чего-то ждут. Я решаю, что как минимум один из них играет в игру на телефоне, потому что иногда он радостно восклицает, и другие смеются над ним.

Они играют в игры. Я трясусь – избитая, связанная.

Я пытаюсь не паниковать или, знаете, не отчаиваться. Думаю, я наконец-то поняла это слово, пока сопротивлялась чувству. Я раньше часто говорила его Меган, когда нам было лет по тринадцать: «Меган, ты повергаешь меня в отчаяние!» Я говорила это, когда она, типа, размазывала свою подводку или еще что, и мы смеялись до упаду. Теперь я знаю, что значит отчаяние. Что, если мои родители не смогут меня найти? Что, если эти мужчины меня изнасилуют и убьют? Это же, типа, обычно и делают мужчины, да? Я чувствую, как мое тело дрожит так сильно, что трясется стул. Я не знаю, это из-за холода или страха. И то и другое разрывает меня, сжимает все органы. Веревка на моих запястьях и лодыжках болезненно натирает.

Нет. Прекрати. Я не могу так думать.

Они играют в игры, а значит, они люди, верно?

Или, может, они просто психопаты. Может, они играют в игры, а потом насилуют и убивают.

Я думаю, что, скорее всего, меня похитили из-за денег. Если эти мужчины собирались бы меня изнасиловать, они бы уже это сделали. Но они чего-то ждут. Сообщения от босса, известия об обмене. Я позволяю себе на миг понадеяться, что они мне не навредят, если хотят получить за меня деньги. Потом я слышу движение. Они подходят ко мне. Все трое. Они развязывают мне руки, ноги. Мне стоило бы бежать, драться, пинаться, но покалывание, онемение – что-то еще – останавливают меня. Я падаю, как мешок картошки. Я ненавижу свое тело за то, что оно слабее моего духа. Я не хочу сдаваться, но у меня нет сил бороться. Один из мужчин поднимает меня. Я начинаю плакать. Нет, нет, нет. Он бросает меня, словно куклу, и я приземляюсь на матрас на полу. Матрас тонкий и дешевый, и, приземляясь, я чувствую удар земли под ним. Нет. Нет. Пожалуйста, нет.

Один из них берет мою правую руку и привязывает ее к чему-то твердому. Я тянусь, но безуспешно. Я не могу сесть. Я могу только откинуться на матрас. Я бьюсь, вырываюсь, извиваюсь в попытке увернуться от них, но я не знаю, как, и не знаю, где они. Они пока что меня не трогают. Наверное, просто смотрят. Проверяют, что я надежно привязана и не могу освободиться. Я понимаю, что невольно описалась. Я пытаюсь сжать мышцы и остановиться, но это просто происходит, я чувствую это бедром. Теплый поток. Запах аммиака.

– Моча, моча, – кричит один из мужчин. Я слышу отвращение в его голосе. Ни один из двоих ему не отвечает. Я плачу, но слезы не могут вылиться, потому что у меня туго заклеены глаза. Мне кажется, я ослепну. Мне кажется, я задохнусь. Я умру, катаясь в своей моче, и, может, это лучшее, на что мне стоит надеяться – умереть сейчас.

Кто-то пинает меня в живот. Я кричу и поджимаю ноги, чтобы защитить моего ребенка.

39

Лекси

Ужас просачивается капля за каплей. Кап, кап. Часы тикают, время идет. Теперь уже достаточно ужаса, чтобы в нем утонуть. Никто не предлагает переодеться в пижамы, почистить зубы, лечь спать. Я рада, потому что такие автоматические, привычные, обыденные действия были бы предательством. Ридли, Дженнифер и Фред дремлют по очереди на стульях и на кухонном диване. Каждый раз, резко просыпаясь, они выглядят виноватыми, пристыженными, что их хрупкие тела перебороли их потребностью во сне. Они потирают глаза и бормочут: «Есть новости?» Так как их нет, они снова засыпают. Я не могу их винить. От того, что они не будут спать, нет никакой пользы, и я рада, что в особенности Дженнифер не маячит возле Джейка, выглядя обеспокоенной, похлопывая его по плечу, пожимая ему руку. Я под таким сильным давлением, что не знаю, как долго мне удастся закрывать глаза на то, как она ищет близости с ним, пытается показать свое особое место в его жизни. Она всегда такой была? Как я могла так долго этого не замечать?

Ни я, ни Джейк не спим ни секунды. Я не могу даже думать о сне, о том, что ночь кончится и наступит новый день, – потому что я хочу остановить время. В идеале, повернуть его вспять. Я хочу вернуть ее домой сейчас. Но мои желания не имеют значения. Некоторые вещи нельзя изменить. Время катится дальше, настаивая, что уже все позже и позже, дальше и дальше от момента, когда я видела ее в последний раз.

Тогда и теперь. Непреодолимая пропасть. «Тогда» – когда она была под моим присмотром, когда у меня был выбор и возможности. «Теперь» – этот новый ад.

Мы с Джейком сидим на кухонных стульях. Личное наказание за то, что были родителями, способными потерять своего ребенка на вечерике. Мы пялимся в потолок, на стол, на стены, мы не можем смотреть друг на друга. Что бы я увидела, если бы посмотрела на него? Несомненно, страх, но что еще? Сожаление? Обвинение? Джейк яростно трет глаза основанием ладони, словно хочет их выдавить. Тишина окружает нас, как штормовое облако, плотная и тяжелая. Угрожающая. Зловещая.

В конце концов я заставляю себя прервать затишье. Может, я хочу услышать гром.

– Я жалею, что выиграла в лотерею.

– Что ж, это случилось.

– Но посмотри, к чему это нас привело.

– Все будет нормально.

– Ты этого не знаешь наверняка.

Джейк встает и сосредоточенно подходит ко мне. В одно безумное мгновение мне кажется, что он меня ударит. В этом нет смысла, потому что он никогда меня не бил. Он обнимает меня и притягивает к себе – что гораздо логичнее. Но это действие не успокаивает меня так, как, предположительно, он хотел. Оно просто подчеркивает, что он не касался меня с момента, как мы обнаружили, что ее похитили. Я вдыхаю запах его пота и страха. Запах человеческой уязвимости. Я могла бы уткнуться носом в его шею, ощутить его тепло, немного успокоиться, но я думаю об Эмили. Где бы она ни была, у нее нет никого, чтобы ее успокоить или поддержать. Это предательство – позволять себе роскошь утешения Джейка. Я отстраняюсь.

Мы сидим молча. Неспособные придумать ничего, что можно сказать друг другу. В итоге я говорю:

– Я проверю, как там Логан.

Я поднимаюсь наверх и заглядываю в дверь спальни Логана, чтобы убедиться, что хотя бы он у себя в кровати – спит, как пресловутый младенец. Так и есть. Потом я заглядываю в ее спальню. Это безумие, но, когда я прокрадыаюсь в комнату, крохотная частичка меня воображает, что она будет лежать там, свернувшись под своим новеньким одеялом от White Company, дожидаясь меня, чтобы обсудить вечеринку, костюмы (чьи лучше, чьи хуже?), посплетничать (кто слишком много выпил, кто с кем танцевал?). Хотя, конечно, я не знаю ответов на большинство этих вопросов, потому что была на вечеринке Тома. Я не была там, где должна была быть. Я не присматривала за своей семьей. Волна стыда угрожает сбить меня с ног, когда я оглядываю свалку девочки-подростка, раскинувшуюся в ее комнате: покинутые вещи, глянцевые журналы, косметика, спутавшиеся провода фена и плойки. В комнате царит хаос, хоть она жила здесь всего пару дней. Я отчитала ее за это сегодня утром. Эта мысль практически убивает меня. Я ощущаю запахи ее лака для волос, спрея для тела, парфюмов, витающие в воздухе. Призрачно.

– Мне нужно кое-что вам рассказать, Лекси.

– Господи, Ридли, ты меня до смерти напугал, – я подпрыгиваю и поворачиваюсь к нему. На деле он и сам выглядит испуганным до смерти. Он такой бледный, что кажется почти прозрачным, я практически вижу стену позади него. Обычно он из тех подростков, которые сияют свежим загаром, кричащим о цветущем здоровье и счастье. Под его глазами, покрасневшими от нехватки сна и от слез, повисли темные тучи.

– Думаете, с Эмили все в порядке? – бормочет он.

– Ну, ее похитили, Ридли, – срываюсь я. – Поэтому не совсем, нет.

– Я знаю, – он выглядит раздавленным. – Я просто имел в виду…

– Я знаю, что ты имел в виду, – смягчаюсь я. – Думаю ли я, что она в порядке, учитывая обстоятельства?

– Да. Это я имел в виду. Ну, и что? – он смотрит на меня с надеждой. Он хочет, чтобы я его успокоила, все уладила. Забрала часть его вины и терзаний. Я бы хотела быть на это способной. Я помню, когда он был маленьким мальчиком, он последним из троих отказался от веры в Санта Клауса. Как они его дразнили. Он спросил меня, существует ли Санта, или остальные все же правы. Я помню, как его большие, сияющие глаза обратились ко мне, и я сказала ему, что он был прав, а другие ошиблись, что они получат уголь на Рождество. Тогда я не смогла устоять перед его невинностью, его необходимостью верить. Теперь я обнаруживаю, что могу.

– Нет, Эмили не в порядке. Ты видел фото, Ридли. Ей страшно, и она в опасности, – я знаю, что наказываю его за то, как он стоял в стороне, когда Меган ее била. За то, что бросил ее. – Мы просто должны надеяться, что скоро вернем ее домой.

Ридли кивает. Смотрит в пол.

– Мы разговаривали сегодня вечером. Я не, я не… – он замолкает.

– Что? – спрашиваю я, хоть мне кажется, я знаю ответ. Он не очень хорошо себя повел. Он не хотел быть с ней.

– Я не проявил поддержку. Или смелость.

– Смелость?

Теперь его щеки наливаются цветом – он краснеет, пристыженный, запинающийся, взволнованный.

– Она кое-что мне сказала. Она хотела, чтобы я ей помог, но я этого не сделал.

– Что она тебе сказала? Ей угрожали? Она сказала тебе что-то, что может быть связано с похищением, Ридли? – я схватила его за локти и, хоть не хотела, но начала трясти его, словно пытаясь вытряхнуть из него информацию, как приправу из перечницы.

– Нет, ничего связанного с этим. Она сказала мне, что беременна.

40

Эмили

Мужчины меня не насилуют. Они совсем меня не трогают. Может, потому, что я описалась, и это вызвало у них отвращение. Может, они просто собирались переместить меня со стула на матрас. Я не знаю, но я лежу неподвижно на изгаженном тонком матрасе и благодарю Бога, что меня оставили в покое. Пусть даже я голодная и хочу пить, мне страшно неудобно – все равно лучше, чтобы меня оставили в покое. Я буквально благодарю Бога, молюсь. Этого я не делала с младшей школы, но я умоляю и торгуюсь. Я поверить не могу, что это происходит со мной. Я хочу вернуть свою старую жизнь. До выигрыша в лотерею – когда у меня не было дизайнерской одежды, крутого дома или путешествий, но у меня был парень, лучшая подруга, и никто не хотел меня побить или похитить. Вот это я вляпалась. Может стать еще хуже. Я могу умереть. Я не хочу умирать. Я слишком молодая. Мне еще слишком много нужно сделать, увидеть, почувствовать, слишком многим стать. Я хочу к маме. Где мои мама с папой? Почему они еще не здесь? Когда они придут? Я не хочу умирать. Эта мысль носится у меня в голове мячиком, сводя меня с ума от страха.

В конце концов я, наверное, засыпаю, хоть и не отдыхаю – мои кошмары слишком близки к моей реальности, так что я не могу определить, сплю я или нет. У меня от обезвоживания болит голова, болят конечности, потому что я так долго связана и потому, что они меня побили, когда поймали в лесу и закинули в фургон. Я не могу понять, как долго я спала. Я понимаю, что точно проснулась, когда слышу новые голосса. Другие. Англичане. И я очень тщательно вслушиваюсь – может, это женщина? Это моя мама? Полиция? Кто-то меня нашел? Надежда улетучивается практически в то же мгновение, когда она расцвела. Голоса остаются вне сарая, никто не приходит мне на помощь. Кто бы это ни был, они злятся, ссорятся.

Я снова закрываю глаза, слишком ослабленная, чтобы сопротивляться сну. Кто-то поднимает мне голову. Грубые руки, быстрые и небрежные, поддерживают мою голову и держат тряпку у меня под носом. Я снова ощущаю странный запах. Как у стоматолога. Я понимаю, что меня одурманивают, и я в каком-то смысле рада, потому что без сознания я не могу ни беспокоиться, ни ощущать боль.

Когда я просыпаюсь, ко мне прикасаются гораздо более мягкие руки. Женские? Если да, мне интересно, принадлежит ли ей голос, который я слышала раньше. Я не знаю, потому что она не разговаривает. Она вынимает кляп у меня изо рта, осторожно подносит пластмассовую бутылку к моим губам, и я отпиваю. Вода холодная и свежая. Потом она засовывает немного шоколада мне в рот. Я думаю, что снова сплю, но на этот раз это не так. Да, я сплю, потому что я чувствую запах ее духов и слышу голос Меган. Она ругается, она расстроена, как когда ее мама не пускает ее на вечеринку или вроде того. Я бы хотела, чтобы ко мне во снах пришел Ридли. Я хотела бы увидеть маму, папу. Они мне нужны. Где они? Где полиция? Я заставляю себя оставаться во сне, но мне кажется, что я снова писаюсь, и это меня будит. Липкая влага между моих ног.

41

Лекси

Воскресенье, 26-е мая

Мы больше не получали известий от похитителей. Я смотрю, как по черному небу разливается розовое раннее утро, обещающее теплый день. Свет пульсирует, проникая на кухню, но не приносит радости. Блестящее, идеальное пространство предстает в своем настоящем облике: резкое, холодное и безликое, а не успокаивающе дорогое. Кругом беспорядочно расставлены чашки чая и кофе, наполовину наполненные склизкими напитками, которые не могут согреть или утешить. Джейк включает свет, но он не отгоняет мрачные тени. Ноутбук Логана тихо жужжит. Я не знаю, что еще погуглить. Я не знаю, где найти ответы.

В семь утра спавшие Хиткоты просыпаются, потому что теперь солнце ярко сияет сквозь окна во всю стену. Это одна из особенностей, на которую указала нам агент по недвижимости – она сказала, что это «очень в стиле Лос-Анджелеса». Здесь чертовски жарко, и это, в сочетании со всем остальным, делает меня сонной, неустойчивой, растерянной. Мне нужно сосредоточиться. Мне нужно вернуть мою малышку домой. Мою беременную малышку. Не то чтобы это мой дом. Этот дом – нечто другое. Без Эмили мой дом не в каком-то здании – он нигде. Я смотрю на улицу: трава мокрая от вчерашнего ливня, и в свете ранних солнечных лучей она выглядит так, словно усеяна бриллиантами. Это красиво, но я не могу прочувствовать красоту. Пока я не верну Эмили, я не могу чувствовать красоту, вкус или запах. Я онемело сижу в стеклянном доме, ожидая, что люди начнут бросаться камнями.

Ридли и Логан оба воплощают архетип мальчиков-подростков и спят, как убитые. Я рада, что мне наконец-то удалось убедить Ридли поспать после того, как он рассказал мне все о беременности. Я не хочу, чтобы он был рядом, когда я скажу Джейку. Мы находимся в экстремальных и странных обстоятельствах, но эти новости стары как мир, и ни один отец никогда не пожмет руку пятнадцатилетнему мальчику, оплодотворившему его дочь.

Я всю ночь возилась с чашками кофе, заваривая одну за другой. Если не пила, то хотя бы делала, чтобы чем-то себя занять – и поскольку мы признались себе, что не сможем спать, нам нужно было что-то делать. Я делала кофе, Джейк всю ночь провел в телефоне. Когда я спросила, с кем он переписывается, он сказал, что отправляет сообщения друзьям и родственникам. Поддерживает иллюзию, что самой большой новостью в нашей жизни была вечеринка. Ему не стоит тратить время на распространение ложных новостей. Ему лучше бы заняться чем-то настоящим, хотя я не знаю, чем. Точно не попытками меня успокоить – я не думаю, что он на это способен. Я думаю о Джиллиан и Тома, мне не хватает их благоразумия, их твердого сочувствия, но я знаю, что они оба настояли бы, чтобы мы позвонили в полицию, и поэтому я не смогу связаться с ними.

Полагаю, я могла бы рассказать Джейку о беременности, когда первые лучи просочились на кухню, когда мы были только вдвоем. Я могла бы сделать это нашим делом, относящимся к нашей дочери, но я знаю, что он теперь по-другому нас воспринимает, потому что в противном случае Хиткотов здесь не было бы. Дженнифер много для него значит. Она не просто увлечение, интрижка. Теперь я это вижу. Я расскажу им о беременности одновременно – не потому, что уважаю ее положение в его жизни, а потому, что не вынесла бы боли и унижения, когда его первой реакцией было бы найти ее, стремясь поделиться этой новостью с ней. Так я смогу добиться большего равновесия. В любом случае эта беременность технически так же относится к ней, как и к нему.

Хиткоты и Джейк принимают душ и одеваются. После того, как меня несколько раз попросили сделать то же самое – «Ради бога, Лекси, ты все еще в костюме!», – я тащусь наверх. Я не принимаю душ – не хочу тратить время на случай, если похитители позвонят снова. Я вытаскиваю первое, что попадается под руку – вещи, в которых я была до вечеринки, так и не оказавшиеся в корзине для стирки. Они не слишком чистые. Возможно, пахнут. У меня нет сил об этом беспокоиться.

Дженнифер, Фред и Джейк завтракают. Я могу лишь заставить себя проглотить еще крепкого черного кофе, чтобы приободриться. Мне нужно пробраться сквозь этот туман страха. Я смотрю, как Джейк жует; его волевая, уверенная челюсть сосредоточенно движется. Я едва перебарываю желание плеснуть ему в лицо обжигающим кофе. Меня бесит его способность продолжать, словно все нормально. Раньше меня возбуждало смотреть, как он откусывает тост, его аппетит казался мне сексуальным, но теперь меня это отвращает. Я презираю его жадность, его голод. Мужчина, который хотел получить все.

Я дожидаюсь, когда мы все сядем за столом. Это утро удивительно нормальное, и меня это раздражает, возмущает. Слышится много: «Передай масло, пожалуйста» и «Как тебе приготовить яйца?» Для меня это непостижимо. Не должно быть ощущения нормальности. Мы ждем информацию от похитителей, которые хотят, чтобы мы перевели десять миллионов фунтов на оффшорный счет. Почему они притворяются, что выбор между повидлом и вареньем имеет значение? Мне доставляет странное, тайное удовольствие то, что у меня есть информация и способ разрушить этот созданный ими фасад обыденности. Я безутешна, и они должны быть тоже. Это ужасная ситуация, так зачем они пытаются ее приуменьшить? Я бы больше всех уважала, если бы они рыдали и паниковали.

Я глубоко вдыхаю.

– Что ж, теперь у нас невероятно много общего, – я бросаю эти слова на стол, и они приземляются там, чтобы их понимали, как будет угодно, но смотрю на Дженнифер. Я всегда считала, что она слишком опекает Ридли. Давайте посмотрим, как эта бомба подорвет ее восприятие своего драгоценного невинного сына. Я знаю, что веду себя как мелочная сука, страх приводит к этому. Мой ребенок пропал. Никто ничего не делает, чтобы ее вернуть; они мешают мне делать что-то, чтобы ее вернуть, и просто лопают цельнозерновые тосты. Моего ребенка вырвали у меня. Я заберу у Дженнифер ее маленького мальчика и верну на его место размножающегося мужчину. Для этого нужно только два слова.

– Эмили беременна.

Челюсти отвисают, ложки падают, стуча о стол.

– Что? – спрашивает Джейк. Он становится таким бледным – почти синим, как снег на поле.

– Ридли признался мне ночью. Естественно, он очень боится за нее.

Теперь цвет исчезает и с лица Дженнифер. Фред тянется к ее руке, но она отдергивает ее.

– Я так понимаю, ты не знала? – спрашиваю я нарочито мило.

– Ну, ты тоже не знала, – возражает Джейк, хотя я спрашивала Дженнифер. Теперь я перевожу внимание на него. Я вижу глубокие линии паники, выцарапанные на его лбу. Он съежился на несколько дюймов всего за несколько мгновений. Я полагаю, что выгляжу так же ужасно, но у меня не хватило сил посмотреться в зеркало.

– Ридли сказал, что Эмили планировала рассказать мне после вечеринки. Она сообщила ему только вчера.

Честно, раскрытие этой информации не доставляет мне никакого удовольствия. Хоть я и точно пересказываю слова Ридли, у меня разрывается сердце от того, что Эмили не обратилась сначала ко мне. Ей, должно быть, страшно, так почему она мне не рассказала? Я чувствую, как меня охватывает всплеск ужаса и адреналина, душит меня.

– Я даже не знала, что они занимаются сексом, – бормочет Дженнифер.

– Люди вообще склонны утаивать свою сексуальную жизнь, – отмечаю я. А потом, хоть мне кажется, что я подавлюсь, откусываю кусочек тоста. С набитым ртом я не смогу выпалить все остальное, что знаю.

Джейк внезапно вскакивает из-за стола.

– Ты куда собрался? – спрашиваю я.

– Искать ее, – кричит он через плечо. Я слышу страх и панику в его голосе. Лучше бы не слышала, ведь он настаивал, что все под контролем, все будет хорошо. Он говорил, что мы с этим справимся, что мы вернем ее в целости и сохранности. Хоть я и считала его неизменный оптимизм бредовым, раздражающим, но глубоко в душе он меня подкупал. Я жаждала, чтобы он оказался прав. Я всегда верила и доверяла Джейку. Он из тех мужчин, которые умеют убеждать в своей правоте. Теперь он тоже боится, что приводит меня в ужас. Я ощущаю, как цунами тревоги нарастает, угрожая смести меня, но знаю, что ради Эмили мне нужно быть спокойной, а не взволнованной. Джейк уже в коридоре с ключами от машины в руках, и вот уже он вышел за дверь.

Она захлопывается, отрезая предложение Дженнифер:

– Я поеду с тобой, я могу…

Я смотрю на нее, и она понимает. Я не радуюсь. Как можно – при таких обстоятельствах? Но мне лучше оттого, что я немного восстановила справедливость. Как бы сильно ее ни беспокоили новости, что ее драгоценный единственный сыночек занимается сексом (она будет скорбеть по своему месту главной женщины в его жизни), ее эмоции вряд ли смогут сравниться с чувствами Джейка. Отцы яро стремятся защитить своих дочерей. Эмили несовершеннолетняя, она беременна, а теперь ее похитили. Эмили никогда еще так сильно не нуждалась в отце. Ее беременность изменит все для Джейка. Может, теперь он найдет способ вернуть ее домой. Я просто хочу, чтобы моя малышка была дома.

Я встаю и убираю посуду. Дженнифер выбегает из комнаты – я полагаю, направляясь будить Ридли. Мне немного жаль его, но нагоняй в этой ситуации неизбежен. Мы с Фредом слушаем топот ее ног вверх по лестнице. Фред, похоже, опасается и не знает, что сказать.

– Ребенок, а? – в конце концов говорит он.

– Несомненно, беременность.

– Ты имеешь в виду, что она может не оставить ребенка. В смысле, они очень молодые, – он выглядит обнадеженным.

– Я понятия не имею, что она решит. Очевидно, что у меня не было времени обсудить с ней этот вопрос, – огрызаюсь я. Меня не удивляет, что первая мысль Фреда – это избавиться от проблемы, так как, судя по всему, Ридли подумал так же. Он так мне и сказал ночью. Признание вырвалось у него сквозь слезы паники, сожаления, испуга. Я представить не могу, как плохо Эмили в данный момент. Незапланированная подростковая беременность сама по себе была бы тяжелой ношей для любой пятнадцатилетней девочки, но ее еще и похитили незнакомцы. Ее жестоко связали, как животное. Мне дурно от страха каждый раз, когда я думаю о ней, а делаю я это постоянно. Все, чего я хочу – это прижать ее к себе, утешить, сказать, что все будет хорошо, потому что вне зависимости от ее решения я позабочусь, чтобы это было правдой. У нас все будет хорошо. Мне просто нужно вернуть ее домой. Моя работа, пока она не дома – защищать ее право выбирать свое будущее. Я знаю, что Дженнифер и Фред будут настаивать на аборте, на том, чтобы смести все это под ковер. Они хотят отправить Ридли в Кэмбридж. Я не могу даже начать думать, чего я хочу для Эмили – помимо желания увидеть, как она входит в дверь. Я жажду этого.

Фреду явно некомфортно. Он покашливает, словно прочищая горло. Я жду, что он начнет говорить, как все подростки любопытствуют, и что это не значит, что они готовы стать родителями. Я ожидаю, что он приведет мне статистику низких шансов поступления родителей-подростков в университет.

– Я все равно получу свою долю? – спрашивает он.

– Вау. Ты серьезно меня сейчас об этом спрашиваешь? – я откидываюсь на стуле, негодующе смотря на него.

– Она мне положена, Лекси. Ты это знаешь.

– Нет, Фред, я ничего такого не знаю. Я проявляю щедрость, предлагая тебе долю, – говорю я холодно.

– И ты все равно это сделаешь, даже если похитители попросили десять миллионов? Я имею в виду, ты обещала мне три, если я изменю свои показания, и я это сделал.

Смешно, но Джейк думал, что все уладил, подкупив Дженнифер. Он никогда не спрашивал, почему Фред изменил свои показания еще до того, как им предложили миллион. Полагаю, он решил, что Фред сделал это назло Дженнифер, учитывая ситуацию. Он не знал, что нужно благодарить меня. Десять похитителям, три Тома, три Фреду. После этого у нас останется чуть меньше двух миллионов. Возможно, Джейк уже потратил большую часть этого – на машины, вечеринку, одежду, аренду дома, поездки, которые он забронировал и отменил, ипотеку своих братьев, дом моей сестры. Я осознаю, что мне все равно.

– Я сказала – три. Ты получишь три, – со вздохом говорю я Фреду. Кажется, он испытывает облегчение.

– Ты не думаешь, что между ними все кончено, не так ли? – спрашивает он.

– Мне все равно.

Я понимаю, есть шанс, что Джейк в любом случае от меня уйдет. Когда он узнает, что я опустошила наш банковский счет, что у нас больше нет денег, я думаю, он уйдет.

– Я думаю, все кончено, – твердо говорит Фред.

– Значит, ты думаешь остаться?

– Разве по условиям «подарка» я не должен от нее уйти?

– Я такого не говорила.

Не такими словами; но если я чему-то и научилась благодаря выигрышу в лотерею, то это тому, что у всех есть своя цена. У стилистов, охранников, барменов.

Мужей.

Мне интересно, какова цена Дженнифер для Фреда.

– Насколько я помню, Фред, ты сказал, что хочешь с ней развестись, но боишься, что она у тебя все отсудит – несмотря на то, что провинилась она. Как твой друг, я тебе пообещала, что после развода я помогу тебе обустроить новый дом, покрыть расходы на жизнь, получить опекунство над Ридли и все такое.

Конечно, три миллиона фунтов способны на это и многое другое. Глаза Фреда округляются от жадности.

– Я уже поговорил с адвокатом. Я с ней не останусь.

41

Эмили

– О господи. О господи. Что они с ней сделали? Нам нужно отвезти ее в долбаную больницу.

Папа?

– Боже, боже. Все хорошо, детка. Все хорошо. Я здесь. Папочка здесь.

Мой папа уже очень давно не называл себя «папочкой». Обычно я смеюсь над ним. Думаю, мне хочется засмеяться, но я плачу. Он гладит мою голову и лицо, как обычно делает, когда я болею. Это правда? Пожалуйста, пусть это будет правдой. Он обычно пахнет растворимым кофе, мой папа, но теперь он пахнет чем-то более темным и насыщенным. Его лосьон после бритья тоже другой. Это он? Это изменения после выигрыша?

– Извини, извини, что позволил такому случиться с тобой.

Не то чтобы он мог их остановить. Это не его вина, но от его слов я плачу еще сильнее. Осторожно, словно он не доверяет себе прикасаться ко мне, он снимает повязку у меня с глаз и вытаскивает кляп изо рта.

– О, принцесса. Какого хрена они с тобой сделали?

Наверное, все выглядит очень плохо.

42

Лекси

Как раз когда я верю, что самый длинный день моей жизни никогда не закончится, он обрывается с чудесной, неожиданной резкостью. В десять вечера воскресенья Джейк делает именно то, что мне нужно – находит нашу девочку.

Я даже не заметила, пока не стало слишком поздно, что, уходя утром из дома, он забрал с собой мой телефон. Должно быть, он незаметно прикарманил его, зная, что по нему свяжутся похитители. Когда я это поняла, лишь десять минут спустя, то обезумела. Мне помешали, отнеслись как к ребенку. Меня изолировали. У меня не было способа связаться с ним и, что важнее, не было возможности получить информацию от похитителей. Я в ярости швырнула тарелку о стену кухни. Она разлетелась – к моему удовлетворению. Осколки брызнули во все стороны. Оставленный на тарелке тост с вареньем на мгновение прилип к девственно-белой стене. Я восхищенно наблюдала, как он медленно обмяк, а затем сполз, размазывая варенье цвета крови.

– Как он смеет! – завопила я.

– Он пытается тебя защитить, ради всего святого, – сорвалась Дженнифер. Я видела, что ей неприятно было это признавать. Она защищала мужчину, которого – что? любила? – перед его женой. Она указывала на доброту и ответственность своего любовника перед его женой. Непростая позиция. Она, должно быть, не знала, какое место занимала в тот момент.

У меня не было выбора, кроме как принять ситуацию, в которой меня оставил Джейк, но я цеплялась за свое достоинство и видимость контроля.

– Отправь ему сообщение. Скажи, чтобы держал меня в курсе, – приказала я. – Он должен регулярно отчитываться или я позвоню в полицию.

Она быстро написала сообщение. Ее телефон почти мгновенно звякнул ответом. Где бы он ни был, он явно не испытывал трудностей с получением ее сообщений так, как это все время происходило с моими.

– Он говорит, ладно, он будет писать и позвонит на мой телефон, когда будут какие-то новости, – Дженнифер положила свой телефон на середину стола, туда же, где раньше лежал мой. Я поборола порыв задуматься о символичности этой замены. День полз со скоростью улитки. Примерно тысячу раз я тянулась к телефону Дженнифер, чтобы проверить, не пропустила ли я звонок от Джейка. Раз за разом меня встречал пустой экран. Он не сдержал свое обещание оповещать меня. Почему я думала по-другому?

– Я вызываю полицию, – говорила я не раз.

– Нет, не вызываешь, – отвечали Дженнифер или Фред. Иногда с нажимом, хотя по прошествии времени они зазвучали менее твердо и более уныло, как будто поняли, что это пустая, нудная угроза. Словно они знали, что я слабая и сделаю так, как сказал Джейк.

Когда телефон наконец-то звонит, это словно сирена «скорой». Он заполняет дом страхом и предвкушением. Угрозой и надеждой. Джейк восклицает:

– Она у меня. Она у меня. Лекси, она у меня.

Облегчение настолько сильное, что мое тело будто разрывается на миллионы кусочков, а потом за долю секунды собирается обратно, становясь более четким, более сфокусированным, охваченным эйфорией. Я никогда в жизни не ощущала такого счастья.

– Она в порядке? – слезы заполняют мои горло и глаза. Я опускаю лоб на кухонный стол, он кажется твердым и устойчивым. Он может меня поддержать, когда я услышу ответ. Все, что они могли с ней сделать, прокручивалось у меня в сердце и мыслях почти двадцать четыре часа.

– Да, – он замолкает. – В основном. Мы едем в больницу.

– Я сейчас приеду.

– Да, приезжай поскорее. Встретимся там.

– Можно с ней поговорить?

– Она не в себе, – я слышу, как у Джейка сжимается горло.

– Пожалуйста, поднеси телефон к ее уху, если можешь.

Я полагаю, что он послушался, поэтому воркую в телефон:

– Я скоро буду, малышка. Я скоро буду.

– Думаю, она поняла, – говорит Джейк. – Она не совсем в сознании.

Я не хочу больше разговаривать. Мне просто нужно ее увидеть. Я обрываю звонок.

Естественно, Дженнифер пытается встрять в сугубо личный семейный момент.

– Тебе не стоит садиться за руль, ты не в том состоянии, – говорит она. – Я тебя отвезу.

– Я прекрасно справлюсь с этим сама, спасибо.

– Какую машину ты возьмешь? Джейк уехал на Audi. У тебя вообще есть страховка на Ferrari?

– А у тебя? – парирую я. Учитывая то, что мне известно, и такое может быть. – Я вызову такси. Пожалуйста, останься с мальчиками, присмотри за Логаном.

Логан все еще понятия не имеет, что мы все пережили. Он провел день, играя в видеоигры с Ридли. Я не уверена, проявил ли Ридли впечатляющую зрелость, пытаясь защитить Логана от реальности происходящего, или он просто хотел не путаться под ногами у родителей – но, какова бы ни была его мотивация, я ему благодарна. Я быстро учусь и, копируя фокус моего мужа, незаметно прикарманиваю телефон Дженнифер. Я вызываю такси, а потом звоню в полицию.

43

Эмили

Понедельник, 27-е мая

Открыв глаза, я с невероятным облегчением вижу, что вокруг все кремовое и светлое, а не черное и тенистое. Я слышу пиканье и жужжание больничных аппаратов, вижу маму с папой возле меня. Они дерьмово выглядят – и, судя по их лицам, я выгляжу еще хуже. Мама выглядит так, словно она вся в синяках, но я щурусь немного в попытке сфокусироваться, потому что яркий свет после темноты слепит глаза. Я понимаю, что мамино лицо опухшее, красное, фиолетовое и синее из-за рыданий, а не побоев. Я пытаюсь немного подвигаться. Мое тело отчетливо протестует, а это значит, возможно, побили меня.

– Привет, дорогая, как ты себя чувствуешь? – мягко спрашивает мама. Она держит меня за руку, наклоняется и целует ее, будто я королевская особа или Папа Римский.

– Нормально, – бормочу я в ответ. Я не чувствую себя нормально. У меня все болит от макушки до пят. Это не просто боль – это, скорее, хрупкость: если я двинусь, то развалюсь. Я в отдельной палате. Конечно же, ведь мы богаты. Я забыла. Когда мы выиграли в лотерею, я думала, что богатство даст мне изобилие, защиту. Наверное, это возможно, но из-за него мной также могут пользоваться, угрожать мне.

– Пить хочу.

Мама тянется за водой, стоящей на прикроватном столике. Она осторожно капает ею мне в рот, словно птица, кормящая птенчика. Это о чем-то мне напоминает. Чем-то, связанном с похищением, но я не могу вспомнить конкретно.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Тебя похитили, – говорит мама. – Какие-то очень плохие люди взяли тебя в заложники и требовали выкуп.

Мне почти хочется рассмеяться от маминых слов «какие-то очень плохие люди». Это даже близко их не описывает. Они били меня, морили голодом, связали и накачали наркотиками. Да, я думаю, меня чем-то накачали. Наверное, она все это уже сама знает, должны быть медицинские свидетельства. Думаю, она пытается не волновать меня чрезмерной откровенностью. Я слишком слабая и уставшая, чтобы заметить, что она не может меня защитить – ведь это я все пережила.

– Привет, пап.

Сейчас не я должна его подбадривать, но он выглядит убитым. Раздавленным. Страждущим.

Он встает, целует меня в лоб и говорит:

– Я пойду позову врача, скажу, что она очнулась.

У меня появляется ощущение, что он специально удаляется, как будто ему тяжело быть рядом со мной. Я испуганно смотрю на маму. Папа часто оставляет сложные вещи ей. Как когда мы с Логаном очень хотели собаку, и они вроде как согласились, что нам можно ее завести, а потом передумали – папа предоставил маме сказать это нам. Или если нам нельзя было пойти куда-то вроде концерта или что-нибудь купить – знаете, перед большим выигрышем, – папа избегал сложных вопросов и просто говорил: «Спросите у мамы».

– Что случилось, мам?

– Ты потеряла ребенка, ангелочек.

Мама так просто это говорит. Будто мы обе раньше знали, что у меня будет ребенок. Она делает это несложным.

– Мне жаль, дорогая. Мне жаль, – шепчет она.

– Не плачь, мам. Я даже не уверена, что хотела его, – я пытаюсь звучать, будто просто упустила возможность купить платье, потому что не было моего размера. Но внезапно начинаю плакать сама. Ребенка Ридли больше нет. Нашего ребенка больше нет.

– Я не присматривала за ним. Не уберегла его, – говорю я.

Мама вскакивает и обхватывает меня руками, утыкаясь носом мне в шею. От этого мне больно, но оно того стоит. Она снова и снова повторяет, что это не моя вина. Ничто из этого не моя вина. В конце концов она говорит, что полиция хочет поговорить со мной, когда я буду готова.

– Мы поймаем уродов, сделавших это с тобой.

Я соглашаюсь на допрос, но спрашиваю, может ли мама остатья со мной. Она мгновенно понимает, что я боюсь не полиции – очевидно, что я в большей безопасности с двумя полицейскими в палате, – но не хочу выпускать маму из виду.

– Ты теперь в безопасности, – твердо говорит она.

– А что будет, если кто-то сделает это снова? – требовательно спрашиваю я.

– Это маловероятно, – грустно улыбается она. – Денег не осталось.

Я думаю, что ей дали какой-то транквилизатор, таблетку счастья, потому что как она может вести себя так, будто это не конец света?

44

Лекси

Вторник, 11-е июня

Мы оплатили аренду дома на шесть месяцев вперед, и деньги не подлежат возврату, поэтому нет смысла съезжать и искать место подешевле, хотя больше нет разговоров о его покупке. Джейк знает, что в банке осталось чуть меньше четырех миллионов.

– Я думал, будет больше, – простонал он, узнав баланс.

– Я много отдала, – признала я.

– Отдала?

– На благотворительность, – неопределенно сказала я. И хоть он выглядел шокированным, ошарашенным, но тему не развивал. Я ожидала, что он будет более придирчивым. Меня беспокоит его пассивное принятие, потому что оно едва отличается от безразличия.

– Ладно, что ж, у нас четыре миллиона, Лекси. Нам не нужно паниковать. Это внушительная сумма денег, просто она кажется менее внушительной, потому что не так давно у нас было почти восемнадцать миллионов.

Он прав, четыре миллиона – это огромная сумма, но он еще не знает, что я обещала Фреду три, когда он разведется с Джен. Это не тот разговор, который я могу начать.

Между нами все не слишком хорошо. Я не знаю, сообщила ли ему Дженнифер о том, что я сказала ей на вечеринке. Знает ли он, что я в курсе их романа? Нам, наверное, нужно все вытащить на свет. Поссориться, наговорить друг другу ужасных вещей, выплеснуть боль и оскорбления, а потом двигаться дальше. Или, по крайней мере, обойти эту ситуацию. Но могли бы мы так поступить? Я не знаю. Вытаскивать проблему на свет кажется слишком рискованным. Я чудовищно остро осознаю, что как только это выскочит из мешка, я никогда не смогу засунуть все обратно. Я навечно стану женщиной, принявшей его измену, и хоть поначалу он, возможно, будет за это благодарен, когда-нибудь в будущем он может почувствовать себя самодовольным, неуязвимым. Он может изменить еще раз, решив, что это я тоже выдержу. Или, хуже того, когда это станет признанной проблемой, он может признаться, что любит Дженнифер. Он может просто уйти. Пока что мы окутаны тончайшим лоском обычной семейной жизни. Дети столько всего пережили в последнее время. Я не могу вынести мысли взвалить на них еще что-то. Нам просто нужно немного времени, чтобы все улеглось. Мы все еще семья.

Хотя я не уверена, что мы все еще пара.

Мы спим в одной кровати, но разошлись по обоюдному согласию – как любят говорить звезды кино. Мы с невероятной осторожностью избегаем прикосновений, даже случайных столкновений ногами. Мы цепляемся каждый за свою сторону кровати, словно мы – две книжные подставки с невидимыми толстыми томами между ними. Мы даем друг другу пространство, и в этом пространстве мне удается спрятать подаренные Тома три миллиона фунтов.

К счастью, полиция более упорна в расследовании похищения и попытках вернуть наш десятимиллионный выкуп, чем Джейк в попытках понять, как наш баланс счета оказался таким. Насколько я поняла, полиция обыскала место, где нашли Эмили, и близлежащие окрестности. Преступники, как оказалось, не были такими уж профессионалами, как мы сначала решили: они оставили уйму улик. Отпечатки пальцев на небрежно выброшенных упаковках от еды и банках из-под воды, следы шин, которые помогут полиции идентифицировать тип автомобиля, и даже куртку, с которой можно собрать ДНК. Полиция также приставила специалистов по мошенничеству, чтобы расследовать бумажный след. Они забрали у нас телефоны, и я предполагаю, что у них есть такие способы отследить звонки, которые мы считали невозможными. Нам вернули телефоны только сегодня. Я справлялась без него – это, на самом деле, очень освобождает. Пока мои дети были рядом со мной, я чувствовала умиротворение, будучи недоступной, исчезнувшей с радаров. Это дало мне время на размышления. Джейк не был согласен, он очень не хотел расставаться со своим телефоном. Видите ли, он не может прожить без телефона даже пару часов, не говоря уже о днях, поэтому он пошел и купил себе дорогущую новейшую модель.

Нас всех долго допрашивали. Эмили была очень смелой, пересказав все события как можно лучше. Ее медицинское обследование подтвердило, что ее усыпили, а также что ее били, связывали, морили голодом и довели до сильного обезвоживания, поэтому неудивительно, что у нее такие отрывистые воспоминания. Полиция ее поддержала: они сказали, что любые воспоминания, даже самые незначительные детали, им помогут. Мы с Джейком присутствовали на ее допросе. Было мучительно слушать, что именно она пережила. Джейк плакал. Я гладила Эмили по спине, держала ее за руку. Шептала, что мне жаль. Я чувствую, что подвела ее. Как я могла такое допустить? Мне стоило быть более бдительной. Я должна была предвидеть эту угрозу и оградить ее. Пока ее не было, я представляла себе каждое унижение и пытку, которой она могла подвергнуться, но это все равно не подготовило меня к тому, чтобы услышать, как мой ребенок говорит о случившемся, о ее необъятном страхе, боли, унижении. Когда Джейк заплакал, Эмили взяла его за руку и сказала: «Не плачь, пап. Все могло быть хуже». Это только заставило его плечи трястись сильнее, потому что ни один взрослый мужчина не может себе представить, что однажды его маленькая девочка будет утешать его из-за своего же страдания. Это противоестественное нарушение порядка. И все же я рада знать, что конкретно она пережила – мы не должны быть защищены от этой информации, и, может, я более эффективно смогу ее поддержать, зная все это.

Допрос Джейка занял много времени, потому что он потенциально может быть очень полезен, так как больше всех контактировал с преступниками и нашел Эмили. Мой допрос был для меня пыткой, особенно когда меня спросили:

– Почему вы не вызвали полицию сразу, миссис Гринвуд?

– Я хотела. Я думала, что мы должны это сделать, но была слишком напугана. Они сказали, что сделают ей больно.

– Они все равно сделали ей больно, – отметил детектив-инспектор Оуэнс. Я не могу злиться на него за правду. Ее пинали и били в живот. Скорее всего, именно так она потеряла ребенка.

Полиция, кажется, уверена, что они найдут зацепку. Вернем ли мы деньги, которые Джейк перевел на оффшорный счет, следуя инструкциям, или нет, я не знаю, но я хочу, чтобы эти чудовища, навредившие Эмили, понесли наказание. Я хочу, чтобы они годами гнили в тюремной камере.

Эмили постоянно уверяет меня, что она в порядке. Она правда хорошо держится, но зачастую это не то же самое, что быть в порядке. Она пролежала в больнице три дня и уже неделю провела дома. В основном она остается у себя в комнате. Она еще не начала ходить в новую школу, она еще к этому не готова. Логан воспользовался ее отсутствием там в этом семестре как доводом в пользу того, чтобы самому вернуться в старую школу. Мы все согласились, что можем во время летних каникул обсудить, кто в какую школу будет ходить, и тогда принять окончательное решение. Я выдвинула вопрос их возвращения в старую школу на обсуждение, потому что, прежде всего, считаю, что им пойдет на пользу общество старых друзей. А еще я знаю, что, заплатив Фреду обещанные деньги, мы, скорее всего, не сможем себе позволить оплатить частную школу. Джейк не настаивал на частной школе – наверное, он понимает, как уязвима Эмили. Насколько мне известно, она не связывалась с Ридли после спасения. Я сказала ему, что она потеряла ребенка, и он испытал ощутимое облегчение. Несложная, понятная реакция. Я ему завидую, потому что, боюсь, для Эмили все может быть немного сложнее, так как она вынашивала зародыш. Гребаная биология – вечное проклятие женщин.

Этим вечером Логан, как обычно, пошел на собрание Скаутов, и я была рада, когда Эмили вышла из комнаты и заявила, что хочет навестить свою подругу Скарлетт. Это прекрасно, что она чувствует себя достаточно энергичной, чтобы выбраться из дома и потихоньку реанимировать свою социальную жизнь. Я тут же отвезла ее туда, и отец Скарлетт любезно предложил привезти ее домой к десяти вечера.

Я понятия не имею, где Джейк. Его часто нет дома, и я не спрашиваю, куда он уходит. Снова это пространство. Или, если честно, этот страх выложить все карты на стол. Я планирую провести вечер за написанием электронного письма своей начальнице в Бюро, Элли, с вопросом, могу ли я теперь вернуться на работу, раз мы больше не мультимиллионеры. Я планирую сделать публичное заявление, что мы отдали все деньги на благотворительность (очевидно, мы не можем признаться, что заплатили похитителям).

Я сижу перед семейным компьютером, кропотливо совершенствуя свое письмо, когда экран внезапно гаснет, а еще через мгновение мигает и отключается свет. У меня играла музыка, но теперь вокруг меня пульсирует тишина, даже холодильник не жужжит. Отключилось электричество. Просто отключилось электричество. Не так ли? Меня окутывает темнота, и я жду. Кто-то вырубил электричество? Есть ли в доме кто-то еще? Я так рада, что детей здесь нет. Раньше мне было страшно оставаться одной, но теперь я знаю, что есть намного более ужасающие вещи.

Я жду, напрягая слух на случай, если скрипнет половица, откроется или закроется дверь. Я оглядываюсь в поисках телефона. Куда я его положила? Мне нужно всегда держать его при себе, как дети, как Джейк, но я жила без него несколько дней и отучилась с ним носиться. В основном я подбираю и кладу его там, где оказываюсь в тот момент. Я осторожно начинаю прокрадываться по дому. Вокруг непроглядная темнота. Опущенные жалюзи перекрывают уличный свет, а я не могу открыть их вручную, потому что, конечно же, они управляются переключателем. Комбинация уединения, безопасности и удобства делает меня бессильной. Даже если бы я могла избавиться от страха, что в дом кто-то пробрался, что мне не удается, я недостаточно ознакомлена с окружающей меня обстановкой, чтобы передвигаться в ней уверенно, поэтому я медленно крадусь. Я с трудом продвигаюсь на ощупь.

Обыскивая вслепую дюйм за дюймом, я понимаю, что моего телефона нет на кухонном столе или на других поверхностях, нет на комоде в зале или на журнальных и случайных столиках в гостиной. Я осторожно взбираюсь по лестнице, ощупывая пальцами холодные, незнакомые стены, обхожу углы и вхожу в двери. Признаков вторжения нет, но преступник не стал бы о себе объявлять, не так ли? Моего телефона нет на моей кровати или в ванной возле раковины. В конце концов я нахожу его в гардеробной, которую обыскала последней, потому что я не привыкла иметь гардеробную и мне не пришло в голову поискать там.

Я испытываю облегчение от ощущения телефона в моей руке. Он кажется спасением от черноты и тишины. Я могла бы позвонить электрику или Джейку. Может, даже вызвать полицию. Я не думаю, что здесь кто-то есть, но, возможно, лучше перестраховаться, чем потом жалеть. Я звоню Тома.

– Лекси!

– Тома.

– Как я рад тебя слышать! – радость в его голосе преодолевает мили, разделяющие нас, она заполняет мою комнату, даже освещает ее и, не могу отрицать, мое сердце. – Чем ты там занимаешься?

– Ну, прямо сейчас я сижу в темноте.

– Что?

– У нас отключилось электричество, – я внезапно уверена, что проблема всего лишь в этом. Звук его голоса придал мне уверенности и здравомыслия. Страх, пригибавший мне плечи, учащавший пульс, отступает. Хотя мое сердце все еще бьется быстро. Я вздыхаю. – О, Тома, мне столько всего нужно тебе рассказать.

– Тогда расскажи, Лекси.

– У тебя есть время?

– Для тебя – всегда.

* * *

Джейк приходит домой после полуночи. К тому времени, как он объявляется, я уже позвонила матери одного из друзей Логана из Скаутов и объяснила, что у нас отключили электричество, попросив оставить его на ночь у них. Я также позвонила Эмили – неудивительно, она не захотела возвращаться в темный дом. Она останется у Скарлетт. Отключение электричества причиняет неудобства, но плюс в том, что дети могут насладиться незапланированными ночевками у друзей. Джейк входит в дом, подсвечивая себе дорогу фонариком. Я слышала, как подъезжает такси, и некоторая тяжесть его шагов выдает, что он выпил достаточно много. Интересно, с кем.

– Я звонил в ворота, почему ты меня не впустила? Мне пришлось лезть через забор. Я порвал штаны.

Потом он задним числом добавляет:

– Почему ты сидишь в темноте?

– Потому что у нас отключилось электричество.

– Отключилось или выбило рубильник?

– Не знаю.

– Ты не проверила?

– Я не знаю, где щиток, – бормочу я. Джейк смеется над этим, будто это уморительно, а не так, как на деле: унизительно и раздражающе. Я должна знать, где находится щиток в моем доме.

– В любом случае, я думаю, дело не в щитке, потому что отключилось все, – защищаясь, говорю я.

– Почему ты мне не позвонила?

– У меня сел телефон, – поколебавшись, отвечаю я. Как мне объяснить, что первым делом я позвонила Тома, и мы болтали весь вечер, пока у меня практически не села батарейка, и мне хватило заряда только на два звонка относительно ночевок детей? Я рассказала Тома о похищении, прошлась по каждому мгновению ужаса – было хорошо об этом говорить, почти как терапия.

– Почему ты позволила друзьям тобой командовать? – спросил Тома. – Тебе нужно было вызвать полицию. Ты знаешь, что это было правильным решением.

– Я была слабой. Я жалею об этом. Я подвела Эмили. Просто я думала, раз они все придерживаются одного мнения и только я считаю иначе, то я неправа. Я боялась, что сделаю только хуже.

– Я думал, эта Дженнифер, она же твоя подруга, да? Я думал, она должна поддержать твое решение, а не решение твоего мужа.

Поэтому я рассказала ему о том, что Джейк изменяет мне с Дженнифер.

– Или, по крайней мере, изменял. Я не знаю, длится ли это до сих пор, но, может, в ту ночь это все усложнило. Может, поэтому Дженнифер согласилась с Джейком. Я даже не знаю, как это объяснить.

Тома молчал. Я почти слышала сквозь телефон, как тикают его мысли.

– Ты не обязана с ним оставаться, Лекси.

Внезапно мне становится стыдно. Словно я кого-то предала. Может, Джейка, рассказав Тома о его бурном романе.

– Люди изменяют, Тома, они делают ошибки. Мы так долго вместе. Я не похороню свой брак после всего одной ошибки.

Я правда так считаю, поэтому я не понимаю, почему – когда Джейк наконец-то вернулся домой – я провоцирую ссору с ним.

– Мне было очень страшно. Сначала я подумала, что в дом вломились, а потом почувствовала себя в ловушке. Я не могла выехать на машине из гаража, потому что в гараже электрическая дверь, а ворота у нас тоже электрические. Ты знаешь, мы слишком зависим от гаджетов, и я не знала, что делать без компьютера и телевизора.

– Ты могла бы поплавать, – говорит Джейк. – Бассейн-то у нас не электрический.

Это не совсем верно – обогреватель и фильтр работают от электричества, – но я знаю, что он имеет в виду. Правда в том, что мне не пришло в голову поплавать. Я не совсем осознала, что у нас есть бассейн, тренажерный зал, кинотеатр, если об этом подумать.

– И чем ты занималась весь вечер?

– Я читала книжку, – обиженно бормочу я. Правда в том, что я не скучала без компьютера или телевизора, ведь у меня был Тома. Я чувствую себя виноватой за то, что вру своему мужу. Я почти спрашиваю его, чем он занимался весь вечер, но думаю, что он тоже просто соврет.

Джейк достает свой телефон и звонит электрику или, по крайней мере, управляющему по недвижимости, который, я полагаю, вызовет электрика. Всего через пятнадцать минут электричество включается обратно, оно управляется удаленно. Я чувствую себя глупо, потому что так долго дрожала в темноте.

– У полиции есть зацепка, – объявляет Джейк.

– Да? – я восторженно выпрямляюсь. – Кто? Они сказали?

– Да, они обратили внимание на то, как Эмили описывала голоса похитителей. И это как-то связано с подозрительной активностью на нашем банковском счету. Они не вдавались в детали, но сказали, что ищут человека по имени Тома Альбу.

45

Лекси

Среда, 12-е июня

Я звоню в полицию, как только наступает утро, и прошу связать меня с детективом-инспектором Оуэнсом. Мне говорят, что я могу приехать в участок. Одеваясь, я сообщаю Джейку, куда собираюсь. Он говорит, что хочет поехать со мной. Я пожимаю плечами – он может, если ему так хочется. Я просто хочу добраться туда как можно быстрее и все прояснить.

Нас проводят в комнату с маленьким, поцарапанным столом и тремя пластмассовыми стульями по центру; кроме этого там ничего нет. Комната без окон, поэтому воздух затхлый, словно его вдыхали и выдыхали слишком много раз. Я не могу не думать о том, кто еще мог сидеть в этой комнате: закоренелые преступники, злые и отчаянные типы, виновные и невиновные. Мне кажется, я чувствую запах их страха, или, может, сожаления, накапавший на плиточный пол. Один стул стоит по одну сторону стола и два – по другую. Это резкое и пугающее разделение. Я рада, что Джейк со мной, когда мы садимся рядом. Мой предыдущий допрос проходил у нас дома, а нынешний кажется намного более серьезным. Инспектор входит в комнату с младшим полицейским. Предположительно, двое обычно допрашивают одного человека, поэтому младшему полицейскому некуда сесть. Он стоит у стены рядом с дверью и похвально сопротивляется соблазну ссутулиться.

– Вы не против, если я запишу наш разговор? – спрашивает детектив-инспектор Оуэнс. Мне постоянно вспоминается разбирательство, проведенное лотерейной компанией пару недель назад, целую жизнь назад. Теперь, как и тогда, я соглашаюсь.

– И вы хотите, чтобы ваш муж присутствовал при разговоре?

Я киваю.

– И вы не хотите позвонить вашему адвокату?

– Нет. Зачем? А надо?

– Это полностью ваше решение.

У детектива Оуэнса очень мрачное лицо – из тех, которые сложно представить улыбающимися. Когда я впервые его увидела, мне понравился его прямолинейный подход; я подумала, что он способен добиться результатов. Теперь его лицо кажется мне пугающим, почти угрожающим. Суровые люди редко признают свои ошибки. Если он тратит время на отслеживание Тома, то тратит его впустую – время, которое должен был бы потратить на поиск настоящих похитителей.

– Тома Альбу не похищал Эмили. Он к этому непричастен, – твердо говорю я.

– Откуда вы знаете?

– Ну, во-первых, я была с ним во время похищения, так что у него железное алиби.

Детектив Оуэнс немного выпрямляется, оживившись.

– Он был на вашей вечеринке?

Присутствие Тома на моей вечеринке укрепило бы их дело против него.

– Нет, я была на его. На другом конце города. Там было много людей, которые могут за это поручиться.

Я не смотрю на Джейка.

– Тома – мой друг.

– Друг?

– Да.

Я замолкаю. Я понимаю намек и решаю сразу уточнить.

– Просто друг. Мы встретились по работе. Ночь моей вечеринки совпала по времени с прощальной вечеринкой Тома, поэтому я ненадолго отлучилась со своей, чтобы наведаться к нему.

– Куда он уезжает?

– Он уже уехал. Он уехал на следующий день, очень рано, обратно в Молдову.

– Он сбежал из страны! – кричит Джейк, стуча кулаком по столу.

– Нет, не глупи, он просто вернулся домой, – поворачиваюсь я к нему.

– Он из Молдовы? Похитители Эмили были иностранцами.

– Это довольно широкое понятие. Тома даже не было в стране большую часть времени, пока она была в плену.

– Ему необязательно было там присутствовать, он мог все контролировать на расстоянии, – настаивает Джейк.

– Он этого не делал! Он не стал бы, – у меня не хватает терпения на Джейка, и я поворачиваюсь к детективу. – У меня есть номер телефона Тома. Вы можете сами с ним поговорить, если это поможет все прояснить.

– О, мы с ним поговорим, не волнуйтесь. У нас уже есть его номер. На самом деле мы знаем, что вы… – детектив делает паузу, – друзья. У нас есть история ваших звонков.

Я краснею и ненавижу себя за это.

– Он ничего не знал о похищении, пока я не рассказала ему о нем вчера. Он был в ужасе.

– Ты разговаривала с ним вчера? – возмущается Джейк. – Зачем?

Я не отвечаю на его вопрос, продолжая:

– Во-вторых, в деньгах, которые поступили ему с нашего счета, нет ничего подозрительного. Я подарила их ему.

– Вы подарили 2,976 миллиона фунтов своему другу?

– Да.

– Почему вы ему их отдали?

– Это была его доля.

– Что вы имеете в виду?

Я неловко морщусь. Джейк окидывает меня сложным взглядом: злость, предупреждение, мучение? Я отвечаю осторожно, надеясь, что он поймет.

– Если бы лотерейные номера выпали на неделю раньше, всем моим друзьям была бы положена доля от выигрыша. Каждая пара получила бы около шести миллионов фунтов – или каждый по 2,976.

– Конечно, этого не произошло, так как они вышли из синдиката, – добавляет Джейк.

– Какое все это имеет отношение к Тома Альбу? – спрашивает детектив-инспектор Оуэнс.

– Я отдала ему долю Патрика Пирсона.

– Почему?

– Потому что Патрик Пирсон убил жену и сына Тома.

46

Вторник, 23-е декабря, 2014

Ревека осторожно передала Бенке блестящую звездочку, которую они сделали ранее днем. Потом она подняла его на свое бедро. Он становился тяжелее, но все еще довольно удобно располагался сбоку ее тела, словно они были двумя подходящими друг другу кусочками пазла. Бенке обвил пухлой детской ручкой ее шею и уверенно потянулся к дереву, горя желанием повесить последнее украшение и веря, что она его удержит, убережет. Он прислонил звездочку к ветке, но не смог повесить ее на ленточку. Он повернулся к маме с округленными и сияющими от гордости и восторга глазами. Она радостно поцеловала его личико, вдыхая его запах. Звездочка была сделана из фольги и картона от пачки из-под хлопьев – из того, что нашлось у них дома. Ревека купила немного клея с блестками, который Бенке радостно и неумело размазал везде: по звездочке, по крохотному кухонному столу, по своей одежде. У него на руках было больше блесток, чем на украшении, и это его развеселило. Он хлопал и громко повторял: «У нас есть розественская магия, у нас есть розественская магия».

– В самом деле! – рассмеялась Ревека. Она осторожно посадила Бенке на пол. Они оба отступили на шаг, чтобы полюбоваться своей работой.

– Красота! – воскликнула она. Ревека привезла с собой из дома примерно полдюжины рождественских украшений. Бенке заворожили стеклянные побрякушки цветов драгоценных камней. Он балансировал на грани истерики, когда она не разрешила ему их развесить. Истерику удалось предотвратить, так как она убедила его, что он может ей сказать, куда именно их вешать, что он в целом будет командовать. Все шесть украшений теперь кучковались на уровне глаз Бенке, а оставшаяся часть елки выглядела немного голой. Ревека собиралась перевесить их вечером – немного их рассредоточить, когда уложит его в кровать. Она купила разноцветную гирлянду в магазине «все по фунту». Она стоила два фунта – не один, но все же. Ревека знала, что многие люди всегда покупают только белые мигающие огоньки, но ей нравились цветные. Еще она купила дождик. Пять отрезков, все – разных цветов, они отлично заполнили елку. Она выглядело чудесно. Ревека обожала магазин «все по фунту». Она когда-то смотрела старый фильм «Завтрак у Тиффани». Красивая актриса была якобы бедной, и она чувствовала себя счастливее и безопаснее всего в ювелирном магазине Tiffany. Ревеке актриса не показалась такой уж бедной – она хоть и была очень худой, но красиво худой, а не от нищеты. И все же Ревека поняла фильм, он ей даже понравился. Магазин «все по фунту» был ее Tiffany. Этим вечером, когда Бенке будет в кровати, она собиралась завернуть его рождественские подарки в бумагу, купленную там. На ней были веселые маленькие олени. Она очень долго выбирала идеальную обертку. Она не купила ленточек. Ленточки были чудесными, но даже в Рождество Ревеке нужно было делать выбор и поберечь лишний фунт.

Она набрала ванну, проверила температуру и опустила своего лепечущего сына в теплую воду. Так было всегда: оживленный день никогда его не утомлял, только делал более возбужденным, более радостным. Он бессмысленно лепетал, счастливый в своем выдуманном мире, где пустая бутылка из-под геля для душа становилась ракетой – ракетой, которая могла вжухнуть в небо и приземлиться на звезду.

– Думаешь, ты захочешь стать космонавтом, когда вырастешь, Бенке? – спросила Ревека у сына, прекрасно зная, что он понятия не имеет, что такое космонавт. Он оживленно кивнул. – Или, может, инженером?

Он снова послушно кивнул, радуясь маминой улыбке.

– Ты можешь стать кем угодно, кем только захочешь, Бенке, – прошептала Ревека. Ее голос был полон эмоций. Она в это верила, но она также верила, что чем чаще она это повторяет, тем правдивее это утверждение. – Поэтому ты здесь, Бенке. Ради образования. Ради возможностей. Ты можешь стать кем угодно.

И впервые за долгое время это казалось правдой. Теперь, когда в квартире было привычно тепло. Слава богу, владелец наконец-то починил котел. В первые два года жизни Бенке единственным источником отопления для них был маленький электрический обогреватель, который они переставляли из комнаты в комнату в зависимости от того, где спал ребенок. Отапливать квартиру обогревателем было дорого, даже такую маленькую. Каждый раз, когда светились оранжевые полоски, Ревека разрывалась между радостью от того, что ледяной воздух теплеет, и тревогой из-за сжигаемых денег. Она все чаще надевала дополнительный слой одежды: еще один джемпер, еще одни колготки под штаны. Прошлой зимой малыш был закутан во столько слоев одежды, что смахивал на маленькое вареное яйцо! Она включала обогреватель, когда они все были дома; когда же она оставалась одна с ребенком, то пыталась сэкономить деньги, гуляя по улице, чтобы согреться. Она толкала коляску от магазина к магазину, где бродила, не собираясь ничего покупать, пока за ней не начинал следить охранник или пока четвертый, пятый, шестой по счету напряженный вопрос «Я могу вам чем-то помочь?» от продавца-консультанта не заставлял ее пристыженно уйти. Потом она шла в библиотеку – ее любимое место! Бесплатные книги, удобные кресла, теплый воздух; но плачущие младенцы в библиотеках не приветствовались. Ее ноги зачастую казались ей глыбами льда – иногда она так отчаивалась, что стояла в общественном туалете Административного центра, чтобы согреться – она привыкла игнорировать запах. Такая холодная квартира, как у них, не была домом.

Но в этом году случилось рождественское чудо! Бенке был прав! Теперь котел починили, воздух был теплый, вода – горячей. Этой зимой – с тех пор, как починили отопление – они чаще оставались дома. В этот день им вообще не пришлось выходить. Лучше оставаться в тепле и безопасности, чем ходить по улице. Мужчина, который чинил бойлер, был очень молодым, почти юношей. Без комбинезона, без бэйджика. Он выпил предложенный ею чай, съел три печенья с тарелки (у нее было всего три печенья на тарелке, они с Бенке остались без угощения). Парень много говорил. Она поняла не все, что он сказал. Может, он сказал, что все еще ходит в колледж. Все еще учится. Может, он сказал что-то о быстром заработке. Деньгах на пиво. Он часто выполнял работы для мистера Пирсона.

– Правда, что угодно, я могу что угодно делать, – уверенно сказал он. Ревека понятия не имела, кто такой этот мистер Пирсон. Ей было все равно. У нее в квартире было тепло.

Блестки отклеились с ладошек Бенке и плавали на поверхности воды. Ревека зевнула, и Бенке это заметил – он широко открыл рот, обнажая крохотные, беленькие детские зубы. Ванна, похоже, успокоила его. Она вытащила его, завернула в полотенце. У нее болела голова. Бенке дергал себя за ухо, что обычно случалось, когда ему было больно. Может, у него болели зубы. Она надеялась, что они не подхватили простуду или грипп. Никто не хотел заболеть в Рождество.

Она одела своего малыша в мягкую хлопковую пижаму, и он заснул чуть ли не до того, как его голова коснулась подушки. Она наклонилась над колыбелью поцеловать его на ночь. Он должен спать в кроватке. Может, они найдут подходящую в благотворительном магазине после Рождества. Когда она выпрямлялась, комната поплыла. У нее кружилась голова, ее немного подташнивало. Ей столько всего еще нужно было сделать. Помимо заворачивания подарков она еще хотела закончить глажку, приготовить что-то к приходу Тома. Было важно, чтобы он возвращался домой к чему-то хорошему. Он так тяжело работал. Двойные смены на той фабрике были изматывающими. Шумными, напряженными – он весь день был на ногах. Он никогда не жаловался.

Она пошла на кухню, взяла нож, лук, картошку, морковку – все это надо было порезать. Но у нее теперь так яростно болела голова. Может, ей стоило присесть. Или даже прилечь. Всего на несколько минут. Она так устала. Все, чего она хотела, это заснуть. Ревека уронила нож, он едва не попал ей на ногу. Она посмотрела на него на полу и удивилась. Что с ней не так? Почему комната плыла? Ревека упала на четвереньки. Что не так? Что-то сильно не так. Она начала ползти к комнате сына. Ее тело пронизывал страх. Ей нужно было его увидеть. Ей было плохо. Вдруг ему тоже плохо? Она ставила одну руку перед другой, тащила ноги за собой. Она просто хотела спать. Лечь на кухонный линолеум. Но больше этого ей хотелось проверить своего малыша. Она дотащила свое тело в его комнату, освещенную радостным золотистым светом ночника с тракторами. Вот и он. Он спал так крепко. Совсем неподвижно. Совершенно неподвижно. Она подумала, что ему снятся сны. Сны о звездах и подарках и рождественских угощениях; но когда ему снились сны, то его веки обычно двигались. Этой ночью он был каменно неподвижным.

Она просунула руку сквозь прутья колыбели. Изнуренная, она знала, что не доберется до своей кровати, ей этого даже не хотелось. Наверное, она что-то подхватила. Ее голова вопила изнутри. Такая сильная боль. Тома скоро должен вернуться домой. Он принес бы ей парацетамола. Она не могла сама его взять. Она не хотела быть так далеко от Бенке. Она легла на пол возле него. Рядом – на случай, если он проснется и захочет к ней.

47

Эмили

Четверг, 20-е июня

О. Боже. Мой. Патрика Пирсона арестовали за мое похищение!! Маму с папой это потрясло. Я даже не знаю, собирались ли они вообще говорить мне об этом. Ну, им бы пришлось это сделать рано или поздно, но, мне кажется, у них были бы проблемы с выбором подходящего момента для таких новостей. Так получилось, что я услышала их разговор на кухне.

– Звонил детектив-инспектор Оуэнс, – говорит мама.

– А, да, – отвечает папа. Родители очень странно друг с другом сейчас общаются. Как-то напряженно и раздражительно. Я не знаю, это от переживаний за мое похищение или чего-то другого. Я думаю, еще до него это немного присутствовало. Не уверена. В любом случае, они все время теперь разговаривают так, словно ждут плохих новостей или собираются их сообщить. Что-то вроде этого. Я скучаю по тому, как они были, не знаю, самими собой. Типа, расслабленными и милыми друг с другом.

– Полиция проверила алиби Тома, и раз средства на его банковском счету являются утвержденным подарком от меня, у них нет против него дела.

О ком это мама? Кто такой Тома? Я сижу наверху лестницы, ведущей прямо на кухню. Родители стоят ко мне спиной, так что они не знают, что я слушаю. Это смешно. Мы теперь живем в огромном доме, но, честно, из-за открытой планировки здесь нет секретов. Или, скорее, есть куча секретов, как оказалось, но теперь о них легче узнать, чем когда мы жили в нашем маленьком доме, где у всех была дверь, которую можно закрыть. Подозреваю, папа это не учел, когда выбирал этот дом.

– Ну, что теперь?

– Они сказали, что допрашивают кое-кого другого.

– Кого?

– Патрика Пирсона.

– Патрика Пирсона? – папа звучит ошарашенным.

– Да. Они его не арестовали, но, я думаю, это лишь дело времени, – мама, кажется, довольна.

– Черт, – папа отступает на шаг назад и, немного пошатнувшись, опирается руками о кухонную столешницу, словно ему нужна какая-то опора, чтобы не упасть.

Мама обхватывает его руками сзади и поглаживает, будто успокаивая ребенка.

– Я знаю, это прорыв, да? Детектив Оуэнс сказал, что есть бумажный след к огромным суммам денег на разных оффшорных счетах, которые можно отследить обратно к нашему счету. Ну, скорее, цифровой след.

– Сколько денег?

– Он не сказал.

– И ты не давала ему деньги? Это не один из твоих подарков?

– Ха-ха, Джейк, – сухо говорит мама.

– Я серьезно.

– Нет, конечно, я не давала ему никаких чертовых денег. Я его ненавижу.

Папа кивает, но не смотрит на нее. Мама вглядывается в него, пытаясь перехватить его взгляд, пытаясь прочитать его. Она была хороша в этом. Она говорила, что знает каждую его мысль, а потом шутила, что это несложно, так как он думал только о еде или о спорте. Я думаю, в эти дни у него намного больше всего на уме.

– Тебе, должно быть, сложно осознать это предательство. Это огромный шок, – говорит она.

– Нет, не в этом дело. Ну, да, да, очевидно. Но… – папа качает головой. Он кажется растерянным.

– Я имею в виду, это еще и облегчение, верно? Теперь, когда мы нашли того, кто это сделал, дети в безопасности, – мама почти кричит. Я вижу ее лицо сбоку. Она выглядит напряженной, взбешенной. Потом ее лицо будто оседает, и она начинает плакать. Это ее фишка – она ведет себя агрессивно и жестко за мгновение до того, как показывает свою ранимость. Я думаю, ей нужно выпить какой-нибудь вечерней примулы или еще чего.

– Я тоже раздавлена, – признает она. – Я несколько месяцев знала, что Патрик мерзкий, подлый преступник, но я никогда не думала, что он способен навредить нашей дочери – ребенку, которого он знал с рождения. Наверное, это самонадеянно с моей стороны, ведь он убил ребенка Тома своей жадностью и небрежностью, поэтому планирование похищения – не такой уж скачок.

Какого хрена? Патрик кого-то убил? Ребенка? Мама продолжает:

– Он вызывает у меня отвращение. Ты видел ее, Джейк. Ты видел, в каком она была состоянии.

– Знаю, знаю, – папа выглядит так, словно сейчас опять заплачет. Он был эмоционально раздавлен с момента моего похищения. Они оба такие, но мама сильнее старается держаться, будто она не хочет меня беспокоить. Папа же все время провожает меня травмированным, испуганным, скорбным взглядом. Мне бы хотелось, чтобы он этого не делал. Мне и без того тяжело справляться с моим собственным дерьмом. Папа поворачивается к маме и притягивает ее к своей груди. Она как будто обмякает в его руках. Я вздрагиваю. Я имею в виду, ведь я теперь дома, верно? В безопасности. Но да, мама права – я была в плохом состоянии. Абсолютно дерьмовом. Во много, много раз хуже ужасного. Я потираю свой живот. Я чувствую себя опустошенной. После, ну, сами знаете. Я даже не была уверена, хочу ли его. Вероятно, не хотела. Тогда почему мне так грустно? Я должна чувствовать облегчение, да? Что мне не пришлось принимать решение. Врач сказал, что я все еще смогу, знаете, в будущем, когда буду старше и в отношениях. Так что это хорошо. Только все это не ощущается хорошо. Не совсем. Мне очень, очень грустно. Я пытаюсь не думать о произошедшем слишком много. Это, наверное, к лучшему. Но даже пусть я не пытаюсь что-либо вспоминать, отрывки продолжают всплывать в памяти. Ничего связного – типа, просто вспышки звука или запахи. Воспоминания душат, оглушают меня. Типа, я все еще чувствую кляп во рту, раздирающий мне губы, ощущаю текстуру ткани и все хочу ее выплюнуть. И запах влажного, заплесневелого матраса цепляется к моим ноздрям, нагоняя слабость и тошноту. Парфюм той женщины зависает у моих волос. Я имею в виду, это невозможно. Парфюм не передается от человека к человеку, и даже если бы это могло случиться, с тех пор я мыла голову раз пять. Но запах не уходит.

– Я пойду навещу Меган, – кричу я, шлепая вниз.

– Что? Нет. Зачем тебе это делать? – спрашивает мама, вырываясь из папиных объятий и поворачиваясь ко мне с привычным выражением постоянного беспокойства, врезавшимся в ее лицо.

– Я только что услышала, как ты говоришь, что Патрика арестовали.

– Ну, вызвали на допрос, – осторожно исправляет мама. Она не кричит на меня за то, что я подслушала их разговор, ничего такого. После моего похищения и случая с ребенком мама с папой начали по-другому ко мне относиться. Не так, как раньше – каждый по-своему. Мы с мамой стали ближе. Она как будто, не знаю, почти уважает меня, как взрослую. Папа словно стыдится. Полагаю, ни один из них больше не сможет воспринимать меня как их малышку.

– Ты можешь себе представить, что она переживает? Ее папа, типа, настоящий преступник.

Мой папа, который, по сути, герой (он договорился, чтобы меня отпустили, забрал меня, отвез в больницу), снова вызывается помочь, говоря маме:

– Я ее отвезу, ей не стоит ехать одной. Ты оставайся тут с Логаном. Мы ненадолго.

Мама, которая, вероятно, собиралась запротестовать по миллиону разных причин и, наверное, тоже хочет поехать с нами – не столько ради того, чтобы утешить Карлу, а просто чтобы заехать ей по лицу или еще что, – выглядит, словно ее разрывает пополам это решение.

– Мам, мы же были лучшими подругами целую вечность, – добавляю я.

– И ты не можешь оставить Логана одного, – замечает папа.

Мама сейчас очень переживает за безопасность, что вполне можно понять. Даже если Патрик за решеткой и если он стоит за моим похищением, он вряд ли единственный жадный псих на планете. Она однозначно не оставит Логана одного. Мама напряженно кивает.

48

Эмили

Мы едем к Пирсонам в тишине. Папа смотрит на дорогу, выглядя напряженным, нервным. Все теперь постоянно так выглядят. Мы не так много времени провели наедине с тех пор, как он нашел меня в том сарае. Вообще нисколько, на самом деле. Если я вхожу в комнату, и там только он, он тут же придумывает оправдание, чтобы уйти: говорит, что ищет книгу почтитать или что ему нужно отлучиться по делам. Ему явно со мной неуютно. Я понимаю. Мне с ним тоже не так уж легко.

Это из-за беременности.

Папа со мной об этом не разговаривал. Ни разу не упоминал. Я понимаю. Он видел, как мой ребенок растекся кровотечением по всему моему костюму – он не может спрятаться от факта, что его принцесса занималась сексом. Я сглатываю слюну, пожевывая внутреннюю часть щеки, как жвачку. Это помогает мне не расплакаться. Я точно не знаю, злится ли папа, что я занималась сексом. То есть в обычных обстоятельствах он был бы в ярости, в чистой ярости. Но все так сложно. Может, он не столько злится, сколько грустит оттого, как все закончилось. Я не знаю. Мама говорит, ему плохо, типа, очень, очень плохо. Папочки должны защищать своих маленьких девочек, верно? Она говорит, что ей тоже плохо. Она плакала, когда сказала мне это.

– Нам так жаль, что недостаточно присматривали за тобой, не уберегли тебя.

Она повторяла это снова и снова. Не то чтобы они виноваты, ведь это не они побили меня и затолкали в фургон. Я думаю, хорошо, что я пока не стану матерью. Я правда не смогла бы справиться с постоянным чувством вины и самобичеванием, которые, очевидно, сопровождают родительство.

Я не могу стерпеть молчания, поэтому спрашиваю у папы:

– Думаешь, он это сделал?

– Полиция явно так думает.

– Но зачем ему это? Зачем ему такое со мной делать?

Патрик, типа, не такой хороший папа для Меган и ее братьев, как мой – для нас с Логаном. Он не шутит и не делает горячий шоколад, когда у нее с ночевкой остаются подруги. Он не встает утром по субботам и не предлагает что-то веселое вроде поездки в веревочный парк или в Лондон на шоппинг, он нечасто с ней разговаривает. Мой папа все это делает (ну, разговоры пока временно на паузе, но обычно!). Патрика часто не было – он уезжал на работу до того, как Меган проснется, возвращался домой поздно, ослаблял галстук и просил Карлу принести ему напиток таким тоном, который заставлял всех детей, оказавшихся рядом – своих или гостей – почувствовать, что им нужно пойти в другую комнату, что мы ему мешали. Казалось, работа для него была важнее семьи. Я знаю, Меган всегда считала, что мой папа лучше, чем ее, но Патрик, типа, не был и самым худшим. Он покупал ей крутые вещи, помогал с домашним заданием по математике. Типа, он не был совсем дерьмовым отцом. Или, по крайней мере, до этого момента. Похищение, незаконное лишение свободы, вымогательство – все это совсем дерьмово. Это новый уровень дерьмовости.

Думаю, у папы приступ аллергии, потому что его глаза покраснели и слезятся. Он же не может плакать, да? С чего опять? Я понимаю, плакать в больнице, когда я была побитая и все такое, но с чего теперь, когда полиция практически все раскрыла, поймала преступника? Он по-прежнему не смотрит на меня, но все же отвечает на вопрос.

– Ну, он упустил много денег, очень много, и, думаю, от этого слегка слетел с катушек. Люди делают много плохого за такую кучу денег, как мы выиграли. Очень плохого.

Внезапно я начинаю нервничать, когда мы подъезжаем к дому Меган. Я могла ошибаться. Что, если мое предчувствие ложно, и она подумает, что я сошла с ума? Или что, если я права, и она просто не захочет об этом говорить?

А если я права? Что, если Меган была там со своим отцом, и это она дала мне тогда воду, помогла мне. Потому что, честно говоря, в тот момент было так мрачно, что, мне кажется, ее доброта спасла меня. И я не имею в виду, что было мрачно, и поэтому я не могла видеть. Я имею в виду, что было мрачно у меня в мыслях и в сердце. Я думала, что умру. Я думала, они собираются меня убить. Я лежала в своей моче и крови. Никогда прежде я не была так одинока или напугана.

Я помню, как слышала звук подъехавшей машины. Голоса. Наверное, ей сказали оставаться в машине. Вероятно, она не знала, что происходит, но Меган редко делает то, что ей говорят. Она слишком любопытная, чтобы оставаться в машине, когда очевидно, что происходит что-то серьезное. Я прекрасно могу представить, как она выскальзывает из машины в сарай, гадая, с кем встречается ее отец. Она, должно быть, чертовски испугалась, найдя меня. Может, это она связалась с моим папой? Они рассказали мне не все подробности того, как папа меня нашел. Они сказали, что расскажут, но только когда я буду готова. Я знаю, что он получил наводку и воспользовался ей. Даже не позвонил в полицию, просто бросился внутрь, не беспокоясь о своей безопасности, просто отчаянно желая вернуть меня домой. К сожалению, подсказка о месте моего заключения пришла после того, как он заплатил деньги, но кто-то отправил ему локацию, где меня искать. Кто-то пытался помочь. Спасти меня. Меган обожает отправлять локации. Она всегда мне их присылала, если мы ехали в какое-то новое место. Я никогда не знала никого, кому так сильно нравится отправлять локации, как ей. Кто знает, что могло бы случиться, если бы она этого не сделала? Когда Патрик получил бы деньги на свой оффшорный счет, приказал бы он тем людям меня убить? Я не знаю, это возможно. Но приехал папа, спугнул их. Меган спасла мне жизнь.

Карла открывает дверь. Она не выглядит удивленной при виде нас. Она крепко, излишне драматично обнимает моего папу, типа, повисает на его шее и начинает плакать. Мне уже слегка надоело, что все постоянно плачут. Я просто стою. Примерно через год она наконец-то вспоминает обо мне и говорит:

– Меган у себя в комнате.

Довольно грубо, она даже не поинтересовалась моим здоровьем из вежливости. С другой стороны, все с такой осторожностью ко мне относятся, что я почти чувствую облегчение от обыденного отношения. Меня не надо просить дважды. Я взбегаю по лестнице.

На двери комнаты Меган висит жестяная вывеска с надписью: «Грязная комната Меган. Входите на свой страх и риск». У меня есть такая же, только, ясное дело, с надписью: «Грязная комната Эмили». Мы купили их на Камден-маркете, когда нам было лет по десять. Мы приехали в Лондон потому, что трое мам хотели отвести нас в Тауэр посмотреть на королевские драгоценности. Короны были вычурными, но лучшей частью поездки был визит на рынок. Ридли обиделся, что вывески с его именем не было. Мы поддразнивали его и говорили, что он не в нашем клубе. Я не знаю, где теперь моя вывеска. До переезда она, наверное, валялась в глубине шкафа; может, теперь она в лофте или в сумке, которая отправилась в благотворительный магазин. Мне всегда казалось смешным, что Меган оставила свою вывеску. Во многом она была такой крутой и старалась, чтобы ее воспринимали как взрослую, а потом просто выдавала что-то смешное – вроде этой вывески, кричащей о том, что она еще ребенок. Меган это может. Она может сделать что-то отстойное крутым, просто отказываясь беспокоиться, круто это или нет.

Я скучала по ней.

В последнюю нашу встречу она била меня в туалете.

Или поила меня водой и кормила шоколадом?

Я все еще собираюсь с силами постучать или, может, просто открыть дверь и войти без предупреждения, когда Карла кричит снизу:

– Твой папа сейчас подбросит меня до магазина. Из-за всего происходящего у нас нет ничего на ужин. Он говорит, ты останешься.

Меган, очевидно, слышит свою маму и распахивает дверь. Я пытаюсь притвориться, что только что поднялась по лестнице, и не выдавать того, что болталась здесь, набираясь смелости войти в ее комнату. Она смотрит на меня, но ничего не говорит. Непохоже, что она собирается ответить своей маме, поэтому я выкрикиваю:

– Ладно.

– Присмотри за братьями, Меган. Напиши маме и скажи, что ты ненадолго останешься, Эмили.

Наверное, папа знает, что маму это жутко разозлит, поэтому он и предоставил мне сообщить ей об этом. Отлично, пап. Я решаю, что напишу ей чуть позже, ненадолго это отложу. Мы с Меган стоим на лестничной площадке, пока не слышим, как наши родители выходят из дома, захлопнув за собой дверь, а потом прислушиваемся к реву папиной Ferrari, удаляющейся по улице.

– Она до смерти хотела покататься на этой машине, – говорит Меган, закатывая глаза. – Я тебе гарантирую, что в доме есть еда – она просто искала повод, чтобы твой папа куда-то ее отвез на Ferrari. Она такая поверхностная.

– Совсем как лужа, – добавляю я. Меган улыбается, а затем хватает меня, крепко обнимая.

– Но все же это чертовски крутая машина, а? – спрашивает она.

– Сто пудов, – бормочу я, уткнувшись в ее шею. Я вдыхаю ее запах – и я не ошиблась. Конечно, нет. Я знаю ее запах так же хорошо, как свой.

49

Лекси

Мы с Логаном играем в ФИФА. Он за «Манчестер Сити», а я за «Реал Мадрид». Он выигрывает все три игры. Я получаю сообщение от Эмили, что она остается у Меган на ужин. У меня смешанные чувства. Эмили сейчас нужны любые друзья, но как может Меган быть ее подругой, если ее отец организовал похищение? Это сложно осознать. Я решаю это принять. Эмили нужно свое пространство. Мы с Логаном заказываем пиццу. Он думает, что умер и попал в рай. Я улыбаюсь своему сыну, радуясь, что с такой легкостью могу его осчастливить. Джейк со мной не связывается. Полагаю, он мог остаться поесть с ними, или, может, он отправился в тренажерный зал. Или, может, куда-то еще. К Дженнифер.

Эта мысль продолжает раз за разом ко мне подкрадываться. Я хочу от нее избавиться, но мне не удается просто отмахнуться от того факта, что я годами считала, будто знаю, где он, чем занимается. Но это не так. Логану становится скучно так легко меня побеждать, и он говорит, что теперь хочет поиграть со своими друзьями онлайн. Мне понравилось наше совместное время мамы с сыном, но, если честно, я ненавижу видеоигры, так что испытываю облегчение. Я спускаюсь вниз на кухню и наливаю себе бокал вина.

Я не планирую любопытствовать. Я планирую взять книгу и раствориться в чьем-то мире, но обнаруживаю себя в комнате, которую Джейк сделал своим кабинетом. Я включаю его компьютер. Бессознательная часть меня взяла верх, и мое тело просто следует указаниям. Пока компьютер включается, с жужжанием возвращаясь к жизни, я открываю ящики его стола. Я лениво проглядываю его бумаги. Я не знаю, что именно ищу – электронные письма или открытки от нее, телефонные записи, доказывающие, что они все еще общаются. Мне интересно, поменял ли он свой пароль. Раньше это была дата нашей свадьбы.

50

Эмили

У Меган в комнате очень чисто. Всегда так было. Мы с Ридли раньше шутили, что у нее ОКР, но моя мама сказала, что нам нельзя так говорить, потому что психические расстройства – это не предмет для шуток, и то, что подростку просто нравится поддерживать комнату в чистоте, не значит, что у нее синдром. Моя мама может быть очень благородной. Меган садится на табуретку возле туалетного столика, а я располагаюсь на ее аккуратной кровати, которую словно заправлял солдат, и у меня возникает желание, чтобы что-нибудь валялось не на своем месте, чтобы я могла взять что-нибудь, чем-то занять руки, отвлечь нас обеих.

– Хочешь послушать музыку? – спрашивает она. Я киваю. Она включает последний альбом Билли Айлиш. Я тоже недавно его скачала. Меня приободряет, что мы продолжили слушать одинаковую музыку, даже когда наши жизни стремились в разных направлениях. Это что-то говорит о нас, о нашей дружбе.

– Как ты? – наконец спрашивает она.

Я пожимаю плечами. С чего начать? Была богатой? В экстазе? Одинокой? В ужасе? Я выбираю:

– Беременна.

– Серьезно? – у нее глаза становятся как две плошки. Мне почти хочется рассмеяться. Всегда было довольно весело шокировать Меган, потому что из нас двоих она, наверное, самая отважная. Но невесело, когда мне приходится добавить:

– Была. Я потеряла ребенка во время похищения.

Она кивает и смотрит в окно.

– Тебе грустно? – спрашивает она.

– Что бы я делала с ребенком?

– Не знаю, обнимала бы? – пожимает плечами она. Это правда. Я могла бы это делать. Я откидываюсь на кровать, позволяя горячим тихим слезам катиться на одеяло. Она встает с табуретки и ложится рядом со мной.

– Ридли знает?

– Да.

– Что он сказал?

– Он его не хотел. Наверное, он теперь счастлив. Думаю, он с Эви Кларк.

– Это долго не протянет, – преданно говорит она.

– Мне все равно.

– Нет, не все равно.

– Нет, не все равно.

Она держит меня за руку и больше ничего не говорит. Мы долго так лежим. Свет в ее комнате начинает меняться, становится оранжевым, а потом розовым. Солнце садится. Я чувствую себя умиротворенной. На своем месте.

– Я так сожалею о том, что мы с тобой сделали. Ну, в туалете, – бормочет Меган. Ей стыдно. Она ненавидит извиняться.

– Ничего, – это словно произошло так давно, так много всего случилось с тех пор – и более плохого тоже. – Но почему ты так сильно злилась? Ты же знаешь, я бы всем с тобой поделилась.

– Моя мама сказала, что это нечестно, – пожала плечами Меган.

– Твоя мама с моим папой как-то слишком долго ходят по магазинам, – отмечаю я.

– Скорее всего, пошли в паб. Думаю, им много чего надо обсудить. Или, может, моей маме позвонили из участка, – Меган не сводит взгляда с потолка. Я смотрю на нее. Я так счастлива в этот момент, окутанная дружбой и оранжевым закатом, что я не хочу все испортить, но раз она заговорила об этом…

– Это была ты, не так ли?

– Что я?

– Ты дала мне воду и шоколад, – слова слетают с моих губ с запинкой, как бракованный фейерверк, который может взорваться в любой момент. – Я думаю, ты отправила наводку моему папе. Я это выдумала, Меган, или это правда?

Меган отвечает не сразу. Она делает глубокий вдох.

– Это было чертовски страшно. Увидеть, как ты истекаешь кровью. Я думала, ты умрешь. Мне нужно было что-то сделать.

– Значит, ты была там с твоим папой?

Я поворачиваюсь к Меган, которая теперь рыдает. Так много слез.

– Нет, Эмили. Я была там с моей мамой. И твоим папой.

51

Лекси

Поверить не могу в то, на что смотрю, – но все же могу. Подтверждение моих худших страхов. Нет, больше того – подтверждение предательства, которое я бы даже представить не могла. Электронное письмо, удостоверяющее бронь двух мест на рейс в Международный аэропорт Акапулько, Мексика. В один конец. Отбывает через два часа.

Я звоню детективу-инспектору Оуэнсу и рассказываю о своей находке.

– Вы уверены?

– Я перешлю вам письмо, – я звучу спокойно, бесстрастно – детектив, наверное, считает меня бессердечной. Так и есть. Мое сердце вырвали. Джейк словно пробил кулаком мою грудную клетку и схватил мое сердце, выдрал его, кровоточащее и бьющееся, растоптал его. С такой же легкостью, словно кто-то разбил окно, я разлетелась на куски.

Детектив говорит, что оповестит аэропорт, немедленно отправит туда людей.

– Они, наверное, у выхода на посадку. Мы можем остановить рейс.

В дверь звонят. Я понятия не имею, кого ждать. Не Джейка. Я надеюсь, это Эмили. Я уже написала ей, и она подтвердила, что она у Меган. Несмотря на то, что приложение на телефоне мне это показывало, мне нужно было самой убедиться. Я не хочу ее тревожить, но мне нужно ее обезопасить. Я сказала ей ехать прямо домой на такси, но, думаю, даже если она беспрекословно меня послушается, дорога займет у нее еще полчаса.

Это Дженнифер.

Я почти жалею ее. Мы когда-то были так близки. Мы были словно три ножки табурета, одинаково вовлеченные и преданные друг другу, но мы обе втайне знали, что Карла была самой эффектной, самой сексуальной. Самой избалованной. Иногда мы позволяли себе завистливо переглянуться, заметив длинные, гладкие, загорелые ноги Карлы или ее новое дизайнерское платье, новые бриллианты, скромно свисающие с мочек ушей. Поэтому меня так шокировало открытие о романе Джейка с Дженнифер. Я бы поставила на то, что ему больше нравилась Карла. Наверное, я все же была права, я поставила на правильную лошадь, у меня выигрышный билет. Но я не так себя ощущаю. Я чувствую себя проигравшей.

– Где Джейк? – требовательно спрашивает Дженнифер, переступая через порог, входя без приглашения.

– Не здесь, – просто и честно говорю я.

Она с жалостью смотрит на меня. Я вбираю ее жалость и жду, когда смогу выплюнуть это же чувство обратно в нее.

– Лекси, мне жаль, но тебе пора принять ситуацию. Я знаю, ты в курсе, что мы с Джейком…

– Что? Что вы? – резко спрашиваю я.

Ее лицо меняет цвет, не то чтобы краснеет – скорее, розовеет от раздражения.

– Мы вместе.

Я вскидываю брови, но прикусываю язык.

– Я ушла от Фреда, а Джейк уходит от тебя. Мы сегодня уезжаем. Все уже спланировано. Ты проиграла. Я выиграла.

– И куда вы направляетесь? – спрашиваю я.

– Я не хочу это с тобой обсуждать.

– В Мексику?

Она выглядит удивленной, но кивает.

– Ты ошиблась, Дженнифер, ты не поедешь в Мексику с моим мужем. Поедет Карла.

Разумеется, Дженнифер выглядит растерянной.

– Он, видимо, сменил тебя на более усовершенствованную модель. Деньги позволяют такое делать, не так ли?

– Я, я тебе не верю, – заикается она.

– Уверена, что нет, но я говорю правду. Он обвел тебя вокруг пальца так же, как меня. Она обыграл нас всех.

У нее отвисает челюсть. Я вижу ее маленький розовый язык, язык, которым она лизала моего мужа, сосала ему. Я чувствую странную близость с ней, но и презираю ее. Я напоминаю себе, что она не хуже всех. Она крутила роман с моим мужем, но Карла еще хуже. Она крутила роман с моим мужем и похитила мою дочь, чтобы получить выкуп в десять миллионов фунтов.

А Джейк? Джейк – самый отвратительный из всех.

Как он мог планировать и причинять боль так, как он, несомненно, делал? Как он мог подвергнуть свою дочь смертельной опасности? Ради денег? Ради секса?

– Полиция сейчас едет в аэропорт. Они арестуют обоих там. Думаю, Патрик был с ними заодно. В плане похищения. Не романа. Его они тоже кинули. Он уже в полицейском участке.

Дженнифер начинает дрожать. И вот теперь я могу вернуть ей тот взгляд жалости, которым она так поспешно смерила меня. Она начинает отворачиваться от меня, тянется к дверной ручке. Она слишком сильно трясется, чтобы ей удалось ее схватить, повернуть и уйти. Полагаю, она спешит побыстрее добраться домой и порвать письмо, оставленное своему мужу. Интересно, где она оставила записку. Возможно, прикрепила к холодильнику, может, положила на стол в прихожей. Письмо, где говорится, что ей жаль, но она уходит от него. Что она влюбилась в Джейка и хочет начать новую жизнь. Я не бессердечная. Я открываю ей дверь, но задумываюсь: когда она вернется в свой уютный дом в Грейт Честере, будет ли муж ее ждать или он уже уедет? С Ридли вместе. Полагаю, я это узнаю, если Фред запросит свои 2,976 миллиона. Я отложила их на отдельный счет. Они принадлежат ему, когда бы он их ни получил.

52

Лекси

Четверг, 24-е октября

Естественно, это попало в газеты. Не просто в виде скромного маленького очерка в «Бакингемширском вестнике» – несколько дюймов колонок, как написали о смерти Ревеки и Бенке – нет, наша история была разбрызгана по таблоидам и разворотам много дней подряд, пока разворачивался суд. Конечно, так и было, в ней были все элементы, чтобы возбудить нездорово любопытствующих, злобно сплетничающих: лотерейный выигрыш, экстравагантный стиль жизни, измена и шокирующая жестокость. О боли нашей семьи трубили вовсю. Нас оголили. Все узнали, что мой муж меня предал не один, а целых два раза, с женщинами, которых я считала подругами. Пятнадцать лет подряд. Было раскрыто, что – еще более ужасающе – он подверг своего ребенка серьезной опасности ради наживы. Это он нанял типов, избивших ее, связавших и моривших голодом двадцать четыре часа. Он плакал в суде, всхлипывал, клялся, что не давал точных указаний касательно всего этого, что преступники сами слишком далеко зашли. Он лишь попросил их ее удерживать. Он думал, они отвезут ее в отель, но они решили, что это слишком рискованно, и разработали свой план. Джейк недооценил жестокость людей, с которыми связался, их глубинную, пульсирующую жестокость. Он умолял судью и присяжных поверить ему. Я хочу ему поверить, потому что он должен быть настоящим дьяволом, чтобы спланированно подвергнуть Эмили, собственную дочь, таким ужасам, но даже если я ему верю, я все равно виню его и никогда не смогу простить. Нельзя скрыться от факта, что он ответственен за то, что она потеряла ребенка. За то, что она потеряла детство. Она и Логан, если на то пошло.

Джейк хотел большего. Всегда большего. Жену, любовницу, еще одну любовницу. Во время суда выяснилось, что он никогда не предлагал Дженнифер и Фреду миллион за то, чтобы они изменили показания – он предлагал Дженнифер жизнь с ним и «его» половиной выигрыша. Но ему было мало уйти с почти девятью миллионами, которые он бы получил при разводе – он подстроил похищение, чтобы умыкнуть десять. Если бы мы развелись, то поделили бы оставшееся, и он заграбастал бы большую часть денег.

Но он все равно хотел большего. Дженнифер ему тоже было мало.

Карла участвовала в плане похищения. Патрик продолжил настаивать на своей невиновности. Он также продолжил настаивать, что ему положена его доля выигрыша, и что они никогда не выходили из синдиката. Я присутствовала на суде. Это было грустно, унизительно, но как я могла держаться в стороне? Я заметила, что, когда Патрик настоял, что они никогда не выходили из синдиката, что им все время была положена часть денег, судья презрительно усмехнулся. Судье предписано сохранять полностью нейтральное выражение лица, но он не смог сдержать презрительную ухмылку. Казалось, все они вызывали у него отвращение. Я думаю, поэтому он наказал их по всей строгости закона. Лишение свободы. Три года для Карлы и Патрика. Семь для Джейка. Судья сам был отцом троих девочек-подростков. Должно быть, его тошнило от этого дела.

Дженнифер, Фред и Ридли переехали. Куда-то на север. В Лидс, кажется. Они хотят начать заново. Они хотят попробовать заново. Я желаю им добра, но в основном хочу, чтобы они оказались хорошенько подальше от нас. У меня все еще есть счет, на который отложены почти три миллиона фунтов. Они принадлежат Фреду, если он когда-нибудь достаточно сильно их захочет. Он знает условия. Если он никогда их не заберет, может, я отдам их Ридли, когда он будет достаточно взрослым, чтобы правильно распоряжаться таким богатством.

Мы также создали траст для Меган и ее братьев. Мы хотели, чтобы они жили с нами, но социальные службы решили, что это слишком сложно. Они живут у сестры Карлы в Суррее. По всей видимости, она милейшая женщина. Они хорошо осваиваются. Я знаю, что о них позаботятся, присмотрят и окружат любовью. Эмили поддерживает контакт с Меган. Их отношения не такие тесные как раньше, но как иначе? Однако они отправляют друг другу снэпы и сообщения. Обсуждают встречу в Лондоне. Я не знаю, случится ли это. Время покажет, смогут ли они продолжать общение после всего произошедшего. Может, будет лучше, если дружба угаснет. Если они оставят ее в прошлом. Как сказала работница социальной службы, это сложно.

С моими детьми все будет хорошо. Учитывая все, они отлично справляются. Им со стольким пришлось столкнуться. Они пережили такие боль и страх, на полное заживление которых уйдут годы. Они никогда не избавятся от воспоминаний об этом, но, думаю, они справятся. Меня поразила их смелость, их стойкость. Мы провели лето в Молдове в школе Тома для малоимущих детей. Это именно то, что нам всем было нужно. Уехать. Выбраться из наших жизней и шкур на какое-то время. Он проделывает потрясающую работу. Он действительно вносит значимый вклад, открывая возможности через образование. Жизни изменятся к лучшему. Я люблю его за это.

Я люблю его по многим причинам.

Дети вернулись в старую школу. Логан был счастлив – у него отличная компания друзей, и он мгновенно опять стал ее частью. Эмили вроде бы хорошо ладит со Скарлетт, Лив и Неллой. Они милые девочки.

К сожалению, я так и не вернулась в Бюро. Имя нашей семьи изгваздали в грязи, и я, по сути, неохотно стала знаменитостью. Элли не могла с чистой совестью разрешить мне вернуться – случившееся стало бы слишком большой помехой. Я скучаю по Бюро, но понимаю. Нельзя получить в жизни все. Кроме того, я хочу дать детям как можно больше стабильности, а пребывание дома этому способствует. Мне не нужны деньги. Полиция вернула десять миллионов, которые Джейк якобы отдал похитителям. Они были рассредоточены по разным счетам: в основном на его имя и Карлы, примерно миллион – на счетах Патрика. Деньги на счету Патрика указывали на его виновность, сколько бы он не кричал о своей непричастности. Я не знаю, была ли эта сумма его долей за похищение, или же Карла оставила ему немного денег, чтобы загладить собственную вину, или же причина была более жестокой? Специально ли они с Джейком подставили Патрика? Думаю, это останется загадкой навсегда. Деньги вернули мне. Мы с Эмили и Логаном долго думали, что теперь будем с ними делать. После поездки в Молдову они оба загорелись энтузиазмом сделать что-то подобное в Соединенном Королевстве – какой-нибудь траст, дающий возможности, создающий свет там, где раньше было только отчаяние.

– Но не все, да? Верно, мам? – спросила Эмили. – Я имею в виду, мы можем потратить часть денег на одежду и все такое.

– Конечно, обещаю.

Мы прожили в арендованном доме дольше, чем я ожидала. Оставаться в огороженном жилье на время суда, чтобы избежать дежурящих на пороге журналюг, показалось здравой идеей, но мы переезжаем назад в наш старый дом. С дополнительной спальней, террасой. Я с нетерпением жду возвращения домой. Возвращения к нормальной жизни.

53

Суббота, 13-е апреля

– Не на этой неделе, – объявил Джейк, отрывая взгляд от телефона с выражением чуть ли не комического разочарования на лице. – Ни одного номера.

– Обычное дело, – сказала Лекси. Никто больше не ответил. Затишье в разговоре казалось тяжелым. Фред говорил о, ох, чем-то там, Лекси не могла вспомнить, о двигателе в его машине? О давлении в шинах? Ничего захватывающего, но, когда Джейк перебил его объявлением о том, что они не выиграли, воцарилась напряженная атмосфера. Никому не нравится слышать, что они в чем-то проиграли, даже если они никогда по-настоящему не ожидали выигрыша.

– Ой, кстати говоря, пора снова скидываться в копилку, – сказала Лекси.

– Зачем мы вообще играем в лотерею? – громко спросил покрасневший Патрик. – Какой в этом чертов смысл?

Лекси не понимала, почему он внезапно начал ворчать. Он сильно налег на ту бутылку красного, принесенную с собой. Опустошил ее еще до того, как она подала основное блюдо.

– Ну, мы это делаем, потому что всегда так было, не так ли? С тех пор, как мы познакомились. Это наша фишка, наша групповая фишка, – холодно улыбнулась она. – Помнишь, мы говорили, что если выиграем, то вложим деньги в круглосуточные детские сады?

Это абсолютная мечта всех изможденных, потрясенных новых родителей.

– Это все еще кажется неплохой инвестицией, – заметила Карла с кривой улыбкой. – Может, нанять не няню, а частного детектива, чтобы следил за Меган – я теперь вечно не знаю, где она и что делает.

– Или ясновидящую, – добавила Дженнифер. – Чтобы прочитать мысли Ридли. Тебе так повезло, Лекси, у тебя болтливая дочка. Я из своего сына не могу вытащить ничего, кроме ворчания – типичный мальчик.

– Это лучшее, что вы можете придумать? Потратить бабки на слежку за своими детьми? – усомнился Джейк. – Если бы я выиграл в лотерею, я бы намного больше повеселился, тратя выигрыш.

– Полагаю, ты бы купил Lamborghini и яхту, – сказал Фред с улыбкой.

– Однозначно, – просиял Джейк. – А ты?

– Дом побольше. Если точнее, несколько домов побольше. Один здесь, один в Лондоне.

– На юге Франции, – присоединилась Дженнифер.

– В Калифорнии, – добавила Карла.

– А как насчет тебя, Патрик? Ты бы инвестировал в недвижимость? – Лекси не могла устоять и не бросить ему вызов. Устоять при всем, что она знала. У Патрика уже было много недвижимости, большая часть которой не была пригодна даже для содержания животных. Тем вечером Лекси сложно было сидеть за одним столом с Патриком, кормить его. Учитывая ее подозрения. Теперь она прекрасно знала, что он сдавал трущобы – ее с Тома расследование обнаружило это. Она ждала еще один кусочек информации, чтобы узнать, был ли он тем самым арендодателем. Тем, кто убил Ревеку и Бенке. Она должна была узнать точно на следующей неделе. Все должно было поменяться на следующей неделе.

– Может быть, – сказал Патрик и зевнул. Похоже, ему было скучно.

– Или, может, ты бы усовершенствовал те помещения, которыми уже владеешь? – с надеждой и отчаянием спросила она. Часть ее хотела, чтобы шоу продолжалось. Они все так долго дружили. Если бы они не были друзьями, что бы с ними стало?

– О нет, точно не это, – со смешком сказал он. Его большой живот, результат множества щедрых рабочих обедов, затрясся. – Не хочу разбаловать жильцов.

Лекси затошнило.

– Думаю, я бы отправила Ридли в какую-то элитную старшую школу. В Мальборо или Итон, – встряла Дженнифер.

Джейк оживленно перенял эстафету:

– Я бы хотел, чтобы во всех моих владениях были бассейны. И я бы летал только первым классом.

– Я бы одевалась исключительно в дизайнерскую одежду, даже когда делала бы дела по дому, – сказала Карла.

– Ты не делаешь дел по дому, – пробормотал Патрик. – У нас есть уборщица.

– Разве никто из вас не сделал бы с деньгами ничего хорошего?

Пять пар глаз уставились на Лекси, задавшую вопрос.

– Хорошего? – хором переспросили они.

– Пожертвовать на благотворительность? Создать трасты или фонды?

– О да, да, конечно, – поспешили они заверить ее.

– Я просто говорю, что было бы отлично себя избаловать, знаете, по полной, – сказала Карла. Патрик выглядел раздраженным. Насколько понимала Лекси, он и так отлично справлялся с балованием своей жены. Эта женщина могла быть такой жадной. Она хотя бы представляла себе, как жили другие, чтобы она могла ходить в туфлях от Jimmy Choo, чтобы ее муж мог растолстеть? Конечно нет. Лекси надеялась, что нет. Если Карла знала о состоянии его зданий, это было бы слишком. Это было бы невыносимо.

– Я бы купил очень приличные часы на каждый день недели, – сказал Джейк. – Знаете, Patek Philippe для понедельника, Chopard для вторника, Rolex для среды…

– Ой, ради бога, мужик, повзрослей, – раздраженно сказал Патрик.

Лекси и Джейк удивленно повернулись к нему, другие же опустили глаза в свои тарелки. Лекси почувствовала что-то в воздухе, прохладу.

– Завязывайте с этим дерьмом. У меня от этого трепа про выигрыши в лотерею болит голова. В этом мире деньги не так делаются. Нужно пахать.

– Патрик, лотерея – это просто небольшое развлечение, – сказала Лекси, надеясь, что ее тон прозвучал примирительно.

– Это низко, – агрессивно пробормотал он. У Лекси волоски на теле протестующе вздыбились. Низко? И это он говорит? Она хотела отвесить ему пощечину. Но она также хотела сохранить то, что было за этим столом. Пятнадцать лет дружбы.

– Это всего пара фунтов, зачем ты из-за этого наводишь шумиху? – Джейк спросил со смешком, который, вероятно, должен был прозвучать успокаивающе, но получился слегка настойчивым.

Патрику будто стало неудобно, он поерзал на стуле, подергал воротник, словно ему жал галстук, хотя на нем даже не было галстука.

– Дело не в деньгах, конечно не в деньгах.

Он замолчал, а потом добавил:

– Дело в том, что это говорит.

– Что это говорит?

– О нас.

Все избегали встречаться взглядами. Лекси подумала о том, чтобы предложить подать пудинг или еще по напитку, но не потрудилась.

– И что конкретно говорит о нас покупка лотерейных билетов? – с вызовом спросил Джейк. Он сохранил улыбку, но она не доходила до его глаз.

– Ну же, ты знаешь, о чем я.

– Я правда не знаю.

– Это для неудачников. Даже победители – неудачники, – усмехнулся Патрик. – Ты знаешь, как это случается. Кто-то выигрывает огромную кучу денег, и они покупают большой дом или два, дорогие машины – как раз, как ты описывал. Они снюхивают целое состояние, летают на роскошный отдых – и меньше чем через несколько лет снова ездят на автобусе, живут в арендованном доме. Они не могут это провернуть, эти люди.

– Эти люди?

– И грустная часть в том, что они не так счастливы, как раньше, потому что вкусили роскошную жизнь, увидели, как живет другая половина, – Патрик потянулся к бутылке виски, которую мама Лекси подарила Джейку на день рождения. Патрик налил себе щедрую порцию. Потом, с какой-то горечью, он добавил:

– Выигрывают всегда не те. Статистически, у них шансы лучше, потому что именно бездельники и нахлебники покупают билеты.

– Кто теперь говорит «нахлебники»? – фыркнул Джейк.

– Я только что сказал, – серьезно ответил Патрик. – Такая пустая трата. Эти люди не привыкли иметь деньги, они не знают, как с ними справляться. Как инвестировать, как тратить, как беречь, что важнее всего. Неудачники.

– Ну, мечтатели, – предложила Лекси.

Джейк рассмеялся. Это был натянутый, излишне драматичный смех.

– Если ты так думаешь, почему ты играл в лотерею пятнадцать лет подряд?

– Чтобы тебе подыграть, – холодно улыбнулся Патрик. – Тебе, похоже, нравится. Тебе нравится встряска, – он сделал паузу на слове «встряска», сказанном насмешливым, ироничным тоном.

– Ну, тебе больше не нужно быть частью синдиката, – сказала Лекси. – Ты не обязан.

– Ладно. Я не хочу портить веселье, но…

– Но?

– Мы больше не будем участвовать.

– Ладно, – Лекси кивнула. Она почувствовала, как по груди и шее поднимается трепет стыда – она надеялась, что он не доберется до лица. Она не совсем понимала, почему ей стыдно. Из-за чего-то неуловимого. Она неожиданно почувствовала себя обвиняемой. Обвиняемой в чем? Она не была уверена. Разве они с Джейком заставляли друзей раскошеливаться каждую неделю? Заставили их заниматься чем-то против воли? Но это всего пара фунтов. Почему бы им не хотеть это делать? Это было весело. И – из всех людей – ее осуждал Патрик. У него не было права. Она почувствовала себя задетой, уязвленной.

– Не то чтобы мы когда-либо сорвем большой куш, – подала голос Карла.

– Нет, но… – Лекси умолкла. Она не хотела говорить, что ценила традицию, факт, что это фишка, их фишка. Вроде как смотреть на фейерверки в Ночь Гая Фокса или встречать Новый год – что-то, что они делали всегда. Если это нужно было говорить, это не было правдой. Это не было их «фишкой», если только она в это верила.

– Это низкосортно, как ходить без рубашки в публичных местах или иметь татуировку, – сказал Патрик.

Джейк возмущенно прыснул. У него на плече была татуировка. Они все это знали, она была центром обсуждения, когда они все поехали отдыхать в Испанию много лет назад – и, если точнее, с тех пор татуировка была центром обсуждения во время каждого отдыха.

Тишина пульсировала.

– Ой, да ради всего святого. Это всего несколько фунтов, если это вас порадует, – сказала Карла. Она запустила руку в свою сумку, порылась в ней. – Вот наша пятерка. Мы участвуем.

Она ненавидела, когда ее муж вел себя, как свинья, устраивал сцены. Патрик закатил глаза.

– Ладно, Патрик, – сказала Карла, в ее голосе прозвучала сталь. – Мы с радостью будем дальше участвовать в лотерее, да?

– Если тебя это порадует, – сказал он, а потом осушил свой виски.

Фред быстро последовал примеру. Его куртка висела на спинке стула, он вытащил свой кошелек, вкинул десятку, забрал пятерку Карлы на сдачу.

– Мы тоже, Лекси. Это просто небольшое развлечение, не так ли? Нам не стоит из-за этого ссориться.

Дженнифер улыбнулась, глядя на Джейка:

– Никогда не знаешь, повезет или нет – наши номера могут выпасть на следующей неделе, и тогда наши жизни изменятся навсегда.

Благодарности

Дорогой читатель, приготовься к переизбытку благодарностей. Я всегда очень расточительно раздаю их, но в случае с изданием моей двадцатой книги у меня есть особенно большое количество вещей, за которые я благодарна.

Спасибо Джонни Геллеру за годы постоянной поддержки, советов и настоящей дружбы. Нам так повезло найти друг друга – еще тогда. Марк Твен сказал: «Успех – это путешествие, а не пункт назначения. Он требует постоянных усилий, бдительности и переоценки». Это точно было наше путешествие, и я рада, что мы прошли каждый шаг пути вместе.

Я никогда не знаю, с чего начать благодарить своих издателей, Кейт Миллс и Лису Милтон, входящих в число самых удивительных женщин, с которыми мне выпадало удовольствие поработать. Вы попросту потрясающие, излучаете решимость, энтузиазм, изобретательность и деловую хватку. Мне так невероятно повезло с вами. Я чрезвычайно уважаю вас обеих.

Спасибо Чарли Редмайну за то, что он заинтересованный, ободряющий и вдохновляющий генеральный директор. Ты – капитан отличного корабля!

Я всегда верила, что если этой книге повезет стать успешной, то это благодаря огромному количеству людей, невероятно хорошо делающих свою работу. Мне так приятно работать с настолько фантастическими командами в Соединенном Королевстве и по всему миру. Я всецело ценю талант и усилия каждого человека, приложившего руку к существованию этой книги. Спасибо вам огромное за вашу поддержку и преданность: Анна Деркач, Джорджина Грин, Флисс Портер, Софи Калдер, Иззи Смит, Джоанна Роуз, Клэр Бретт, Даррен Шоффрен, Бекки Хили, Агнес Ригу, Айслинг Смит, Эмили Йолланд, Кейт Оукли и Анна Сикорска.

Я хочу отправить еще одну огромную благодарность через моря потрясающим Лориане Сачилотто, Маргарет Марбури, Лео МакДональду, Карине Нанстедт, Селине Гамильтон, Паулине Риччиус, Анне Хоффманн, Юджину Эштону, Олинке Нелл и Раулю Дикситу. Мне еще только предстоит познакомиться со многими другими, но я знаю, как мне повезло, что невероятные профессионалы по всему миру дают моим книгам любовь и внимание. Это просто до смешного восхитительно. Спасибо вам.

Спасибо всем моим читателям, блогерам, критикам, продавцам, библиотекарям и коллегам-авторам, которые поддерживали меня на протяжении моей карьеры. Я бы не справилась без вас.

Спасибо моим маме, папе, сестре, племянницам и племяннику, которые всегда поддерживают все мои начинания, любят меня и мои книги вне зависимости от того, плохие ли, хорошие ли или никакие у них продажи!

Спасибо вам, Джимми и Конрад, ни одна женщина не может надеяться на бóльшую поддержку от мужа и сына. Я правда выиграла в семейную лотерею.

Наконец, я хотела бы тепло поблагодарить Гая Рудольфа и Энди Картера за то, что предоставили свое время и знания, объясняя мне, что случается, когда человек выигрывает в лотерею. Это так мило с вашей стороны!

Примечания

1

Букв. пер. – «Одеться в Ритц», что означает – одеться богато. – Здесь и далее прим. переводчика.

2

Благотворительная организация в Соединенном Королевстве, занимающаяся помощью пожилым людям.

3

Развивающие музыкальные занятия для детей до четырех лет.

4

Ориг. – “Love the Way you Lie”

5

Из песни “7 Rings”

6

В произведении присутствуют упоминания социальных сетей, относящихся к компании Meta, признанной в России экстремитской и чья деятельность в России запрещена.

7

Часть рекламной кампании ресторана, предлагающего тарелку из десяти куриных крылышек с пятью разными степенями остроты, что позволяет посетителям «сыграть», выбрав крылышко наугад.

8

В Британии и еще нескольких странах имеет схожее значение с поднятым средним пальцем.

Content

Адель Паркс
Поцелуй на удачу

Примечания